# Последний ужин

Чарльз Маккэрри

Крышка


_1.jpg


ТАКЖЕ ЧАРЛЬЗ МАККАРРИ


Старые ребята


Слезы осени


Досье Мирника


Тайные любовники


Лучшие ангелы


Невеста пустыни


Ясновидение


Сердце Шелли


Счастливый ублюдок


_2.jpg


_3.jpg


Это издание впервые опубликовано в Великобритании в 2010 году.


Дакворт-Оверлук


90-93 Cowcross Street,


Лондонский EC1M 6BF


Тел: 020 7490 7300


Факс: 020 7490 0080


info@duckworth-publishers.co.uk


www.ducknet.co.uk


Авторские права No 1983 Чарльз МакКарри


Впервые опубликовано в США в 2006 г.


The Overlook Press, Нью-Йорк


Все права защищены. Никакая часть данной публикации не может быть воспроизведена или передана в любой форме и любыми средствами, электронными или механическими, включая фотокопию, запись или любую систему хранения и поиска информации, известную в настоящее время или которая будет изобретена, без письменного разрешения издателя, за исключением рецензентом, который желает процитировать короткие отрывки в связи с обзором, написанным для включения в журнал, газету или радиовещание.


Запись в каталоге для этой книги доступна в Британской библиотеке.


eISBN:


Mobipocket 978 0 7156 4197 2


ePub: 978 0 7156 4199 6


Библиотека PDF: 978 0 7156 4200 9


Роду Маклишу


_4.jpg


СОДЕРЖАНИЕ


ПРОЛОГ: Молли


КНИГА I: Хаббард


Один


Два


Три


КНИГА II: Волкович


Один


Два


Три


Четыре


Пять


Шесть


Семь


КНИГА III: Кристофер


Один


Два


Три


Четыре


Пять


Шесть


Семь


Восемь


Девять


10


Одиннадцать


Двенадцать


13


ПОСЛЕСЛОВИЕ: Лори


Примечание автора


_5.jpg


Молли


_4.jpg


Во сне Пол Кристофер, тринадцатилетний, был одет в толстый шерстяной свитер с тремя костяными пуговицами на левом плече. Ял его отца Махикан плыл против ветра, его портовый рельс купался в бурных водах Балтийского моря. Слабое северное солнце только что поднималось за кормой, за туманом, скрывавшим побережье Германии: не материк, а остров Рюген, белые меловые скалы которого возвышаются на четыреста футов над уровнем моря. На борту яла человек, которого Кристоферы назвали Денди, быстро, как крыса, спустился по лестнице в каюту. Мать Пола была встревожена. «Наш гость прячется в корзине для пикника», - сказала она. « Шшшшш , каждый раз, когда рассказывается секрет, ангел падает».


Пол спустился вниз и открыл плетеную корзину для пикника. Денди забился внутри среди подогнанных тарелок, ящиков с едой и термосов. Он бил их гостя по почкам резиновой дубинкой и заставлял съесть пуговицы на свитере Пола. Денди носил значок гестапо. Гость был одет как раввин; от него пахло книжной пылью и странной едой. Денди сочувственно посмотрел на Пола, показывая, что он тоже испытывает отвращение к этой инопланетной вони. Затем он накормил раввина еще одной пуговицей.


Подошла буря. Отец Пола крикнул: «Пол, бери штурвал!» Стаксель вырвался, и они начали бороться с ним; холст вздыбился и треснул на воющем ветру. Мать Пола упала за борт. Он нырнул за ней. В оловянном свете на дне мелкого моря, среди скал, покрытых водорослями, он нашел тело своей матери с пришитыми к глазам пуговицами.


В холодной комнате в Париже любовница Поля Кристофера, девушка по имени Молли, поцеловала его трепещущие веки. Он очнулся от сна. Молли села в постели. У нее была красивая грудь с большими ореолами того же цвета, что и ее неокрашенные губы. Хотя был январь и окно было открыто, она долго сидела на холодном сквозняке, глядя в глаза Кристоферу, прежде чем натянуть одеяло на подбородок.


«Вы говорили во сне по-немецки», - сказала Молли. «Что тебе снилось? У тебя такие потрясающие сны ».


«Я плыл с родителями».


"Парусный спорт? В Германии?"


«В Прибалтике. Моя мать тонула ».


"О, Боже. Вы ее спасли?


Под одеялом Молли вздрогнула. Ее кожа была холодной на ощупь. Кристофер встал с постели и закрыл окно. Пошел дождь, серый холодный дождь Северной Европы намочил серые камни города.


Молли завернулась в одеяло и подошла к окну. Она положила подбородок на плечо Кристофера и заговорила ему на ухо. Она была австралийкой, которую в английской школе-интернате учили говорить как англичанка; когда она была сонной, как сейчас, ее родной акцент был просто различим, как нитевидный шрам, скрытый в морщине пластическим хирургом.


« Знаете ли вы спасти ее?» - спросила Молли.


Кристофер кивнул.


"Хороший. Я волновался, что разбудил тебя в неподходящий момент ».


«В неподходящий момент?» Кристофер улыбнулся отражению Молли в оконном стекле. Она впилась подбородком в мышцу его плеча.


«Вы не знаете, что сны продолжаются после того, как мы просыпаемся?» - сказала Молли. «Почему они должны останавливаться только потому, что их прервали? Мы можем видеть людей во сне только во сне, но это не значит, что они не всегда рядом. Возможно, они увидят нас, когда мы не спим.


Молли увидела, что Кристофер не слушает то, что она говорит. Он смотрел на улицу внизу. Молли проследила за его взглядом. Видно было мало: дождь, падающий в тусклом свете уличного фонаря на блестящие булыжники, короткие ветки платана, подрезанные на зиму. На припаркованном Ситроене мигали стоп-сигналы.


«Это человек Тома Вебстера в той машине?» - спросила Молли.


"Да."


«Неужели он действительно будет охранять меня все время, пока тебя не будет?»


«Это не всегда будет одна и та же машина или один и тот же человек, но машина всегда будет стоять на этой стоянке. Они будут мигать стоп-сигналами в течение часа и получаса, чтобы вы знали, что они там ».


«Замечательный Том. Это меня сильно взбодрит ».


Молли расстегнула одеяло и обняла Кристофера сзади, заключив его в складки одеяла. Теперь ее кожа была теплой. Она погладила его обнаженную спину всем своим телом.


«У тебя такое милое тело», - сказала она.


Кристофер повернулся под одеяло и обнял ее.


Позже, в постели, Молли встала на колени и включила лампу. Японцы, когда рисуют на шелке, иногда подмешивают в пигмент измельченное золото, чтобы глубина картины собирала свет и увеличивала его. Этим качеством обладали каштановые волосы Молли. Кристофер прикоснулся к ней и улыбнулся. Увидев мужское удовольствие в его глазах, она покачала головой, нетерпеливо относясь к собственной красоте.


«Нет», - сказала она. «Только один раз, не смотри на меня. Слушать."


«Это сложно, - сказал Кристофер. Стены спальни были зеркальными, и куда бы он ни посмотрел, он видел отражение Молли. Вся квартира, взятая под тайник, была зеркальной. Он был обставлен стеклянными столами и кубическими черными кожаными креслами. Огромная кровать, на которой теперь лежали Молли и Кристофер, была круглой, как кровать в фильме о кинозвездах, а одеяло, которое Молли обернуло вокруг их тел, было воспроизведением игральной карты, валета червей. Все эти образы, и особенно нагота Молли, отражались от зеркала к зеркалу.


«Ваш самолет вылетает через три часа», - сказала Молли. «Я не хочу отправлять тебя в грустном настроении, но на самом деле, Пол, я полон страха».


Она была очень бледной. Свет лампы падал прямо на ее лицо. Кристофер прожил с Молли почти два года, но до этого момента он никогда не видел слабого созвездия веснушек на ее скулах; всегда раньше окружающая кожа имела достаточно цвета, чтобы скрыть их.


«Это не просто то, что тебя оставили одну, - сказала Молли. «Я привык к этому, ты всегда будешь дымиться прямо посреди вещей, я это ненавижу ». Молли вздрогнула и накинула на себя одеяло. « Почему во Франции всегда должно быть так холодно, так сыро?» спросила она. «Почему никогда не бывает света? Это похоже на могилу ».


Она услышала свой голос, и на мгновение на ее лице снова появился свет веселья. Она ненавидела меланхолию.


«Это не Франция, ее не оставляют в покое», - пояснила она. «Я скажу тебе, что это такое, Пол. Меня съели подозрения. Я тебя в чем-то подозреваю .


Кристофер сел и начал говорить.


«Ничего не говори, - сказала Молли. "Позвольте мне закончить. Я собираюсь предъявить вам обвинение. Если то, что я подозреваю, правда, я хочу, чтобы вы мне это признали. Это меньшее, что ты можешь сделать ».


Молли легко плакала, но обычно от счастья. Теперь ее глаза были сухими.


«Я подозреваю следующее», - сказала она. «Я думаю, ты собираешься выйти, сесть в самолет через три часа и улететь в чертов Сайгон, и я больше никогда тебя не увижу. Вы не имеете ни малейшего представления о возвращении. Ты позволишь им убить тебя, чтобы они не убили меня ».


Молли изучила лицо Кристофера. Он не хотел смотреть ей в глаза, поэтому она смотрела на него в зеркало.


«Хорошо, - сказала она. «Не отвечайте; Я знал, что ты этого не сделаешь. Но если ты оставишь меня таким, с такой жестокостью, я никогда тебя не прощу. Я не буду, Пол, даже после смерти.


Она выключила лампу и подошла к нему. В темноте он чувствовал запах ее кожи, мыла и лесной запах любовных ласк. Они только что вернулись с гор, и в ее волосах стоял запах древесного дыма; в их комнате был камин; Молли любила всякое дружелюбное пламя: свечи, горящие поленья.


«Это неправда, - сказал Кристофер теперь, когда было темно.


«Тогда не уходи, не попрощавшись», - сказала Молли. «Не делай этого снова. Пол, не пропадай. Я серьезно. На самом деле я серьезно ».


Она снова включила лампу, чтобы он увидел, насколько она серьезна. Кристофер поцеловал ее в глаза; она плакала сейчас. Молли подняла его руку и обвила ею свое тело. Ее мускулы были напряжены. Он знал, что она намерена бодрствовать, пока ему не придет время уходить. Но вскоре тепло постели расслабило ее, и она заснула.


В полночь Кристофер выскользнул из постели и надел одежду. В комнате было очень мало света, просто отражение уличного фонаря, но он лежал без сна в темноте, и его глаза привыкли. Он мог ясно видеть Молли. Ее лицо уткнулось в подушку. Она мечтала. Она вытащила из кровати длинную голую ногу, пробормотала несколько слов и возобновила свое мягкое дыхание. Ее левая рука повернулась к простыне; на ней были все кольца, которые Кристофер когда-либо подарил ей: изумруд, топаз, скарабей, опал, по одному на каждом пальце. Он всегда приносил ей кольцо, когда возвращался домой из путешествия; она их никогда не снимала.


Молли снова заговорила во сне. Кристофер не мог разобрать слов. Он встал на колени у кровати и сунул руку под одеяло, но не мог заставить себя разбудить ее. Он встал. Молли оставила сумочку на туалетном столике. Он вынул конверт из кармана пальто и пересек комнату, мягко шагая по толстому белому ковру. Молли пошевелилась в постели. В зеркале Кристофер видел ее спящее лицо. Он открыл ее сумочку и положил внутрь конверт. Он остановился в дверном проеме и еще раз взглянул на десятки спящих лиц Молли, отраженных в зеркалах.


Затем он вошел в гостиную. Шуба валялась грудой у двери, где ее оставила Молли. Он поднял его и повесил на стул. Затем, как и опасалась Молли, он ушел, не попрощавшись, заперев за собой дверь.


Звук ключа в замке разбудил Молли. Обнаженная, она побежала в гостиную. Лифт завывал в шахте. Она попыталась открыть дверь, но сложные замки сломали ее; она сломала гвоздь, закручивая болт. Засосав рану, она подошла к окну. На улице внизу Кристофер разговаривал с человеком в «Ситроене». Он вышел из машины, и они двое стояли под дождем и болтали. Они посмотрели на окно Молли, но оно находилось наверху дома, и они не увидели ее - бледную полоску плоти на фоне темноты комнаты.


Кристофер закончил говорить и ушел. У него была американская прогулка; он не держал себя в определенном смысле, как европейцы, он просто шел так, как будто для него не имело значения, к какому классу он принадлежал.


«Черт тебя побери», - сказала Молли, наблюдая за ним.


Ее взгляд упал на шубу. Она надела его, намереваясь последовать за Кристофером на улицу, и снова взялась за замки. Она не могла открыть их.


Молли подбежала к окну. Кристофер исчез, но человек в «Ситроене» все еще был на виду. Он посмотрел вверх на окно. Молли отступила в темноту. Мужчина что-то поискал в кармане, нашел, осмотрел улицу и поспешил прочь.


Молли знала, что у него в кармане: телефонный жетон. Он собирался воспользоваться телефоном-автоматом на станции метро, за углом на бульваре Босежур, чтобы сообщить об уходе Кристофера. Он будет вне поля зрения на десять минут: Молли рассчитала его время ранее в тот же день, когда он сделал еще один телефонный звонок.


«Черт тебя побери», - снова сказала Молли, обращаясь к Кристоферу.


Она повернулась и быстро вышла из комнаты, уронив шубу на пол. Это было не ее; это была заимствованная шубка - шкуры кролика, подумала она, окрашенные, чтобы напоминать какое-нибудь более изящное мертвое животное. В спальне она надела юбку и свитер, расчесала волосы и натянула ботинки. Она открыла сумочку, ища французские деньги на такси, и нашла конверт, оставленный Кристофером.


Она разорвала его. Внутри не было банкноты, только толстая пачка стодолларовых купюр, тысячи долларов в американской валюте. Молли беспомощно посмотрела на деньги; вынести такую сумму на улицу казалось безумием. Она бросила конверт на неубранную кровать и натянула на него простыню.


Снова возясь с замками, Молли повернула ручки в другую сторону. Наконец-то задвижки открылись.


В аэропорту Кристофер предъявил свой билет в камере хранения багажа и забрал свой потрепанный кожаный чемодан, затем пронес его через заброшенный терминал в мужской туалет. В кабинке он открыл сумку. Все было в точности так, как он оставил: два тропических костюма, комплект грубой одежды с ботинками, рубашками, туалетными принадлежностями. Подкладка не была потревожена. Он закрыл латунные замки, спустил воду в унитазе и открыл дверь кабинки.


Том Вебстер стоял у раковины, расчесывая свои стриженные волосы. В зеркале Вебстер повернул серьезное лицо в очках к Кристоферу. «Я думал, что провожу тебя», - сказал он. Он успокаивающе поднял руку, как будто ожидал, что Кристофер рассердится или испугается его присутствием. «Все в порядке, - сказал он. «Я проверил все дряни. Мы здесь одни.


Кристофер поставил чемодан на пол и, прислонившись к выложенной плиткой стене, смотрел на вход.


Вебстер заговорил хриплым шепотом. «Еще не поздно изменить свое мнение», - сказал он.


Зазвонил громкоговоритель, и рейс Кристофера назвали на французском и вьетнамском языках.


«Я проверил список пассажиров. Ким с вами в самолете, - сказал Вебстер. «Они ждут тебя там. Вы все еще можете развернуться ».


Кристофер покачал головой и поднял чемодан.


«Я помогу тебе, мы все поможем тебе, ебать Штаб», - сказал Вебстер. «Возьми Молли и заблудись. Хватит значит хватит."


Кристофер начал говорить со своим другом. В этот момент в ярко освещенную комнату вошел мужчина с свернутой газетой. Он бросил на двух американцев равнодушный взгляд, затем подошел к писсуару. Кристофер быстро вышел за дверь. Они снова вызвали его рейс.


Вебстер продолжал мыть руки у раковины, пока человек с газетой не кончил у писсуара. Затем, вытирая мокрые руки о плащ, Вебстер последовал за ним.


Все еще сжимая газету, мужчина поспешил к выходу на проезжую часть перед терминалом.


Вебстер последовал за ним на улицу. Этот человек вел себя точно так же, как французский бизнесмен, которым он казался, резкий и самоуверенный. Но Вебстеру он был любопытен. В два часа ночи его костюм был идеально выглажен; Если бы он возвращался из одного из долгих рейсов из Африки и Азии, который прибыл в Париж в это время ночи, его одежда была бы помята. У него была бы борода, но он был чисто выбрит.


Когда мужчина с газетой вышел на улицу, он не поймал такси. Он терпеливо стоял на обочине, сжимая газету, как дубинку, и ждал.


Такси остановилось не на той стороне проезжей части. Пассажиркой была девушка. Она заплатила водителю и не стала ждать сдачи. Дверь такси со стороны движения распахнулась, и она вышла, ее юбка задралась, когда она скользнула по сиденью. Ее ноги были длинными и очень красивыми. Когда он увидел их, мужчина с газетой растянул губы в легком надувном поцелуе похоти.


Теперь девушка быстро шла по проезжей части, каблуки ее ботинок стучали по тротуару, ее густые яркие волосы колыхались вокруг ее лица. Вебстер, который начал наблюдать за ней из-за ее ног, увидел, что это была Молли. Он поднял руку. Молли увидела его, и ее рот открылся в откровенной улыбке. Ее глаза были сонными, а лицо все еще было немного опухшим после постели.


Вебстер сошел с тротуара и протянул Молли руку. Краем глаза он увидел, как француз поднял свернутую газету, как будто подавая сигнал такси. Автомобиль, припаркованный поперек проезжей части, унесся прочь от обочины, визжая шины и переключая передачи. Его огни были выключены. Это был темно-зеленый «Пежо». Вебстер увидел все это, увидел, как мужчина уронил газету и быстро пошел прочь.


Когда ее сбил «пежо», Молли все еще улыбалась. Ее глаза смотрели прямо в глаза Вебстера. Ее волосы распустились, как если бы она упала в глубокую воду, и, как пловец, она долго парила в воздухе, глубоко выгнув спину, прежде чем ударилась о мостовую.


Когда «Пежо» уносился прочь, с него упали осколки разбитого хрома и звякнули о бетон. Полицейский дал свисток. На проезжей части послышались свистки, пронзительные и тонкие. Над головой реактивный самолет Кристофера круто поднимался, теряя огни Парижа, проходя сквозь слой облаков.


Когда Вебстер неуклюже бегом подошел к Молли, он увидел, что она потеряла сапоги; Носильщик, стоявший в тридцати футах от нее, поднял одну, как будто собираясь вернуть ей.


Стержень из белой кости с зазубриной на конце проткнул кожу бедра Молли. Она лежала на лице, ее волосы были выброшены вперед, ее шея была обнажена. Кровь текла из ее тела длинной толстой лентой, петляя среди булыжников сточной канавы и собираясь в лужу у обочины.


Она носила кольцо на каждом пальце своей руки, подаренной Кристофером.


_6.jpg


Хаббард


Один


_4.jpg


- 1 -


Первое звено в цепи событий, которые привели к убийству Молли Бенсон, невинной молодой женщины, которая случайно полюбила Пола Кристофера, было выковано августовским днем 1923 года на острове Рюген, еще до того, как родился один из влюбленных. . В тот день молодой американец по имени Хаббард Кристофер, отец Пола, поднялся по крутой тропе в сторону Берика, дома прусской семьи по имени Бюхелер. Хаббард Кристофер, которому тогда был двадцать один год, намеревался нанести визит вежливости полковнику барону Паулюсу фон Бюхелеру, нынешнему жителю Бервика. Сорок лет назад Бюхелер учился в школе в Бонне с отцом Хаббарда Кристофера, и эти двое мужчин, оба солдаты, поддерживали дружбу на всю жизнь.


Когда Хаббард подошел к Берику, шагая через лес из древних буков, он ощутил умиротворяющее наслаждение от естественной красоты острова. В воздухе витал запах листьев, море было темно-синего цвета. Последние шесть месяцев Хаббард жил в Берлине, но вырос в Беркшир-Хиллз в Массачусетсе, и больше всего он чувствовал себя счастливым в сельской местности. Он привлек определенное внимание. Рост Хаббарда составлял шесть футов четыре дюйма, что по тем временам было большим ростом даже для американца, и, согласно немецким представлениям, он был одет не для физических упражнений. На нем были блейзер и фланели, белые туфли из оленьей кожи и соломенная шляпа. Немцы, которых он встретил на тропе, были более подходящими для походных ботинок, коротких кожаных штанов и открытых рубашек. У всех были деревенские трости с острыми металлическими наконечниками, и тропа, изрезанная этими орудиями, выглядела так, как будто по ней прыгали мириады птиц, оставляя бесчисленные следы. Многие немцы несли рюкзаки. Единственным бременем Хаббарда был сверток, перевязанный золотой веревкой. Немцы целеустремленно шагали среди буков, вздымаясь грудью, делая дыхательные упражнения. Хаббард не спеша, выражение доброго юмора отразилось на его длинном, лошадином лице.


Когда Бервик появился в поле зрения, Хаббард сразу узнал его; он часто видел дом на фотографиях. Тем не менее его внешний вид удивил. Это было меньше, чем он представлял, простое квадратное сооружение в стиле итальянского Возрождения. Хотя он восхищался его целомудренной красотой, Хаббард не назвал бы его замком; он казался меньше, чем многие дома в Массачусетсе. Бюхелеры тоже не называли его замком; они всегда называли его просто Бервик; именно местные жители назвали его Schloss Berwick: внутри жила знать, и жизнь была более упорядоченной, если бы там был замок с дворянином в резиденции, знаком звания, по которому можно было бы сравнивать положение всех остальных.


Хаббарда пригласили на кофе в пять часов. Он был точно вовремя. Входная дверь Бервика распахнулась, и Паулюс фон Бюхелер вышел поприветствовать его. Галька хрустела под его ботинками, пока он шел по гравийной дорожке. Паулюс был блестящим человеком: лысая голова, бритые щеки, начищенные старые туфли, один бдительный умный синий глаз, блестящий монокль, закрывающий другой глаз.


"Кристофер?"


Его рука, сжимающая руку Хаббарда, была грубой и сильной.


«Да, - сказал Хаббард. «Рад встрече с вами, герр полковник барон».


«Герр полковник барон»? После всех тех подарков на день рождения, которые я тебе послал?


- Тогда дядя Паулюс.


"Так-то лучше." Паулюс фон Бюхелер снова взмахнул рукой Хаббарда и посмотрел ему в лицо. Твидовый жакет Паулюса с поясом подходил по фигуре, как военная туника, и у него был громкий солдатский голос. Он был явно доволен пунктуальностью Хаббарда. Схватив Хаббарда за локоть, он направился к дому.


«Вы говорите как пруссак», - сказал он. «Ты не мог выучить немецкий от своего отца. У него был ужасный ринландерский акцент.


«У меня был прусский наставник».


«Очень мудрый со стороны твоего отца. Теперь вы должны познакомиться с моей женой и моей племянницей.


Паулюс отошел в сторону, жестом предлагая Хаббарду пройти через открытую дверь. Оказавшись внутри, Хаббард увидел, что Бервик больше, чем кажется снаружи, и этот камуфляж понравился его душе янки. Вестибюль, площадью тридцать квадратных футов, поднимался на крышу. Хаббард остановился посреди потертого персидского ковра и огляделся. Стены украшали кабаньи головы и доспехи. Большой фламандский гобелен, залитый солнечным светом, висел на площадке двойной лестницы. Хаббард ошеломленно посмотрел на него.


«Хочешь подняться?» - спросил Паулюс.


«Да, если ты не против».


На лестничной площадке Хаббард более внимательно изучил гобелен. Единорог с рогом в профиль смотрел через плечо в комнату. Позади единорога в поле полевых цветов паслись слоны, жирафы, леопарды и скотные животные. Хаббард радостно улыбнулся детской невиновности мертвого ткача, создавшего картину.


Женский голос сказал по-английски: «Тебе нравится гобелен?»


Хаббард поднял глаза и увидел восхитительно красивую девушку восемнадцати лет, спускающуюся по лестнице. Она была маленькой, с нежными ступнями и щиколотками. У нее были каштановые волосы и лицо, которое могло быть только у немецкой девушки: совершенно гладкая кремовая кожа, безупречная и неморщинистая, с носом, ртом и идеальной линией челюсти, только что созданной скульптором.


«Это замечательно, - ответил Хаббард.


«Моя племянница, баронесса Ханнелора фон Бюхелер, - сказал Паулюс.


«Лори, в семье», - сказала девушка, протягивая руку.


Хаббард никогда не встречал столь стремительно неформальных пруссаков. Кожа на ладони Лори ощущалась так же, как и кожа на ее шее: свежая, упругая, нетронутая. У нее были очень большие серые глаза с сильными ресницами. Они серьезно смотрели в лицо Хаббарду.


«Вы знаете о гобеленах?» - спросила Лори, продолжая говорить по-английски. Она сделала это с легкой шотландской интонацией; Хаббард предположил, что она выучила язык от няни. Возможно, няня приехала из Эдинбурга. Он представил бедную женщину, достаточно счастливую с Бюхелерами, которая заботится об этом прекрасном ребенке, пойманном войной в Германии: Хаббард часто восстанавливал целые биографии по единственной кости пальца с такими намеками на окаменелости; он был писателем.


«Вы выучили английский у шотландца?» - спросил Хаббард.


«От моей матери, которая была шотландкой. Мы обсуждали гобелен ».


«Я очень мало знаю о гобеленах, - сказал Хаббард.


«Это из Арраса шестнадцатого века».


«A mille fleurs?» Не поздно пятнадцатого?


Лори пристальнее посмотрела на него. «Возможно, так. Мой дедушка привез его домой после Седана в 1870 году; он не был искусствоведом ».


«Хаббард говорит по-немецки, - сказал Паулюс.


Лори сменила языки. «Я слышала, вы живете в Берлине, - сказала она. "Почему?"


«Это хорошее место для работы».


«Какую работу вы делаете в Берлине?»


«Я пытаюсь писать».


Лори фон Бюхелер впервые улыбнулась, ее глаза сияли, губы были сжаты. « Написать? " она сказала.


В библиотеке жена Паулюса добавила сливки и сахар в кофе Хаббарда и предложила ему тарелку пирожных. Хаббард принес пирожные из ресторана Хорхера в Берлине, завернутые в элегантный пакет, который он пронес через буковый лес.


«Всю дорогу из Берлина! Как умно с вашей стороны уговорить Хорхера подарить вам эту чудесную выпечку, - сказала Хильда фон Бюхелер. «Как вы их уговорили?»


«У меня есть счет в Horcher's», - сказал он.


Неудобное кресло, обитое конским волосом, на котором сидел Хаббард, было для него слишком маленьким. Он извивался. Веселые глаза Лори заметили его дискомфорт. Паулюс сделал эклер.


"Счет в ресторане?" он сказал. "Удивительный."


"Это необычно?" - спросил Хаббард. «Мужчина, которого я встретил, русский, посоветовал мне внести в счет двадцать долларов. Это была очень хорошая инвестиция; Я ем у Хорчера каждый день и, кажется, никогда не доеду до конца этой двадцатидолларовой купюры.


Паулюс засмеялся. «Вы тоже вряд ли потратите свои двадцать долларов», - сказал он.


Лето 1923 года было временем большой инфляции в Германии. До войны рейхсмарка обменивалась по четыре доллара за один американский доллар. Теперь, девять лет спустя, один доллар стоил два триллиона рейхсмарок. Яйцо, которое в 1914 году было продано за восемь пфеннигов, стоило восемьдесят миллиардов марок. Цена одного матча составляла 900 миллионов марок.


Паулюс разрезал сливовый пирог ножом и вилкой и съел все за считанные секунды, как солдат в поле между вылазками съедает свой паек. «На карманные деньги твоего отца, если бы они у нас были сегодня, наверное, можно было бы купить у Хорчера», - сказал Паулюс. «Кухня, столовые, столовое серебро, секретные рецепты, выпечка. В 1885 году у него было два доллара в неделю. Богатство Индии ».


Хильда фон Бюхелер моргнула. Разговоры об инфляции заставили ее нервничать; под своими мраморно-серыми волосами баронесса имела профиль сокола, но она была робкой женщиной, потерявшей на войне трех сыновей и боявшейся потерять то, что осталось от ее семьи. В этом году Бюхелеры приехали на Рюген из Берлина еще до начала лета, чтобы спастись от безумия, охватившего город. Люди, друзья семьи, а не незнакомцы, продавали все - картины, скульптуры, драгоценности, даже свои дома - за пригоршню американских долларов. Семьи жили и, как предполагала Хильда, умирали из-за валута , ежечасного, поминутного повышения и понижения обменного курса по отношению к доллару. Возле Потсдамской площади Хильде увидела женщину из рабочего класса с корзиной для белья, наполненной деньгами и купюрами на миллиард марок, которая шла в пекарню, чтобы купить хлеба на день. Женщина была отвлечена какой-то суматохой на улице и поставила корзину, чтобы посмотреть. Воры украли корзину, выбросив деньги на тротуар. Был ветреный день; деньги летели по тротуару, и никто не удосужился их поднять. В ту ночь Хильде снились банкноты, которые развевались на ветру по Унтер-ден-Линден во время парада, скользили по сапогам солдат, как снег, и шептались. Прежде чем ее муж смог закончить свое пирожное и снова вернуться к теме инфляции, она сменила тему.


Хаббарду, который только что проглотил эклер, она сказала: «Ваш отец пал в битве?»


Хаббард быстро жевал и проглотил кусочек корочки с заварным кремом.


«Не совсем так», - сказал он, извлекая слова, когда Паулюс отложил нож и вилку, сделав кольцо на фарфоровой тарелке. «Мой отец вышел с кавалерийским патрулем в Мексику, был схвачен людьми Панчо Вильи и расстрелян. Он был в штатском. Мексиканцы подумали, что он шпион ».


"Да. Жалко, - сказал Паулюс. «Скажи мне, Хаббард, ты закончил университет?»


«Я ушел немного раньше».


«А зачем вы приехали в Берлин? Неужели это хорошее место для писателя? »


«Берлин - очень дешевое место для жизни», - сказал Хаббард.


«Это твоя единственная причина, по которой ты здесь?»


«Нет, не единственная причина», - ответил Хаббард. «Кроме того, меня интересует беспорядок».


Паулюс фыркнул от смеха. «Тогда вы найдете много интересного в Берлине, - сказал он. «Наши деньги ничего не стоят, наши победы стерты со страниц истории, а страной управляет свора социалистов».


«Это все очень печально, - сказала Хильде.


«Напротив, это отличная вещь», - сказал Паулюс. «В Берлине мало людей, которые скажут вам правду. Пять лет назад все люди, которые сейчас ни во что не верят, верили в прусское православие. Эта ортодоксальность испарилась в 1918 году. Возникнет новая ортодоксия; люди не могут жить без ортодоксии ».


Хильда взяла тарелку мужа из его рук. Она нервно улыбнулась Хаббарду. «Если вы интересуетесь искусством, вы должны смотреть на картины», - сказала она. «Возможно, Лори захочет тебе показать».


«Если он интересуется искусством, - сказала Лори, - он определенно не хочет видеть много портретов стариков в военной форме. Вместо этого мы пойдем гулять ».


«Отлично, - сказал Паулюс. "Где ваши сумки?"


«Я оставил их на вокзале».


«Мы пошлем за ними. Вы взяли с собой одежду для прогулок? Вы плывете? Вы должны остаться на несколько дней ».


«Это очень любезно с вашей стороны, но я должен вернуться в Берлин. . . . »


«Берлин в августе? Ерунда. Вы составите компанию Лори. Она почти никогда не видит мужчину, в котором есть все его части. Похоже, они есть только у американцев ».


Паулюс, выпрямившийся в своем твидовом костюме, откинул свои старые плечи на долю дюйма дальше, предлагая Хаббарду встать немного прямее. Американцы не учили своих детей управлять мускулами собственного тела; они позволили им сутулиться.


«Лори тоже интересует беспорядок, - сказал Паулюс. «Вам придется о многом договориться». Он нежно улыбнулся девушке. «Лори - пример молодой женщины, которая любит приключения», - сказал он. «К счастью, она достаточно хороша, чтобы сказать все, что приходит ей в голову, и получить за это прощение. Это в ее генах - откровенность, а не прощение ».


Хильда ждала своей очереди заговорить. «Мы были бы очень рады, если бы вы остались на выходные», - сказала она. «Погода будет хорошей. Молодежь должна быть на улице, Лори в понедельник едет поездом в Берлин. Возможно, ты сможешь поехать с ней ».


Хаббард снова взглянул в огромные серые глаза Лори. «Я был бы очень рад принять предложение», - сказал он.


- 2 -


Быстро шагая, размахивая руками, глубоко вдыхая и выдыхая, чтобы извлечь максимум пользы из упражнений, Лори повела Хаббарда через лес. Диагональные лучи водянистого приморского света проваливались сквозь кружевные ветви буков. Если бы Лори была менее красивой, Хаббарда позабавила бы ее энергия, такая торжественная и прусская, но вместо этого он нашел ее милой девушкой в униформе. Как и другие немцы, она была оснащена должным образом. Перед отъездом из Берика она надела прогулочные ботинки, толстые шерстяные гольфы и кожаную куртку. Хаббард в своей одежде для чаепития шел рядом с ней, украдкой поглядывая на ее профиль. Он провел свое детство, играя в крутых лесах Беркшира, полных шипов, диких ягод и дикой дичи. Для сравнения, этот лес - деревья, посаженные с интервалом в тридцать футов, ряд за рангом - походил на парк. Ничего такого дома не хранилось за пределами кладбища.


«Есть ли что-нибудь живое в этих лесах?» - спросил Хаббард.


«Олени», - сказала Лори, шагая вперед. "Дикий кабан. Мой отец водил меня на охоту на кабана, когда я был ребенком. Знаете, они их закололи. Это было невероятно захватывающе ».


«Вы теперь не ходите на охоту?»


«С двенадцати лет».


"Почему?"


«Это опасно для всех после достижения самкой половой зрелости. Всегда есть вероятность, что поток начнется неожиданно. Кабан нюхает кровь и бросается в неподходящий момент ».


Хаббард на мгновение потерял шаг. Он никогда раньше не обсуждал менструацию с женщиной; ему никогда не приходило в голову, что такой разговор возможен. К счастью, Лори не выказывала желания заниматься этой загадочной темой. Она перестала делать дыхательные упражнения, но продолжала шагать прямо в лес. Похоже, у нее была цель.


«Ваш отец тоже мертв?» Хаббард сказал. Он не знал, почему задал такой вопрос; возможно, прямота его хозяев была заразительна. Лори не испугалась.


«Да, мертва», - сказала она. «С 1918 года. Его, как и вашего отца, убили дураки. Банда большевиков забила его до смерти в Тиргартене. Он был на воскресной прогулке. Они сорвали с него погоны, сломали меч, растоптали его украшения, весь ритуал ».


"Почему?"


«В тот день убивали офицеров. Говорят, он смеялся над ними. Это проклятие Бюхелеров, которые выпаливают правду и смеются не в то время ».


Они достигли берега нетронутого пруда, глубоко в лесу.


«Вот Борг, как его называют», - сказала Лори. «Мы можем сесть на мгновение и посмотреть на воду».


У кромки темной воды валялись старые камни. Лори сидел на одном из них и ждал, пока Хаббард займет свое место на другом. Когда он положил свое костлявое тело на камень, Лори улыбнулась ему.


«Это удобнее, чем кресло из конского волоса?» спросила она.


«Значительно, - сказал Хаббард.


«Есть причина, по которой мебель в Бервике такая неудобная, - сказала Лори. «За сорок лет посетителей было мало. Летом 1860 года Бартоломей фон Бюхелер, сын строителя Бервика, пригласил Отто фон Бисмарка на обед. Варфоломей обожал жену Бисмарка, Иоганну, потому что она была женщиной, у которой совершенно не было чувства юмора, и поэтому она была неприлично забавной. Он сел рядом с ней и заговорил с ней о супружеской неверности. Варфоломей слышал, что Бисмарк писал жене письма о своих любовных похождениях, и хотел подтвердить существование этих депеш с мест. После яркой беседы, в ходе которой было выпито много шампанского, Варфоломей задал вопрос Бисмарку. «Принц, ваша жена только что рассказывала мне, что в ваших письмах из Франции вы писали ей все подробности своего романа в Биаррице прошлым летом с этой русской женщиной Екатериной Орловой», - проревел он. «Отличный принцип. Теперь, когда ты снова в постели жены, ты тоже пишешь Орловой, описывая свои супружеские переживания? » Как вы знаете, Бисмарк был эгоистом; оскорбления доводили его до истерики. Он принял шутку Варфоломея за оскорбление и устроил одну из своих истерик. Не сделав еще глотка вина, он встал из-за стола и выскочил из дома. По пути он опрокинул все доспехи в зале; в некоторых из них до сих пор видны вмятины. После этого Бюхелеры обедали в одиночестве в Бервике, пока не закончился официальный траур по Бисмарку ».


Хаббард рассмеялся. Лори, сидящая на своем разбитом камне, казалось, была довольна тем, что заставила его это сделать. В тусклой атмосфере леса ее красота, усиленная весельем на лице, источала своего рода свет.


«Ваш предок не был очень хорошим политиком, - сказал Хаббард.


«Не очень хороший политик? Какой комментарий. "


«Вы не верите в политику?»


"Нет. Не говори мне, что знаешь.


«Я не знаю», - сказал Хаббард. «Со мной ты в полной безопасности. Что это за камни? »


«В старину это был храм языческой богини по имени Герта. Вальдемар, король Дании, разбросал камни, когда завоевал Рюген в 1169 году нашей эры. Вальдемар был христианином. Герта упоминается Тацитом ».


Лори вскочила и снова зашагала среди буков. Хаббард отстал, чтобы без смущения смотреть на ее движущееся тело. У него не было похотливых мотивов. Хаббард любил - всегда любил - красивость женщин и их грацию. У него не хватило умения представить их обнаженными, когда они были одеты; Вид Лори в ее твидовой юбке и кожаной куртке, рыжеватые волосы, вздымающиеся и распускающиеся, как веер, при каждом твердом шаге, был для него достаточным удовольствием.


Они пошли дальше. Лес стал тоньше. Лори, шедшая на несколько шагов впереди, вышла из-за деревьев и остановилась. Ее юбка развевалась на ветру. За опушкой леса Хаббард увидел море, пенистое от белых шапок в угасающем свете. Она была такого же цвета, как кора на буках. Он увеличил шаг и, потерявшись в красоте этого наблюдения, вышел из леса. Он увидел, где находится, как раз вовремя, чтобы не упасть с края возвышающейся меловой скалы.


Лори указала вниз. «Сто двадцать восемь метров», - сказала она, и ветер сузил ее голос.


Крупные хлопья мела откололись от обрыва; Лори взяла два или три и перелезла через край. Ветер подбросил их ей над головой, как воздушных змеев. Она подняла руку над головой и позволила ей расслабиться. Ветер сдвинул ее. Она повернула свое серьезное лицо к Хаббарду.


«Я думаю, что ветер достаточно сильный, - сказала она.


«Достаточно силен для чего?» - спросил Хаббард.


"Смотреть."


Стоя на самом краю обрыва, Лори раскинула руки, закрыла глаза и наклонилась навстречу ветру. Он заполнил ее одежду, распустил волосы и подвесил ее стройное тело, словно она парила, на высоте более четырехсот футов над каменистым пляжем внизу.


Хаббард схватил Лори за вытянутую руку и вытащил ее обратно в безопасное место. Ее глаза распахнулись. Они были полны гнева.


"Почему ты это сделал?"


«Ты собирался упасть».


«Почему я должен падать? Убери свою руку от моей руки. Ты думаешь, я настолько глуп, что упал со скалы в море? »


Хаббард отпустил ее. "Хорошо?" она сказала.


«Я просто пытался защитить вас», - сказал Хаббард.


"Защити меня? Защити меня?" Лори развернулась на каблуках, положила руку на газон и прыгнула с края обрыва. Хаббард прыгнул вперед, протянув руку, но ее не было. Он посмотрел вниз. Ее юбка раскачивалась, Лори была уже в пятидесяти футах ниже, карабкаясь по пропасти, носки ее ботинок создавали маленькие облака пыли, когда она швыряла их в мягкий мел.


Хаббард пошел за ней. Утес был не совсем вертикальным, и было за что держаться. На протяжении веков обильный дождь, обрушившийся на Рюген, оставил борозды на меле, так что восхождение было довольно легким.


Хаббард оказался на дне менее чем за пять минут. Лори ждала его, прижав руку ко рту, посасывая порез, нанесенный мелом. Когда она убрала руку, меловая пыль оставила белые усы на ее верхней губе.


«Позвольте мне сказать вам кое-что», - сказала она. «Ни один другой человек, особенно мужчина, не будет устанавливать за меня правила или принимать меры предосторожности от моего имени. Я буду распоряжаться собой так, как считаю лучше ».


Хаббард поднял руку ладонью наружу - универсальный жест мира. Лори никогда не видела такого необычайно высокого молодого человека или человека, который так мало интересовался сокрытием своих мыслей. Она повернулась и пошла прочь. Пляж был покрыт гладкими круглыми камнями. Они перекатились под сапогами Лори, она потеряла равновесие и тяжело упала, издав крик.


Хаббарду казалось, что это было забавно. Он громко засмеялся. Затем, радостно улыбнув Лори, он прошел мимо, оставив ее растянувшейся на черепице. Лори была в ярости. Немецкий мальчик оказал бы ей первую помощь. Хаббард поднял плоский камень и перебросил его по воде. Лежа на каменном пляже, потирая ушибленное бедро раненой рукой, она открыла рот, чтобы позвать на помощь, но потом вспомнила о себе и с трудом поднялась на ноги.


Наблюдая за уходящим Хаббардом, такой высокой небрежной фигурой, такой до смешного странной, Лори начала улыбаться. Она злилась на себя. Почему она улыбалась? Это было необъяснимо, но она не могла остановиться. Она хромала за ним, барахтаясь, не в силах контролировать то, что заставляло ее улыбаться, как дура.


- 3 -


В поезде в Берлин Лори засыпал Хаббарда вопросами о его работе.


«На чью работу похоже ваше письмо?» спросила она.


«Почему он должен быть похож на чье-то сочинение?»


«У вас должна быть модель. Только гении в двадцать один год оригинальны. Стивен Крейн, «Красный знак мужества» , «Герман Мелвилл», « Тайп , взгляд в полинезийскую жизнь ».


«Мелвиллу было больше двадцати одного года, когда он это написал».


"Двадцать семь. Но в двадцать два года его схватили каннибалы. Конечно, это была форма письма. Опыт - это искусство; копирование - это только последний этап ».


«Тогда у меня телега впереди лошади, я пишу до того, как меня поймают каннибалы».


«Не будь таким уверенным. Берлин полон каннибалов - вроде твоего русского, который умеет вечно есть у Хорхера на одной двадцатидолларовой купюре.


В своей строгой дорожной одежде Лори выглядела как школьница, но она закончила свое формальное образование. Она по-тевтонски чувствовала себя как дома в стране фактов и цифр. Как и большинство немецких девушек ее класса и поколения, она знала историю и литературу своей страны наизусть. Кроме того, она свободно говорила на французском, английском и латыни и была знакома с литературой, написанной на этих языках. Литература была ее страстью, особенно поэзия.


«Ты пишешь стихи?» - спросила она, когда поезд проезжал среди голубых озер Мекленбургской равнины.


«Я еще не влюбился», - сказал Хаббард.


«Ах, - сказала Лори со смехом. Хаббард никогда раньше не встречал девушку, которая думала, что любовь - это повод для веселья.


Вернувшись в Берлин, Хаббард начал летние ухаживания. Он водил Лори в галереи, на концерты и спектакли. Они катались в Тиргартене, катались на лодках по озерам и каналам, пили чай и танцевали днем в отеле Кемпински, обедали у Хорчера, обедали в ресторанах на открытом воздухе.


Однажды в субботу в полдень в шведском павильоне на берегу Ванзее Хаббард наблюдал, как Лори, ловкие и загорелые руки с вымытыми некрашеными ногтями, резала копченую форель вдоль ее хребта, полировала ее бабочкой, удаляла кости, набирала вилкой первый глоток. и прикоснулся к розоватой мякоти со сливочным хреном. Она подняла глаза, но не для того, чтобы смотреть на Хаббарда. После двух недель в его компании она привыкла к тому, что он на нее пялился, и больше не обращала на нее внимания.


В Грюневальде пели голоса, очень много голосов. По мере приближения певцов музыка становилась все громче. Хаббард не мог определить мелодию.


«Это« Марсельеза »?» - спросил Хаббард. «В Берлине?»


Лори отложила вилку и собралась. Ее взгляд был устремлен на опушку леса, которая спускалась почти до самой кромки озера.


«Нет, не« Марсельеза », - сказала она.


Из-за деревьев шла шеренга молодых людей. Они несли развевающиеся красные знамена, и когда он увидел их, Хаббард узнал мелодию. Участники марша пели «Интернационал». У них были широкие красные повязки на левой руке и множество плакатов с требованием справедливости для рабочих. Сами они не были рабочими: у них была бледная кожа, длинные волосы, смущенные дерзкие лица интеллектуалов. Молодые женщины, толкающие детские коляски, шли рядом со своими мужчинами и тоже пели; их лица сияли праведностью, как возвышенные лица членов евангелической секты, поющих особенно воодушевляющий гимн.


«Красный фронт», - сказала Лори. «Я не хочу этого видеть». Она пнула Хаббарда под стол, и он отвел глаза от марширующих. «Смотри прямо на меня, пока они не уйдут», - сказала Лори.


Она улыбнулась яркой искусственной улыбкой, как будто разговаривала с незнакомцем на званом обеде.


Пение прекратилось, и в воздухе разнесся гневный крик. Официанты подбежали к перилам с видом на озеро, чтобы понаблюдать за происходящим на пляжах. Глаза Хаббарда блуждали.


«Нет», - сказала Лори, постукивая по столу; «Продолжай смотреть на меня».


Но глаза Лори поднялись, и она нахмурилась. Кто-то подошел сзади Хаббарда; он мог чувствовать присутствие другого человека за своей спиной. Веселая рука упала ему на плечо.


«В самом деле, Хаббард, ты должен прийти и увидеть это», - сказал мужской голос на легком, но с большим акцентом немецком языке.


Хаббард встал. «Отто», - сказал он. «Баронесса фон Бюхелер, позвольте представить мистера Ротшильда».


Ротшильд, жилистый мужчина, безупречно одетый в немятый льняной костюм, склонил голову. У него была поза фехтовальщика.


«Вы, должно быть, русские Хаббарда», - сказала Лори. «Двадцатидолларовый депозит у Хорчера».


На берегу озера кричала женщина, один длинный пронзительный крик за другим.


«Простите меня, - сказал Ротшильд, - но вы пропустили репетицию следующей войны. Штальхельмы устроили засаду на коммунистов. Прийти."


Ротшильд взял Хаббарда за руку и подтолкнул к перилам. Он согнул руку в сторону Лори и одарил ее привлекательной улыбкой.


Лори осталась на месте, спиной к суматохе. Ротшильд поклонился и присоединился к Хаббарду у перил. Он обнял Хаббарда за талию.


«Послушайте, - сказал он, - какая удача».


С маршами Красного Фронта сражались люди в стальных касках. Кричащая женщина с бешеной силой держалась за ручку детской коляски. Один из Стальных Шлем пнул его, и ребенок взлетел в воздух и упал в толпу. Женщина, вопя от ужаса, ползла среди топающих ног бойцов, дотянувшись до своего ребенка, который кувыркался по мелкой коричневой лесной грязи, как футбольный мяч. Наконец она схватила ребенка и обвилась вокруг него. Потея, ругаясь и завывая от боли и гнева, скандалисты растоптали женщину. Она перестала кричать. Драка переместилась от нее к мелкому краю озера. Мужчины боролись друг с другом в воде. Стальной шлем с двумя железными крестами на гражданской куртке бросился в озеро, производя серию взрывных брызг, когда его ботинки ударили по воде, и схватил сорнякового молодого человека, возглавлявшего парад Красного Фронта. Он боролся с более слабым человеком и держал его голову под поверхностью озера. Каждые десять секунд или около того он поднимал человека и давал ему дышать, яростно крича ему в лицо. Затем он снова заталкивал его под воду. Женщина тихо лежала на пляже. На ней было ярко-зеленое платье в горошек; юбка была задрана так, что обнажались кружевные черные трусики.


«Смотри, черное нижнее белье», - сказал Ротшильд. «Флаг свободной любви».


Женщина лежала так неподвижно, что Хаббард подумал, что она, должно быть, мертва. Внезапно драка прекратилась. Стальные каски забрались на пляж, выстроились во взвод и двинулись в Грюневальд, распевая «Die Wacht am Rhein». Красный фронт выполз из озера. Женщина в зеленом платье в горошек села. Ее ребенок издал серию громких криков. Женщина вынула одну из грудей и накормила ребенка, в то время как ее товарищи бросились на землю, стеная и ругаясь, среди своих упавших плакатов и красных знамен.


« Прекрасное зрелище, - сказал Ротшильд.


Лори исчезла. Копченая форель лежала на тарелке в том виде, в котором она ее оставила, первый кусок все еще был насажен на вилку.


Хаббард нашел ее в машине, ее руки обвились вокруг поднятых колен, лицо прижалось к юбке. Он положил руку ей на волосы. Она не двинулась с места.


Хаббард погладил ее по волосам. Лори подняла лицо, наполненное, как он знал, воспоминанием об убийстве ее отца. Слеза скатилась по ее щеке.


«Эти люди, так или иначе, собираются убить любого моего ребенка», - сказала Лори. "Я знаю это."


- 4 -


Через месяц Лори и Хаббард стали любовниками. Соблазнить удалось Лори.


Она начала свое нападение в ночном клубе Kaminskys Telephonbar. Каждый стол был оборудован телефоном, чтобы клиенты и проститутки обоего пола могли звонить друг другу. Очень высокий негр с раскрашенным лицом пел по-английски; он был обнажен, если не считать женской шубы. Когда он поднял руки в конце песни, пальто распахнулось, и из него появился тонкий член, похожий на любопытную коричневую змею.


Хаббард покраснел от глубокого замешательства. «Послушайте, - сказал он, - я думаю, нам лучше уйти. Я не знал.


Но Лори пришла в восторг от атмосферы клоунской сексуальности.


«Здесь замечательно», - сказала она. "Давайте потанцуем."


На танцполе Лори обеими руками обняла Хаббарда за шею. Настоящий танец был невозможен. В помещении размером не больше круглого обеденного стола двадцать пар качнулись под американскую песню. Поскольку Хаббард был намного выше Лори, ее тело цеплялось за него. Он чувствовал ее грудь на своем животе и тепло ее плоти сквозь тонкую ткань ее юбки. Лори знала, что он чувствовал. Смеясь, как она смеялась в поезде, она поцеловала его, сначала сладкий девственный поцелуй, но когда он отстранился, она оттолкнула его голову и провела языком по его губам, медленный теплый животный облизывал, который начинался в уголке его рта. рот, пробежался по его верхней губе, а затем снова по нижней. Озорно ухмыляясь, она слегка покусывала его губу своими белыми зубами, как точка.


Они оставались до рассвета, танцевали и пили игристый Мозель. Пока Хаббард вез ее домой по пустым улицам, Лори, стоя на коленях на пассажирском сиденье, облизывала его ухо. Хаббард пытался думать о футболе; это не сработало. Он пытался оттолкнуть ее, но она сопротивлялась и продолжала лизать его ухо. Когда он попытался сбавить скорость, она сама нажала на педаль газа. Когда они въехали на Потсдамскую площадь со скоростью пятьдесят миль в час, такси выехало из стоянки перед вокзалом и оказалось на пути их машины. Хаббард нажал на тормоза. Автомобиль, безумно раскачиваясь, скользнул по рельсам трамвая и дважды полностью развернулся, прежде чем Хаббард снова взял его под контроль.


«На самом деле, Лори, - сказал Хаббард, - я думаю, тебе лучше сесть».


Лори скользнула на сиденье, честно поставила колени вместе, посмотрела в лицо Хаббарду со своей кошачьей улыбкой и снова заговорила о его работе. Поцелуй в ночном клубе, язык в ухе Хаббарда, безумная поездка в открытой машине, возможно, никогда не произошли бы. Она снова была учёной. Она провела руками по волосам, которые несколько мгновений назад бешено развевались вокруг ее лица, приводя их в идеальный порядок.


«Ты действительно пишешь, - спросила она, - или просто пытаешься сделать себя интересным?»


Это обвинение задело Хаббарда. «Я написал роман», - сказал он.


"Хороший. Вы должны прочитать это мне ».


« Читали вы мою рукопись? ”


"Что еще? Вам нужно мнение, грамотная критика. Вы должны прочитать мне свою книгу завтра. Я приду в твои комнаты.


- 5 -


Хаббард снял меблированную квартиру в Шарлоттенбурге, на фешенебельной улице. Мебель, оставленная владельцами, представляла собой смесь неудобного Баухауса и потрепанного Людовика XV. На полу были расстелены очень хорошие персидские ковры. Стены были увешаны новой немецкой росписью, брутальными карикатурами на буржуазную жизнь, абстракциями в основных цветах.


«Не очень богемная квартира, - сказала Лори, - если не считать фотографий. Неужто они не пришли с этим местом? Никто в этом районе не знает о такой немецкой живописи ».


«Отто Ротшильд помог мне их найти».


«Ах, снова валута. Как правило, ваши дружеские отношения продолжаются? "


"Да."


"Я так и думал. Жалость. Мне никогда не понравится этот русский ».


Хаббард разложил рукопись аккуратной стопкой на столе и поставил два стула друг напротив друга. Он указал на стул, на котором должна была сесть Лори. Вместо этого она села на пол, подогнув под себя ноги.


Хаббард начал читать. В семь часов горничная принесла им холодный ужин. Хаббард отложил рукопись.


«Нет», - сказала Лори. «Читай до конца. Еду позже.


«Но я голоден».


"Потом."


"Теперь. Я тоже хочу пить. У меня перехватывает горло ".


Горничная поставила на стол пиво - коричневую литровую бутылку с фарфоровой пробкой под залог. Лори с трудом поднялась на ноги. Немного прихрамывая из-за спазма мускулов, она подошла к столу и налила полный стакан Хаббарду и четверть стакана себе. Хаббард пил пиво.


Хаббард наполнил две тарелки холодной ветчиной и кислым картофельным салатом и снова наполнил пивные бокалы. Лори снесла еду. Она подошла к столу, намазала два куска черного хлеба светлым маслом, а сверху положила тонкие ломтики сыра. Хаббард съел его пальцами; Лори использовала нож и вилку.


«Так американцы едят сыр?»


"Да."


«У вас должны быть очень грязные салфетки. Это то , как американцы являются -The , как вы написали о них?»


«Как именно вы их себе представляли?»


«Не те, что в твоей книге», - сказала она. "Читать."


Было уже десять часов, когда Хаббард прочитал последнее слово. К тому времени он был так устал и так голоден и так далеко зашел в область его собственного воображения, что наполовину забыл, что Лори слушала его. Она перевернулась на живот, уперлась подбородком в подушку и уставилась в пепел костра. Она абсолютно ничего не сказала. Хаббард был озадачен ее молчанием и воспринял это как знак того, что она пыталась найти способ сказать ему, что ей не нравится его работа, или что она не понимает ее, или считает ее слишком сложной - обычные жалобы людей на что он написал.


«Кто именно люди в книге?» - спросила она наконец.


«Они воображаемые».


«Этот злой старик с его мельницами не выдуман. Также ирландские и немецкие дети не собираются работать в темноте и возвращаться домой в темноте и умирать от туберкулеза ».


«Старик злой? В чем-то он похож на моего деда. На его фабриках есть дети, которые идут на работу, когда им восемь лет, и умирают от туберкулеза, не достигнув двадцати лет ».


«А мальчики, неразлучные братья?»


«Хороший похож на моего кузена».


«И плохой - это ты. Вы собираетесь опубликовать этот роман? »


«Если издатель примет это».


«Как это воспримет твоя семья?»


Хаббард пожал плечами. «Это все правда».


"Точно. Вы не боитесь своей семьи? »


Хаббард покачал головой.


«Они будут ненавидеть тебя», - сказала Лори.


Хаббард принес пивную бутылку, открыл крышку и протянул ее Лори. Она снова была лицом к лицу, глядя в огонь.


«Я этого не ожидала», - сказала она. «Ты гений».


Хаббард с полным ртом прохладного пива остановился на мгновение, затем сглотнул. Горький привкус пива попал ему в нос. Серые глаза Лори смотрели прямо ему в глаза.


«Ты мне не ответишь? Тогда я отвечу за вас. Вы находитесь гений. Я буду настаивать на этом, и не только вам. К миру."


Лори поцеловала Хаббарда в губы. Она выглядела так, будто вспомнила восхитительный секрет. Она выключила лампы и повела его на пол. Ему было совершенно ясно, чего она ожидала.


Два


_4.jpg


- 1 -


Когда Лори была на восьмом месяце беременности, Паулюс фон Бюхелер пришел навестить ее в квартире Хаббарда в Шарлоттенбурге. Сложив руки на ручке трости, Паулюс сел на стул, сделанный из стальных трубок и кожаных ремней.


«Какая лечебная мебель», - сказал он. «Даже искусство и ремесла социалистов призваны исправить недостатки человечества. Это как сидеть на протезе ».


Было восемь тридцать утра, поздно для Паулюса, который всю жизнь зачитывал приказы на рассвете, чтобы обсуждать важные вопросы. Он отказался от чашки кофе - сигнал о суровых намерениях.


«Хаббард должен скоро вернуться», - сказала Лори. «Он встречает поезд из Парижа; его двоюродный брат навещает нас ».


Лори не видела Паулюса шесть месяцев, с тех пор, как она переехала к Хаббарду. Она не упомянула о своей беременности, когда уезжала из Берика; ее намерение жить в наложничестве было для Хильды достаточным потрясением. Если Паулюса и удивило состояние Лори, когда он сидел в своем кресле в стиле Баухаус, он не подал виду. Лори скрестила руки на пинающемся ребенке и ждала, пока дядя скажет то, что пришел сказать.


«Беременность, кажется, с тобой согласна», - сказал он, обращаясь к своей теме. «Твоя тетя Хильда считает, что тебе следует быть на Рюгене. Морской воздух полон йода. Хильда всегда ходила в Бервик, когда была беременна, чтобы вдохнуть его; ее врач считал, что это укрепляет плод ».


Паулюс смотрел в пространство, пока говорил. Теперь он повернулся к Лори, монокль блестел в одной глазнице, а в другой - влага.


«Вы знаете, что мы в Бервике совсем одни, - сказал он.


Паулюс замолчал, а Лори ничего не сказала, чтобы заполнить тишину. Она знала, насколько одиноки были ее дядя и тетя. Первый из их сыновей был убит в 1914 году в Танненберге, второй упал в 1916 году в Вердене, а третий, пилот, был сбит в 1918 году американским летчиком. Американец, член военно-морского флота, названного Первым Йельским отрядом, написал Паулюсу и Хильде, описывая то, что он назвал «спортивным мастерством» их сына: очевидно, Варфоломей отдал честь американцу в тот момент, когда его корабль загорелся. Паулюсу показалось странным, что его младший сын, самый одаренный из его детей, должен был быть добавлен к общему числу 1773000 немцев, погибших в Великой войне, от руки американского моряка-любителя, который, судя по его письму, смотрел на войну как на университетскую шутку. После Паулюса, поскольку отец Лори был убит, по мужской линии больше не было Бюхелеров.


«Вы, я полагаю, не имеете ни малейшего представления о том, чтобы поехать в Америку, чтобы родить ребенка?» - спросил Паулюс у племянницы.


«Сомневаюсь, что завершу путешествие. Кроме того, Хаббарда не очень любят дома из-за его книги ».


"Ой? Он кого-нибудь оскорбил? »


«Почти все; это о семье его матери. Но это блестящий роман ».


"Без сомнений. Планируете ли вы выйти замуж за этого выдающегося писателя? »


"Да. Я не думал, что вы хотите, чтобы в ваше имя назвали внебрачного внучатого племянника.


«Назван в честь меня? ”


«В честь кого еще я бы назвал его?»


"Твой отец."


«Детей нельзя называть в честь умерших. Я устал от мертвых. Он будет американцем; Американцы не умирают молодыми по глупым причинам, как все мы ».


Паулюс оглядел комнату на примитивные линии и грубые цвета растущей коллекции революционных произведений искусства Хаббарда. Его взгляд остановился на натуралистическом изображении Лори, улыбающейся своей игривой улыбкой, легко стоящей, поставив ноги вместе, а руки свободно свисающие, обнаженной и беременной.


«Это очень красиво», - сказал он.


"Я рад, что вы так думаете. Когда я его повесила, горничная ушла.


Они услышали ключ в замке и замолчали. Два мужских голоса говорили в холле по-английски; чемоданы с грохотом упали на пол. Хаббард, чрезвычайно высокий, вошел в гостиную. Когда он увидел Паулюса, его лицо озарилась бесхитростной ухмылкой. Паулюс встал и с изумлением посмотрел на молодого человека, который последовал за Хаббардом в комнату.


Он тоже был гигантским улыбающимся американцем. Он выглядел в точности как Хаббард. Лори, которая начала вставать со стула, в изумлении откинулась назад. Там, где Хаббард был красивым, этот парень был темнокожим. В противном случае они могли бы быть близнецами.


«Мой кузен Эллиотт, - сказал Хаббард. «Паулюс, какой приятный сюрприз. Полковник барон фон Бюхелер, позвольте представить моего кузена Эллиота Хаббарда.


Хаббард говорил по-немецки. Эллиотт, который не понимал этого языка, ничего не сказал, но энергично пожал руку Паулюсу. Затем он повернулся к Лори. «Я Эллиот», - сказал он по-английски.


Лори схватила его за руку. «Хороший брат», - сказала она. «Это неприлично. Вы реплики. Хаббард, почему вы не упомянули этот секрет в своем романе? »


«Это единственное, что он упустил», - сказал Эллиотт.


Хаббард, радостно улыбаясь успеху своего удивления, объяснил Паулюсу. «Отец Эллиотта и моя мать были близнецами, - сказал он. «Они сделали все вместе. Это была двойная свадьба, и мы с Эллиоттом родились годом позже, с разницей в месяц ».


"Кто старше?"


«Эллиот».


«Если вас зовут Хаббард Кристофер, - сказала Лори, - почему его зовут не Кристофер Хаббард?»


«Дела и так достаточно плохи, Лори, - сказал Эллиотт.


Точная копия усмешки Хаббарда осветила длинное костлявое лицо Эллиотта. Лори позвонила новой горничной и заказала утренний кофе. Слуга, краснолицая веселая толстая девочка с Рюгена, рассмеялась и зажала рот рукой, когда увидела рядом Хаббарда и Эллиота.


На этот раз Паулюс взял кофе, когда ему предложили, и съел сливовый пирог. Когда он закончил, он обратился к Эллиоту, говоря по-английски так же быстро, как он жевал пирожное.


"Есть ли особая причина для вашего путешествия?"


«Вы не знали? Я пришел быть шафером на свадьбе кузины и твоей племянницы.


«Превосходно», - сказал Паулюс. «Похоже, у тебя тоже будет шанс стать крестным отцом».


- 2 -


В действительности и Эллиотт, и Паулюс фон Бюхелер были крестными отцами сына Хаббарда и Лори Кристофера. Ребенок родился в Бервике 14 июня 1924 года, в день, который в США отмечается как День флага. Присутствовала акушерка, которая девятнадцатью годами ранее родила Лори, и роды прошли в той же комнате, в которой родились отец, дядя и более далекие предки Лори.


«Все эти духи будут со мной, - сказала Лори, - но я хочу, чтобы Хаббард был здесь, у моей постели, во плоти».


« Мужчина в родильной палате?» - рявкнула акушерка.


Лори настаивала. Роды длились часами. Хаббард всю ночь просидел рядом с Лори, засекая ее схватки. Они стали сильнее и ритмичнее.


«Подумайте о море», - сказала акушерка. «Греби, греби к берегу».


«Боже мой, - сказала Лори, - это хуже, чем море. Это забирает мою волю. Он овладел моим телом. Он делает со мной то, что хочет ».


Появилась макушка головы ребенка, затем его приплюснутые уши и блестящее непробужденное лицо. Тело Лори открылось, чтобы освободить его, и лепестки ее плоти и кожи ребенка были такого же розового оттенка, как если бы ребенок Хаббарда вырос из розы.


«Вот нос маленького корабля, - сказала акушерка.


«Я не могу это контролировать, Хаббард!» - сказала Лори. « Мне никто не сказал !»


Хаббард сжал ее руки. Лори сжала его огромные изогнутые пальцы своими крошечными кулачками и вывихнула их оба. Ребенок выскользнул. Акушерка перевернула его и сжала его член. Малыш открыл глаза и повернул голову. У него были темно-серые глаза его матери.


"Маленький барон!" - закричала акушерка.


Пол Кристофер был тихим ребенком. Он родился в семье болтунов и был слушателем. Даже будучи совсем маленьким ребенком, он никогда не перебивал. Спустя годы он мог задать вопрос об истории, которую услышал в возрасте четырех лет; казалось, он никогда ничего не забывает.


«Он пишет», - говорила Лори, наблюдая за его настороженным лицом, пока он сидел на полу во время кофе, слушал взрослых и ломал голову над шутками. Она хотела, чтобы он был поэтом, но боялась, что его гены заставят его стать солдатом.


Утром Пол стоял у кровати своих родителей в ночном белье, смотрел и ждал, пока один из них не проснется. Лори открывала глаза каждое утро и обнаруживала, что смотрит в глаза сына, которые были так похожи на ее собственные. Как только она проснулась, он рассказал ей, что ему снилось прошлой ночью. Он мечтал о Массачусетсе задолго до того, как отправился туда: рассказы Хаббарда об их семье, о лесах и американских животных, таких поистине диких, захватили его воображение. У Пола было лицо матери, а также ее глаза, но тело американца, сильное и свободное, созданное для занятий спортом. Он унаследовал отцовский темперамент, веселый и снисходительный. Он ходил в десять месяцев, и его первые связанные слова были на английском, хотя Лори всегда говорила с ним по-немецки.


В течение трех сезонов года в Берлине Хаббард писал каждый день с шести утра до полудня. Он опубликовал свои книги, романы и стихи в Соединенных Штатах, и, поскольку они никогда не переводились на немецкий язык, он был неизвестен берлинской интеллигенции. Большинство своих соотечественников знали его немногим лучше. «Мне говорят, что вы писатель, мистер Кристофер?» Американские женщины сказали бы Хаббарду на вечеринке в честь Четвертого июля в посольстве. "Как интересно. Что ты пишешь? » Обладая инстинктивными хорошими манерами, Хаббард начинал отвечать. Лори перебивала. «Очевидно, не то, что вы читаете», - говорила она иссушающим тоном. Она никогда не переставала верить, что Хаббард был гением.


Лето Кристоферы проводили в Бервике. Физические упражнения и беседы были семейным развлечением. К шести годам Пол уже мог взобраться на любую скалу на Рюгене. Он был сильным пловцом и знал опасные островные приливы. Каждое утро он просыпался в пять тридцать, пил чашку горячего молока, ел кусок черного хлеба и вместе с Паулюсом шел двухмильной прогулкой по буковому лесу. Прежде чем мальчик научился читать, Паулюс рассказал ему о Рюгене, его флоре, фауне и истории.


Другие рассказывали ему о Паулюсе героические сказки. Паулюс командовал полком улан в битве при Танненберге. Когда русский центр прорвался, около шести часов вечера 28 августа 1914 года, Паулюс преследовал летучую отряду русского 15-го корпуса через лес Грюнфлис, поразив двести врагов в ожесточенной схватке на берегу реки. озеро и подожгли их бивак. Во время сабельной схватки с русским офицером, которая велась со спины вздымающихся коней, Паулюс отрубил своему врагу правую руку. Невероятно, но искалеченный русский повернул лошадь и поскакал в озеро, крича, чтобы сплотить свои разбитые войска. Паулюс, увидев, что его раненый противник упал с седла, бросился в воду и спас его. Затащив потерявшего сознание русского в пылающий лагерь, он сунул брызнувшую культю запястья в огонь, прижигая рану. Русский, которого лечил полковой хирург Паулюса, выжил.


«Дядя Паулюс снова встречался с русским после войны?» - спросил Пол Хильду.


«Он пригласил его в Бервик, но он так и не приехал. Он, должно быть, был зарезан большевиками, как и ваш дедушка ».


Павел получил мало христианских наставлений от Паулюса, своего немецкого крестного отца. «Бисмарк был христианином, он очень громко об этом говорил, - сказал Паулюс, - и более великого ублюдка не было в живых. Выучите наизусть Нагорную проповедь; Советую жить этим, даже если у вас нет ни единой искры религиозной веры ».


Разговор был пристрастием Бюхелеров. За время своего длительного изгнания при Бисмарке семья научилась обходиться без посторонних. Чтобы не превратиться в семью зануд, они обновляли свой разум, изучая новые факты, новые языки, новые навыки. Даже сейчас гости в Бервике были редкостью. Анекдоты были запрещены. Рассказы иссушили разум, сказал Паулюс; каждый день приходилось придумывать новые разговоры. Для этого нужно было много читать, а в доме были сотни книг. Время между обедом и ужином было отведено для чтения; в начале июня в комнату Пола поместили двадцать книг, и он должен был прочитать их все к концу августа.


«Замечательно, - сказал Хаббард, - но Пол должен больше заниматься парусным спортом».


Хаббард был большим сторонником парусного спорта. На скудные гонорары от своих работ он купил ял с белым корпусом и назвал его Махикан в честь племени индейцев, которые жили на земле его семьи в Беркшире. На этом судне Пол и его родители плавали в любую погоду по мелководью, вздымающейся Балтике. Лори упаковала вкусные обеды в плетеную корзину для пикника, которую американский крестный отец Пола, Эллиот Хаббард, купил в Abercrombie & Fitch. Эта корзина блестела лаком, а ее широкие заклепанные ремни пахли хорошей кожей. Внутри помещаются термосы, ящики для еды, тарелки, стаканы и столовые приборы, также крепящиеся кожаными ремнями. Всю жизнь Пол запомнил корзину для пикника как самый красивый предмет своего детства.


До их любимого места назначения - датского острова Фальстер - было девять часов плавания. Они должны были отплыть в темноте, во время прилива, прибыть в Фальстер в середине утра, а затем отплыть обратно на Рюген в следующую полночь. Фальстер был ветреным мирным островом с низкими травянистыми дюнами с лесистым утесом на северо-восточном берегу. Они бросали якорь под обрывом, загружали корзину для пикника и одеяло в лодку и гребли на берегу. Здесь правила Бервика не применялись, и Хаббард рассказывал истории.


Истории всегда были связаны с предками Павла по отцовской линии. За пятьдесят лет до американской революции двадцатилетний юноша по имени Аарон Хаббард (всегда называемый Хаббардами «первым Аароном») гнал стадо пятнистых свиней по долине Хаусатоник из Коннектикута в Беркшир-Хиллз в Массачусетсе, чтобы откормить их на буковых орехах. В восемнадцатом веке Беркширы все еще были охотничьими угодьями могавков - дикой, каменистой и гористой местностью. Там никто не жил, кроме нескольких индейцев-махикан, которые были изгнаны из долины Гудзон, дальше на запад, за горы, более жестокими могавками. Аарон не встретил индейцев. Он провел лето один со своими свиньями, бродил по лесу, спал под открытым небом, влюбляясь в страну.


«В том году была октябрьская метель, - сказал Хаббард Кристофер, рассказывая историю на пляже в Фальстере, - и в нее попали Аарон и его свиньи. Он гнал их по лесу, пытаясь найти пещеру или что-нибудь для укрытия, но тут он увидел среди деревьев свет. Это был лагерь махикан. Индейцы захватили Аарона. Он оставался там всю зиму, потому что не было возможности выбраться через снег, зарезая свиней одну за другой и делив их с махиканцами. Индейцы обожали свинину. Аарон уже полюбил эту землю.


«Весной Аарон заключил соглашение с махиканцами. В обмен на один фунт стерлингов, бочку патоки и десять пятнистых свиней Хаббарды могли получить всю землю, которую они могли оградить, за один день. Аарон вернулся в Коннектикут и привел своих девяти братьев. Между восходом и заходом солнца мальчики Хаббард прибивали рельсы к деревьям и огораживали забором двадцать квадратных миль.


«На самом высоком холме на западном краю своих земель Хаббарды построили дом. Сначала это была всего лишь одна комната, кухня со спальным чердаком над ней, сделанная из пиленых досок и тесаных вручную кленовых балок, скрепленных деревянными колышками. Когда дул ветер, он скрипел, как парусник; это все еще так. Они были первыми Хаббардами, владевшими землей, и у них возникло ощущение, что они вошли в порт после ужасного штормового плавания. Они назвали дом Гавань.


«Семья махикан жила на этом месте до одного лета, когда они умерли от кори, все, кроме одного. Выжившим оказался десятилетний мальчик по имени Джо. Он приехал жить в гавань. Второй Аарон, ваш прапрадедушка, был примерно того же возраста, что и Джо. Он и Джо всегда были неразлучными друзьями. В семье их звали Дамон и Пифий. Посторонние называли мальчика-махикана индейцем Джо, но для Хаббардов он был - ну, я всегда представлял, что он был в значительной степени тем, чем я был, росшим в Гавани двести лет спустя: не совсем сыном, но более чем племянник.


«Однажды, когда Джо и Аарону было около восемнадцати лет, - продолжил Хаббард, - Джо отправился на охоту один. Было начало декабря. Земля промерзла, но снега не было. Джо был отличным охотником. У него всегда что-то есть. Но на этот раз он вернулся с пустыми руками. Он сказал семье, что выстрелил из дробовика в двух ворон и сбил их одним зарядом картечи. Он искал мертвых ворон, но не смог их найти. Когда Джо вернулся, было уже почти стемнело.


«Когда он заканчивал ужин и собирался почистить ружье, городской констебль подошел к двери с ужасными новостями. Молодой человек по имени Джон Паркер, одноклассник Аарона и Джо, был найден в лесу застреленным. Фермер, пожилой мужчина по имени Элиазер Стиклз, видел, как Джо следовал за жертвой в лес, и вскоре после этого он услышал выстрел. Констебль почувствовал запах дула пистолета Джо. «Недавно уволен», - сказал он. «Какую нагрузку вы использовали?» Джо сказал, что использовал картечь. «Чтобы охотиться на ворон?» - сказал констебль. Джо сказал, что охотился на оленей; он просто случайно выстрелил в ворон после того, как ему стало очевидно, что он не собирается видеть оленей; условия были неправильными. "Где вороны?" спросил констебль. Джо сказал, что не смог их найти. «У Джона Паркера в сердце была картечь, - сказал констебль. Он арестовал Джо и обвинил его в убийстве.


«Джон Паркер был популярным молодым человеком, красивым и из зажиточной семьи. В городе были убеждены, что Джона Паркера убил индеец Джо. Никто не поверит рассказу о воронах. Они заковали Джо в цепи. Аарон запротестовал, но констебль сказал, что Джо может сбежать, прежде чем его повесят. Аарон пошел в лес искать мертвых ворон. Джо описал место, где он застрелил ворон, но Аарон так и не смог их найти. Двадцать дней подряд было ниже нуля. Аарон уходил с рассветом и возвращался после наступления темноты каждый день. Он заболел пневмонией, впал в бред, а когда он проснулся через неделю, ему сказали, что Джо повесили.


«Хаббарды похоронили Джо на семейном кладбище, используя валун вместо надгробия. Аарон, когда ему стало лучше, поднялся в снег и вырезал на камне имя Джо и слово « Неправильно оценено» . Аарон отказался ходить в церковь. Он сказал, что люди, молящиеся в церкви, убили Джо. Это замечание было нелегко простить, и его никогда не забывали.


«В апреле оно начало таять днем, а ночью замерзало, чтобы можно было подсластить. Они ставили ведра - сверлили дыры в деревьях, чтобы можно было забивать носики и подвешивать ведра, чтобы собирать капающий сок. И когда Аарон превратил стебель сеялки в старый двойной клен, он взглянул вверх и увидел что-то черное в развилке, где дерево росло. Он взобрался наверх, и там, лежащие вместе, пойманные в виноградной лозе, растущей на клене, стояли две вороны Джо, полные картечи. Аарон отвел их к констеблю.


«Констебль не смотрел на ворон. «У первого Джо было такое прекрасное зрение, что он мог застрелить двух ворон на крыльях», - сказал он. Но тогда он не смог их найти. Теперь вы приносите мне эти туши и рассказываете, что обе птицы упали с неба на один и тот же клен, поселились в одной виноградной лозе и пробыли там всю зиму, и ни сова, ни дикая кошка, ни енот их не коснулись. Аарон, я знаю, что вы с Джо были друзьями. Но возвращайся в свой дом и перестань беспокоить меня ».


«Аарон положил мертвых ворон в ящик и в воскресенье отнес их в церковь. Он добрался до печи и ждал, выдыхая морозный воздух, закутавшись в зимнее пальто, сидя в прямом кресле в хоровой стойле, лицом к скамьям, держа ящик с воронами. в нем на коленях. Он не был одет для субботы, но был в своей рабочей одежде. Губы Аарона не двигались во время вступительного гимна и молитвы «Отче наш». Пока остальные пели, глаза Аарона переходили от одного лица к другому, и когда они открыли глаза после молитвы, они обнаружили, что он снова смотрит на них. Когда служитель начал читать урок, Аарон встал и прервал его.


«Мне нужно тебе кое-что сказать», - сказал он. Аарон открыл коробку и показал мертвых ворон. Он объяснил, где нашел ворон. Он не видел ни малейшего проблеска веры на лицах в собрании. Аарон понял, что эти люди, многие из них родственники, все мужчины и женщины, которых он знал всю свою жизнь, никак не могли ему поверить. Полагать, что это были вороны, которых застрелил Джо, означало верить, что Джо не виновен в убийстве Джона Паркера. И поверить в невиновность Джо значило признать, что город повесил индейца по ошибке - или, возможно, в результате чего-то похуже ошибки. Они проигнорировали Аарона и продолжили свое служение.


В следующее воскресенье Аарон вернулся, сидя в своем прямом кресле перед церковью, одетый в амбарную одежду и грязные ботинки, молчаливый и обвиняющий, глядя на прихожан на скамьях. Он возвращался в следующее воскресенье, а затем каждое воскресенье в течение двадцати лет. Через некоторое время только посетители и дети спрашивали, кто такой Аарон, сидящий там с блестящими глазами. Люди старшего возраста рассказывали эту историю, и это помогало сохранить память о повешении Джо. Этого казалось Аарону достаточно, хотя в Махикане у него так и не появилось другого друга.


«Прошла четверть века. Аарон женился, завел детей, поседел. Однажды в январе, около обеда, в дверь гавани постучали. На пороге стояла Мелоди Стиклз, жена Элизера Стиклза. Сначала Аарон ее не знал. Он не видел ее с тех пор, как она была девочкой. Она была городской красавицей, и все мальчики в школе, включая Аарона, любили ее, когда ей было четырнадцать. Но ее семья была бедной; ее отец более или менее продал ее замуж за Элизера Стиклза, намного старше его. В городе вспомнили, что Мелоди плакала на своей свадьбе, идя по проходу под руку со своим отцом - он был в грязной рубашке, застегнутой на шее, и широких галлах с красной розой, застрявшей в пряжке. ; никто никогда не упускал ни одной детали, рассказывая историю, или того, как слезы текли по щекам Мелоди. Она рыдала, произнося брачные клятвы. После свадьбы отец Мелодии сразу же пошел и купил пару быстрых лошадей, и она вместе с Элеазером отправилась домой.


«В тот день, когда она посетила Аарона в гавани, он почти не узнал ее. Он не видел ее - на самом деле никто не видел ее - двадцать пять лет. - Аарон, - сказала Мелодия, стоя в открытой двери, - Елеазер хочет, чтобы ты пришел в дом. Он на смертном одре.


«Предок Элизера Стиклза построил дом побольше, чем было необходимо. Аарон никогда не был внутри. То, что он увидел, войдя в дверь, поразило его. Все комнаты до потолка были завалены хламом, накопленным за пятьдесят лет. Ящики, газеты, журналы, старые ошейники, кувшины, бутылки - Елеазер был скрягой. За всю свою жизнь он ни разу не выбросил ничего. Он сжигал опавшие ветки в кухонной плите. Кошки спали на плите; зажигали только на ужин, да и то ненадолго.


«Мелодия провела Аарона по тропинке среди этих гор мусора и впустила его в комнату, где лежал Елеазер. Он был накрыт одеялом, сверху накинул загорелую конскую шкуру волосами вниз. Елеазер по-прежнему дрожал в своей постели. В доме было ниже нуля; январский ветер завывал в карнизах и гул в холодные трубы. На внешней стороне двери этой комнаты Аарон заметил тяжелый железный засов, проходивший через панели. Это было похоже на замок в темнице. На каждом окне были железные решетки.


«Елеазер, вздрагивая под одеялом, смотрел на Аарона, когда тот вглядывался в эти детали. - Любопытно, Аарон? он сказал.


«О чем, Елеазер?»


«О железных решетках на окнах».


«Элиазер огляделась в поисках Мелоди, но она оставила мужчин одних в зарешеченной комнате.


«Я поставил решетку на эту комнату в тот день, когда индеец Джо застрелил ворон», - сказал Элиазер.


«В тот день, когда он стрелял в ворон?» - сказал Аарон.


«Правильно, - сказал Елеазер. `` В тот день я рубил лес. Я сломал цепь, вытаскивая большое бревно, и спустился к дому за другой цепью, оставив волов в лесу. Именно тогда я услышал выстрел Джо и увидел, как падают вороны. Джо стоял на поляне и перезаряжал пистолет. Он меня никогда не видел. Джо был лучшим стрелком в те дни, не так ли?


«Да, - сказал Аарон, - я бы сказал то же самое о Джо».


«Джо не был уверен, куда упали птицы, и он все еще искал их, когда я потерял его из виду. Я подшутил над Джо, пока спускался с горы, но вернусь к этому. Запасные цепи я хранил в сарае для инструментов; дверь в этот сарай прямо у окна в эту комнату. Когда я положил руку на дверь, я услышал стук: бум-бум-бум-бум-бум-бум-бум. Как это. Не удалось разместить звук. Мелоди тогда была новенькой, мы были женаты всего год или два, и я не знал ее привычек так, как сейчас. Я подумал, что она может делать что-то, чем я могу ее подразнить, поэтому подкрался к тому окну ». Елеазер указал на одно из зарешеченных окон.


«В тот день было довольно много солнца, - сказал Элеазер, - поэтому я не мог смотреть в комнату, не закрывая глаза. Я снял шляпу, чтобы заслонить солнце, и заглянул внутрь. То, что я увидел, Аарон, было Мелоди на кровати. Она обвила ногами мужчину. Он упирался ботинками в подножку, чтобы лучше давить на нее. Звук, который я слышал, был ударом изголовья о стену. По тому, как вела себя Мелоди, я мог сказать, что это был не первый раз, когда они с этим парнем ударились изголовьем о стену. Я смотрел, пока все не закончилось, и парень перевернулся на спину. Это был Джон Паркер; Мелоди всегда была милой с ним, хотя, когда я ее спрашивал, она отвечала «нет, нет, она никогда ни с кем не ласкала». Как только он оторвался от нее, она села на него. Он все еще был в ботинках. Никто из них меня не видел ».


«Елеазер замолчал. Под этой кучей одеял он выглядел маленьким и истощенным, но в его глазах горел лихорадочный свет, как будто воспоминание о жене с другим мужчиной давало ему то, ради чего нужно жить.


" 'Что ты сделал потом?' - спросил Аарон.


«Я взял дробовик, прошел прямо на кухню по соседству и снял его со стены. Эти двое никогда не слышали меня из-за стука изголовья. Затем я поднялся и стал ждать на коровьей тропе, где она переходит в клены. Прошло два часа или больше, прежде чем Джон поднялся на тропу. Когда он это сделал, я убил его. Затем я спустился и привязал Мелоди к кровати коровьей цепью и парой замков и повесил решетки на окна. Занял меня всю ночь и большую часть утра, но я справился. Это комната Мелоди. До сегодняшнего дня, когда я отправил ее в гавань за вами, она больше никогда не выходила из нее, кроме как готовить для меня на кухне, и вы можете быть чертовски уверены, что никто больше туда не заходил. Это история о железных прутьях в окнах, Аарон.


«Десять тысяч раз Аарон представлял себе, что узнает правду, и он всегда думал, что когда он это сделает, он испытает какие-то переполняющие эмоции. Но долгие мгновения, когда он стоял в тишине, глядя на Елизера, лежащего на смертном одре, он ничего не чувствовал. Правда лежала здесь все эти годы, в то время как Аарон впивался взглядом в прихожан в воскресенье, и теперь он нашел ее так же, как нашел ворон Джо - случайно.


«Элеазер, - сказал Аарон, - какой трюк ты сыграл с Джо? Вы называете убийство Джона Паркера уловкой?


«Елеазер сказал« нет », дело не в этом. «Уловка, - сказал Елеазер, - заключалась в том, что я сделал с его воронами. Я нашел их лежащими в паре кустов можжевельника. Они упали примерно в двадцати футах друг от друга. Я поднял ворон и бросил их на старый двойной клен, просто чтобы подразнить Джо. Это дерево было далеко на краю твоей земли, Аарон, и я больше никогда не смогу его найти. Я не прятал ворон, чтобы заманить Джо в ловушку. Когда ты нашел ворон, для которых я думал, что мне конец, я подумал, они спросят, как они забрались на дерево; это не могло быть естественным; кто-то должен был подбросить их в этот клен. Но вопрос никогда не приходил им в голову. Я подумал, что они знают, кто убил Джона - его тело было на моей земле, Мелоди была прикована к этой кровати за решеткой. Я думал, кто-нибудь спросит, почему я так с ней поступил. Я решил повеситься за Джона Паркера. И я бы сделал это, Аарон, если бы было достаточно снега, чтобы Джон оставил следы в спальне Мелоди и из нее ».


«Ты позволил Джо повеситься за тебя».


«Правильно, - сказал Елеазер. «Вы видите, как это было, Аарон. Я хотел провести время с Мелоди, чтобы преподать ей урок. В этом была причина. У меня было время; У меня есть за что поблагодарить Джо.


«Ты собираешься рассказать эту историю кому-нибудь еще?» - спросил Аарон.


«Елеазер уставился на него. На мгновение свет вернулся в его умирающие глаза. 'Какая история?' - сказал Елеазер. «Ты мой самый близкий родственник, троюродный брат, однажды удаленный, Аарон, и если кто-то хочет знать, почему я позвал тебя сюда, это было просто, чтобы попрощаться».


- Аарон тоже никому не рассказывал истории Элеазера. Он вернулся в гавань и записал все в свою бухгалтерскую книгу. Затем он поднялся на кладбище на горе и вырезал слово « Оправданный» на могильном камне Джо. Он никогда не объяснил, что он имел в виду, и истина стала известна только после того, как кто-нибудь прочитал его бухгалтерскую книгу, через пятьдесят лет после его смерти. Аарон никогда не заходил в церковь после того, как вернулся домой из дома Стиклов. Это сказало городу все, что он хотел, чтобы они знали ».


Северное сияние над Фальстером померкло, и точный летний рассвет начал осветлять горизонт. «Нам лучше плыть, - сказал он.


Во время прилива Махикан сильно натягивал свой якорный трос. Пол помог своему отцу поставить грот и поставить якорь. Вдали от суши дул резкий ветер, и море было неспокойным. Это было долгое, тяжелое возвращение к Рюгену с большим количеством лавочек, и по дороге домой не было времени для разговоров.


Незадолго до полудня показались меловые скалы Рюгена, белые на серой погоде. Пол взял румпель, когда они заходили в гавань. Хаббард развязал простыни, когда Пол накинул руль. Когда стрела пролетела над кабиной, Лори и Пол пригнулись. Их лица были очень близко друг к другу, и Лори поцеловала Пола в щеку. Ветер подхватил грот, он вздрогнул и щелкнул.


«Обещай мне что-нибудь», - сказала Лори. «Живя своей жизнью, не походите на Аарона. Не молчи. Не ждите, пока правда проснется, как спящая красавица. Заставьте их слушать правду ».


"Все в порядке."


"Нет. Это важно. Обещать."


«Обещаю, Мутти, - сказал Пол.


Лори серьезно кивнула, как будто она избавилась от сильного беспокойства. Она пошла вперед и встала рядом с Хаббардом на носу, когда «якорь» приближался к своей якорной стоянке сквозь стайки хриплых чаек. Они были одеты в одинаковые желтые непогодные куртки, и когда Хаббард обнял Лори, ее худощавое тело, казалось, слилось с его, так что на мгновение они образовали единую фигуру. Дрейфующий туман над водой только усиливал эту иллюзию. Спустя долгое время после того, как он вырос, Пол помнил своих родителей, какими они были в то утро.


- 3 -


Тем летом жизнь в Бервике изменилась. Нацисты находились у власти три года, и у них было время поставить своих людей в полицию и местные органы власти даже в таком отдаленном месте, как Рюген. Бюхелеры почти не подозревали об этом: у них не было контактов с полицией и прочими чиновниками. После унылого парового сезона Веймарской республики Германия при новом режиме расцвела в форме и знаменах. И снова немцы были счастливы; вся страна, казалось, пребывала в оцепенении патриотической радости. В буковых лесах на Рюгене молодые люди маршировали под партийными знаменами, нарушая тишину своим пением. По выходным их хриплый звук доносился из открытых окон Берика.


«Правительство посредством оперетты», - сказала Лори; «У немцев к этому есть слабость».


Это было незначительное раздражение. Так же, как они ничего не заботили об обществе, Бюхелеры не заботились о политике. Они никогда не читают газет. В Берике не было радио; Паулюс, Хильде и Лори, возможно, были единственными людьми в Германии, которые в 1936 году никогда не слышали голоса Адольфа Гитлера.


Не было ничего политического в том, что Лори сделала на террасе Kursaal Café в Путбусе, городе на Рюгене, ближайшем к Бервику. Они с Полом уехали в город по делам, а потом остановились в кафе, в их любимом месте. Был полдень; кафе было довольно полно. Когда официант принес Лори кофе и шоколад Пола, он что-то пробормотал Лори.


Протирая салфеткой безупречный столик, официант бросил взгляд на прыщавого юношу с мертвенно-белым лицом, сидевшего в одиночестве за несколько столиков от него.


«Гестапо», - прошептал он.


"Тайный полицейский?" - сказала Лори. «Тогда почему он одет как актер?»


За исключением развевающегося белого авиаторского шарфа, гестаповец был одет полностью в черное: плотно прилегающий черный кожаный плащ, черная фетровая шляпа, черные детские перчатки. Почему-то на нем были галифе и черные кожаные сапоги. Он пил кофе в перчатках и читал досье, извлеченное из выпуклого новенького портфеля из свиной кожи.


«Он новый шеф гестапо для Рюгена», - сказал официант. «Он принадлежит к новому типу».


В этот момент показалась молочная тележка, нагруженная грохотом бидонов. Под прикрытием шума официант рассказал Лори о новой шутке Рюгена.


- Его зовут, - сказал официант более сильным голосом, - это - он широко ухмыльнулся и прикрыл рот салфеткой, когда говорил, - Штутцер.


« Штутцер? - сказала Лори. «Это его настоящее имя -« денди »?»


Глаза Штутцера были прикованы к тележке с молоком. Его нарисовали собака и крестьянка. На Рюгене и в других местах сельской Германии было обычным явлением видеть крестьянок, запряженных собакой в телегу или запряженных волом или коровой на плуг. У этой женщины были тяжелые голые ноги, ярко-красные потрескавшиеся. Она опиралась на ремни безопасности, изо всех сил пытаясь вытащить груз на небольшой холм. Ее муж, куря изогнутую трубку, шел впереди телеги.


Штутцер не смотрел на женщину. Вместо этого он смотрел на пьяного, который, шатаясь, плелся за тележкой, клоунада. Все на Рюгене знали пьяницу; его звали Хайнц, и он потерял рассудок на войне. В петлице рваного пальто он носил ленту с Железным крестом первого класса. Хайнц приходил в кафе каждый день во время кофе, чтобы украсть сливки. Кофе приносили в маленьких фарфоровых кувшинах со сливками. Хайнц присел на тротуаре, глядя на столы. Как только любитель кофе набирал столько сливок, сколько хотел, и ставил кувшин, Хайнц бросался к столу, хватал кувшин и выпивал оставшуюся чайную ложку сливок. Из своего рейда он устроил нечто вроде мюзик-холла: с преувеличенным лукавством следил за своим шансом, быстро набрасывался, глядел налево и направо, прежде чем выпить, а затем умчался прочь, чтобы поджидать новую жертву.


Денди Статцер подозвал официанта и заказал вторую чашку кофе. Пока он ждал его прибытия, он вернулся к чтению своих досье; казалось, что он потерял интерес к Хайнцу. Между тем Хайнц украл сливки с двух-трех столов. Он наблюдал, как подали кофе Денди, облизывая губы.


Денди налил сливки в свою чашку, поставил кувшин и поднес кофе к губам рукой в перчатке. Хайнц бросился к столу денди, схватил крошечный кувшин и выбросил сливки. Денди смотрел, как он пил. Затем, держа чашку в одной руке, а блюдце в другой, он встал в своем гестаповском костюме и откинул назад правую ногу в полированном сапоге. Отхлебнув кофе, он ударил Хайнца носком ботинка по голове. Он издал звук, похожий на столкновение двух деревянных блоков.


Эту комедию смотрело все кафе. Звук ботинка денди по черепу Хайнца погасил каждую улыбку. Словно по сигналу, все, кроме Лори и Пола, уставились в космос, как будто ни гестаповца, ни его жертвы не было.


Лори поставила чашку с кофе, поднялась на ноги и зашагала к упавшему пьяному. Кровь текла из носа и рта Хайнца. Лори опустилась рядом с ним на колени и пощупала его пульс.


«Салфетка», - сказала она.


Официант, стоявший позади Лори, сунул ей в руку салфетку. Лори вытерла лицо Хайнца и повернула его на бок, чтобы он не задушил кровь, заливавшую его рот. Пол снял куртку и накрыл его.


Денди вынул из портфеля новый документ и, поглощенный, прочитал его, потягивая кофе.


Лори шевельнула отвисшей челюстью Хайнца. «Перелом», - сказала она. «Возможно, череп тоже. Поместите его в заднюю часть машины ».


Пол и официант отнесли Хайнца к машине. Кровь капала изо рта Хайнца, оставляя пятнистый след на булыжнике. Денди не проявлял интереса к этой деятельности. Он продолжал читать свои документы и попивать кофе.


«Штутцер», - сказала Лори.


Денди на мгновение поднял глаза при звуке своего имени, но не ответил. Он перевернул страницу, поднял палец в перчатке и, не отрывая глаз от следующей страницы, сделал еще один глоток кофе.


«Встань», - сказала Лори своим чистым голосом.


Денди встал. Ему было лет двадцать пять, желтоватый мужчина с нежно-розовыми губами и треугольным лицом. Он положил руку, руку равного, на рукав Лори. Он начал улыбаться. В конце концов, что он сделал с Хайнцем такого, что ни один немецкий офицер не сделал бы с простолюдином, оскорбившим его и его класс?


Лори не стала убирать руку Денди с рукава. Она подняла руку в перчатке и нанесла шефу гестапо Рюгена по лицу сильный удар тыльной стороной кулака, похожий на саблю. Черная шляпа Денди слетела с его головы и пересекла комнату, пролив чашку кофе на другой стол.


Лори развернулась, села в машину и села за руль. «Сядь сзади с этим человеком, Пол, - сказала она. «Положи его голову себе на колени. Смотри, он не задыхается.


Когда Лори развернула машину, двигаясь задним ходом по одной точной дуге, переключая передачи и двигаясь вперед по другой, Денди, все еще без шляпы, стоял там, где она оставила его. Ветер поднял прядь его блестящих волос так, что она встала дыбом, как перышко.


В кафе сидело двадцать человек, но только глаза Пола смотрели на денди Штатцера.


После этого никто на острове Рюген не стал смотреть в глаза Лори или кому-либо из ее семьи. Официанты в кафе приносили кофе, мясник резал мясо, пекарь приносил хлеб, все говорили спасибо и бегали открывать двери своих магазинов, но все это они делали, отведя глаза.


По словам лечащего его врача, пьяный Хайнц выздоровел. Но медицинские власти решили, что ему требуется медицинская помощь. Он исчез.


- 4 -


Это произошло в 1936 году, летом, когда Полу было двенадцать. Однажды ночью, ближе к концу лета, Пол, не в силах уснуть, выглянул в окно и увидел лодку, стоящую на берегу. Она подавала сигнал светом. Затем она обогнула точку. Пол надел одежду и вышел на улицу, думая, что может пробежать через буковый лес и снова увидеть лодку. На следующий день было бы о чем рассказать родителям.


Была безлунная ночь, и лес был очень темным, но Пол прекрасно знал дорогу. Отчасти он руководствовался обонянием: приближаясь к Боргу, он мог почувствовать холодный туман, поднимающийся с его темной поверхности.


Затем, к своему удивлению, он услышал, как мужчина и женщина разговаривают тихо. Они стояли среди камней старого храма. Подойдя ближе, Пол узнал голос своей матери. Он ожидал услышать голос Хаббарда следующим, так как его родители всегда были вместе, но человек с Лори говорил тенором, а не глубоким баритоном Хаббарда, и у него были белые волосы, видимые в темноте как пятно движения. Пол понял, что человеком с Лори был Зенц, художник, который нарисовал обнаженную Лори, которая висела в их гостиной в Берлине. Пол задумался, что он делает на Рюгене: берлинские друзья Кристоферов никогда не приезжали на остров.


«Мы должны спуститься со скалы в темноте», - сказал голос Лори. "Это не трудно. Утес белый, так что вам будет хорошо видно, и есть много мест, где можно держаться ».


Как Пол видел ее десятки раз до этого, Лори направилась к обрыву, перевернулась и спустилась на дно. Зенц, коротко нервно рассмеявшись, тоже перешел на крайнюю границу. Пол последовал за ними. Под ним он слышал резкий звук материнских сапог, ударяющих по хрупкой поверхности утеса, и тяжелое дыхание Зэнца. Время от времени Лори говорила с Зенцем, говоря ему, где поставить ноги.


Взрослые не слышали и не видели Пола; он узнал о скрытности из рассказов Хаббарда о махиканских изделиях из дерева. На пляже Лори и Зэнц сняли одежду и спрятали ее в расщелине в мелу. На них были купальные костюмы. От лодки, которую Пол видел из окна, один раз вспыхнул свет в точке примерно в полумиле от мыса. Павел понял, что лодка была махиканской .


Как только она увидела свет, Лори нырнула в море и своим сильным ползком поплыла к свету, который регулярно мигал на счет до десяти. Заентц, который плавал хуже, последовал за ней, его белые волосы блестели.


Павел снял свою одежду и спрятал ее в расщелине вместе с остальными. Затем он тоже поплыл к лодке, каждые двадцать гребков поднимая голову, чтобы найти свет. Был сильный прилив, и он быстро двигался с холодной водой. По мере того, как он удалялся от берега, волнение становилось все выше, так что иногда ему приходилось ждать, пока его не перенесут на гребень, прежде чем он сможет увидеть мигающий свет из Махикана; перевернувшись на спину, чтобы отдохнуть, он увидел далеко позади себя фосфоресцирующие в черной ночи меловые скалы.


Белый корпус Махикана был всего в десяти футах от него, когда Пол наконец его увидел. Он схватился за руль и, скрытый в темноте, посмотрел вверх на своего отца, который держал Лори за руку, когда она поднималась по лестнице. Она дрожала от холода. Хаббард накинул на нее одеяло и обнял своими длинными руками.


Зентц, вода хлестала из его толстого тела, поднялся на борт. Хаббард протянул руку и пожал ему руку. Голова Лори была прижата к груди мужа. Пол бесшумно подплыл к трапу и, по-прежнему незамеченный, тоже поднялся на борт. Долгое время он стоял рядом с родителями, голый, мокрый и дрожащий.


Внезапно, как будто она почувствовала его присутствие, глаза Лори открылись. На ее лице было выражение, которого Пол никогда прежде не видел: впервые в жизни его мать не была рада его видеть. В ее глазах был страх. Это длилось всего мгновение. Затем, как если бы он стоял у ее постели, а она только что проснулась, Лори улыбнулась и сказала: «Пол. Я не знал, что вы к нам присоединитесь.


"Куда мы идем?"


«Поплавать с Зэнцем», - сказала Лори. Она чувствовала его кожу. «Вы мерзнете. Спуститесь вниз и просушитесь. Наденьте теплую одежду из шкафчика ».


Когда Пол снова вышел на палубу, Махикан плыл по приливу без огней и шел строго на запад. Тогда Пол знал, что их цель - Фальстер. Он присоединился к своим родителям в кабине. Хаббард дал ему румпель. Было очень мало ветра. В тихой ночи их шерстяная одежда пахла ланолином. Лори открыла плетеную корзину для пикника и налила горячего напитка из термоса. Это был кофе вместо обычного шоколада, чего не ожидал Пол. Когда Пол допил свой напиток, Лори отправила его вниз с едой и горячим напитком для Зенца. Он сидел на койке, одеяло обернулось вокруг его голого торса. Волосы на его груди и плечах тоже были белыми и густыми, как его борода.


«Ты неплохо плаваешь», - сказал Зэнц, потягивая кофе и ел хлеб с колбасой. «Вы не боялись плыть к лодке?»


Вопрос удивил Пола. Он знал, что может доплыть до лодки. Он также знал, что, если он пропустит лодку, его никогда не найдут. «Контроль, контроль», - всегда говорил Паулюс. «Делайте только то, что вы знаете, что можете делать. Когда ты боишься, это потому, что ты вышел за пределы своих возможностей ». Плывя к лодке, Пол руководствовался мигающим светом и скалами, и он плыл так же естественно, как и шел. Даже в возрасте двенадцати лет Пол знал, что объяснять себя бесполезно. Он никогда не боялся. Он улыбнулся Зенцу. Художник, который всегда любил его, стянул с Пола вязаную шапку и взъерошил ему волосы.


Махикан бросил якорь у Фальстера как раз на рассвете. Zaentz вышел на палубу впервые с тех пор, как они отплыли с Рюгена.


«Я слышал, как опустился якорь, - сказал он. «Это Дания?»


«Это так», - сказала Лори.


Зентц всегда был полон шуток. Но теперь он плакал из-за затемненных стекол своих круглых стальных очков.


Незадолго до того, как Кристоферы тем летом уехали из Берлина на Рюген, Зентц приехал в квартиру в Шарлоттенбурге, взяв с собой все свои картины. Когда Пол проснулся утром, десятки картин Зэнца были разбросаны по квартире, прислонены к мебели, прислонены к стенам. За исключением рисунка Лори во время ее беременности, фотографии представляли собой жестокие карикатуры на немецкие лица, искаженные алчностью, похотью или ненавистью.


«Почему картина Мутти так на нее похожа?» - спросил Пол.


«Остальные тоже такие же, как они сами», - ответил Зенц. «Я рисую то, что вижу».


На борту Махикана он крепко обнял Лори и поцеловал ее.


«Я никогда не забуду, - сказал он.


Лори погладила его бородатое лицо. «Это скоро закончится», - сказала она.


Зентц покачал головой. Этот жест был похож на дрожь.


Хаббард привел лодку рядом, и Зэнц забрался внутрь. Хаббард потянул за шнур на двигателе лодки и направился к берегу. Был отлив, и Пол наблюдал в бинокль лодки, как Зэнц прошел по мокрому песчаному пляжу, усыпанному водорослями, а затем взобрался на дюны и исчез. На нем был рюкзак. На гребне дюн он повернулся и помахал сначала Хаббарду, который ждал в шлюпке недалеко от берега, а затем Лори и Полу на борту « Махикана» .


Лори, стоя позади Пола, обняла его. Утренняя звезда сияла над солнцем.


«Положи очки», - сказала она. «Посмотри на утреннюю звезду».


Восток стал ярче. Лори прижалась щекой к щеке Пола. «Пол, - сказала она, - ты же знаешь, что Заентц - секрет, не так ли?»


Пол кивнул. Он снова посмотрел на берег; Следы, оставленные Зенцем, когда он шел по мокрому пляжу, были отчетливо видны.


«Хорошо», - сказала Лори. Она поцеловала его в ухо и повернула лицо к восходящему солнцу; она не делала этого с детства.


Первый полумесяц солнца пробивался над тундрой. Утренняя звезда потускнела. Потом он исчез. Лори крепче сжала объятия.


«Ангел умер», - сказала она. «Это то, что моя мама говорила мне, когда гасла утренняя звезда».


Когда они вернулись в Берик, их ждал Паулюс.


«Денди был здесь, - сказал он. «Он принес это».


Одежда, которую Лори, Зэнц и Пол оставили на пляже, спрятанная в расщелине утеса, лежала на столе в холле.


«Я сказал ему, что вы часто плавали со скал», - сказал Паулюс. «Он спросил, плавали ли вы с другом. Очевидно, эта одежда не принадлежит Хаббарду ».


Паулюс поднял рубашку, в которой был Зенц. Это была старая рубашка, которую он носил во время работы в своей студии, и она была испачкана краской.


«Денди поднес эту рубашку к носу, - сказал Паулюс. «Знаете ли вы, - сказал он мне, - что евреи мажут себя гусиным жиром в начале зимы, а затем их женщины зашивают их в нижнее белье, не снимая его до весны? Даже скипидар не убьет этот запах, - сказал Денди; «проникает через кожу и выдавливается через потовые железы». ”


- 5 -


Следующее лето Пол провел в Беркшире. Его американский крестный отец, Эллиотт Хаббард, встретил его в Нью-Йорке и отвез на желтом кабриолете «Крайслер» до гавани, расположенной в 150 милях к северу. Эллиот никогда не ездил со скоростью менее шестидесяти миль в час, оставляя после себя огромный шлейф пыли, когда они с ревом проносились по грунтовым дорогам, ведущим к Беркширам.


Они прибыли в полночь. Утром Пол попросил Алису Хаббард, новую жену Эллиота, показать ему могилу индейца Джо. Они вместе поднялись через пастбище над гаванью к могильнику Хаббарда, покрытому мхом участку, окруженному падающей каменной стеной. Пять поколений семьи были похоронены по кругу ногами внутрь.


«Когда Хаббарды встанут у Последнего Козыря, они столкнутся друг с другом», - сказала Алиса Хаббард. «Открыв глаза на избранных Бога, они не увидят ничего, кроме Хаббарда. Никаких скучных посторонних. Это называется раем Хаббарда ».


«А что насчет индийского Джо?»


"А вот и он."


Пол нашел гранитный валун с надписью, высеченной на нем вторым Аароном.


«Хаббарды были очень продвинуты в отношении индейцев махикан», - сказала Алиса. «Должно быть, это была вина; им так и не удалось преодолеть позор, что они украли их землю у бедных дикарей. Они все для себя называют. Твой отец тоже такой?


«Наша лодка называется Махикан ».


"Конечно, это является. Представлять себе! Призрак индейца Джо, плывущий по Балтийскому морю ».


Алиса думала, что семья ее мужа, такая сплоченная и гордящаяся своей историей, была смешной.


«Что вы действительно должны понять, чтобы понять Хаббардов, так это невест Хаббарда», - сказала она. «Они все здесь».


Переходя от одного наклоненного надгробия к другому, Алиса считала свой возраст. "Понимаете?" она сказала. «Все женщины Хаббарда умирают молодыми, вплоть до последнего поколения. Их хоронили до сорока - вот ваша бабушка, убитая в тридцать четыре года, и мать Эллиотта, умершая в двадцать пять. Какая трагическая история, какая загадка, по крайней мере, я так думал, пока Эллиот не отправил меня этим летом в деревню к своим приятелям. Теперь я понимаю: все эти женщины умерли от скуки ».


Пока она говорила, была нарушена чистая тишина деревенского утра. Один из гостей Эллиота Хаббарда, итальянский тенор, вышел на лужайку в гавани, чтобы спеть свои утренние гаммы. Алиса и Пол могли видеть его далеко внизу, его дородное тело, закутанное в белый халат, когда он проецировал свой голос на каменистый склон горы. Гавань, просторное сооружение из белой обшивки с бесчисленными углами и крыльями, стояла на берегу ручья в косе между двумя горами. Ручей был холодным и серым, как спина форели; покос тимофеевки и красной верхушки был серебристо-зеленым; горы были синими. Прежде чем тенор запел, можно было услышать шум ручья. Теперь, когда он пел первые несколько тактов «Una furtiva lagrima», белохвостый олень, пасущийся среди стада коров Джерси, поднял голову. Его рога были из бархата.


Эллиот Хаббард был коллекционером гостей. Ему все были интересны, и он приглашал всех, кто его интересовал, к себе в загородный дом. В комнате рядом с Полом драматург сочинял диалог, зачитывая его строки до глубокой ночи и скомкал лист за листом, так как ему не удавалось добиться желаемого эффекта. В сарае бывший профессиональный легковес по имени Баттлинг Джим Черрути давал Полу уроки бокса. В конце лета он доложил Эллиоту: «Ребенок постится и не боится получить травму; он не отступит. Он будет часто слышать звонки в своей жизни ».


Алиса сказала: «Эллиотт похож на мальчика из колледжа, который отправил своей матери телеграмму из Нью-Хейвена:« Принесу шестнадцать на Пасху » . У нее были застелены кровати для шестнадцати гостей. Ее сын сошел с поезда в Страстную пятницу в сопровождении всего Йельского класса 1916 года. Твой отец такой, Пол?


«Он приводит домой много людей».


«Что за люди?»


"Все виды. Художники, писатели, актеры. . . »


«Нет актрис?»


"Нет."


«Эллиотт тоже не привозит их домой. Кто еще? Какие-нибудь грабители банков? Эллиотт приводит клиентов домой; у нас был человек, который наряжался, чтобы грабить банки. Он будет монахом, затем адмиралом, а затем монахиней. В основном это было церковное. Он сказал, что ему понравился костюм; он участвовал в этом не из-за денег. Эллиотту он показался очаровательным. Он отделал его всего лишь годом тюрьмы. Вы, вероятно, будете такими же, когда вырастете. Это энтузиазм Хаббарда ».


Вечером, когда гости Эллиота спустились к обеду, разговор продолжался далеко за полночь. Обычно Алиса была единственной присутствующей женщиной. Что бы она ни говорила на кладбище, ей никогда не было скучно, но ей нравилось ложиться спать с мужем в разумный час. Когда она хотела закончить веселый мужской разговор, она плакала: « Кости! Йельские друзья Эллиотта вставали и выходили из комнаты, как обязаны были сделать члены тайного общества университета «Череп и кости», услышав это слово вслух. Остальные, соблюдая таинственный ритуал, которого они не понимали, последовали бы за ним.


- 6 -


«Сейчас не время давать образование мальчику в Германии», - сказал Паулюс.


Лори согласилась, но она не могла снова отправить Пола так далеко, как Америка. Вернувшись в Европу в конце лета, он пошел в школу в Швейцарии. Школа, бывший монастырь, стоящий среди виноградников на холме над Женевским озером, была самым холодным местом, в котором когда-либо бывал Поль. С октября по апрель солнце уходило, резкий ветер обносил игровые поля, а озеро было скрыто за вечной грядой облаков. Школа была настолько похожа на тюрьму, насколько это было возможно. В столовой со сводчатым потолком мальчики ели жидкий суп, корнеплоды, макароны и соленую рыбу, но никогда не мясо, а префект громким голосом читал отрывки из французской литературы. В этой комнате стояли две огромные картины, портреты святой Жанны и Сен-Сира, затемненные дымом свечи, и это были единственные цветные лужи во всем сером месте.


Пощады не было. В темных классах ученики запоминали факты и учились говорить на французском языке; даже французские мальчики были вынуждены начинать все сначала, чтобы избавиться от вредной речи и уродливых акцентов. Приближалась война с Германией. Младшие капитаны, большинство из которых были офицерами французского резерва, казалось, очень хотели, чтобы это началось. Они заверили мальчиков, что Франция победит, потому что она сильнее из двух держав. Пол, наполовину американец и наполовину немец, наихудшее сочетание крови с французской точки зрения, сводил с ума своих хозяев, никогда ничего не забывая, пока французские мальчики спотыкались о своих уроках. Ему с первого дня было ясно, что единственная полезная вещь, которую он может унести из этого места, - это его язык. По прошествии первых нескольких недель он сделал несколько ошибок во французском языке, но когда он действительно неправильно произносил слово или допускал грамматическую ошибку, мастера били его дубинкой, тонкой палочкой из твердого дерева, по тыльной стороне кулака, оставляя красные рубцы на потрескавшихся местах. кожа. Во время этих избиений сдвоенные руки приходилось неподвижно и неподвижно держать над столом; перемещение их было признаком неполноценного характера. Пол не двигал руками.


Поля звали Бош-Бош . Вскоре после его приезда в его комнату вошли четыре старших мальчика с отросшими подростками носами (на самом деле камера: железная кровать, стул, стол, комод, ночной горшок, полосатая занавеска над окном, извивающийся фарфоровый Христос на лакированном сосновом кресте) и нашел его в парусном свитере, когда он учился. Это было нарушением хорошего тона. Свитер застегивался на плече рядом костяных пуговиц. Пока трое мальчиков держали Пола, четвертый, по имени Филипп, перерезал пуговицы перочинным ножом и попытался заставить Пола проглотить их. Поль стиснул зубы и, хотя Филипп сломал угол резца, отказался есть пуговицы. Сразиться со всеми четырьмя мальчиками одновременно было не в силах Пола, поэтому он позволил им уйти.


Его месть пришла достаточно скоро. Спорт в этой школе означал футбол, в который играли каждый день с двух до пяти тридцать. После того, как футбольный мастер посмотрел, как он тренируется, Пола отправили в команду со старшими мальчиками. Одним из его противников был Филипп. Дриблинг к воротам, Поль на полной скорости врезался в Филиппа и сломал себе нос. На следующий день он снова столкнулся с ним и повалил на мокрый газон. Филипп вскочил и нанес удар Полю. Пол пригнулся. Филипп снова взмахнул кулаком. Как его учил Бой Джим Черрути, Пол заблокировал его и ударил Филиппа четырьмя прямыми левыми ударами по его опухшему носу и правым крестом, который сломал передний зуб. Филипп прижал руки к кровоточащему лицу и взвыл от боли. После этого Павла оставили в покое.


- 7 -


Пол вернулся на Рюген летом 1939 года, в год своего пятнадцатилетия. В гавани стояли электронные лодки, и иногда, глядя вниз со скал ранним утром, он мог видеть немецкие подводные лодки, похожие на огромных черных рыб, которые считались вымершими, снова курсирующими по поверхности Балтийского моря. В остальном остров казался неизменным. Жизнь в Бервике была такой же, как и всегда: беседы, долгие прогулки, чтение, купание с галечного пляжа.


«Кристоферы» плавали гораздо меньше, но иногда Хаббард и Лори выходили ночью одни. Пол, чутко спящий, просыпался на рассвете и слышал их шаги по гравию, когда они спешили к причалу Махикана , чтобы подняться на борт до того, как начнется прилив. Они никогда не просили его поехать в команду. Он никогда не спрашивал их, почему.


Однажды ночью, вскоре после своего возвращения, он услышал топот сапог по гравию под своим окном. Он выглянул, но луны не было, и он никого не увидел. Шаги продолжались, шагая взад и вперед по гравию. Пол посмотрел на часы. Было три тридцать, почти рассвело, и он улыбнулся, представив Паулюса, шагающего взад и вперед в темноте, ожидая, пока Пол проснется с восходом солнца. Иногда так поступал старик; холодным утром он надевал длинную куртку из овчины, которую носил во время русской кампании, надев эту одежду поверх своей старомодной ночной рубашки до щиколотки.


Пол оделся и вышел на улицу. Он воспользовался кухонной дверью и обошел дом по мягкой траве, надеясь удивить Паулюса. Была безветренная ночь; звезд не было. Пол шел в темноте на звук шагов. Вдруг он почувствовал запах сигаретного дыма. Паулюс не курил; никто в семье не курил.


"Кто это?" - спросил Пол.


Шаги стихли, но Пол все еще слышал, как ноги мужчины шевелятся по гравию. Мужчина включил мощный фонарик и посветил ему в лицо Полу. Прикрыв глаза, Пол разглядел кожаное пальто и ботинки для верховой езды. Мужчина молчал. Фонарик погас. Зажженная сигарета закружилась в темноте и упала на гравий в виде дождя искр. Резкие шаги удалялись по гравию.


Пол побежал за мужчиной. Он противостоял ему. "Кто это?" - снова спросил он. Ответа не было. Мужчина снова включил свой фонарик и направил его в лицо Полу. Пол отскочил в сторону, в сторону от света, и, когда человек искал его лучом электрического фонарика, он увидел, что это был Штутцер, денди гестапо, который стоял в темноте, наблюдая за Бериком.


В конце концов, Штутцер нашел Пола с помощью фонарика. Он по-прежнему ничего не говорил, а молча стоял в темной беззвездной ночи, еще несколько мгновений пробегая светом вверх и вниз по фигуре Пола, прежде чем выключить его и затем зашагать прочь по гравию.


Когда Пол рассказал эту историю за завтраком, Лори улыбнулась.


«Ах, - сказала она, - денди. Мы должны были вас предупредить. Он много прячется. Никогда не знаешь, когда ты с ним столкнешься ».


«Скрывается? Почему?"


Лори пожала плечами. «Я думаю, он думает, что мы контрабандисты. Он всегда обыскивает лодку. Мы почти никогда не плаваем, это такая неприятность, когда он поднимается на борт и вывертывает все наизнанку ».


«Разве ты не можешь что-нибудь с этим поделать?»


«Может быть, кто-нибудь сможет дать ему еще один удар по голове».


Хильда фон Бюхелер отрезала кусок сыра и подала его Полу. «Не шути, Лори, - сказала она. «Не учите Пола шутить о таких вещах».


Паулюс молчал; все лето он молчал.


- 8 -


Августовским утром Пол и Лори отправились гулять по лесу. Это был бодрящий день, и в воздухе уже витал запах осени. С Балтики дул сильный ветер, и небо и море были того же серого светящегося оттенка, что было признаком шторма.


В лесу тоже было серо. Они приближались к Боргу, где всегда останавливались, чтобы пообедать, когда Лори громко фыркнула. «Сигаретный дым», - сказала она. «Это не может быть денди в это время суток. Он ночное существо.


Лори нахмурилась; злоумышленники были обычным явлением в туристический сезон, и она была к ним благосклонна, но табачный дым ее раздражал. Она ускорила шаг, словно намереваясь выгнать этого незваного гостя и дым его сигареты из дерева.


Курильщик сигарет, скрестив ноги, лениво развалился на одном из храмовых камней и читал книгу; он мог сидеть в своей гостиной, настолько он выглядел как дома в этом лесу. Он глубоко затянулся длинной сигаретой; дым на мгновение неподвижно повис в тяжелом воздухе, затем почувствовал дуновение ветра и исчез. Мужчина заметил Лори и Пола; Он улыбнулся, встал и смотрел, как они приближаются, с сигаретой в левой руке. Это была русская сигарета, картонная туба.


Злоумышленником был Отто Ротшильд. Он снял правую перчатку и протянул руку.


«Баронезе; молодой Пол. Какой сюрприз. Я просто читал стихи. На самом деле эти деревья должны быть русскими березками, но у вас буки хороши. Один может привыкнуть к этим однообразным цветам; они идут с немецким светом ».


Лори взглянула на книгу Ротшильда, безвкусный том Пушкина в кожаном переплете. «Ах да, русский Хаббард», - сказала она.


Как она и предсказывала, Лори так и не научилась любить Отто Ротшильда; она никогда не называла его иначе, как «русским Хаббарда».


«Я думала, вы уехали из Германии», - сказала Лори.


«Я был в Испании на войне».


«Естественно, вы были».


Лори злило то, что Отто Ротшильд всегда делал модные вещи в модные моменты. Когда большевики были в моде, он собирал большевиков. Теперь у него были друзья-нацисты: не хамы, которые были настоящими верующими, а приемлемые люди, которые были готовы обменять немного приличия на встречу, форму или возможность познакомиться с влиятельными людьми и заработать деньги. Хаббарда заинтриговало отсутствие угрызений совести у Ротшильда. Ему нравились сплетни: русский был лучшим болтуном, которого когда-либо знал Хаббард: осведомленным, остроумным и злобным. Лори никогда не оставалась за столом, чтобы послушать его.


Ротшильд привел авантюристов на встречу с Хаббардом, юношами и девушками. Они неизменно были красивы. На званый обед в честь Зэнца незадолго до побега Зэнца Ротшильд пригласил молодого лейтенанта армейской разведки.


«Его зовут Бюлов», - сказал Ротшильд. «Он не из настоящих Бюлов, но он идеально подходит для своей новой карьеры. Он говорит по-русски - я сам его учил, у него прекрасный акцент, как у интеллигентного крепостного, игравшего с сыном своего хозяина, - и он готов предать абсолютно кого угодно. За исключением, конечно, дворянства, так что вы неуязвимы, баронесс.


Возможно, в отместку за то, что его называли русским Хаббарда, Ротшильд назвал Лори Баронессом - титул, которым пользовалась незамужняя дочь барона, как будто брак с американцем ничего не изменил для члена ее класса.


«Отто - крыса, - сказала Лори Хаббарду. «Популяция крыс всегда в точности равна популяции человека. На каждого человека, живущего на открытом воздухе, приходится одна крыса, прячущаяся между стенами и существующая на мусоре своего человеческого хозяина. Отто - твоя крыса, Хаббард. Во времена валуты это были ваши доллары. Теперь это ваша респектабельность. Он толстеет, грызет под вашим столом.


"Ерунда. Отто знает всех в Берлине ».


«Спасибо старому доброму милому Хаббарду. Если он катается в вашем кармане, выглядывает, принюхивается и шевелит бакенбардами, то люди перестают замечать, насколько он отвратителен. Вы превратили его в домашнюю крысу.


«Вероятно, он шпион», - сказал Паулюс. «Русские славятся этим».


Кем бы он ни был, Отто Ротшильд процветал. Читая Пушкина в буковом лесу у Борга, ему, казалось, было наплевать на мир.


«Здесь удивительно мирно», - сказал он. Он фыркнул, пристально глядя на Пола. «Что в пакете?» он спросил.


Пол нес их обед, завернутый в коричневую бумагу и перевязанный веревкой. «Хлеб и сыр», - сказал он.


«Мне показалось, что я чувствую запах колбасы. В Испании очень мало колбасы. В основном это испорченная рыба и мармеладный рис.


«Есть колбаса», - сказала Лори. «Если вы голодны, обязательно съешьте».


Ротшильд развязал сверток. Он ел жадно, засовывая один кусок сыра или колбасы в рот другим и очень тщательно пережевывая. Он вытер колбасный жир с пальцев и губ хлебом и съел его тоже. Затем он растянулся на животе у озера и напился, как животное из водоема. Лори следила за каждым движением. Ротшильд поймал ее взгляд.


«Навыки из прошлого, - сказал он. «Пол, было бы сложно привести сюда твоего отца?»


Лори была рада возможности сбежать. «Я позову его», - сказала она. «Ты остаешься с нашим гостем, Пол».


Лори зашагала к Берику. Пол предложил Ротшильду яблоко, которое он носил в кармане. Ротшильд надкусил яблоко, удаляя большие круги белой мякоти. Он шумно жевал и, когда закончил, уронил сердцевину на лесную подстилку. Пол никогда не видел такого голодного взрослого. Теперь, когда они остались одни, Ротшильд не пытался поговорить с Полом; он был не из тех, кто тратит монеты очарования на мальчиков-подростков. Он сел на камень и вернулся к чтению Пушкина.


До прихода Хаббарда было некоторое время. Выйдя на поляну, Ротшильд сделал широкий жест приветствия, как будто он владел лесом, пригласив его сесть на один из разбитых храмовых камней.


"Вы слышали радио?" - спросил Ротшильд.


Хаббард покачал головой.


«Вчера Германия и Советская Россия подписали договор о дружбе и военном союзе».


«Нацисты и коммунисты в союзе?» Хаббард сказал. «Безумный Правый и безумный Левый вместе в постели? Как они могут это сделать? »


«Они могут делать все, что захотят», - сказал Ротшильд.


Он никогда не оставался без жестов. Чтобы подчеркнуть фразу, которую он только что произнес, он растерзал сердцевину яблока в порошкообразной земле лесной подстилки каблуком своей замшевой обуви.


«Я доставил большевикам некоторые неудобства в Испании, - сказал Ротшильд. «Теперь, когда они союзники Германии, мне будет неудобно, Хаббард».


«Неудобно для тебя, Отто? В каком смысле?"


«В том смысле, что для Зэнца все было неудобно, - сказал Ротшильд. «В том смысле, что они были неудобны для Блау, Шварца, Эйснера, Герштейна и всех остальных. . . пассажиры. Я продолжу? Это длинный список. Все знают, что вы с Лори делали со своей лодкой.


"Ой? Что они знают, Отто?


«Христофоры - ангелы милосердия. Даже гестапо знает. В других случаях я бы посоветовал вам прекратить гуманитарную работу ».


«Но не раньше, чем мы тайно вывезем вас из Германии?»


"Точно. Если только вы не помогаете евреям ». Ротшильд затянулся русской сигаретой. «У меня действительно еврейское имя - ложное, но еврейское», - сказал он.


"А если мы этого не сделаем?"


«Что это значит, Хаббард… А если мы этого не сделаем? «Если вы этого не сделаете, вы этого не сделаете, и на этом все. Вы думали, я вас разоблачу? Вы действительно думаете, что я представляю для вас опасность? "


"Почему нет? Вы знаете половину нацистской партии ».


«К счастью для меня, что я это делаю. Хорст Бюлов сказал мне, что мое имя было в списке, переданном немцам после подписания пакта в Москве ».


Говоря это, Ротшильд завязал и развязал узел на веревке, на которой Лори скрепляла пакет с обедом. Хаббард взял веревку и бумагу из рук и сунул их в карман пиджака.


«Что происходит, - спросил Хаббард, - с теми, чьи имена в списке?»


«Они исчезают, передаются большевикам. Они думают, что через меня они смогут найти свой путь ко многим другим ».


"Они могут? Вы большевик? »


"Конечно, нет. Ты? Но сколько мы знаем между собой? Никто никогда не выдерживает допроса, Хаббард. Вы держитесь достаточно долго, чтобы успокоить свою совесть за предательство своих друзей. Знаешь, они бы меня не убили; или ты, или Лори. Или ваш ребенок. Это будут лагеря. Рабский труд."


«Хорошо, - сказал Хаббард.


«Дружба, - сказал Ротшильд, - это единственная столица изгнания».


- 9 -


Именно Пол в полночь повел Ротшильда со скалы и поплыл с ним до Махикана . Они плыли без огней, взяв курс на запад, в сторону Фальстера. На борту лодки с Полом у руля никто не говорил, кроме Лори.


«Куда вы собираетесь пойти?» - спросила она Ротшильда. "Что ты будешь делать?"


"В Париж. Я буду делать то, что делал всегда ».


- Ты имеешь в виду, заводи друзей и пользуйся ими.


Ротшильд улыбнулся ей своей очаровательной улыбкой, безупречными зубами и жидкими глазами.


В этот момент кливер вырвался и резко развернулся вокруг мачты. «Махикан» шла бейдевинд без ветров, ее поручень был купан в четырехфутовом море. Хаббард поспешил вперед и начал бороться с парусом.


Лори выскочила из кабины, чтобы помочь ему. Большие ступни Хаббарда поскользнулись на вычищенной дубовой доске, когда он попытался собрать парус в свои длинные руки. Он захватил большую часть его, но когда он поскользнулся, он потерял хватку на жестком мокром холсте, и ветер схватил его, развернув, как флаг. Хаббард ухмыльнулся Лори. Она бросилась к парусу и упала за борт. Хаббард потянулся к ней и промахнулся, а затем парус вернулся и обернулся вокруг его головы.


Пол нырнул в море вслед за своей матерью. Хотя на борту « Махикана» было темно как смоль , казалось, что под поверхностью немного света. Пол изо всех сил пытался плыть вниз. Его грудь уже болела. У него не было много воздуха в легких до того, как он пошел в море. Он видел место, где ушла Лори, и все его мысли были полностью сосредоточены на том, чтобы следовать за ней в этот пласт в бурлящей воде. В десяти футах ниже его протянутых рук он мог видеть свою мать. Он не мог связаться с ней; Казалось, она не плыла, а тонула с ужасающей быстротой, как будто держалась за какой-то груз.


Пол прижал руки к бокам и пнул. Вода здесь была не глубока, не больше двадцати футов, а на дне были камни, заросшие водорослями. Лори устроилась между двумя камнями, подняв одну руку вверх, волосы упали с ее лица. Пол схватил ее за волосы, поставил ноги на камень и оттолкнулся изо всех сил, выбиваясь на поверхность. Он отчаянно хотел перевести дух; он не знал, сколько еще он сможет сдерживаться, чтобы не открывать рот. Он стиснул зубы и позволил воде поднять его, но не двинулся с места. Он пнул ногой, но все равно его тело не поднялось. Казалось, у него совсем не было плавучести.


Это не имело значения. Ему пришло в голову, что его мать могла умереть; возможно, она ударилась головой, когда упала за борт. Возможно, было бы лучше остаться здесь, чтобы отказаться от борьбы. Он знал, что должен наполнить легкие водой за считанные секунды; он не мог сдерживать инстинкт дышать намного дольше. Здесь было очень тихо без ветра. Пол и Лори были частью моря, частицей бездны, движущейся вместе с ним.


Затем он увидел, почему они не могут всплыть вверх к поверхности: Лори была одета в старую овчинную куртку Паулюса, и вес ее, пропитанной морской водой, тонул их. Пол вырвал мать за руки и вытащил ее из овчины. Лори начала подниматься на поверхность. Сжимая ее руку, Пол ударил ногой по воде, скрипя зубами, чтобы не открыть рот.


Их головы всплыли на поверхность, и Пол увидел корпус « Махикана» менее чем в ста футах от него, грот вздрогнул, когда его гик качнулся, и он развернулся. Пол наполнил легкие воздухом и посмотрел в лицо матери. Ее волосы были плотно прижаты к черепу. Ее огромные серые глаза были цвета моря. Ступая по воде, она поцеловала сына. Хаббард, крича от радости, плескался рядом с ними в море, неся веревку.


Когда на рассвете высадили Отто Ротшильда на берег Фальстера, Лори осталась внизу, чтобы не прощаться с ним.


- 10 -


Когда на следующий день парус Махикан вошел в гавань Рюгена, катер гестапо вышел из причала, чтобы встретить ее, и денди Штутцер поднялся на борт.


Оказавшись на палубе, денди не смотрел на лица Кристоферов; он протянул руку за лодочными бумагами и изучил их. Жестким указательным пальцем, завернутым в удобную перчатку, он переворачивал каждую страницу паспорта Хаббарда, каждую страницу Лори, каждую страницу Пола. Он никогда не отрывал глаз от документов.


«Вы замужем за этим американцем?» - сказал он наконец Лори. Когда она не ответила, он приподнял свое треугольное лицо на дюйм и посмотрел на нее из-под блестящего клюва фуражки.


«Да», - ответила Лори.


«У вашего мужа и ребенка есть американские паспорта; твой немец. Почему?"


«Они американцы. Я немец ».


«У вас нет американского паспорта, а также немецкого паспорта?»


"Нет."


«Вы все же считаете, что ваш сын американец, а не немец?»


«Мой сын сам примет решение по этому поводу, когда достигнет совершеннолетия».


Под палубой с треском упал тяжелый предмет. Двое других полицейских, помощники Денди, обыскивали хижину. Денди, не обращая внимания на шум, снова просмотрел паспорта.


«Поль Кристофер, - сказал он, - родился на Рюгене четырнадцатого июня 1924 года. Почему ты так много путешествуешь по Швейцарии, Кристофер?»


Пол сказал: «Я хожу там в школу».


"Какая школа?"


Пол назвал это.


«Французская школа?»


"Да."


Денди закрыл паспорта. Затем он осмотрел Хаббарда, Лори и Пола, переводя взгляд с их шляп на их ботинки, как если бы он все еще читал проштампованные страницы их паспортов. Его глаза метнулись вверх и уловили выражение лица Лори; это было очень похоже на выражение, которое он видел на ее лице три года назад в кафе. Розовые губы денди сжались.


«Какова цель этого осмотра нашей лодки и нас самих?» - спросил Хаббард.


«Вы увлеченные моряки».


«Мы приезжаем на Рюген каждое лето, чтобы поплавать под парусом».


«Для плавания. Ты всегда уходишь в темноте ».


Хаббард смотрел на небо, залитое тонким полуденным светом. «Мы пытаемся поймать приливы», - сказал он.


«Сколько человек было на борту этого судна, когда вы плыли?»


«Моя жена, мой сын, я сам».


"Не больше? Вы в море двадцать девять часов. Куда ты ушел?"


«Фальстеру».


«В Дании. В ваших паспортах и судовых документах нет отметок о въезде и выезде ».


«В Falster мы не проходили формальностей. Мы сошли на берег на лодке, устроили пикник на пляже ».


Денди открыл плетеную корзину для пикника. Он осмотрел ножи, вилки и тарелки, привязанные к крышке корзины. Он расстегнул ремни и осмотрел каждую посуду и посуду.


«Четыре грязных вилки, четыре ножа, четыре ложки», - сказал он. «Еще четыре грязных тарелки. Если вас всего трое, почему немытые вилки и тарелки на четверых? »


Лори пристально смотрела ему в глаза. «Мы пригласили гостя на ужин в Фальстер».


Денди указал пальцем на своего помощника, который достал блокнот и карандаш. Когда он был готов писать, держа карандаш над чистой страницей, денди задал свой следующий вопрос.


«Имя гостя?»


«Мы никогда не спрашивали. Неформальность - одна из радостей парусного спорта ».


Помощник писал быстро. Когда денди поднял палец, он остановился.


«Этот человек, которого вы пригласили на обед, был датчанином?»


"Наверное. Мы не спрашивали. Мы вместе говорили по-английски ».


- И вы оставили его в Фальстере, на пляже?


"Да."


Денди протянул Хаббарду паспорта и сунул их ему в ладонь. «Не выезжайте за границу снова, не сообщив сначала в полицию и не пройдя формальностей в пункте назначения», - сказал он. «Невыполнение этого требования является серьезным нарушением немецкого законодательства».


Хаббард предупреждающе положил руку на затвердевшую спину Лори. Денди сделал жест, и его люди забрались в катер, прижимая его к крыльям, пока он спускался по трапу. Держась за лестницу своими детскими перчатками, он без всякого выражения смотрел на груди Лори. Торжество, острое выражение лица, появлялось и исчезало в его бледных глазах. Он, казалось, говорил, что знал все секреты Кристоферов, даже взгляд Лори под ее одеждой; и он хотел, чтобы они знали, что он знает все. Наконец денди улыбнулся.


- 11 -


В библиотеке Берика Паулюс слушал отчет Лори о поисках гестаповцами Махикана .


«Пришло время отказаться от этих ночных парусов», - сказал он.


«Предположим, денди поймал нас с Ротшильдом, спрятанным внизу», - сказала Лори. «Что за шутка - предстать перед судом за государственную измену или за что-то еще, за что тебя судят, потому что ты контрабандой вывез что-то вроде Ротшильда из Германии».


«В следующий раз тебя поймают. Они знают, что ты делаешь. Если ты продолжишь, Лори, ты поведешь гестапо только к тем людям, которых хочешь спасти. Однажды они исчезнут.


«Они в любом случае исчезнут».


«Ты исчезнешь с ними. Пол - сообщник. Вам лучше понять, что никто не застрахован от этих людей ».


«Нет иммунитета от денди?»


«Нет», - сказал Паулюс, не сводя глаз с Лори. «Нет иммунитета. Вы ведете себя очень глупо. Как твой отец.


«Как мой отец?» - воскликнула Лори. "Тупой? Объясни, Паулюс ».


«Он тоже смеялся не над теми людьми, не в тот момент. Поскольку убившие его люди не были солдатами, он считал их не опасными. Поскольку этот человек, которого вы называете Денди, не из тех, кого вы привыкли видеть в униформе, вы думаете, что он не опасен. Он убьет вас по той же причине, по которой мафия убила вашего отца, потому что вы выглядите так же, как и вы, и потому что ваш голос звучит так же, как и он. Если вы этого не понимаете, значит, вы действительно очень глупы. Ты непригоден для политики, Лори. Все в этой семье всегда были непригодны для политики ».


Лори отвернулась и подошла к окну.


"Политика? Меня не волнует, во что они верят », - сказала она. «Я ненавижу эту глупость. Этому надо противостоять, Паулюс. Мой сын не вырастет в стране глупых, слышащих, как люди говорят, что евреи мажут себя гусиным жиром и зашивают себе на зиму нижнее белье. Я этого не допущу ».


Той ночью они покинули Рюген и, после двух часов собирания вещей в Берлине, сели в парижский экспресс, взяв по два чемодана. Хаббард свернул рисунок Лори, сделанный Зенцем, в трубку и держал ее в руке. Важно было не выглядеть перегруженным, как беженцы.


После этого все произошло очень быстро. На границе в их купе вошел офицер гестапо. Как и денди, он был поглощен штампами в паспортах Кристоферов. Он зачитал их имена.


«Два американских гражданина, один гражданин Германии, отец, мать и сын», - сказал он.


"Это правильно."


«Ты пойдешь со мной».


По мере того как они следовали, человек из гестапо шагал по платформе станции, мельницы Саара наполнили вечернее небо пламенем и дымом. В ночном воздухе пахло опаленной шерстью.


«У них здесь более низкие стандарты одежды», - сказала Лори, кивая на складки на спине плохо сидящего пиджака гестаповца.


В кабинете милиционера был только один стул. Он сел в нее и несколько секунд изучал паспорта.


«Вы собираетесь во Францию. Почему?" - спросил он наконец.


"На каникулы."


«Что за праздник? Ты будешь ходить, плавать, что? »


«Немного всего, без сомнения».


Хаббард говорил. Он крепко держал Лори за руку, чтобы она успокоилась.


"Тоже плывешь?"


Голова гестаповца откинулась назад, когда он произнес эти слова, как будто он ожидал увидеть выражение вины на лице Хаббарда. Хаббард радушно улыбнулся ему.


Вошла ассистентка, неся трубку с рисунком Лори, сделанным Зенцем. Его открыл гестаповец.


«Это личная собственность», - сказала Лори.


"Да?"


С большим сарказмом гестаповец постучал концом трубки по столу и вынул рисунок. Он развернул его и держал на расстоянии вытянутой руки.


«Почему вы пытаетесь вывезти это из Германии?» он спросил.


«Произведение искусства нельзя провезти контрабандой, - сказала Лори.


«Произведение искусства? ”


Его презрительные глаза бегали вверх и вниз по телу Лори, сравнивая ее с беременной улыбающейся девушкой на рисунке.


Он открыл два американских паспорта и проштамповал их; затем он подробно написал на страницах с печатью, расписался и поставил под своей подписью еще один штамп поменьше. Он вручил Хаббарду два американских паспорта.


«Пожалуйста, прочтите записи, которые я сделал».


Хаббард нашел страницы и прочитал, что там написал гестаповец.


«Это говорит о том, что мы с сыном изгнаны из Германии. По какой причине?"


«Причину указывать не обязательно».


Лори зашевелилась. Хаббард чувствовал в ней гнев. Паулюс был прав - она не понимала опасности. Здесь была большая опасность. Он крепче сжал ее руку.


«Когда мы можем вернуться в Германию?»


Гестаповец не ответил; его бизнес с Хаббардом был окончен. Он, должно быть, позвонил в скрытый колокол. Четверо мужчин в форме, рядовых пограничников, уже вошли в комнату. Была жаркая ночь; запах пропитанной потом шерсти был очень сильным.


«Вы уезжаете сейчас», - сказал гестаповец. «Эти люди проводят вас до поезда».


Лори протянула руку. «Мой паспорт, пожалуйста».


Гестаповец не взглянул на Лори. Ее паспорт лежал на столе в его руках.


«Эта женщина останется в Германии», - сказал он. «У тебя есть одна минута, чтобы попрощаться».


«Что значит оставаться в Германии? - сказал Хаббард.


«Вы зря теряете одну минуту», - сказал гестаповец.


«Иди, Хаббард», - сказала Лори.


«Я требую поговорить с американским консулом», - сказал Хаббард.


«Американские власти будут проинформированы о вашей высылке. Теперь вы должны покинуть Германию ».


«Без моей жены?»


«Ваша жена - гражданка Германии. В настоящее время она не может покинуть Германию ».


«Иди», - сказала Лори.


«Нет», - сказал Хаббард по-английски. «Пол, поцелуй свою мать. Садись в поезд. Как только вы пересечете границу, пошлите телеграммы американским консулам в Саарбрюккене и Берлине, Паулюсу и Эллиоту. Здесь."


Хаббард протянул Полу бумажник, полный рейхсмарок стоимостью четыре доллара за доллар. В Германии валюта снова была нормальной.


Лори поцеловала Пола. «Помни все», - сказала она. "Идти."


Пол колебался. По-английски его мать сказала: «Не прощайся. Ни в чем им не подчиняйся ».


«А теперь, - сказал Хаббард гестаповцу, - я требую встречи с вашим начальником».


Руки гестаповца лежали на столе. Он поднял указательный палец правой руки, как можно меньше жестов. Один из полицейских ударил Хаббарда дубинкой по правой почке. Другой намотал цепь на большой палец Хаббарда и скрутил. Третий схватил его за руку и перекрутил до лопаток. Последний полицейский встал, расставив ноги, держа дубинку на бедрах, кивнул Полу.


Глаза Лори были прикованы к нему. Она снова заговорила по-английски. «Контролируйте свое лицо», - сказала она. «Они не должны заставлять вас ничего чувствовать».


Полицейские вывели Хаббарда, согнувшись от боли, и Пола, который стоял прямо, из комнаты.


Пол повернулся, чтобы в последний раз взглянуть на Лори. На ее лице ничего не отражалось, даже любви к нему и Хаббарду. Она покачала головой, запрещая ему снова попрощаться, запрещая ему позволить этим головорезам увидеть, что они коснулись его эмоций.


«Мутти», - сказал он, не в силах ничего с собой поделать.


«Никаких прощаний», - сказала Лори. Но в последнюю секунду она тоже ослабла и произнесла его имя.


Четвертый полицейский ударил Пола дубинкой по локтю. Когда он не пошевелился и не вздрогнул, он ударил его по другому локтю, и, поскольку он был ослеплен болью, Пол больше не видел свою мать.


В последующие годы, когда он пытался вспомнить каждую деталь этого момента, он всегда удивлялся тому, что все было так обыденно. Помимо ударов, вспомнить было практически не о чем, кроме того, что его мать, зная, что она больше никогда его не увидит, зная, что она почти наверняка идет на смерть, не боялась. Она никогда не боялась.


- 12 -


В пятницу, 1 сентября 1939 года, в день, когда Пол и Хаббард Кристофер покинули Германию, вермахт вторгся в Польшу. Двумя днями позже Франция объявила войну Германии. Связь между двумя странами прекратилась.


Они поехали в Страсбург, потому что там было американское консульство. Повсюду были солдаты, с черными челюстями, неопрятные, неулыбчивые. В отличие от немецких солдат с розовыми лицами, которые никогда не казались счастливее, чем в строю, французы не пели во время марша. Ничто, что Поль слышал в школе о французской воинской славе или в Бервике по тому же предмету, не подготовило его к этим шеренгам бледных, обиженных людей, шагающих по улицам Страсбурга к Рейну.


Прошло четырнадцать дней, прежде чем пришло сообщение от Паулюса. Все это время Хаббард не произносил ни слова, за исключением ежедневных визитов на почту и в консульство. Наконец консул вручил Хаббарду Паулюсу телеграмму, переданную из американского посольства в Берлине: « Ни слова от Лори с момента вашего отъезда». Направляю запросы по армейским каналам , пока безрезультатно. Возможно тюремное заключение. Ни при каких обстоятельствах не въезжайте в Германию самостоятельно. Оставление во Франции усилит подозрения. Настоятельно советую вернуться в Соединенные Штаты на нейтральном корабле. Все сообщения в дальнейшем будут отправляться вашему кузену.


Полк пехоты прошел мимо консульства, пока Хаббард читал послание Паулюса, и в открытое окно раздался топот ног.


«Весь этот эпизод может длиться недолго», - сказал консул. «Франция является сильнее , чем в Германии. Вспомните линию Мажино. У них численность Джерри на западном фронте составляет пять к одному, и, конечно же, Британия тоже в этом участвует ». Он улыбнулся Хаббарду. «Польская армия должна быть очень храброй», - сказал он.


Но французы с более чем сотней дивизий, противостоящих только 23 немецким дивизиям на западе, не атаковали. Варшава пала 28 сентября.


На следующий день Паулюс отправил через американского консула еще одно сообщение: « Ни слова. Никаких следов. Ваше присутствие во вражеской стране опасно для вашей жены и ребенка. Немедленно отправляйтесь в Америку .


- 13 -


Во время путешествия через Атлантику Хаббард перестал разговаривать даже с Полом. Пол молча сидел с ним в каюте и молча шел рядом с ним, кружа по палубе, сделав целую сотню кругов ранним утром, прежде чем другие пассажиры поднялись. У него была жуткая мысль, что, каким бы огромным ни был Хаббард, какое-то еще большее существо, обезумевшее от гнева, изо всех сил пытается прорваться сквозь его кожу в потоке крови.


Пол был абсолютно уверен, что его мать мертва, совершенно уверен, что ее пытали перед смертью. Он вспомнил выражение глаз денди, когда он смотрел на ее грудь, когда спускался по лестнице Махикана . Гестаповец на границе, глядя на рисунок Зенца, выглядел точно так же. Всю свою жизнь Пол слышал о красоте своей матери; он знал, что красота значила для таких мужчин, как денди. Впервые в жизни он скрывал от Хаббарда свои чувства. Он осознал, что каким-то образом, который он не мог контролировать, подчинялся приказам своей матери не позволять другим видеть его эмоции. Ему постоянно снилась Лори. В его снах она утонула, она упала с большой высоты, она плыла, как воздушный змей, среди облаков. Каждый раз, когда она умирала, он пытался попрощаться, и каждый раз она касалась его губ пальцем. Он проснулся, рыдая. Хаббард, который никогда не спал, слышал его, но никогда не разговаривал с ним через темную каюту.


В Нью-Йорке Эллиот Хаббард встретил их на пирсе.


«Какое слово от Паулюса?» - спросил Хаббард, его первое произнесенное слово за более чем неделю.


«Ничего», - сказал Эллиотт. «Я бы телеграфировал на корабль, если бы он хоть что-нибудь прислал. Разве Лори не пошла бы прямо к Паулюсу?


«Да, - сказал Хаббард.


Эллиот отвел их в дом на Девяносто третьей улице, который он купил после женитьбы. Алиса родила сына по имени Гораций. «Никаких сюрпризов», - сказала она, не обращая внимания на этот опыт. «Он весь Хаббард. Как ты сбежал, Пол? У твоей матери, должно быть, удивительные гены. Это было ее единственное упоминание о Лори.


Алиса беспрерывно болтала, описывая странных друзей, которых Эллиот привел в Гавань тем летом. «Это было наше лето для причудливых англичан», - сказала она. «Все они были яростно антинемецкими. Хорошо, что тебя там не было, Пол, так как ты наполовину немец; они бы тебя прогнали ». Хаббард слушал ее, не улыбаясь, не говоря ни слова.


В библиотеке после обеда Эллиот налил бренди из графина и вручил стакан Хаббарду. Хаббард взял стакан и поставил его нетронутым.


«Хаббард, - сказал Эллиот, - что ты собираешься делать?»


Хаббард ответил сильным голосом, как будто ответ на вопрос Эллиотта был настолько очевиден, что его не нужно было спрашивать.


«Я собираюсь найти свою жену», - сказал Хаббард.


"Как вы думаете, где она?"


"В тюрьме."


«Думаешь, ее можно найти?»


"Я не знаю."


«И если вы найдете ее, как вы думаете, можно ли вытащить ее из страны, находящейся в состоянии войны, особенно если эта страна - Германия?»


«Это будет очень сложно».


Хаббард говорил безмолвным голосом. На его лице было не больше выражения, чем в голосе.


Эллиот взял бокал с бренди Хаббарда и снова подал ему. «Выпей это», - сказал он. Хаббард послушно так и сделал. Эллиот взял стакан у него из рук. «А теперь, - сказал Эллиот, - как вы планируете попасть в Германию?»


"Почему ты хочешь знать?"


"Почему вы думаете? Чтобы я мог вам помочь ».


«Парус, шагай, парашют», - сказал Хаббард. «Как только я попаду в страну, со мной все будет в порядке. По моей речи никто не может сказать, что я не немец ».


«У вас не будет никаких документов. Ваш рост шесть футов четыре дюйма. Вы думаете, немцы не узнают, что вы там?


Хаббард не слушал. «Я должен отвести Пола в школу, а потом вернусь», - сказал он.


Речь Хаббарда была теперь оживленной. Он принял решение; он составил план.


«Хаббард, - сказал Эллиотт, - я хочу, чтобы ты встретил человека. Я попрошу его встретиться с вами завтра в клубе.


"Какой мужчина?"


«Англичанин», - сказал Эллиотт. «Один из англичан, который провел лето в гавани - их упомянула Алиса».


«Что за англичанин?»


Эллиот улыбнулся. «Баронет», - сказал он. «Он гениальный парень».


Сэр Ричард Шоу-Кондон, Барт., Носил серо-голубую шляпу-котелок, как у Уинстона Черчилля, и оставил ее на голове, потягивая шотландский виски в библиотеке Йельского клуба. У сэра Ричарда была замечательная растительность на лице: густые льняные брови и такие же гитлеровские усы. В этих странных американских кварталах он чувствовал себя совершенно непринужденно. Его ноги были скрещены в щиколотках, а ступни в глянцевых оксфордах лежали на столе. Казалось, он хотел выглядеть очень молодым министром Короны, развалившимся на переднем сиденье во время допроса в парламенте и беспечно отражающим нападки оппозиции. В своеобразной английской манере ломать лед с незнакомцем он задал Хаббарду ряд грубых личных вопросов.


«Что заставило вас жить в Германии все эти годы?»


«У меня была жена-немка, - сказал Хаббард.


- Я слышал, красавица. Немецкие женщины могут быть необычными - с идеальной кожей. Но шестнадцать лет , мой милый. Разве вы никогда не тосковали по цивилизации, спрятавшись в Берлине, жуя сосиски и слушая застольные песни? »


Хаббард не ответил; он знал, что этот шутливый допрос должен закончиться.


«Вы пишете книги, - сказал сэр Ричард. «Ваш двоюродный брат одолжил мне один. Англичанину, конечно, трудно понять все эти американские отношения, но я думал, что письмо было первоклассным. Это то, на что вы жили, ваши гонорары? "


«Отчасти», - сказал Хаббард.


«Какая была другая часть? У вас есть собственный доход? "


Хаббард, все еще молчаливый, заказал еще виски для сэра Ричарда. Официант оглядел англичанина с головы до ног; В этом клубе было много эксцентричных людей, но никто никогда раньше не носил здесь шляпу в помещении и не ставил ноги на стол.


«Что действительно вызывает у меня любопытство, наше любопытство, - сказал сэр Ричард, - так это то, почему вы и ваша жена тайно вывезли всех этих евреев и большевиков в Данию. Это была политика, Кристофер?


"Нет."


«Ты сам не большевик?»


"Нет."


« Что вы тогда, спросите вы?»


«Эти люди были нашими друзьями».


« Все они?»


"Почти все."


Сэр Ричард снял котелок и покрутил его на указательном пальце. На долгое время он был поглощен этой уловкой.


«Послушай, Кристофер», - сказал он наконец, ставя ноги на пол и аккуратно ставя шляпу на колени, как будто это был сигнал того, что настроение встречи изменилось, «дело в том, что мы очень сочувствую вашей жене. Как ты думаешь, мы можем собраться вместе и что-нибудь придумать?


"Думать о чем-то?"


«Что-то, что может помочь - найти ее, вернуть. Эллиот ничего не сказал вам о нашей работе?


"Нет."


- Вы знаете, вы очень похожи на него. Вы похожи на него в других отношениях? "


Сэр Ричард издал пронзительный мальчишеский смех, а теперь, когда он отказался от своей позы младшего министра, он потрескивал, как школьник, с озорством и любопытным умом. Хаббард никогда не видел взрослого человека с таким живым лицом. Сэр Ричард настороженно ждал следующего вопроса Хаббарда. Знание того, какой вопрос задать, было испытанием для разведения; У Хаббарда создалось впечатление, что его примут в какой-то клуб, если он попросит. Он не сталкивался с этой ситуацией с первых лет обучения в колледже: вы должны были спросить человека из Бостона, знает ли он другого человека, а затем спросить, ездит ли старый такой-то еще на том черном мерине по имени Домино - все это который сообщил вашему слушателю, что вы знаете имена лошадей, принадлежащих людям, участвовавшим в программе «Охота на близорукость», и поэтому можно продолжать разговор.


«На самом деле, - сказал сэр Ричард, когда не последовало никаких вопросов, - мы не должны говорить абсолютно откровенно с американцами внутри границ Соединенных Штатов. Это ваш Закон о нейтралитете. Однако я хотел бы поговорить с вами откровенно ».


«Говорить откровенно о чем?»


«О выборе стороны. Ваша страна нейтральна, но в такие времена не может быть нейтральных людей ».


"Действительно? Почему я должен выбирать сторону? »


«Вы должны ответить на этот вопрос. Вы которые столкнулись с серьезной личной дилеммой. Возможно, мы сможем помочь вам решить эту проблему ».


«Послушайте, - сказал Хаббард, - почему бы вам не сказать мне то, что вы не должны говорить откровенно американцам?»


Прямота Хаббарда поразила сэра Ричарда. Очарование исчезло с его лица, как гладкая пустая крышка, закрывающая сверкающий глаз.


«Очень хорошо, - сказал сэр Ричард. «Я слышал, вы хотите поехать в Германию».


"Да."


«Мы можем быть готовы помочь вам».


"Как?"


«Я подойду к этому. Вы готовы обсудить этот вопрос? »


"Почему я должен? Вы будете просить , чтобы я стал британским шпионом, не так ли?»


«Было бы так больно шпионить против людей, арестовавших вашу жену?»


"Нет. Но как это поможет моей жене? »


- Знаешь, это не будет сплошным шпионажем. Возможно, ты найдешь свою жену ».


"И спасти ее?"


«Вы спасли других от гестапо - всех этих евреев и большевиков. Эйснер, Блау, Герштейн, Заентц. Я понимаю, что это далеко не полный список. Вы очень восхищаетесь тем, что вы сделали, вами и вашей женой. Я предлагаю вам возможность вытащить ее. Конечно, ты хочешь сделать для нее то, что сделал для себя. . . друзья."


Хаббард поднес стакан ко рту, но не мог пить; ликер обжег его губы.


«Как мне попасть в Германию?» он спросил.


«Поездом из Швейцарии, как и любой другой нейтральный».


«Вы должны знать, что меня выслали из Германии».


"Да. Но мы можем это обойти ».


«Обойти немецкую полицию? Во время войны? Как?"


«Вы должны сказать мне, если вам интересно», - сказал сэр Ричард.


«Я хочу слышать, что вы говорите».


«Это довольно очевидная идея. Для целей вашего визита вы станете своим двоюродным братом Эллиоттом. Путешествуйте по его паспорту ».


«Это никогда не сработает».


"Почему нет? Вы уже отвечаете на имя Хаббард. Все, что вам нужно сделать, это покрасить волосы и не говорить так свободно по-немецки. Мы можем научить вас остальным вещам, которые вам нужно знать - ножам, пистолетам, яду, невидимым чернилам. Это очень приятно ».


«А что насчет Эллиотта?»


«Эллиот организовал нашу встречу».


Хаббард слышал, как его сердце билось в ушах. Конечно, это было возможно. Это было так гениально просто. Почему он не подумал об этом?


«На самом деле, - сказал сэр Ричард, - я думаю, вы найдете все это довольно забавным. Разумеется, не обращая внимания на беспокойство о жене.


«Я принимаю», - сказал Хаббард.


Сэр Ричард приподнял котелок над льняными бровями и одарил Хаббарда веселой заговорщической улыбкой.


Три


_4.jpg


- 1 -


Накануне Рождества 1943 года Пол Кристофер покатал на санях своего троюродного брата Горация Хаббарда по склону горы над гаванью. После долгого подъема двое мальчиков на мгновение остановились и посмотрели на долину. День был ясный, такой холодный, что солнечный свет, отражающийся от снега и льда, казался голубоватым. Низкие горы, густо заросшие болиголовом, были темно-синего цвета. Они слышали ветер в деревьях, постоянный тихий свист и дервиши из легкого сухого снега, кружащиеся на просторах.


Пол перевернул Горация на спину, и ребенок обнял Пола руками за шею, а ноги - вокруг его талии. Пол бросил их двоих животом вниз на сани. Гораций хмыкнул от удара, но держался. Гибкий Летун набирал скорость, его стальные полозья шептались по снегу; земля была такой крутой, что Полю и Горацию показалось, что они влетают в голые ветви лиственных пород и перистые сине-зеленые ветки хвойных деревьев. Сани вышли из леса на пастбище, усыпанное валунами и уступами. Земля стала еще круче, Пол свернул влево, чтобы избежать десятифутового падения с скрытого гранитного уступа, и сани проехали в нескольких дюймах от высокой стены из рыхлых камней, окружавшей кладбище. Теперь они могли видеть гавань в нескольких сотнях ярдов ниже и чувствовать запах древесного дыма, поднимающегося из ее труб.


Два человека, женщина и высокий мужчина, вышли из дома, чтобы посмотреть конец поездки на санях. Они были прямо на пути гибкого летуна. Сани ехали со скоростью пятнадцать или двадцать миль в час. Западный ветер занес снег к подоконникам окон второго этажа. Пол держал курс на занятие. Когда бегуны вцепились в более мягкий снег, сани замедлили ход, а затем перевернулись. Маленькое тело Горация взлетело в воздух и погрузилось в дрейф.


К тому времени, как Пол поднялся на ноги, Горация спасли; Алиса, его мать, все еще барахталась по снегу, высоко держа юбку, но человек с ней, которого Пол принял за Эллиота Хаббарда, вытащил ребенка из сугроба и смахнул снег с его лица. Гораций смеялся: так ему нравилась поездка на санях до конца. Его спаситель поднял Горация над головой и поцеловал его.


«Гораций, ты выглядишь как твой отец, бедняга», - сказал Хаббард Кристофер.


Он передал Горация Алисе и повернулся к собственному сыну, раскрывая руки.


«Привет, Пол, - сказал он.


Пол обнял отца и поцеловал его. Он видел его впервые почти за четыре года.


Через полчаса Хаббард и Пол остались одни в одной из маленьких гостиных в передней части дома. Они стояли бок о бок, протягивая руки к костру яблочных поленьев.


«От нее вообще нет никаких следов, Пол, - сказал Хаббард. "Никто. Нет никаких бумаг, нет записей об аресте или суде. Официально ее не существует ».


«Означает ли это, что она мертва?»


«Значит, она жива».


"Если она жива, где она?"


«Возможно, прячется».


«Вы действительно в это верите?»


Хаббард после долгой паузы покачал головой. «Нет, - сказал он. «Я думаю, она в лагере. Думаю, у немцев есть на то причины. . . стирая ее существование ».


«Тогда она умрет».


«Нет», - сказал он, сверкнув глазами. «Твоя мать не умрет. Вспомни, какой она была. Она не уступит. Она доживет до конца ».


Хаббард потерял способность скрывать радостный смех, делавший его таким очаровательным. Он стал жестоким, неулыбчивым человеком. Он сел в кресло-шейкер, которое скрипело под его весом. Он был таким же прямым, как Паулюс. Его взгляд остановился на Поле, который носил форму второго лейтенанта морской пехоты.


"Вы собираетесь в Тихий океан?"


«Да, сразу после этого отпуска».


Хаббард по старинке из детства Пола переплел пальцы рук сына. «Тогда у нас не будет много времени вместе», - сказал он.


Алиса оставила на столе поднос с какао. Хаббард налил две чашки и протянул одну Полу. Они стояли бок о бок, спиной к плюющимся яблочным поленьям, и потягивали какао. Сквозь окна с маленькими волнистыми стеклами они видели, как идет снег; ветер стонал в карнизах и выл в каменных трубах старого дома.


Прозвучал автомобильный гудок, и зеленое купе-купе «Паккард» с опущенным верхом, несмотря на холод, свернуло с дороги и взобралось в сторону гавани. Каждые несколько ярдов водитель нажимал кнопку клаксона, и клаксон издавал своеобразное хриплое а-а-а-а-а!


Алиса вошла в комнату, неся Горация, и поднесла его к окну, чтобы он мог наблюдать за приближающейся машиной.


«Это брат Вадди, - сказала Алиса. «Он думает, что Горацию нравится слышать, как он трубит в рог».


Гораций восторженно ухмыльнулся, когда снова зазвонил рог. «Мне это нравится, - сказал он.


«Я родила кретина Хаббарда», - сказала Алиса. «Может ли это быть рецессивный ген? Вырастет ли Гораций, как его дядя Уэдди? Она выглянула в окно. «Боже мой, - сказала она, - он привел друга».


Стряхивая снег с ног в холле, Вадди представил своего друга.


«Это Волкович, - сказал он, - мое секретное оружие. Снег - ничто для Волковича. В детстве он шел из Киева в Шанхай с небольшим рюкзаком за спиной - пять тысяч миль над Уралом, через ледяную Сибирь, через горящую Гоби. Это пролетарский эпос. Волкович ел сырое мясо пони в Монголии ».


Варнава Волкович был коренастым мускулистым мужчиной с большим подбородком и высокими славянскими скулами. Его нос был сломан и переломан. Он выглядел так, как будто играл в футбол, блокируя таких мужчин, как Уэдди. На нем был знак армейского прапорщика. Рядом с гибким блондином Уэдди Джессапом он выглядел как неандерталец. Он поставил чемодан Вэдди и кивнул Алисе, не зная, что делать дальше.


Алиса подняла большую волосатую руку Волковича и пожала ее. «Вы действительно прошли всю Азию?»


Волкович кивнул. «Я мало что помню об этом. Со мной был отец », - сказал он. «Мы не прошли весь путь. Были поезда ».


«Тем не менее, - сказала Алиса, - это требует больших усилий. Но какая удача для Вадди. Он всегда хотел встретить настоящего русского. Он из семьи Рыжих.


- 2 -


В тот вечер, в канун Рождества, Алиса настояла, чтобы все мужчины ходили на ужин в униформе. «Это дает вечеринке именно тот лихорадочный флеш военного времени, которого я хочу», - сказала она. «Кто знает, когда в Гавани будет еще одно Рождество Хаббарда?»


Алиса разговаривала с Волковичем. К ним присоединился Уэдди Джессап. Его глаза были яркими, его речь была немного невнятной. «Почему не должно быть больше рождественских вечеринок?» он спросил. У Уэдди была слабость к спиртным, и он уже выпил три стакана виски.


«Вы все идете на войну», - сказала Алиса. «Эллиот учился прыгать с парашютом. Я никогда не видел его таким счастливым. Вы все счастливы. Это наряд, к которому вы все принадлежите. Что это?"


«Вы не должны спрашивать».


"Почему нет? Почему у него нет номера, как у всех остальных? Как можно смешивать армию, флот и морскую пехоту? Почему такой сорокалетний моряк, как Эллиот, выпрыгивает из самолетов? »


Вэдди Джессап приложил палец к губам. «Это так секретно, - сказал он.


Алиса посмотрела на него с горьким раздражением. «Боже, мужчины неуклюжи», - сказала она. «Хорошо, что у вас есть секреты только во время войны. Женщины все время живут секретами; мы должны жить на одной планете с людьми. Вам нельзя доверять фактам ».


Вадди не слушал. Его глаза были прикованы к Полу, и он выглядел с удивленным расчетом, как грабли, впервые заметившие, что у дочери друга выросла грудь.


«Красивый молодой человек, мальчик Хаббарда, - сказал он. «Каковы его интересы? Дайте мне ледокол.


«Ледокол? Вы знаете его много лет.


«Я хочу узнать его получше. Каковы его интересы? "


"Девушки; кажется, он всегда есть. Он читает немецкие стихи, чтобы расслабиться ».


«Немецкая поэзия! Просто мое.


Вадди ярко улыбнулся Алисе и подошел к Полу. Он положил руку на поясницу Пола. « Werd ich zum Augenblicke sagen» , - сказал он, - « Док Verweile! Du bist so schön! ”'”


«Привет, Вадди, - сказал Пол.


«Говорят, вы говорили по-немецки даже в очень маленьком ребенке», - сказал Вадди. «Что я только что сказал?»


«Вы говорили по-немецки?»


«Конечно, я говорил по-немецки. Я цитировал бессмертного зануда Иоганна Вольфганга фон Гете. Я не могу вспомнить, что это значит ».


Павел перевел: «Если я скажу моменту:« Останься сейчас! Ты так красива!" '”


"Вот и все! Бессмертный Гете ». Он подозвал Волковича, который оставил Алису и присоединился к ним. «Вот бессмертный Волкович», - сказал он. «Что ты там пьешь, котельщик?»


«Нет, сэр, Роб Рой».


«Роб Рой? Это твое первое? Вам нравится это?"


«Это очень хорошо, сэр».


- Бросьте «сэр», Варнава. Зови меня «ты». Рождество. WOJG Wolkowicz родом из Янгстауна, штат Огайо, - сказал Уодди Полу. Он произнес WOJG , аббревиатуру звания Волковича, младшего унтер-офицера, как если бы это было слово: wojjig .


«В Янгстауне, штат Огайо, пьют котельные, - продолжил Уодди. «Я знал человека из Йельского университета, который вырос в Янгстауне, штат Огайо. Его семья владела сталелитейным заводом по производству листов и труб. После тяжелого дня, когда в доменную печь клали листы и трубы и вынимали их, когда все было готово, все спускались в таверну и брали котельщика. Мой приятель ничего не сказал о Робе Ройсе.


Вадди протянул Волковичу свой стакан. «Почему у вас нет другого Роба Роя? Принесите мне котельщика, - сказал он. «Пол, что у тебя там?» Он пил из стакана Пола. «Обычная газированная вода!» он сказал. «У вас должна быть кристальная моча, как минеральная вода. Ты можешь незримо написать свое имя на только что выпавшем снегу - конечно, почерком Мэри Лу.


Уэдди хранил стакан Пола, потягивая из него, пока Волкович не вернулся с новым напитком для него - не варваром, а тремя пальцами шотландского виски в чистом виде. Вадди вылил виски и отдал Полу его газированную воду.


«Я думаю, что тебе следует сделать, Пол, - сказал он, - это verweile doch. Еще не поздно выйти из морской пехоты. Знаешь, они тебя просто убьют. Вот для чего нужны младшие лейтенанты морской пехоты - чтобы показать солдатам, как умирать.


Уодди обнял Пола за плечи, а другой рукой за плечи Волковича и притянул их к себе. Несколько капель виски потекли из его стакана и запачкали плечо формы Волковича.


- Заставь Джессапа , - прошептал Вадди. «Я хочу, чтобы ты был Форсом Джессапом. Разве Эллиотт не твой крестный отец? Он может нас исправить.


«Заставить Джессапа, Вадди? Что это такое?"


«Отличная экипировка, которая скоро вступит в бой - опытные убийцы, лингвисты, очень продвинутые в ремеслах по дереву. Волкович будет снимать, вы напишете немецкие стихи, а я буду ведущим. Скрытность и хитрость за япошками - вот наша игра. Намного лучше, чем идти на пляж с кучкой прыщавых морских пехотинцев на каком-то богом забытом атолле.


Алиса присоединилась к группе и взяла Вадди за руку. «Ужин готов», - сказала она. «Я хочу, чтобы ты села со мной, Вэдди». Она увела своего брата.


Волкович, держа в руке грязный стакан Вэдди, смотрел ему вслед. Его глаза были бесцветными, как дождь.


После обеда в другой комнате Волкович осмотрел старую спинет. Это был прекрасный инструмент: футляр из розового дерева, ключи цвета слоновой кости цвета пламени свечи.


«Кто-то всегда играет на спинетах на Рождество», - сказала Алиса. «Ей больше двухсот лет. Первый Хаббард привез его из Коннектикута на повозке, запряженной волами. Вы когда-нибудь слышали спинет? »


«Да, - ответил Волкович.


"Действительно? Большинство людей этого не сделали. Внутри есть перья, которые перебирают струны ».


Волкович коснулся клавиши, и прозвучала нота.


«Время для подарков, но вы должны сыграть для нас позже», - сказала Алиса.


Эллиот раздал пакеты. Пол получил последний подарок под елкой - длинный тюбик, завернутый в белую бумагу.


«Вы можете захотеть открыть это, когда будете одни», - сказал Хаббард.


«Я сделаю это сейчас».


Пол вышел из комнаты, взяв с собой подарок, и прошел через дом. Некоторые комнаты отапливались печами и каминами; других не было. Дом был сделан из сосны и болиголова, широких досок, вырезанных из огромных девственных деревьев, и он шептал и скрипел, двигаясь на зимнем ветру; у него был запах, не похожий ни на один другой дом: старые пиломатериалы, запечатлевшие двухсотлетнюю погоду, воск, саше и древесный дым.


Спальня, которую использовал Пол, была комнатой Хаббарда, а стены были увешаны фотографиями мертвых матери и отца Хаббарда. Пол добавил фотографии Хаббарда, Лори, Паулюса и Хильды. Там был большой рисунок Берика и полка с книгами Хаббарда, переплетенные синей козьей шкурой. Находясь в одиночестве в этой комнате, Пол развернул трубку, снял с нее фотографию и разложил ее на кровати. Это был рисунок Зенца, изображающий Лори во время ее беременности, улыбающуюся девушку, несущую его в своем теле. Лори был моложе его сейчас, когда был сделан этот рисунок.


Защелка поднялась. Пол услышал, как открылась дверь, и обернулся. Хаббард присоединился к нему. Пол протянул рисунок, и Хаббард взял его за один край, а Пол - за другой.


«Как ты его вернул?» он спросил.


«Это не оригинал, - сказал Хаббард. «Зенц сделал это по памяти. Сейчас он живет в Нью-Йорке ».


"Из памяти? Это точно так же ».


"Да. Так же, как я помню вас двоих.


Они вместе спустились вниз через холодный дом. Шум спинета, дрожащий, как старый голос, становился все громче, когда они открывали дверь за запертой дверью и приближались к старой гостиной. Они сделали паузу и послушали музыку. Игрок закончил пьесу, и в тишине Хаббард и Пол снова услышали ветер, также как старый голос.


«Я всегда чувствовал, когда нахожусь один в этом доме, - сказал Хаббард, - что они все здесь, Хаббарды и махиканцы, все они».


«Только Хаббарды?»


«Только мертвые. Не твоя мать, Пол. Хаббард сделал паузу. В этой комнате, где не было печи и камина, было очень холодно, и было видно его дыхание. «Она находится в живых,» сказал Хаббард.


На другой стороне двери игрок снова ударил по клавишам спинета. Пол поднял защелку. Комната за ней была тусклой, освещена одной маленькой лампой и несколькими свечами.


Барни Волкович в серой армейской блузке, сморщенной на широкой спине рабочего, его толстые волосатые пальцы касались клавиатуры, играл фугу Баха. Ноты были такими прекрасными и настолько великолепными, что Полу казалось, что они должны быть видны в мерцающей теплой атмосфере комнаты.


Хаббард стоял неподвижно, не сводя глаз с Волковича. Когда была сыграна последняя нота, он обнял Пола за плечи.


"Понимаете?" - прошептал он, как будто из спинета им улыбнулась Лори, а не Волкович; и действительно, было так же вероятно, что мать Пола должна была вернуться к ним, такой же молодой и красивой, какой она была на рисунке Зэнца, как и в этом уродливом человеке была такая музыка в нем.


_7.jpg


Волкович


Один


_4.jpg


- 1 -


Капитан Уодсворт Джессап был одержим слонами. Он лежал на вершине холма в Бирме над рекой Швели, глядя в бинокль на заставу 56-й дивизии японской императорской армии. В полумиле отсюда, на поляне в густом тропическом лесу, японцы строили укрепленную позицию для легкого танка на стыке двух троп. Три слона неуклонно работали, складывая огромные бревна вокруг ямы, выдолбленной из ярко-коричневой земли.


« Вот , мой дорогой Варнава, - сказал Уодди Джессап, - слоны Форс-Джессапа».


Барни Волкович скорчился на мягком полу в джунглях рядом с Вадди. Двадцать членов племени качин, бойцов Force Jessup, как Вадди назвал эту группу партизан, действующих в тылу японцев, были размещены в подлеске. Некоторые качины, стройные жизнерадостные люди, немногим крупнее американских школьников средней школы, были вооружены дульными охотничьими ружьями; Вадди слышал, что это оружие высоко ценилось качинами, потому что для него было легко изготовить боеприпасы, и он взял с собой полдюжины, когда они с Волковичем спрыгнули с парашютом в Бирму месяцем ранее.


Сам Уэдди был вооружен автоматом Томпсона и самурайским мечом, который он купил у одного из качинов. На нем была австралийская шляпа и спортивная рубашка Йельского университета. Японцы были вокруг них тысячами; банды качинских партизан во главе с американскими и британскими офицерами преследовали японцев; Коммунистические бандиты нанесли удары по врагу из лагерей на другой стороне границы в китайской провинции Юньнань. Вадди лихорадочно волновала атмосфера опасности и убийства. С момента приземления в Бирме он говорил с британским акцентом, называл Волковича «мой дорогой Варнава» и обращался с ним как со слугой.


Дождевой лес представлял собой зловонную зеленую дымку, в которой человеческий глаз мог видеть не более двадцати футов. Что угодно может подстерегать, тихое и смертоносное, за непроницаемой завесой растительности в шести шагах от нас. Качинцы были храбрыми и хорошо обученными. Однако под командованием Вадди они мало что заметили. Уодди больше не бродил по узким тропинкам, пролегающим через тропический лес. Во время своего первого патрулирования он обогнул изгиб тропы и попал под огонь японских пулеметных позиций. Трое его качинов были убиты. Когда отряд кривоногих японских солдат устремился вниз по тропе, падая через каждые несколько шагов, чтобы выстрелить из винтовок, Вадди повел свой патруль в лес, приказав Волковичу прикрыть отступление огнем из автоматической винтовки Браунинга.


Волкович отогнал врага. Затем, его боеприпасы были исчерпаны, он упал обратно в деревья, ожидая, что остальная часть Силы Джессопа ждет его. Но остальные, Вэдди и его качины, исчезли. Волкович был один. У него был паек на один день и вода на полдня. У него был компас, но не было карты. Карты носил только командир Вадди; это минимизировало возможность их попадания в руки врага и раскрыло секретное местоположение базы Форса Джессопа.


Тем не менее Волкович нашел дорогу домой. Когда он прибыл на базу, голодный и обезвоженный, три дня спустя он обнаружил Уэдди Джессопа сидящим на стуле перед своей хижиной и пьющим чай.


"Наконец-то вернулась?" - сказал Вадди своему измученному заместителю командира. "Неважно. Выпить чаю. Сесть. Я размышлял, мой дорогой Варнава. В нашем последнем действии есть урок. Нельзя победить японца, позволив ему убить себя . Японец настраивает свой пулемет, встряхивает своих стрелков и ждет, пока порывистый белый человек промахнется под градом свинца. Нет-нет, горячо для Force Jessup.


После этого Вадди повел своих качинов в несколько длинных патрулей, шаг за шагом двигаясь по джунглям, избегая троп. Это была горячая, тяжелая, бесплодная работа. Часто качинам приходилось прорубать проход через кусты мачете.


У качинского старосты было труднопроизносимое имя. Вадди называл его Н.С., сокращенно от «Благородный дикарь». Н.С. не понимал тактики Вадди. Каждую ночь после того, как войска разбивали лагерь, староста требовал знать, когда Вадди намеревается атаковать японцев. «Япошки идут по следам, - сказал староста. «Мы должны вернуться на тропы».


Вэдди слушал с приятной улыбкой на губах, нежной насмешкой в глазах. Но он не подходил к тропам. В конце концов Качины пригрозили взять их в руки и присоединиться к другой группе, которая видела больше действий. Именно тогда Вадди раскрыл свой план по поимке слонов.


«Слоны?» Волкович сказал. "Какого хрена?"


Вэдди посмотрел на него с жалостью. «Позвольте мне объяснить, мой дорогой Варнава», - сказал он. «Как движется Force Jessup? Через джунгли. Что является основным препятствием для передвижения по джунглям? Да ведь сами джунгли. Однако если бы у нас были слоны, мы могли бы выровнять джунгли и перемещаться по ним по своему желанию ».


Вэдди развернул карту и утяжелил ее своим самурайским мечом. Опорные пункты японцев вдоль тропинок в джунглях были отмечены красным карандашом на запачканной потом бумаге.


«Послушайте, - сказал Вадди. «Мы знаем, что японец закопал здесь пулемет, направленный на юг. Япончик хочет, чтобы мы двинулись на север, обогнув этот поворот тропы, в дуло его ружья. Вместо этого мы идем по тропе до этого места, прямо перед поворотом, за нашими слонами. Затем пробираемся в джунгли и, двигаясь с удивительной быстротой и незаметностью, прорезаем поворот и поражаем врага сзади. Затем мы снова растворяемся в джунглях. Если японец последует, мы ложимся, ждем и уничтожаем его ».


Вэдди выпрямился и вгляделся в невыразительные лица Волковича и старосты Качина. «Замечательно, но просто, - сказал он.


«Капитан, - сказал Волкович, - ты умеешь ездить на слоне?»


«Я езжу всю жизнь. Но я на них не поеду. Мы освободим их окровавленные погонщики вместе со слонами ».


Теперь, на вершине холма над рекой Швели, Вадди попятился в джунгли и протянул свой бинокль качину, который нес их для него. Кончиком меча он вырезал карту вражеского лагеря в земле и проинформировал Силу Джессопа о своем плане атаки. Это был образец простоты и агрессивности.


«Я насчитал двенадцать япошек пешком, трое в танке», - сказал Вадди, определяя позиции. «Танк необходимо нейтрализовать, прежде чем они смогут привести его в действие. Это внутри бревна, которое построили слоны. Мы должны держать это там. Варнава, ты наш эксперт по сносу зданий, поэтому ты и этот великолепный буддист войдете первыми, покачиваясь на животе, и заложите заряды в гусеницы и под танк. Когда вы услышите взрыв огня Томпсона ровно в 23:00, взорвите его. Тогда начните стрелять. Я буду выходить с реки с половиной сил, пока старый NS вместе с остальными войсками идет по тропе с тыла, отрезая японцу отступление. Не надо, повторяю, не стреляй в слонов. Убить всех пятнадцать япошек и избавиться от них ».


«А как насчет того, чтобы взять пленных?» - сказал Волкович.


«Мой дорогой Варнава, нам нужны слоны, а не обезьяны. У нас есть обезьяны ».


Вэдди, свернув карту, ухмыльнулся Волковичу. «Попади в цель, дорогой старый Кент Стэйт», - сказал он. Волкович был выпускником Государственного колледжа Кент в Огайо; он специализировался на музыке. Эти факты очень позабавили Вадди Джессапа. В сгущающихся сумерках Волкович мог прочитать слово « Йель» на груди синего спортивного свитера Уэдди . Он отвернулся и порылся в пачке в поисках взрывчатки и детонаторов.


- 2 -


За семь часов взлома и марша Force Jessup преодолел полмили джунглей между вершиной холма и японской заставой. Волкович и Качин, груженные взрывчаткой, проволокой и оружием, начали ползать к японской позиции в 21:30. К 2215 году они протащились примерно на пятьдесят ярдов, перемещаясь на долю дюйма за раз, и были всего в десяти ярдах или около того от бревен.


Башня танка казалась более темным силуэтом на фоне черной ночи. Даже сейчас, через три часа после захода солнца, температура была не менее 100 градусов по Фаренгейту. По ползущему телу Волковича сочился пот. Он весь промок от пота с тех пор, как вырвался из парашютной системы, через две минуты после удара о землю в Бирме. Это отвратительное тело, которое он обитал в джунглях, скользкое от собственной жидкости, похожее на вывернутый наизнанку кишечник, не казалось его собственным. Он был поражен дизентерией. Во время ползания ему приходилось несколько раз останавливаться, чтобы успокоиться. Между испражнениями у него была склонность к порыву ветра. Шум его беспокоил. Он боялся, что это разбудит японцев. Мучительная судорога началась сразу за основанием его пениса и распространилась, становясь сильнее с каждой секундой, которая длилась, и с каждым дюймом поднималась по его внутренностям. Он перевернулся на спину и прижался ягодицами к грязи, сжимая щеки вместе, чтобы заглушить взрывной звук выходящего газа.


За тридцать минут он преодолел десять шагов, отделявших его от задней части танка. Он мог видеть блестящий металл в темноте и чувствовать запах масла на машине. Он поднял руку и коснулся теплой стали, затем нащупал гусеницы танка. Один из японцев был внутри. Другой стоял на страже в башне. Где был третий? Волкович сильно пукнул, и оставшийся член экипажа танка, стоявший в шести футах от него, но совершенно невидимый, засмеялся. Волкович подумал: «Он меня учуяет». Но часовой больше не шелохнулся.


Волкович снял рюкзак и достал тротил и детонаторы. Чтобы проделать эту простую вещь в абсолютной тишине, делать это так медленно, что он не мог выдать свою позицию даже по мерцанию движения, потребовалось задействовать каждую клетку в мозгу Волковича и контролировать каждый нерв в его теле. Он вклинил тротил между гусеницей танка и тележкой и вставил детонатор.


Затем, снова ползая, он отошел от бака, на ходу отдавая проволоку. Он потерял из виду качинов, которые пробрались вместе с ним на заставу. Затем он услышал вздох, негромкий, как будто воздух выходит из велосипедной шины. Волкович замер. Кто-то полз по земле к нему. Волкович вытащил из наплечной кобуры свой пистолет 45-го калибра и стал ждать. Когда ползущий человек был на расстоянии шести дюймов, Волкович узнал его: это был его товарищ Качин. Качин, его ухмылка была белой от чернил ночи джунглей, сунул нож под нос Волковича, источая запах крови японского часового, которому он только что перерезал горло.


Ровно в 23:00 Вадди Джессап выпустил очередь трассирующих боеприпасов из своего пулемета по японскому форпосту. Волкович повернул ручку на своем ящике с детонатором, и пока оружие Уэдди все еще лениво уходило в темноту, заряд под японским танком сработал. Взрыв был похож на три банки с краской, красный, желтый и белый, которые одна за другой разбились о черную стену ночи. Боеприпасы внутри танка взорвались серией сокрушительных взрывов, и танк загорелся. В дрожащем свете Волкович видел, как Качинс прыгает, стреляя из оружия. Японские солдаты пробирались сквозь свет костра, как грызуны, и были зарезаны пулями. Слоны трубили, вопли возмущения среди хриплого кашля тяжелого американского оружия и хихиканья японского ручного пулемета. Волкович не слышал человеческих голосов.


Внезапно, как будто кто-то выключил громкое радио, стрельба прекратилась. В свете костра качины, сверкая зубами и ножами, работали над обнаженными трупами японцев. Слоны, все еще трубя, бросились на цепи, обмотанные вокруг их передних ног. Их погонщики танцевали вокруг них, выкрикивая то, что, по мнению Волковича, было утешением. Цепь порвалась, и ее конец хлестнул погонщика по почкам, складывая его тело на спине, как полосу картона. Слон бросился по тропе, прочь от горящего танка, волоча за собой лязгающую цепь.


Уэдди Джессап вышел из темноты на край заставы, размахивая самурайским мечом.


«Останови слона!» - воскликнул он на Качине. «Вы трое, принесите мне этого слона!»


Качины, занятые нанесением увечий мертвым, не обращали на него внимания. Похоже, Вадди этого не ожидал. Он подошел к их небольшой группе и смотрел, как они режут мертвых, его веселая улыбка не отразилась на его губах. До этого момента Вэдди не было видно, и Волкович на мгновение задумался, мог ли он быть убит или ранен; теперь он подозревал, что Уэдди прятался в темноте до окончания перестрелки: в беспечности капитана было что-то фальшивое. Волкович подошел к нему.


«Ах, сумасшедший бомбардировщик», - сказал Вадди, оглядывая Волковича с головы до ног. «Хорошее шоу, Варнава. Давайте посмотрим на наших слонов ».


«Я думаю, нам следует убраться отсюда, капитан».


"Ты правда, wojjig?" - сказал Вадди. Он повернулся на каблуках и зашагал по проторенной дороге к слонам.


Одно из зверей лежало на земле, слабо приподняло хобот и затем уронило его. Кровь сочилась из ряда ран на боку слона; животное было расстреляно из пулемета. Оставшийся слон стоял над упавшим животным, нежно подталкивая его мордочкой. Два ствола соприкоснулись и переплелись. Невредимый слон издал заунывный звук трубы.


«Не повезло», - сказал Вадди, схватив за плечо плачущего погонщика. «Этот слон умрет?»


Вадди говорил по-качински, но махаут, чернокожий дравидийский индеец, не понимал этого языка. Вадди долго смотрел на заплаканное лицо туземца. Затем он вытащил пистолет 45-го калибра и выстрелил раненому слону в лоб.


Слон, крича от мучений, вскочил на ноги и бросился в атаку. Вэдди нырнул на опушку леса. Слон рвал подлесок хоботом и бивнями. Погонщик, рыдая и крича, танцевал рядом со слоном, уклоняясь от огромных круглых ног, топавших землю, нащупывая Уэдди, чтобы выжить из него жизнь. Вадди катался по земле с самурайским мечом в одной руке и пистолетом в другой. Молодой Качин метнулся перед слоном, уперся босыми ногами и, радостно улыбаясь, выстрелил из пистолета-пулемета Томпсона целым магазином на двадцать патронов, каждая третья пуля трассирующая, в лоб слона. Животное упало, не издав ни звука, кроме дрожащего стука, который издавало его большое неряшливое тело, когда оно ударялось о землю.


Вэдди вскочил на ноги. "Иисус!" - сказал он, закатывая глаза. Он дрожал. Качин, убивший слона, спокойно перезарядил свой автомат. Не раненый слон, трубя, бежал по тропинке с погоней на голове. Вид убегающего зверя привел Вадди в ярость.


«Остановите этого человека!» он крикнул.


Хотя он не говорил по-английски, качин понял его смысл. Он поднял свое оружие и сбил погонщика со слона очередью из пяти патронов. Затем он схватил выжившего погонщика и потащил его по тропе, преследуя убегающего слона.


«Дерьмо», - сказал Вадди.


Он мог бы сказать больше, но староста качинов выскочил из темноты и начал говорить с ним.


«Не сейчас , Н.С.», - сказал Вадди и отошел, чтобы посмотреть на тропу за убегающим слоном. Улыбка появилась на его лице. Слон возвращался с погонщиком и качином на спине. Староста поймал взгляд Волковича и указал голой рукой на пламя горящего танка. Полдюжины японских солдат, размахивая своими невероятно длинными винтовками арисака с блестящими штыками-мечами, перепрыгнули через бревенчатую преграду и двинулись в лагерь. Практически сразу они были убиты качинским огнем.


Вэдди, который начал рысью по тропе в противоположном направлении, чтобы встретить возвращающегося слона, занесло остановку, затем развернулся и на максимальной скорости побежал к горящему танку. Волкович, предполагая, что Вэдди ринулся назад, чтобы встретить врага, почувствовал, как в себе вспыхнул гнев: он ненавидел это свидетельство храбрости своего командира.


Затем Волкович посмотрел дальше по тропе. За бегущей фигурой Уэдди в спортивной майке Йельского университета, за неуклюжей скакающей массой слона, по тропе бежал целый взвод японской пехоты во главе с офицером, размахивавшим ярким самурайским мечом, стреляя на ходу. На заставу контратаковали с двух сторон. Вэдди, изо всех сил крича, чтобы его войска следовали за ним, побежал в лес. Среди деревьев мигал пулемет. Японцы также обошли их через джунгли.


Со стороны горящего танка на заставу входили новые вражеские солдаты. Качины, отступая при стрельбе, попали под град пуль с двух других направлений и были зарезаны одна за другой.


Волкович упал на колени и начал стрелять из BAR в японского офицера. Мужчина упал, его меч вылетел из его руки. Когда японский офицер умирал, из его вращающегося тела текли потоки крови, Волкович увидел в уме карту Бирмы - реку Швели, вытекающую из Китая на север между двумя зелеными горными хребтами, и всю бескрайнюю непроходимую пустыню, лежащую на юг и запад между ним и морем, между ним и Индией, где он будет в безопасности. Волкович считал, что его жизнь окончена. Вождь качинов тоже стоял на коленях, прижавшись спиной к Волковичу, стрелял в противоположном направлении. Волкович почувствовал дрожь в теле другого человека, а затем почувствовал - он всегда это помнил - короткий порыв холодного ветра на вспотевшей спине, как если бы дверь приоткрылась в зимний день, а затем захлопнулась. когда староста упал, пуля пронзила его мозг.


Волкович огляделся. Слон, лениво покачиваясь хоботом, стоял в нескольких ярдах от погонщика на голове. Животное было тихим. Пули грызли землю у его ног и срезали листья с деревьев над его вздыбленным хоботом, но слона не касались; слон, такой спокойный, хотя должен был бежать в панике, казалось, знал, что это безопасно.


Тот факт, что любое такое огромное существо, стоящее посреди такой огненной бури, должно быть не только живым, но и нетронутым, казалось Волковичу религиозным чудом. Он не верил в Бога, он был воспитан, чтобы смеяться над идеей Бога, и даже сейчас, в момент смерти, ему не приходило в голову произносить имя Бога, не говоря уже о том, чтобы молиться Ему. Но Волковичу было очевидно, что слон находится в контакте с высшей силой; сам слон мог защитить Волковича и спасти его. Если бы он мог дотронуться до слона, ему не могло бы причинить никакого вреда.


Волкович, сжимая свой БАР, через поющие пули, шатаясь, рванулся к слону. Животное повернуло свою массивную голову и окинуло его очарованным взглядом; погонщик, его черное лицо блестело под белым тюрбаном, казалось, кивнул в спокойном благословении со своего места на черепе слона. Волкович протянул руку, чтобы коснуться слона. Когда он это сделал, стоящему рядом качину прострелили череп.


«Волкович! Ждать!"


Уэдди Джессап, сильно дрожа, лежал на тропе, уткнувшись телом в грязь. Одна штанина задралась, и Волкович увидел, что мускулы на икре Уэдди сжаты и скручены, настолько велико было его усилие врезаться в землю и спастись от смерти.


Волкович перебросил свой БАР, взял пистолет-пулемет Томпсона Уэдди и пачку боеприпасов и схватил Вадди за лодыжку. Таща за собой лидера Силы Джессопа, Волкович прошел последние три шага к слону и прижался лбом к его щетинистой шкуре, которая была пыльной и потрескавшейся, как нагретая на солнце грязь. Звук выстрелов, казалось, перешел в шепот.


Слон пошел. Он нырнул в джунгли, сглаживая жесткие пружинистые заросли, как и предсказывал Вэдди Джессап, который бежал позади с пустыми глазами, сжимая свой самурайский меч.


- 3 -


Слон, неся на шее Вадди и Волковича вместе с напуганным погонщиком, неуклонно шел вперед в тропический лес около пяти часов. Как раз на восходе солнца, достигнув вершины холма, он затрубил, упал на колени и перевернулся на бок. Трое мужчин выскочили на свободу, выбросив оружие. Погонщик со слезами по щекам бросился к голове слона и заговорил с ним успокаивающим, веселым голосом.


Вэдди лихорадочно рылся в кустах, бормоча. Волкович нашел «Томпсон» и пачку боеприпасов, но не смог найти БАР. Поскольку огневая мощь этого орудия представляла их единственную слабую надежду противостоять атаке японцев, Волкович предположил, что Вадди так же хотел его найти, как и он сам. Но Вадди не искал потерянный БАР. Он искал свой самурайский меч.


«Волкович!» - сказал Вадди хриплым голосом. «Мой меч пропал. Найди это."


Волкович указал на землю рядом со слоном. Изогнутая рукоять самурайского меча выступала из бедра слона. Животное лежало на мече в ножнах. Вэдди упал на колени и потянул за ручку. Лезвие полумесяца выскользнуло из ножен, подмигивая отфильтрованному раннему солнцу, которое косо пробивалось сквозь ветви и лианы леса.


Глаза Уэдди были настолько расфокусированы, что Волкович подумал, что он, должно быть, ударился головой, когда спрыгнул со слона. Шляпа Вэдди все еще была у него на голове, закрепленная ремнем на подбородке. Из-за этого диковинного головного убора его лицо выглядело болезненным; его узкие плечи, покрытые веснушками от солнца, казались хрупкими и детскими под синими лямками его йельского свитера.


«Вы знаете, почему этот меч изогнут?» - спросил Вадди.


Волкович покачал головой.


«Сталь искажена собственной силой», - сказал Уодди непринужденным разговорным тоном. «Сталь нагревается в угольной кузнице, а затем врезается в полосу, вдвое превышающую желаемую длину лезвия. Затем его нагревают, складывают и снова выковывают, затем нагревают, складывают, забивают молотком, нагревают, складывают и забивают молотком. Каждый раз, когда это делается, количество слоев стали в клинке возводится в квадрат , а не просто удваивается, так что изогнутое лезвие самурайского меча состоит из десятков тысяч слоев закаленной стали. Идеальный меч одним ударом прорежет торсы двух врагов. Для японца, принадлежащего к классу самураев, подобный меч - метафизический объект, дар богов, олицетворяющий боевой дух его расы. Вы понимаете, почему, да? "


Улыбаясь своей добродушной улыбкой, Вэдди вытащил меч, держа рукоять обеими руками, как будто он хотел разрезать Волковича пополам, затем бросил его, вращаясь и сверкнув, в лес.


«Они убили бы меня, - объяснил Уодди, - если бы схватили меня этим мечом, который у меня был».


Волкович внимательно посмотрел в веселое лицо и пустые глаза Вэдди и решил сменить тему.


«Я думаю, BAR тоже находится под слоном», - сказал он. «Мы должны поднять его».


Слон лежал на боку. Все его маленькие признаки жизни - извилистые движения туловища, подергивание хвоста, хлопанье ушами - прекратились; слон мог быть мертв. Волкович пробирался сквозь подлесок к голове слона. Круглые зеленоватые глаза животного размером с манго смотрели на его морду, но, казалось, не замечали Волковича или Вадди, следовавших за ним.


Волкович слышал голос погонщика, но не видел его. Уэдди, мечтательно улыбаясь, встал на цыпочки и посмотрел поверх неподвижной головы слона. Две тощие черные ноги, покрытые кожаными шрамами, торчали из головы слона, но остального погонщика не было видно. Вэдди хихикнул и грациозно перепрыгнул через вытянутый хобот слона. Волкович, обремененный Томпсоном и рюкзаком с боеприпасами, боролся за ним.


Погонщик лежал на земле, засунув голову в ухо слона; само ухо накрывало его плечи серой накидкой. Его приглушенный голос продолжал гудеть; слон смотрел своим манговым глазом на навес высоко над головой.


Вадди ударил погонщика по ноге. Мужчина поднял ухо слона.


«Что случилось со слоном?» - спросил Вадди на Качине.


Погонщик покачал головой. «Нет, Качин», - сказал он по-английски. Это были первые слова, которые он сказал за долгие часы, проведенные вместе.


- Тогда английский, - сказал Вадди. «Почему слон лежит?»


«Ему противно».


«Что ты делаешь в его ухе?»


«Я объясняю».


«Тогда скажи ему, что мы должны продолжить».


«Он не будет этого делать, хозяин».


«Дай мне поговорить с ним».


«Он не будет вас слушать».


«Кажется, он тоже тебя не слушает. На каком языке вы с ним говорите - хинди? Тамил? »


Погонщик смущенно ухмыльнулся. «Нет, хозяин».


"Что тогда?"


«Я говорю как слон. Он понимает только слона. Но сейчас он не обращает внимания. Ему противно ».


Погонщик с улыбкой, просившей прощения у Вадди, поднял большой резиновый лист у слона и просунул под него голову. Его голос возобновил приглушенное уговаривание.


Естественно, слон оставил хорошо заметный след через лес. Как только рассвело, японцы последовали за ним. Как только погонщик снова начал разговаривать со слоном, японский разведчик вытащил штифт из гранаты и поднял его. Волкович, обладавший прекрасным зрением, поймал отблеск солнца на металле, взглянул вверх и увидел, как граната лениво вращалась в воздухе, перевернувшись, как забитый футбольный мяч.


«Граната!» - крикнул он, прыгая через голову слона.


Граната взорвалась с глухим звуком и клубами грязного дыма. Слон фыркнул и вскинул переднюю часть вверх. Волкович, прижатый к ребрам слона, прижавшись лицом к земле, увидел приклад БАР. Он схватил его и вытащил, прежде чем слон упал в прежнее положение, прижавшись к земле.


Волкович встал и, используя лежащее на спине тело слона в качестве бруствера, произвел залп, заметив движение, которое он заметил в кустах в пятидесяти ярдах от него. Вэдди выпрямился, глядя в сторону атакующего японца с веселой улыбкой на губах.


Еще одна граната разорвалась между ног погонщика. Погонщик, теперь уже безногий, дернулся и лежал на месте, засунув голову в ухо слона.


Из раны на левой руке Уэдди хлынула кровь. Он посмотрел на нее, все еще улыбаясь, затем отвернулся. Струя желтой рвоты вырвалась из его рта, затем другая. Волкович перелез через слона, стреляя в подлесок из БАР.


«Капитан, - крикнул он, - прячьтесь».


Уэдди снова вырвало. Наполовину переваренный рацион из его желудка пах точно так же, как и сами джунгли: отвратительный и слизистый, находящийся на полпути между спелостью и дерьмом. Волкович поднял Уэдди, удивленный легкостью его высокого костлявого тела, и перебросил его через слона.


Японцы отступили. Волкович знал, что скоро они вернутся с большей силой. Он посыпал сульфамидным порошком рану Вэдди, поверхностный разрез длиной в дюйм, и перевязал ее.


В дополнение к своему американскому выпуску .45, Вадди носил трофейный пистолет Бэби Намбу, спрятанный внутри короны его австралийской шляпы. Это было крошечное японское оружие, немного более мощное, чем пневматическое ружье, которое иногда дарили офицерам их семьи в качестве прощального подарка. Пока Волкович разбирал и чистил BAR, Вадди изучал миниатюрный японский пистолет.


«Полагаю, мне лучше и от этого избавиться», - сказал он.


Волкович снова собрал BAR, ловко соединив детали вместе.


«Вэдди, - сказал он, - я не думаю, что это будет иметь какое-то значение для япошек, если у тебя будет одно из их ружей. Они собираются убить тебя. Они собираются убить нас обоих ».


"Убей меня?" - сказал Вадди. Его светлые волосы, пропитанные потом, встали дыбом. Это придало ему еще большее замешательство. Он сжал нижнюю губу между прямыми ровными зубами и издал пронзительный стон, похожий на крик вспыльчивого ребенка. Затем он отдернул кулак и ударил слона.


Волкович с трудом поднялся на ноги, положил ствол БАР на ребра слона и стал смотреть на подходы к вершине холма. Погонщик лежал там, где он умер, изрезанная плоть его ног уже кишела паразитами. Слон, все еще находясь в задумчивости, продолжал лежать на боку, неподвижный, как скала.


Вадди начал петь йельские песни. У него был удивительно низкий голос, почти бас, который бормотал на низких нотах. Тренированное ухо Волковича обнаружило, что пение Вэдди становилось все более резким по мере того, как он воспроизводил «Яркие студенческие годы», «Аура Ли», «Бинго, Бинго, Бинго» и другие арии, о которых Волкович до этого только слышал, но никогда не слышал. .


«Ты был счастлив в колледже, Варнава?» - спросил Вадди после молчания.


«Я не знаю, Вэдди», - сказал Волкович, глядя на джунгли. «Были ли вы?»


«Да, я был… безмерно счастлив. «Это было ненастное нежное время, и мы все были в листе». Хаббард Кристофер написал эту строчку о Йельском университете. Вы помните Хаббарда с рождественской вечеринки ».


Вэдди, прислонившись к слону, скрестив ноги в щиколотках и снова плотно прижав австралийскую шляпу, сладко улыбнулся Волковичу.


«Я могу смириться со смертью, имея столько всего в жизни», - сказал он. «Но тебе должно быть ужасно тяжело».


«Я этого не жду», - сказал Волкович.


«Что я могу сделать, чтобы сделать это более терпимым?»


« Делать? Как что?"


"Я не знаю. Но что бы это ни было, я сделаю это, Варнава. Вы думали о том, за что мы умираем? »


"Какие?"


Волкович был возмущен мыслью, что Вадди на самом деле ожидал, что он послушает патриотическую лекцию за мгновение до того, как его собирались застрелить или заколоть штыком, за мгновение до того, как его мертвому телу собирались выколоть глаза, прежде чем его гениталии собирались разрезать выключенный. Волкович представил себе его изуродованное тело, скрытое растительностью, гниющее, когда оно было съедено насекомыми, лопающее, когда оно было приготовлено солнцем, и становилось частью общего зловония джунглей.


«Я не собираюсь махать флагом», - сказал Вадди, внезапно почувствовав настроение Волковича. «Но позвольте мне задать вам простой вопрос, в котором заключен смысл всего этого опыта. Варнава, твой отец - рабочий? Он работает на сталелитейных заводах в Янгстауне?


"Рабочий? Мой отец? Да, конечно ».


«Тогда мы умираем за него».


«Мы умираем за моего отца?»


«Для рабочих - да, - сказал Вадди. «Это борьба с фашизмом прямо здесь, на этом клочке земли. И мы боремся с этим, мы с тобой вместе ».


Голос Вадди дрожал от нежной сентиментальности. В свой последний час он, казалось, искренне полюбил Волковича - или, вернее, Волковича как символа пролетариата.


«Я с гордостью сообщаю вам, - сказал Уодди, - что я член Коммунистической партии».


Вэдди, расправив плечи и подняв подбородок, изобразил фигуру, держащую развевающееся красное знамя на советском плакате. Он пожал Волковичу руку. Волкович, позволив Вэдди ласкать его, с отвращением смотрел на этого глупого, тщеславного, глупого сына богача, виновного в смерти Волковича, сына и внука рабочего. Он покачал головой и убрал руку.


Уэдди не успел заговорить. «Ты можешь кое-что сделать для меня, если хочешь, Варнава», - сказал он.


«Что это, Вадди?»


«Прежде чем они убьют нас, когда кажется неизбежным, что они убьют нас - подождите! Вы думаете, они убили бы раненого, офицера? Разве им не нужна информация? »


«Они знают, зачем мы здесь, Вадди. Они могут пытать нас ради удовольствия, но что мы можем им сказать? »


"Мы?" - сказал Вадди. «Минутку, войджиг. Я не знал, что вы знаток японского ума. Или у них были отличные курсы японской культуры в Государственном колледже Кента? Вы точно не офицер.


Настроение Уэдди изменилось. Он больше не был мягким, он атаковал то, что, как он представлял, было слабым местом Волковича - его происхождение из Огайо, его иммигрантская семья, его нелепый колледж. Что мог знать Волкович? Вадди ничего этого вслух не сказал; он мог передать это тем, как он затенял произношение слова « японский» , делая его тон еще более резким, чем обычно.


«Ну, смотрите, какое это имеет значение?» - сказал Вадди, снова меняя тон и обращаясь к Волковичу на равных. «Что я хочу, чтобы вы сделали прямо перед последним моментом, это выкрикнули слово« Кости ».


« Кости? Зачем?"


«Не могу сказать почему. Это связано с секретной вещью Йельского университета под названием «Череп и кости»; Я даже не должен был тебе так много рассказывать. Никакой посторонний не должен знать ».


«Что произойдет после того, как я закричу, Кости? ”


"Я иду. Видите ли, если кто-то произносит слово « Кости» , то по правилам этого Йельского заведения , которому я принадлежу, я должен немедленно покинуть комнату. Понимаете? Это то, что я хочу; это способ умереть - игра, в которую можно играть с Япончиком ».


"Игра?" - сказал Волкович.


"Вы сделаете это?"


Волкович кивнул.


«Хорошо», - сказал Вадди. Он снова сел; он казался довольным. Волкович подумал, что он может снова запеть.


Волкович поискал в рюкзаке с боеприпасами; только один магазин, двадцать патронов калибра .30, оставался для BAR, который делал шесть выстрелов в секунду. Боеприпасов для «Томпсона», оружия Вадди было предостаточно. Вэдди не участвовал в перестрелке; вместо этого он сидел на земле, прислонившись спиной к слону, играя своим пистолетом Бэби Намбу. Пистолет-пулемет упирался в слона.


«Скажи мне что-нибудь, Варнава», - сказал Вадди. «Смерть больно?»


Волкович, оставив БАР уравновешенным на слоне, проверил действие Томпсона. Его отсутствие ответа не обеспокоило Вадди, который продолжил разговор.


«Моя рана совсем не болела, - сказал Уодди. «Это потому, что мой разум был в другом месте, или пули просто не ранят?»


«Я не знаю, Вэдди». Взгляд Волковича был не на Вэдди; он искал подходы к холму. Японцы пытались окружить позицию, пытаясь уйти за ними. У них все получится. Они никогда не сдавались. Волкович знал, что японцы не были одурманены, безумны или охвачены религиозным экстазом. Они сражались, как они это делали, не заботясь о смерти, потому что им казалось очевидным, что смерть была естественным следствием атаки на пулеметную позицию. Их храбрость была чужеродной формой разума, ослепительной, но непостижимой.


Волкович услышал совсем близко слабый выстрел, японский звук. Вращаясь, готовый выстрелить из Томпсона, он увидел Вадди с Малышом Намбу в правой руке. Вадди смотрел на свою левую руку, поднятую на расстоянии вытянутой руки с растопыренными пальцами. Капля крови текла по его запястью из крошечной дыры, оставленной пулей, которую он выпустил в свою руку из маленького японского пистолета.


"Иисус!" - сказал Вадди, его нижняя губа дрожала. «Это действительно больно».


В этот момент на дереве над их головами произошел ужасный взрыв, возникший из красного пламени и желтого дыма. На них обрушилась шрапнель. Японцы подняли миномет. Еще три снаряда разорвались в ветвях, затем снаряды пошли вверх по холму к своей позиции, когда японский миномет сократил дальность. Волкович был ранен в полдюжины мест отрикошетившей шрапнелью. Его тело захлестнула тошнота. У Вэдди, прижатого к слону, сжимая раненую руку подмышкой и закинув другую руку на глаза, не было никаких видимых новых повреждений.


Минометный снаряд разорвался в шести футах от слона, оставив на его шкуре длинный сочащийся порез. Наконец слон вскочил на ноги, трубя. Он огляделся, все еще оставаясь удивительно спокойным, и провел сопяным хоботом по трупу погонщика. Волкович оттащил свое оружие в сторону и бросился на землю, когда еще разорвались минометные снаряды, разбросав грязь.


Вадди подбежал к голове слона и схватил его за хобот. Он произнес превосходную имитацию глубокой команды, наполовину угрозы и наполовину песни, которые погонщик использовал, чтобы оседлать слона. Слон послушно выгнул хобот. Вэдди наступил на это. Слон поднял его на голову. Уэдди наконец завладел автоматом Томпсона и поднял его вверх в жесте романтического неповиновения.


Волкович поднял окровавленное лицо с грязи. Слон возвышался над ним, как идол, вырезанный из камня. Уэдди легко сел прямо за уши, и Волкович понял - сказочная мысль - что Вэдди Джессап действительно ездил верхом всю свою жизнь. Он представил его ребенком, сидящим верхом на чистокровном, когда тот переходил с шага на рысь, в шлеме поло на голове и учился постить.


"Скажи это!" - позвал Вадди.


"Кости!" - крикнул Волкович.


Вэдди Джессап пнул слона. Двигаясь на огромной скорости, он врезался в бамбуковую чащу, ускользая от разрывающихся минометных снарядов, прочь от доблестного кровожадного японца, бросив Волковича, который знал, что Уодсворт Джессап будет жить и что он умрет.


Обстрел из минометов прекратился. Волкович услышал громкие крики врага, когда атака возобновилась. Он сунул в рот обугленную дуло БАР и почувствовал ужасающую боль, наполненную пламенем и шумом внутри своего черепа.


- 4 -


Японский следователь не мог понять имени Волковича.


"Скажи свое имя!" он крикнул.


«Волкович».


Следователь ударил кулаком, удивительно твердым и острым кулаком, в голый живот Волковича.


"Скажи свое имя!"


Волкович ни на минуту не был благословлен иллюзией, что он мертв. Он знал, касаясь дула БАР своим опухшим языком, что не нажимал на курок. В тот момент, когда он почувствовал боль от удара, он понял, что японский солдат подкрался к нему сзади и ударил прикладом винтовки по его затылку. В тот момент, прежде чем он потерял сознание, он знал, что то, что сейчас происходит с ним, наверняка случится с ним: если бы японцы не хотели допросить его, они бы закололи его штыком или застрелили.


Его похитители промыли его раны и дали ему рис и воду. Теперь, даже когда они били его и кричали на него, Волкович не мог подавить своего восхищения ими. Казалось, они тоже хорошо о нем думали по-своему; следователь сказал ему, проворчав английские слова деловым тоном, что он убил двадцать восемь японских солдат и ранил пятнадцать других своим БАР. Японец захихикал; смеяться над смертью казалось их способом показать эмоции.


Следователь, после двух дней ударов и допросов, записал имя, звание и серийный номер Волковича на английском и японском языках на листе крошащейся рисовой бумаги. Теперь он перешел к более важным вопросам.


«Где твоя база?»


Волкович не ответил. Его бросили на пол и несколько раз били ногами в живот и по почкам. Боль была настолько сильной, что Волкович снова начал верить, что тело, которое подвергалось пыткам, на самом деле не было его собственным. Это тело он оставил в Бирме; его собственная первоначальная плоть была где-то в другом месте. Он не отвечал на вопросы.


"Почему ты не говоришь?" - потребовал дознаватель, лицо исказилось, как театральная маска, после того, как Волкович пришел в сознание.


Волкович не мог говорить. Он не знал почему. Он не знал секретов, которые могли бы хоть немного пригодиться японцам. Однако его разум отказывался посылать необходимые сигналы гортани, языку и губам. Волкович не покидал свое тело, как это принято делать, когда человек находится на пороге смерти. Он снова улетел в себя, в свою семью. Он пытался вспомнить долгое путешествие по Азии. В какой-то деревне, где его поймали при выкапывании репы из земли, его отца избили плетью. Волкович увидел кровавые полосы на своей мертвенно-белой спине. Позже он потерял обувь и оставил на снегу кровавые следы. Несмотря на всю эту кровь, отец Волковича продолжал любить Россию. В детстве он подкупил Волковича, чтобы тот заговорил по-русски - пенни за новое слово, пятак за предложение, четверть за заученный стих стихотворения.


Теперь, когда на него обрушились удары японских следователей, Волкович заговорил с ними по-русски: благородные звонкие слова, величественные фразы. Ах, язык был прекрасен, как музыка!


Следователи схватили Волковича за челюсть и воткнули ему в зубы кусок дерева. Он заткнул рот. Один из следователей вытащил штык; он был намного длиннее американского штыка, может быть, длиной двадцать дюймов. Японец встал и сосредоточенно прищурился. Затем, издав леденящий кровь самурайский боевой клич, он приставил острие штыка к корню левого резца Волковича и воткнул его под десну. Быстро и искусно повернув запястье, используя деревянный брусок как точку опоры, он вырвал зуб из челюсти Волковича.


Волкович закричал, давясь кровью, хлынувшей ему в горло. Зуб, казалось, был прикреплен к крыше его черепа, и во время долгой агонии, когда его тянули, он полагал, что он увлекает за собой зазубренный кусок черепа, протаскивая этот заостренный фрагмент кости вниз через его мозг. Японец не задавал ему вопросов. Прежде чем он успел забыть, что чувствовал, его мучитель вырвал еще один зуб.


С каждым поворотом штыка мучитель издавал свой ужасный крик. Тогда Волкович закричал. Раз за разом их голоса сливались в этот пронзительный дифтонг жестокости и агонии.


Волкович никогда не знал, как долго они работали над ним штыком или что он им сказал. Чтобы сохранить рассудок, он считал выпавшие зубы. У него было несколько секунд сознания между каждым извлечением, чтобы вспомнить число, которое уже было извлечено из его челюсти, и добавить другое. Он начал с тридцати четырех зубов - желтовато-кривых, а не с прямыми сверкающими зубами, как у Уэдди Джессапа. Когда его допросы были закончены, у него осталось двенадцать зубов, по шесть коренных зубов с каждой стороны. Когда он потерял сознание, он был уверен, что его глаза тоже были вырваны, потому что мир был черным.


- 5 -


Но когда Волкович проснулся, во рту был привкус соли, а в черепе все еще пульсировала боль, он понял, что не был ослеплен. Отражение пламени плясало на стене комнаты, где он лежал. Он точно знал, где находится: в своей клетке, в бездонном ящике, покрытом решеткой, которая позволяла солнцу бить его. Его приковали цепью к столбу, вбитому в землю.


Однако когда он поднял руку и потряс ее, грохота не было. Его похитители забыли заковать его в цепи. Это было странно. Волкович увидел, что дверь клетки открыта. Он встал на четвереньки и выполз, думая, что найдет немного воды для питья; он знал, что в таком состоянии ему не сбежать. Японцы тоже должны это знать, если они не удосужились посадить его под стражу.


В лагере суетилась беспорядочная толпа солдат. Было зажжено несколько огромных костров. Солдаты кричали и смеялись. Их лепет отличался от шума, обычно издаваемого японскими войсками. Волкович задавался вопросом, закончилась ли война, победил ли враг и празднует ли свою победу. Он не мог придумать другого объяснения этой буйной атмосфере.


Волкович поднялся на ноги и, пошатываясь, направился к ближайшему костру. Ряд кольев был вбит в землю. Он подошел ближе и сфокусировал взгляд на одном из кольев. На него смотрела отрубленная голова японского солдата. У каждого из кольев, может быть, двадцати, была вбитая головка на заостренный конец. Один из солдат подбежал, схватил голову за уши, повернул ее, оторвал от столба и протянул Волковичу. Волкович, открыв рот в испорченной черной ухмылке, принял подарок.


Солдат, смеясь, взялся за руки с Волковичем и повел его к костру. Несколько других солдат сидели у костра, поджаривая куски мяса на концах длинных палок. Это были дико выглядящие молодые люди, круглолицые, темнокожие, с черными щетинистыми волосами, которые, казалось, были подстрижены штыком. Лишь немногие были в униформе, плохой грязной одежде, которая не подходила по размеру.


Понимая, что он держит за волосы человеческую голову, Волкович вернул ее солдату. Солдат взял его и скривился: «Ты правда не хочешь?» и дружески ударил Волковича в грудь. Волкович покачал головой. Солдат бросил голову в огонь. Он лежал, прижав ухо к горящей головне, с возмущением глядя из пламени на Волковича.


На его плечо упала рука. Волкович не обратил на это внимания. Он был загипнотизирован лицом в огне. Волкович внимательно посмотрел на солдат, которые готовили обед, как бойскауты у костра, и понял, что они китайцы.


Рука твердо повернула его. «Ну что ж, дружище, - сказал голос, говорящий по-английски, - ты уже встаёшь?»


Волкович обнаружил, что смотрит в бородатое лицо англичанина. На мужчине были шорты цвета хаки, гольфы и зеленый тюрбан. Сам Волкович был совершенно голым; волосы на его груди были залиты его собственной кровью.


«Пойдем, - сказал англичанин. «Я дам тебе чашку чая. Разве что вам нравится жареная печень.


Волкович снова посмотрел на веселых китайских солдат. Они счастливо жевали обугленную печень японцев, которых они только что зарезали.


Волкович оставался со своими спасителями шесть месяцев. Это было во многих отношениях самое счастливое время в его жизни. Партизанский отряд во главе с англичанином представлял собой смесь китайских и качинских бойцов. Эти отважные, веселые молодые люди почти постоянно действовали, нападая на японские патрули на лесных тропах, взрывая японские мосты и склады боеприпасов. Китайцы неизменно обезглавливали мертвых японцев и вскрывали их печени. Англичанин не знал почему.


«Кажется, они питаются человеческой плотью, - сказал он, - и это должно иметь адский психологический эффект на Nips. Будет интересно посмотреть, съедят ли они троцкистов, когда они вернутся к их убийству после войны. Бирманцы намного аппетитнее япошек ».


"Троцкисты?"


«Да, бирманцы не могут дождаться, когда снова встретятся друг с другом. Понимаете, эти парни - белогвардейцы - сталинисты. Есть и другие их банды, также воюющие с японцами во время временного перемирия, состоящие из парней с Красного флага - троцкистов ».


"А что насчет китайцев?"


«И сталинисты тоже. Они просто протягивают руку помощи ».


«В этом богом забытом месте идет коммунистическая гражданская война?»


"О, да. Этот кусок куста очень важен для мировой борьбы за социальную справедливость ».


Лагерь «Белый флаг» располагался в деревне, которая лежала в начале высокой долины, обрамленной скалами. Здесь жили Волкович и англичанин, в развалинах колоколообразной пагоды с огромным колокольным деревом во дворе. Между пирами каннибалов партизаны ходили на уроки английского, проводимые англичанином, и собирали для него цветы; он каталогизировал флору региона. На крыше пагоды в ночи звенели сотни крошечных колокольчиков. Бамбук, выросший до шестидесяти футов в высоту, расцвел, пока Волкович был в деревне, размазывая краской крутые склоны гор.


«Бамбук цветет только каждые сорок лет или около того, - сказал англичанин, - так что никто в этом лагере вряд ли увидит это снова».


«Откуда ты знаешь все это?» - спросил Волкович.


«Я изучаю азиатские мелочи. Очарован флорой и фауной ».


Бирманский врач лечил испорченный рот Волковича сульфаниламидной кислотой и хирургическим вмешательством. Лагерь изобиловал хорошенькими молодыми бирманками, и одна из них перебралась в постель Волковича. Англичанин, который бегло говорил по-китайски на нескольких диалектах, а также на качинском, долгое время не докладывал о спасении Волковича в свой штаб.


«Мне нравится компания, довольно приятно болтать на родном языке», - сказал он. «Рано или поздно, конечно, нам придется сообщить о вашем присутствии в штаб. Скажем, у вас была амнезия, и вы много лет бормотали по-русски, прежде чем заплакать: «Я помню! Я янки! Между тем, раз уж ты такой умелый парень с оружием, можешь возглавить странную вылазку, если не возражаешь.


Волкович, используя пистолет Стена вместо БАРУ, убил гораздо больше японцев. Дважды он видел в лесу диких слонов. Однажды тигр после боя, не обращая внимания на костры и шумное празднование победы, зашел на японскую заставу и поел обезглавленное тело, как собака, лежащая под столом на пьяном банкете. Раны Волковича зажили. В лагере не было зеркал, в которых он мог бы видеть свой запавший рот.


«Это замечательно», - хихикнула бирманская девушка, поглаживая его дрожащий член руками, смоченными сандаловым маслом.


Наконец, англо-американская армия проникла к реке Швели, и Волкович, одетый в британские шорты и тюрбан, который был намотан его бирманской девушкой, вошел в лагерь Мародеров Меррилла и представился членом Народа.


«Что, черт возьми, за костюм?» - спросил дежурный майор.


- 6 -


На Цейлоне Уодсворт Джессап, безупречно одетый в униформу цвета хаки, все еще пахшую раскаленным железом, улыбнулся Волковичу. Он зашел в свою комнату в шесть утра, чтобы разбудить его. Волкович сел в постели; простыни были толщиной с парусину. Вадди поднял москитную сетку и сунул внутрь голову. На нем были солнцезащитные очки ВВС. Яркий солнечный свет падал через окна на полированный тиковый пол; через окно Волкович увидел человека в трусиках, размахивающего клюшкой для гольфа. Он слышал, как голова клюшки ударила по мячу.


- Варнава, - сказал Вадди Джессап. «Это есть ты. Хвала Господу."


Сияя дружелюбно, Вадди на мгновение снял солнцезащитные очки авиатора, чтобы посмотреть прямо в глаза Волковичу.


«Слава Богу за что?» - спросил Волкович.


«Ради твоего избавления».


Вэдди отказался от своего британского акцента и снова заговорил, как обычно в подготовительной школе. На воротнике у него были майские золотые дубовые листья, а на кармане рубашки - ряд лент, увенчанных его значком десантника. Среди его наград была лента Креста за выдающиеся заслуги, второй по величине медали за отвагу, присуждаемой армией Соединенных Штатов.


«Я имею в виду, боже мой, Барни, - продолжил Уодди, - когда этот слон бросился за мной, бросив тебя на произвол японца, я действительно думал, что видел тебя последним».


Волкович осмотрел Вадди с головы до ног. «Держу пари, ты это сделал, маленький хуесос», - сказал он.


Вэдди озадаченно наклонил голову, как будто Волкович отпустил шутку, которую не совсем понял. Был стук в дверь. Слуга-цейлонец, весь в белом, вбежал внутрь, держа на голове огромный серебряный поднос.


«А, завтрак», - сказал Вадди. «Садитесь, Барни, садитесь. Здесь завтракают намного лучше, чем мы обычно ели в Бирме ».


Они были в отеле в Нувара-Элии, самом высоком и красивом месте на Цейлоне. До войны англичане использовали его как горную станцию, куда можно было пойти в жаркое время года. Теперь это был штаб Оборудования и британских специальных операций в Театре Китай-Бирма-Индия.


Слуга сдирал серебряные купола с тарелок с едой и наливал дымящийся кофе в фарфоровые чашки. Он отступил, поставив одну босую ногу на другую, на случай, если он понадобится.


«Все в порядке, - сказал Вадди. «Теперь ты можешь уходить».


Слуга ушел. Волкович, одетый только в помятые панталоны цвета хаки, встал с постели и сел за стол. Вадди энергично намазывал мармелад на тост.


"Кремовый цвет? Сахар? » - спросил Вадди. «С этой комнатой все в порядке?»


Волкович, прибывший накануне ночью в темноте, после бегства с поля боя, не оценил великолепия Гранд-отеля. Он снова выглянул в окно. Он мог видеть малиновые кусты рододендрона, сотни их, все в цвету. Посередине лежало серебристое озеро, на его спокойной поверхности мерцали отблески кипарисов и сосен. Волкович выпил целую чашку кофе за три глотка. Вадди налил ему еще одну чашку, затем с удовлетворением наблюдал, как Волкович уничтожает остатки завтрака: кашу, яйца, колбасу, бекон и жареный помидор. Пока Волкович вытирал желток хлебом, Уодди требовал от него большего: он не прикасался к своей собственной пище.


Пока Волкович ел, Вадди рассказал ему историю о своем чудесном побеге из Бирмы, глаза танцевали так, словно никто на земле, кроме них двоих, не мог понять, какой восхитительной шуткой была их перестрелка с японцами. Свирепый слон понес Вадди прямо к ближайшей тропе, и там он натолкнулся на то, что осталось от Силы Джессапа. Качины увезли его обратно на свою базу, пробиваясь через японские позиции. Вадди был в бреду из-за полученных ран и не мог бороться с собой. Ему как раз удалось заставить радио работать, чтобы позвонить в штаб и сообщить о смерти Волковича и его собственных инвалидизирующих ранениях. Качины очистили взлетно-посадочную полосу в джунглях, DC-3 совершил дерзкую посадку, а Вадди улетел на Цейлон.


Волкович посмотрел на ленты Вэдди.


«Это то, для чего у вас есть DSC?» он спросил.


«Я сам считаю это чрезмерным», - сказал Вадди. «Но они настояли. Меня тоже заставили исполнять обязанности командира, так что мир - твоя устрица в Нувара-Элии, мой дорогой Варнава. Боже, как приятно видеть тебя воскресшим из мертвых! » Он снова наполнил их кофейные чашки. «А теперь расскажи мне свою историю».


Уэдди выжидательно откинулся назад и закурил британскую сигарету зажигалкой «Данхилл». Волкович промолчал. Вэдди посмотрел на него через стол. «Это правда, что вы связались с британцами?» он спросил. «Ходят слухи, что у вас была амнезия, и вы все же убили половину японской армии».


Волкович пристально смотрел на Вэдди все время, пока он ел два полных завтрака, его зеленоватые глаза потускнели от презрения, но он не издал ни звука, за исключением странных сосущих звуков, которые возникали из-за изобретенных им приемов, чтобы есть без еды. зубы: он намочил тосты в кофе, размял колбасу вилкой, проглотил яичницу, как если бы это были устрицы. Наконец, вытирая жирные губы салфеткой с пятнами яиц, он заговорил. «Я не собираюсь говорить тебе ни хрена», - сказал он.


"Ты не?"


Вэдди держал сигарету в центре рта, быстро попыхивая, продолжая бросать на Волковича взгляд, полный жизнерадостного товарищества. Его голос слегка дрожал, и он держал руки вне поля зрения под столом; Волкович предположил, что они тоже дрожали.


«Послушайте, - сказал Вэдди грубым тоном, его сигарета подпрыгивала вверх и вниз, пока он говорил, - вы знаете, мне все равно, чем вы занимались. Но ты отсутствовал шесть месяцев, Варнава. Штаб-квартира задается вопросом, где вы были. На вас хотят повесить медаль. Мы с тобой должны что-то записать, отправить отчет ».


Волкович встал, волосатый и широкий, и открыл беззубый рот в черной ухмылке. «Вэдди, - сказал он, - убирайся отсюда к черту». Я собираюсь сдать отчет, хорошо. Но это не к тебе ».


Мальчишеское оживление, обычное выражение Уэдди, исчезло с его лица. Он покраснел под своим загаром, а затем заглянул в глаза Волковичу, как школьник, пытающийся скрыть свое угрюмое возмущение наказанием от директора, который разглядел его ложь.


«Вон», - повторил Волкович.


Вэдди надел солнцезащитные очки. Волкович протянул руку через стол, вытащил сигарету из губ Уэдди, схватил его за волосы и стачивал горящий конец линзы. Искры упали на идеально выстиранную рубашку Уэдди, прожигая в ней дырочки.


- 7 -


В полночь, неся пачку бумаг в руке, Волкович прошел по длинным коридорам огромного старого викторианского отеля в комнату Уэдди Джессапа. Дверь не заперта. Волкович открыл ее и вошел внутрь.


Вэдди, одетый в приталенный шелковый халат, стоял у окна со стаканом в руке. Он был совсем один. На сукном столе стояла полупустая бутылка виски Glenlivet Scotch. Пистолет Бэби Намбу лежал на зеленой ткани рядом с бутылкой. Вадди не поздоровался с Волковичем, но повернулся, подошел к столу и налил ему выпить. Рука Уэдди все еще была неустойчивой. Он пролил виски на стол, оставив на фетре растекающееся темное пятно. Виски в стакане было бесцветным. Вадди выпил.


«Я принес вам кое-что для чтения», - сказал Волкович. «Готовы ли вы к этому?»


"Конечно."


Вэдди с шумом поставил пустой стакан и принял рукописный документ от Волковича. Это было подробное описание на десяти страницах событий в джунглях. Упав в кресло, переворачивая страницы, Вадди изо всех сил пытался понять, что он читает. Стиль был сухим и фактическим. Почерк Волковича был странным: строчка за строчкой безупречного почерка по методу Палмера.


Вэдди сделал паузу, чтобы налить себе еще глоток. Его руки дрожали. Скотч плескался по краю стакана. Волкович протянул руку через стол и осторожно снял стакан с пальцев Уэдди. Закончив читать, Вадди снова взял свой стакан и осушил его. Теперь его рука была довольно устойчивой.


«Это то, что вы думаете, произошло?» - сказал Вадди. Его дружелюбный взгляд сменился угрюмым негодованием.


«Был свидетель».


"Свидетель?"


Волкович протянул Вадди другую бумагу. Он был написан плавным британским почерком, таким же красивым в своем роде, как и Волкович. В предложениях слова соединялись вместе, как парад слонов, быстрым росчерком пера, связывающим последнюю букву одного слова с первой буквой следующего. Каждое письмо было прекрасно формируется: у s особенно хороши были. Вадди, хотя и понял, что читает смертный приговор, хихикнул. Было жутко, что двое взрослых мужчин писали так нечеловечески безупречно. И оказалось, что они встретились в бирманских джунглях. Каковы были шансы на это!


Вэдди, намереваясь громко рассмеяться над этой абсурдностью, вместо этого всхлипнул. Бумага, которую он держал в руках, была повествованием о рабочей храбрости Волковича и постыдной трусости Уэдди во время нападения японцев. Его подписал какой-то британский капитан: «свидетель» Волковича. Ни у одного из этих чемпионов-писателей не было ни капли жалости к Уэдди; ни у одного из них не было места в своих сухих предложениях, чтобы упомянуть простую истину о том, что Вадди сошел с ума из-за японцев, джунглей, войны, из-за того, что он переживал то, что он считал часом своей собственной смерти. Его безумие было временным. Это было понятно. Вины не было. Это случилось с другими; Вадди был не единственным.


«Этот британец готов сказать, что он наблюдал за всем этим из укрытия?» - сказал Вадди неуверенным голосом.


"Почему нет? Это правда."


«Почему тогда он не напал? Почему он не пришел к нам на помощь? »


- Вы можете спросить его об этом в суде военного трибунала, Вадди.


Вадди замолчал. Его дыхание было очень громким, почти храпящим, из-за выпитого алкоголя. Он работал языком, как будто он был покрыт какой-то дурной на вкус субстанцией. Он не мог говорить. Его покрасневшие и водянистые глаза с отсутствующим выражением взгляда смотрели на Малыша Намбу.


«Просто оставь меня с этим наедине», - печально сказал Вадди, кивая на пистолет. "Это то, что вы хотите?"


Волкович поднял нелепое маленькое оружие, снял обойму и выбросил патрон из патронника. Затем он сунул его в карман брюк. Вэдди, пролив скотч на переливающуюся синюю мантию, попытался заговорить. Наконец из его уст послышался звук.


«. . . Простите, - сказал он.


Слезы катились по гладко выбритым щекам Уэдди. Волкович поднял его, снова удивленный тем, как мало весило его угловатое тело, и бросил на кровать.


На следующее утро, в одиннадцать часов, Волкович застал Вадди на тренировочной площадке. Его узкое тело склонилось над клюшкой, а лицо застыло от сосредоточенности.


В ярком раннем солнечном свете не было никаких признаков того, что Уодсворт Джессап когда-либо пил. Одетый в безупречный накрахмаленный хаки, с украшениями на груди, он сверкнул своей нетерпеливой улыбкой и хлопнул Волковича по плечу.


«Отличные новости, Варнава», - сказал Вадди. «Мы выиграли в Бирме».


Он сиял на своего подчиненного, уверенного в себе человека, вызывающего восхищение. Он вел себя так, словно никогда не читал отчетов, которые Волкович дал ему накануне вечером.


«Я не знаю, что будет дальше с такими людьми, как мы», - сказал Вадди. «В любом случае, все, кто был в Бирме, выйдут». Он снова усмехнулся. «У меня есть еще хорошие новости. Для начала, я подтвердил вашу комиссию на поле боя в качестве второго лейтенанта и рекомендовал повысить вас до первого лейтенанта ».


«Какая комиссия на поле боя?»


«Тот, который я дал тебе под обстрелом в Бирме».


Вэдди полез в карман рубашки и вытащил пару золотых слитков младшего лейтенанта. Он вложил их в руку Волковичу.


«Это еще не все, - сказал Уодди, - я назначил вас для DSC. Если ваш британец поддержит то, что я говорю, вы должны это понять. Даже без его подтверждения ты получишь Серебряную звезду ».


Волкович пристально смотрел Вадди в глаза. В взгляде, который ответил Вадди, не было ни тени смущения, стыда или страха.


«Самое замечательное, как сказали бы наши доблестные британские союзники, - это избежать плохого шоу», - сказал Вадди. «Варнава, прошлое - прошлое. Никто из нас не может вернуться в тот день в джунглях и изменить то, что произошло. Я не помню события так, как вы; может быть, на меня повлияли мои раны. Но в конце концов, Барни, там были только ты и я, и - Уэдди снова усмехнулся, - только слон никогда не забудет.


"Имея в виду?"


Уэдди продолжал улыбаться, но уже менее радостно. «Это значит, что я в твоей власти», - сказал он. "Что еще вы хотите?"


«Это так просто?»


«Когда доходит до дела, Варнава, все всегда просто. Что еще вы хотите? Просто скажи мне."


«Европа».


Вэдди нахмурился, это была всего лишь вспышка выражения лица, прежде чем он понял, что Волкович не шутил. "Европа?"


«К тому времени, когда у меня появятся новые зубы и я уйду в Штаты, - сказал Волкович, - война в Европе закончится. Я хочу ненадолго поехать в Германию, просто посмотреть, каково это ».


«Ради бога, почему Германия? Военно-воздушные силы разнесли его вдребезги ».


«Я хочу остаться в Outfit и поехать в Германию как гражданское лицо. Вы можете это устроить? »


«Что такое услуга за услугу?»


«Только слон запомнит».


- И, конечно, ваш бирманский британец.


"Вы никогда не услышите от него".


Вадди изучал презрительные глаза Волковича, его впалый рот, его тупые крестьянские руки. «Я посмотрю, что можно сделать», - сказал он. «Хаббард Кристофер - вы помните, снова рождественская вечеринка - был назначен руководить послевоенной операцией Outfit в Берлине. Он сейчас в Вашингтоне. Я дам вам рекомендательное письмо.


«Это все, что нужно?»


«Ну да, - сказал Вадди. «Мы двоюродные братья по браку. В любом случае, Хаббард захочет, чтобы вы. Ты русскоговорящий Мертвый Дик с сердцем льва. Я только хотел бы, чтобы ты оставался в моей команде ».


Два


_4.jpg


- 1 -


Когда летом 1945 года Хаббард Кристофер вернулся в Берлин и был начальником разведки США, город, когда-то такой красивый и зеленый, исчез. На его месте была огромная дымящаяся равнина, покрытая грудами обломков. С 1940 по 1945 год ВВС США и ВВС США сбросили на город 76 652 тонны бомб, а за последнюю декаду апреля 1945 года, во время последнего сражения за город, Красная Армия направила на город более 40 000 тонн артиллерийских снарядов. Берлин. В 1945 году в Берлине проживало на 1 153 040 человек меньше, чем в 1939 году. Не все пропавшие без вести были убиты, но в последний год войны уровень смертности составлял 55,5 человек на тысячу, в общей сложности около 200 000 погибших. только в том году. Для сравнения, общее количество погибших американцев на всех театрах военных действий за всю Вторую мировую войну составило 292 100 человек.


Многие из мертвых Берлина все еще лежали погребенными под разрушенной кладкой. Армия женщин в черных платьях, собирая разбитый город камень за камнем, во время работы обнаруживала трупы и выкладывала их на щебень - стариков, женщин, детей. Несколько стен, вырванных из мертвых построек, как плоть, оторванная от туши зубами хищника, еще стояли, и кое-где можно было разглядеть ослепленное каменное лицо, фрагмент одного из орнаментальных карнизов. Тиргартен вырубили на дрова. Берлин, который всего пять лет назад был крупным мегаполисом, теперь выглядел как затерянный город, вырытый из земли спустя столетия после его падения какой-то колоссальной археологической экспедицией. Хаббард писал:


Какой зверь ссутулился здесь во сне,


хруст хрупких костей наших иллюзий


в его пасти? Только наш старый ласковый


домашнее животное: он проголодался в темном доме.


Это были первые строки, которые Хаббард написал на бумаге с 1939 года. Он так и не нарушил тишину, в которой впал после того, как гестапо отняло у него Лори. Ему необходимо было разговаривать с людьми во время работы, ему приходилось добывать еду и отвечать на телефонные звонки, но он никогда больше не разговаривал для удовольствия.


Когда он уносил Лори, опасность сделала с ним все, что только можно; после этого он не заботился об этом. К концу войны он был легендарным оперативником. Как писатель, у него было развитое воображение; как человек, который любил Лори, у него была безжалостная воля сделать все необходимое, чтобы найти ее и остаться в живых достаточно долго, чтобы воссоединиться с ней. Не многие мужчины обладали таким сочетанием таланта и мотива. После того, как его завербовала британская разведка, Хаббард Кристофер провел год в Германии, притворившись своим кузеном Эллиоттом. Работа, которую британцы просили его сделать - вербовать немцев, самых послушных людей в Европе, чтобы они предали свою страну, - казалась Хаббарду настолько абсурдной, что и безумной.


Сэр Ричард Шоу-Кондон был удивлен, что Хаббард упустил суть. «Дело в том, что у нас должны быть сети», - сказал сэр Ричард. «Естественно, у вас будет высокий процент неудач. Это не имеет значения. Как только вы превратили парня в шпиона и заставили его понять, что он предатель, которого убьет собственное племя, этот глупый ублюдок станет вашим на всю жизнь. Вы должны знать массу идеалистов гуннов - социал-демократов, крипто-коммунистов, политиков из кабаре и всех остальных. Подпишите их ».


«Я бы отправил их на смерть».


"Невезение. У нас должны быть сети ».


Хаббард понимал, что сэр Ричард и его учителя на самом деле не заинтересованы в результатах. Их интересовал только стиль вещи; Проведение войны в секретной работе было еще одной вещью, которую модные люди делали, чтобы заставить себя завидовать. Мир шпионажа был областью безумия, в котором люди, которые не умели писать, рисовать или лепить, создавали искаженные произведения из плоти живых людей и говорили - верили - что результатом было искусство. Это было похоже на наблюдение за обитателями приюта, мазавшими армию фигурок из палочек на огромный холст, используя ведра с кровью вместо краски.


Хаббард выполнял свою тайную работу с болезненной осторожностью. Все его агенты дожили до конца войны, и один из них стал самым ценным шпионом западных союзников в немецкой армии. Его звали Фридрих Цехманн. Когда Хаббард впервые встретился с ним на одном из обедов Отто Ротшильда в 1935 году, он был молодым майором генерального штаба. Зехманн, у которого было лукавое пустое лицо комика из кабаре, подшучивал над нацистами, которые тогда еще были новинкой, делая вид, что восхищается всем, что они делают.


«Концентрационные лагеря в Тюрингии!» - говорил он, теребя ножку рюмки. «Коммунисты и социал-демократы получают большую пользу от программы оздоровительных упражнений на свежем воздухе в Бухенвальде. Бледные интеллектуалы теперь столь же румяны, как и их политика; затонувшие сундуки были заменены мужскими грудями ».


«Отвратительно», - сказала Лори.


"Точно. Коммунист должен выглядеть коммунистом, а не образцом здоровой немецкой мужественности. Возможно, придется убить всех коммунистов, чтобы не запутаться. Партия признает свои ошибки и исправляет их ».


Через несколько месяцев после своего возвращения в Берлин в 1940 году Хаббард, замаскированный под Эллиота, прогуливался по Тиргартену, когда его приветствовал Цехманн.


"Кристофер!"


«Добрый день, полковник. Но вы приняли меня за кузена. Меня зовут Эллиот Хаббард ».


Хаббард теперь говорил по-немецки с широким американским акцентом. Поскольку он не мог помешать себе говорить на языке грамматически, он говорил медленно, чтобы создать впечатление, что он мучительно нащупывает нужное место в предложении, чтобы поставить глагол, который он не совсем мог вспомнить. Зехманн вопросительно осмотрел крашеные волосы и брови Хаббарда.


«Прошу прощения, мистер Хаббард. Сходство поразительное. Даже название напоминает. Что привело вас в Германию? »


«Жена моего двоюродного брата пропала. Я пытаюсь ее найти ».


«Могли ли власти помочь?»


«Ее нет в их файлах».


Британцы, конечно, не могли оказать Хаббарду никакой прямой помощи в поиске Лори. Они никогда не собирались ему помогать - какая им польза от заключенной гестапо? Хаббард всегда понимал, что помощи не будет.


Зехманн хлопнул по ладони раскрытой ладони сложенными перчатками. «Это очень огорчает», - сказал он. «Я знал ее отца. Я служил на последней войне с ее дядей.


Цехманн на мгновение постоял на гравийной дорожке, не сводя глаз с проходивших мимо солдат, обнимавших своих девушек. Он был в глубокой задумчивости. Хаббард знал, что Зехмана не обманул его псевдоним. Наконец Цехманн принял решение.


«Я еду домой, - сказал он. "Подписывайтесь на меня." Он зашагал в своих полированных ботинках.


В своей квартире, крохотном неотапливаемом помещении на Английской улице, в пяти минутах ходьбы от края Тиргартена, Зехманн налил Хаббарду стакан пива.


Хаббард, все еще исполняющий роль Эллиота, описал, что случилось с Лори и Хаббардом на границе. Зехманн, никогда не подвергая сомнению маскировку Хаббарда, выслушал до конца. Он не задавал вопросов; не было необходимости.


«Я сделаю все, что в моих силах, чтобы помочь вам», - резко сказал Зехманн. «Но не позволяйте себе надеяться. В конце концов, мы можем знать только, как много она пострадала ».


Цехман был в штабе Паулюса во время русской кампании во время Первой мировой войны. Из-за этого опыта и из-за того, что Паулюс настоял на изучении русского языка, он теперь руководил отделом военной разведки, занимающимся Востоком. Он каждый месяц встречался со своими коллегами по СС. Он принес Хаббарду десятки фотографий, сделанных в лагерях, с размытыми лицами женщин, которые могли быть Лори, обведенными черным карандашом. Хаббард никогда не видел лица, которое, как он знал, принадлежало Лори.


Вскоре Зехманн разглядел вторую маскировку Хаббарда и понял, что он был британским агентом. Он начал давать ему другую информацию, всегда передаваемую устно, всегда совершенно точную. Он так и не объяснил, зачем он это делает.


Зехманн и Хаббард встретились весной и летом 1940 года в квартире Паулюса в Берлине во время кофе-часа. После того, как Соединенные Штаты вступили в войну, они встретились на севере Италии, когда Хаббард переехал из Швейцарии по швейцарскому паспорту. В 1944 году Зехманн сказал Хаббарду, что Паулюс, призванный на действительную службу в качестве российского эксперта, был убит на Урале. До самого конца Зехманн приносил Хаббарду фотографии женщин в лагерях, хотя Зехманн никогда не верил, что Лори была среди них. По предварительной договоренности Зехманн и Хаббард встретились на лугу в Баварии за неделю до того, как русские вошли в Берлин. Зехманн сдался лично Хаббарду со всеми своими файлами и всеми своими офицерами и агентами. Его подразделение немецкой разведки было преобразовано в Бюро Цехмана, подразделение Оборудования.


- 2 -


Барни Волкович не очень уважал бюро Цехмана. В Берлине в 1946 году он объяснил почему своему молчаливому руководителю Хаббарду Кристоферу.


«Каждый раз, когда мы пытаемся управлять агентом, который пришел не из Бюро Цехмана, - сказал Волкович, - он попадает в ловушку. Вы уже заметили , шаблон?»


Двое агентов Волковича были убиты за неделю, оба разбились о одну из зубчатых стен Берлина из-за мчащейся машины. Этот метод убийства был назван муховаттингом, потому что жертва была раздавлена о кладку, оставив след (кровь и плоть и рваная черная ткань, которые, казалось, носили все побежденные немцы), который напоминал останки мухи, которая была разбита о землю. оконное стекло.


«Это гребаные русские», - сказал Волкович. «Они проникли в бюро Цехмана».


Хаббард спокойно посмотрел через стол на Волковича. Это подозрение, высказанное любым другим мужчиной, было бы расценено как первый признак нервного срыва. Бюро Цехмана было американским шпионажем в Берлине. Но Волкович был лучшим человеком, которого имел Хаббард. Все остальные, более двадцати умных, храбрых молодых людей, вместе не дали результатов, которых добился Волкович сам.


Это удивило его коллег. Когда он прибыл из Бирмы, все еще страдавший от последствий малярии и лихорадки денге, с новыми вставными зубами, не говорящий по-немецки, от него многого не ждали. Считалось, что Вадди Джессап, который послал его к Хаббарду, оказал этому грубому, сквернословному человеку доброту - позволил ему увидеть Берлин, прежде чем его отправят обратно в Огайо или откуда бы он ни приехал. Вдыхая эту атмосферу, Волкович настоял на том, чтобы работать в одиночку; он излучал классовую вражду. Вскоре это создало трудности.


«Я знаю, что он убил батальон японцев и получил Серебряную звезду, и все знают, насколько он талантлив, - сказал Хаббарду рассерженный коллега, - но он заноза в заднице. Он думает, что все в Экипировке, кроме него, пошли в Йель, и им мозги поджарили. Он называет Йель фабрикой дураков. Я не ходил туда, но Иисус! »


Хаббард ухмыльнулся. «Если бы вы оказались в Бирме вместе с Вадди Джессапом, вы тоже могли бы быть против Йельского университета», - сказал он.


Хаббарду понравился Волкович в первый раз, когда он увидел его, на рождественской вечеринке в гавани. Грубость, непристойная речь, грубые манеры за столом ничего не значили. Во всем, что имело значение, Волкович был джентльменом: правдивым, верным, храбрым, добрым, щедрым. Для женщин он был рыцарским, и, возможно, из-за того, что его уродство заставляло их чувствовать себя красивее, чем они были на самом деле, они часто уступали ему.


Кроме того, для Хаббарда с того дня, как Волкович прибыл в Берлин, было очевидно, что он был лучшим естественным шпионом, с которым он когда-либо сталкивался. У этого таланта не было простого объяснения. Возможно, первой причиной его превосходства был его резкий отказ верить в чью-либо невиновность. Волкович всегда относился ко всем мужчинам, и особенно ко всем женщинам, как к вражеским агентам; их можно было использовать, платить, хвалить. Их даже можно было любить. Но им нельзя было доверять. То, что могло показаться паранойей у другого человека, у Волковича было проницательной интуицией.


«Вы участвовали в операции Цехмана в 1940 году, верно?» - сказал Волкович Хаббарду, преследуя его последнее подозрение.


Это было, конечно, секретом. Хаббарда не удивило то, что Волкович знал об этом или подозревал об этом. Волкович, казалось, впитывал чужие секреты через поры своей кожи. Волкович не остановился.


«Теперь русские проникли в Цехманн», - сказал он. «Если бы вы могли это сделать, они могут это сделать; это может сделать кто угодно. Вы не можете ожидать, что такой человек, как Зехманн, признает это. Я говорю, что мы должны проникнуть и в него, для его же блага - найти инфекцию, вычистить ее и никогда не говорить о ней Цехманну ни слова ».


«Если ваша теория верна, русские будут знать, что мы делаем».


"Хороший. Это научит их немного уважению ».


Волкович резким голосом, который никогда не понижал, изложил свой план по поиску предателей в Бюро Цехмана. Он не любил выкладывать вещи на бумаге: можно было предположить, что армейские клерки, которые печатали Обмундирование, спали с девушками, которые получали зарплату от оппозиции. План Волковича, как и все его планы, был прекрасно ясен и предельно прост. Он полностью полагался на низкую хитрость - старые-старые уловки, которые работали тысячи лет. Его подход к человеческой природе был настолько примитивен, что более искушенные люди вряд ли могли его понять.


«Все сложнее, - говорили они.


«Вот дерьмо», - отвечал Волкович. Он был неизменно прав.


Волкович предложил заманить Зехманна в ловушку самкой. Хаббарду не составило труда понять, что Волкович имел в виду для Фридриха Цехмана. «Как вы думаете, почему эта девушка, Ильзе Бауэр, является ключом?» он спросил.


«Потому что Цехманн - чудак для девственниц».


Еще один секрет. Волкович протянул через стол большую глянцевую фотографию. Илзе Бауэр, агент Волковича, была девушка двадцати лет с прямыми светлыми волосами, безупречной кожей и слегка раскосыми глазами над высокими скулами. Даже на фотографии она светилась девственной невинностью.


Волкович забрал фотографию. Когда он расстегнул пальто, чтобы надежно положить его во внутренний карман, Хаббард увидел, что приклад автомата Walther P-38 вошел в пояс его брюк. Волкович никогда не был без этого оружия; его привязанность к этому была офисной шуткой.


«Почему это должны быть русские?» - спросил Хаббард.


«Если это не русские, - сказал Волкович, - это должен быть Цехманн».


«Вы думаете, он убивает ваших агентов, чтобы сдержать конкуренцию?»


"Почему нет?" - сказал Волкович. «Я вынимаю у него изо рта хлеб».


Конечно, это была возможность, хотя более цивилизованный человек, возможно, не осознал бы этого и, конечно, не упомянул бы об этом.


«Хорошо, - сказал Хаббард. «Давай, медленно».


Волкович твердо кивнул и улыбнулся своими идеальными белыми вставными зубами.


- 3 -


Каждый четверг в пять часов Хаббард навещал Хильду фон Бюхелер. Это всегда было время для Хильды, когда люди пили кофе. Теперь она жила в двух комнатах в подвале дома, в котором они с Паулюсом жили в районе Шарлоттенбургского шоссе. На самом деле это была пещера под грудой обломков, которая была всем, что осталось от дома, в котором находилась старая квартира Кристоферов. Русские конфисковали Бервик как свою штаб-квартиру на Рюгене.


Хаббард принес Хильде фунт кофе «Максвелл Хаус» и достаточно консервов, чтобы хватило ей на неделю. Поскольку она не принимала от него денег, он каждую неделю оставлял для нее на столе в холле коробку с верблюдами. На черном рынке сигареты стоили 2500 марок, что составляет 625 долларов по довоенному обменному курсу. (Обычная шлюха стоила пять марок или пять сигарет, девушка из хорошей семьи - двадцать пять или больше.) «Это точно так, как было, когда вы приехали после прошлой войны, - сказала Хильде. «Американские сигареты - новая валюта».


Каким-то образом Хильда сохранила свои фотографии, а на столе были выставлены портреты Паулюса и их сыновей в форме, Лори до замужества и ее внучатого племянника Поля Кристофера. Она похудела. У нее появилась склонность к болтовне.


«Цехманн идет?» - спросила Хильда.


Зехманн тоже приходил каждый четверг. Как и в 1940 году, для Хаббарда это был удобный способ увидеться с ним.


Зехманн, когда пришел, принес Хильде шоколад, неся его в своем портфеле. Пока он пил кофе, он и Хильда повторяли сплетни десятилетней давности. Свободная наконец рассказать все, что она знала, Хильда рассказала подробности старых романов, которые вызвали у ледяного Цехмана бурю смеха.


В шесть часов, как договорился Волкович, Илзе Бауэр постучала в дверь. Хильда открыла его. Шел снег, и руины за Ильзой в темном городе были покрыты белой пылью.


«Фрау полковник баронесса фон Бюхелер?» - спросила Ильза твердым голосом среднего класса.


"Да." Хильда увидела, что снежинки падают сквозь луч желтого света из открытой двери и что плечи девушки засыпаны снегом. «Пожалуйста, войдите», - сказала она.


Ильза вышла в свет свечи, ее лицо светилось от холода, снежинки блестели на желтом прядке волос, сбивавшемся с ее платка. От нее пахло розами, их аромат исходил от нее, как аура. Хильда не нюхала таких духов с девичества. Ее глаза, все еще живые от сплетен, заблестели от удовольствия при виде свежей красоты Ильзы. Немногие немецкие девушки выглядели так, такими чистыми и нетронутыми в 1946 году.


Для Хаббарда это был неприятный момент. Зехманн, как и предсказывал Волкович, был очарован внешностью Ильзы. Но Хаббард сомневался, что любая легенда, которую Волкович предоставил Илзе, обманет Зехмана. Какую правдоподобную причину могла назвать эта совершенно незнакомая девушка за то, что она постучала в дверь Хильды?


«Меня зовут Ильзе Бауэр, - сказала Ильзе. «Не знаю, оказываю ли я вам услугу, баронесса, но я обещала, что приду».


«Обещано? Кому обещал?


Ильзе Бауэр протянула руку и взяла Хильду с поразительной свободой.


«Давным-давно ваша племянница, Лори, - сказала она. «У меня есть сообщение от нее».


Хильда легкомысленно улыбнулась, протянула свободную руку на конце жесткой руки Хаббарду и упала на пол в мертвом обмороке.


После того, как Хильда пришла в себя, Ильза села рядом с ней на софе, взяв обе руки за руки и уговаривая ее сделать глоток кофе.


«Нет», - сказала Хильда. "Сообщение."


Ильза погладила ее руку. «Это произошло очень давно, через несколько дней после начала войны», - сказала она. «Я тогда жил в Веймаре, немного за городом».


«Это было в 1939 году? Вы, должно быть, были очень молоды.


«Тринадцать, баронин. Я ехал по дороге. Большой «мерседес», одна из тех темных служебных машин, подъехал ко мне сзади, двигаясь слишком быстро, и ударил мою лошадь. Я был брошен и потерял сознание. Лошадь была липпизанским мерином, но серая, а не белая, как предполагается в идеале. Тем не менее, этот липпизанер был моей гордостью и радостью. Я услышал выстрел и пришел в себя. Мужчина из «Мерседеса» держал в руке пистолет; он застрелил мою лошадь. Я впал в истерику. Было трое мужчин в длинных кожаных куртках. Они не могли со мной справиться. Наконец один из них сказал: «Ей нужна женщина». В машине была женщина. Она казалась пленницей. У нее были - простите меня - следы побоев на лице. Она носила - простите меня - наручники на запястьях. Тем не менее, они относились к ней с уважением, как если бы она была кем-то. Ее выпустили из машины. Она утешила меня, вымыла мою голову и заставила сесть в машину, чтобы меня отвезли в больницу. Она обняла меня, как мать, шепча мне на ухо. Я все еще был в истерике. Сама она казалась очень, очень уставшей, но сказала мне чудесную вещь. Поглаживая меня по щеке, она сказала: «Теперь он может бегать сколько хочет». Затем она прошептала мне имя полковника барона фон Бюхелера, Charlottenburger chaussee, Берлин. И она сказала: «Скажи ему Бухенвальд. Меня зовут Лори. Скажи дяде, что я жив ». ”


Темные глаза сияли на ее напудренном лице, носовой платок сжался в кулаке, Хильда слушала.


«Это было семь лет назад, - сказала она. «Почему вы пришли только сейчас?»


«Я не мог прийти раньше. Моя мама швейцарка. На следующей неделе она отвезла меня в Швейцарию. Она не позволяла мне писать тебе; она боялась."


«Как выглядела эта женщина, которую вы считаете моей племянницей?» - сказала Хильда.


Ильза пересекла комнату и прикоснулась к фотографии Лори. «Точно так же, как на ее фото», - сказала она.


Цехманн слушал, сидя в своем кресле в углу, за пределами свечения свечей. Его голос исходил из тени.


"Как звали вашу лошадь?" он спросил.


Ильза одарила его улыбкой, в которой все еще сохранялась ее печаль по Липпизанцу. «Хьюго», - сказала она.


Хаббард вообще ничего не сказал.


- 4 -


Волкович извинился перед Хаббардом за прикрытие, которое он сообщил Ильзе.


«Я знаю, что использовать смерть твоей жены было очень плохо…»


«Исчезновение».


«Исчезновение. Должно быть, это был адский шок. Я не мог тебя предупредить. Но я знал, что Цехманн будет следить за вашей реакцией. Он должен был увидеть на твоем лице настоящие чувства. Он слишком хорошо вас знает, чтобы рискнуть притвориться. Мне жаль."


Хаббард кивнул. После многих лет тайной жизни ему не казалось непростительным никакое возмущение. Просто так все и делалось. Вы научились не эмоционально относиться к этому. Спустя время обычные чувства обычных людей стали невероятными, они заставили вас чувствовать себя некомфортно, как плохо поставленный любительский спектакль. Хаббард не потрудился принять извинения Волковича. Он хотел узнать больше об Ильзе.


«Действительно ли Ильза жила недалеко от Веймара в 1939 году?» он спросил.


"Да. Также она провела войну в Швейцарии, в Женеве. Вот почему она выглядит такой здоровой - она не питалась картофельным супом, как все остальные девушки. Зехманн обнаружит, что все в ней проверено, даже лошадь, за исключением того, что ее не стреляло гестапо. Но даже Цехманн не может упустить такую деталь ».


«Я хочу поговорить с ней».


«Хорошо, - сказал Волкович.


Он был озадачен интересом Хаббарда. Только намного позже он понял, что Хаббард считал, что Ильза действительно видела Лори на той дороге за пределами Веймара. Даже зная, что то, что Илзе сказала Хильде, было тщательно отрепетированной ложью, придуманной Волковичем, Хаббард предпочел поверить в «Мерседес», в девушку на коне, в серый липпизанер, в доброго пленника с лицом Лори.


Теперь он может бегать сколько угодно .


Хаббард слышал, как Лори произносит эти типичные для нее слова.


«Но вы сказали ему, что это ложь, прикрытие», - сказала Ильзе Волковичу позже. "Он сумасшедший?"


«По этому поводу вы должны сказать« да ». Может, он думает, что сможет уберечь свою жену от смерти, настаивая на том, что она жива ».


«Как он может в это поверить?»


«Я думаю, он любил ее».


Хаббард подружился с Ильзе, болтал с ней о ее девичестве, о будущем, которое у нее могло быть. Хаббард не понимал, почему такая девушка, которая даже в разрушенной столице могла получить все, что ей заблагорассудится, была готова выполнять работу, которую поручил ей Волкович. Однажды вечером, когда Волкович привел ее к Хаббарду на обед, Хаббард задал этот вопрос Ильзе. Она отвернулась.


«Я бы предпочла не объяснять», - сказала она.


«Я думаю, тебе следует сказать ему», - сказал Волкович.


Это было необычно. Волкович редко вмешивался в разговор Ильзе со своим начальником. Ильза бросила на Волкович отчаянный взгляд и вошла в ванную. В ту ночь она выпила много виски и слегка пошатнулась. На ней были белые гольфы. Было шокировано видеть ее пьяной, она сияла юностью и физической невинностью.


Хаббард не стал обсуждать эту тему после того, как Илзе оставила их, хотя было очевидно, что Волкович знал ответ на свой вопрос. Волкович никогда не знал такого тихого человека. Сдержанность Хаббарда расстраивала: никогда нельзя знать, верил ли он в то, что вы ему сказали, и даже слышал ли он вас.


«Вы затронули болезненную тему для старой Ильзы, - сказал Волкович. «Я должен был вам все объяснить перед этим. Ее отец был офицером Ваффен СС на русском фронте. Примерно за три месяца до окончания войны он вышел на связь и сказал, что хочет увидеть свою жену и дочь. Они покинули Швейцарию и приехали в Берлин ждать его - бомбы и снаряды падали днем и ночью, русские приближались с каждым днем. Трудно представить, чтобы кто-то был настолько глуп. Он так и не появился. Мать Ильзы была убита российским снарядом. Малыш остался совсем один, без родственников и очень мало денег. Русские добрались до Берлина раньше, чем Ильзе успела выбраться ».


Волкович замолчал, смущенный. Хаббард понял, что Волкович был зол на мертвую мать Ильзы за то, что она оставила свою дочь в горящем городе, который собирался разграбить вражеская армия. Волкович сделал себе другого Роба Роя. Он обладал удивительной способностью к спиртным, часто за вечер выпивал целую бутылку виски, смешанного со сладким вермутом. Он никогда не проявлял ни малейшего эффекта.


«Кажется, Ильза привязана к вам, - сказал Хаббард.


Он не думал, что Волкович пойдет дальше без поддержки, и было очевидно, что он не дошел до конца рассказа. Хаббард был уверен, что Ильза подслушивает через дверь.


"Ага. Что ж, для этого есть причина », - сказал Волкович. «Позвольте мне рассказать вам, как я познакомился с ней. Сразу после того, как я приехал сюда, я проезжал мимо леса и увидел этого долбаного монгола, выходящего из кустов, улыбаясь и застегивая ширинку. Русские солдаты бегали по деревьям, спотыкаясь о свои стояки. Было очевидно, что у них было одно из групповых изнасилований. Я припарковал машину и сам пошел в лес. Другой монгол только что скатывался с этой немки. Она лежала на земле лицом . Они натянули ей платье через голову. Двое из этих монголов схватились за ее ноги, разводя их в стороны, а еще двое сидели у нее на голове. Я знаю, что русские делают это постоянно. Я знаю, что мне следовало уйти тихо. Но вместо этого я пнул парня, который толкал ее по его голой заднице, и вытащил пистолет ».


«Сколько их там было?»


«Дюжина или около того. Может, двадцать уже прошли очередь ».


"Они оставили ее одну, когда вы приехали?"


«Ну, я говорю по-русски. Я им кое-что объяснил. Возможно, я сделал пару выстрелов. Я отвела Ильзу к врачу, а затем отвезла ее домой ».


«Врач сказал, что с ней все в порядке?»


«Физически да. Это было не так плохо, как я думал, когда увидел, что они идут к ней сзади. Просто так они это делают. Они думают, что они лошади.


«Теперь она в порядке. Но если вы добавите то, что с ней произошло, к тому факту, что ее отца, вероятно, убила Красная армия, вы поймете, почему она не без ума от русских ».


Ильза вернулась в комнату. Она плакала. Выражение лица Волковича появлялось и исчезало. Каким бы быстрым оно ни было, Хаббард видел в нем то, чем оно было: любовь.


- 5 -


Фридрих Цехманн забрал Ильзу домой от Хильды. По дороге, проезжая по оврагу между заснеженными грудами обломков, фары осветили в тени две фигуры. Американский солдат в фуражке на затылке прислонился к разрушенной стене, схватившись за голову женщины, которая стояла перед ним на коленях. Женщина пыталась вырваться. После небольшой борьбы солдат отпустил ее и, истощенный, рухнул на стену. Женщина с трудом поднялась на ноги и повернула изможденное лицо к машине.


«Боже милостивый, - сказал Зехманн. «Маргарет».


Женщина сплюнула, ее вырвало и, поскольку фары продолжали светить ей в глаза, закрыла лицо.


"Кто?" - спросила Ильза.


«Вдова брата-офицера», - сказал Зехманн, продолжая путь.


В последующие дни Цехманн отправил своего водителя в квартиру Ильзе с приглашениями на концерты, в театр, на обед. Она принимала одно приглашение из трех. Зехманн предложил ей еду, одежду, кофе, сигареты; она ничего не примет. Не желая ложиться спать с Зехманном, Ильза даже не поцеловала его. Ее добродетель в городе из развалин, в котором графини будут сосать американских капралов в обмен на пригоршню сигарет, воспламенила Цехмана.


"Вы девственница?" - насмешливо спросил он Ильзу.


«Конечно», - ответила она.


Цехманн замер. Выражение насмешливого флирта исчезло с его лица и сменилось выражением тоски. На мгновение ему показалось, что он заплакал от радости. Он втянул воздух через ноздри, и когда он заговорил, его голос дрожал.


«Если это правда, для наших дней это большой триумф», - сказал Зехманн. «Как вы остались живы в Берлине?»


«Люди всегда будут платить, чтобы увидеть любопытство», - сказала Ильзе.


«Эта мысль о том, что я девственница, кажется, вызвала у него сексуальную панику», - сказала она Волковичу. «На самом деле, это довольно порнографично».


Цехманн не растерялся. Как и ожидал Волкович, он исследовал возможность того, что Ильзе была агентом оппозиции. Зехманн назначил команду наблюдать за ней, обыскивать ее комнату. Команда нашла корреспонденцию из Union Bank of Switzerland в Женеве. В письмах из банка объяснялось, как Ильзе удалось сохранить девственность: она жила на снятие средств с небольшого счета; деньги были почти исчерпаны. Зехманн знал, что его момент настанет. Очень скоро, когда у нее закончатся швейцарские деньги, Ильзе станет товаром на черном рынке, как и большинство других женщин в Берлине.


Через шесть недель после знакомства Цехманн с Ильзе она сняла со своего женевского счета последние сто франков. Зехманн дал ей десять дней, чтобы потратить деньги, а затем попросил ее выйти за него замуж.


«Нет», - сказала Ильзе.


"Почему нет? Неужели я такой отталкивающий? »


«Вовсе нет, Фридрих. Но я хочу жениться по любви, а не для самосохранения ».


«Боже на небесах, Ильзе, разве ты не понимаешь, что подобные идеи навсегда похоронены под этими обломками? Вы думаете, что Берлин - город романтики? »


«Не похоронен навсегда», - сказала Ильзе. "Не для меня."


Они сидели в машине Зехмана, невзрачном сером «опеле». Вокруг них кучками были навалены битые берлинские камни. Несколько стен еще стояли, фрагменты кладки перемежались рядами пустых окон. Шел дождь. Во время воздушных налетов Берлин горел пять лет, а последний огонь потушили только годом ранее. Их ноздри наполнил огненный запах почерневших камней, унесенных дождем. Это был тошнотворный запах, похожий на запах сгоревшей туши.


От Ильзы все еще пахло розами. Вдыхая ее аромат, Зехманн представила сад, наполненный нежными розовыми цветами, лепестки которых на ощупь бархатистые. Он схватил Ильзу и поцеловал ее.


«Нет», - сказала она, отворачиваясь.


Зехманн не обратил внимания на ее протесты. Удерживая ее, сжимая оба ее бицепса с парализующей силой, перебрасывая ногой через ее ломающиеся лодыжки, он покрыл ее лицо поцелуями. Это были нежные поцелуи, целомудренные, как поцелуи школьника. На нем было длинное кожаное пальто; он пищал, когда он боролся с Ильзой, и она чувствовала запах кожи. Она перестала сопротивляться и позволила ему поцеловать себя. Он продолжал, плотно закрыв глаза, дрожа, как будто пробовал ее сердце. Он погладил ее волосы, коснулся ее щек, провел кончиком пальца по линии ее подбородка. Ильза ожидала, что он погладит ее грудь, зажмет руку ей между ног, но он использовал только свой рот, и его рот никогда не покидал ее лица. Наконец Зехманн отпустил ее и уставился через лобовое стекло на черные блестящие дюны из кирпича и камня.


«Это вышло из-под контроля», - сказал он.


Ильза сидела тихо, сложив руки на коленях. За обедом Зехманн заметил, что ее суставы немного потрескались; вид ее покрасневшей плоти вызвал резкую боль в его сердце.


«Это не то, на что я надеялась, это точно», - сказала Ильзе. В ее голосе была нотка отчаяния.


«На что вы надеялись?»


«У меня совсем нет денег. Я надеялся, что вы поможете мне найти работу ».


"Работа? Какой работой ты хочешь заниматься? »


«Что бы ни случилось с ублюдками, которые сделали это с Германией», - сказала Ильзе, глядя полными ненависти глазами на развалины.


«Это займет много времени».


«Я не против. Позвольте мне поработать с вами ».


«У меня нет работы для девственниц».


Лицо Ильзы светилось ангельской улыбкой. Она положила руки, маленькие и теплые, по обе стороны от лица Зехмана. Он нетерпеливо покачал головой. Глядя ему в глаза, она покачала головой. «Молчите, - сказала она. Она начала целовать его лицо так же, как он целовал ее. Он покорился.


"Почему ты это сделал?" - спросил он, когда она закончила.


Ильза замолчала. «Я только что почувствовала твою любовь», - сказала она. "Спасибо. До свидания."


Она открыла дверцу машины.


«Подождите, - сказал Зехманн.


Илза зашагала к дорожке среди обломков, которая вела в ее комнату. Зехманн, стуча каблуками по булыжнику, поспешил за ней, окликнув ее по имени, но она закрыла дверь перед его носом.


Волкович ждал ее, когда она вошла внутрь. Пока они разговаривали в темноте, Ильза погладила жесткие, упругие волосы, росшие на его широкой груди. Она рассказала ему, что Зехманн сделал в машине.


«Может быть, он евнух», - сказал Волкович.


«Нет», - сказала Ильзе. «Он романтик. Все циники - романтики ».


«Приберегите эпиграммы для Цехмана».


На следующей неделе Ильзе пошла работать переводчиком в бюро Цехмана. Помимо свободного французского, она неплохо говорила по-английски и даже немного по-русски.


- 6 -


В то время как Ильзе одолела Цехмана, Волкович нанял агента из Восточного Берлина, бывшего капитана абвера, который имел незначительную работу на тротуаре в советском аппарате безопасности. Агент не имел особой ценности, но Волкович развивал его с особой тщательностью. Он познакомился с ним на спектакле « Мейстерзингер» .


«Слава Богу за табак», - сказал Волкович впоследствии Хаббарду. «В антракте я вышел на улицу покурить и в полумраке заметил эти два голодных глаза. «Сигарета?» Я сказал. 'Jawohl!' он сказал."


Волкович говорил на всех иностранных языках с русским акцентом; даже его английский был окрашен манерой его отца говорить на этом языке; он втиснул грубые английские слова в русский алфавит, как ногу в элегантную туфлю, которая была для него слишком мала. Хорст Бюлов, услышав немецкий акцент Волковича, перешел на русский. Он говорил это хорошо, но с интонацией высшего класса, которую ненавидели Советы.


Волкович пригласил Бюлова к нему на ужин после оперы. Бюлов съел свой бифштекс и жареный картофель и выпил Steinhaeger и пиво, как человек, только что выпущенный из тюрьмы. На нем был изношенный костюм, сшитый с его мундира Вермахта, ткань была выкрашена в черный цвет, с желчными зелеными огнями. Бюлов любил поговорить; ему нравилось изображать человека культуры перед неграмотным американцем.


«Даже в руинах у нас, немцев, есть отличная музыка, которую играют великие музыканты», - сказал он. «Возможно, тебе стоит найти несколько руин в Америке, чтобы ты тоже мог слушать музыку».


Волкович пригласил Бюлова на концерт Моцарта на следующей неделе. После этого концерта он дал ему билет на «Волшебную флейту» на следующей неделе; Бюлов, сидевший рядом с Волковичем с целой пачкой сигарет на коленях, смеялся, как легкомысленная девочка, над выходками Папагено.


«Я изучаю заговоры», - сказал Бюлов за обедом, обсуждая масонские ритуалы в либретто. «Чтобы добиться успеха в долгосрочной перспективе, клика должна иметь религиозную основу - митраизм, орден иезуитов, масонство».


"Коммунизм?"


"Конечно. Во всех политических движениях, особенно в революционных политических движениях, присутствует великая религиозность ».


«Вы бы сказали, что это было верно и в отношении нацистов?»


Бюлов огляделся, быстрыми птичьими поворотами головы. Это был небольшой ресторанчик, в который его привел Волкович, еще одна пещера в руинах, всего на пять или шесть столиков. Хозяин узнал Бюлова, когда он вошел, Бюлов увидел это по его глазам; этот человек до войны работал в Жокей-клубе, одном из любимых мест Бюлова. Теперь, конечно, его уже не было.


«Простите, пожалуйста, - сказал Бюлов. «Я буду говорить обо всем, кроме нацистов».


"Все в порядке. Каково это работать на русских? »


«Сводит с ума. Это не нация часовщиков, россияне. Они все делают кувалдой ».


Без преамбулы, громким голосом Волкович попросил Бюлова принести ему документ на русском языке. Глаза Бюлова снова метнулись по комнате, ища признаки того, что скрипучий голос Волковича был подслушан.


«Я не могу этого сделать, - испуганно прошептал Бюлов.


«Я не имею в виду секретный документ», - проревел Волкович. «Это может быть что угодно - сорвите объявление с доски объявлений».


"Зачем тебе такая вещь?"


Волкович сунул в рот вилку и продолжал жевать. «Насмеши меня, - сказал он. Он хотел этого по самой простой причине: если Бюлов украдет даже самую маленькую вещь у своих хозяев по приказу Волковича и примет за это деньги, то Волкович станет его новым хозяином. Это был первый шаг. Бюлов знал, что это был роковой шаг. Он выпил свой Steinhaeger, и его глаза наполнились слезами.


После следующего концерта Бюлов подарил ему машинописную бумагу на русском языке. Это был призыв к рабочим освобожденной Германии выполнять свои трудовые нормы на последний квартал 1946 года. Волкович усмехнулся, читая его.


«Отличный материал», - сказал он. «Позвольте мне заплатить вам за ваши хлопоты».


Бюлов отмахнулся от банкноты в пятьдесят марок - двухнедельной зарплаты для него.


«Нет, нет, возьми», - сказал Волкович.


Бюлов сунул деньги в карман и извинился. Он мочился в грязный туалет на открытом воздухе за рестораном, когда Волкович подошел к нему сзади.


«Пока вы это делаете, - сказал Волкович, - подпишите это».


Обойдя Бюлова, он протянул ему листок бумаги и ручку. Бумага была квитанцией на пятьдесят марок. Бюлов колебался, затем подписал бумагу.


«Напишите для информации над своей подписью», - сказал Волкович.


Бюлов, его вялый член свисал с расстегнутой ширинки, чувствовал себя смущенным и уязвимым. Казалось более важным прикрыть его плоть, чем сопротивляться возмутительной команде Волковича. Он подписал.


«Теперь, - сказал Волкович, - еще кое-что. Просто нарисуйте большой палец на этой штемпельной подушке и поставьте отпечаток на квитанцию ».


Бюлов снова сделал, как ему сказали, затем потер своим чернильным большим пальцем брюки.


Волкович похлопал его по плечу. «Вот билет на концерт Гайдна двенадцатого», - сказал он. «Возьмите с собой телефонный справочник вашего раздела».


«Телефонный справочник! Это очень опасно. Телефонные справочники они считают государственной тайной. Это невозможно, о чем вы спрашиваете ».


«Нет ничего невозможного, Хорст, - сказал Волкович. «Я хочу, чтобы ты это запомнил».


- 7 -


Волкович опознал двух мужчин в Бюро Цехмана, которые могли быть советскими агентами. Илзе не составило труда подружиться ни с одним из них. Ее красоты было бы достаточно, чтобы привлечь их. Но, как сказал Хаббарду Волкович, у нее было кое-что еще.


«Когда вы добавляете к ее внешности тот факт, что Зехманн без ума от нее, - сказал Волкович Хаббарду, - у вас есть отличный афродизиак, работающий на вас. Все хотят дружить с подругой босса ».


Ильза не скрывала своей дружбы с Хаббардом. Она даже пошутила над Волковичем, сказав, что он начал ухаживать за ней. Объяснив, что это подарки от Волкович, Илзе принесла в офис нейлоновые чулки, шоколадные батончики, круглые банки с американским кофе и раздала их другим девушкам.


«Пока меня нет, этот американец оставляет сокровища у меня на пороге», - объяснила Илзе. «Он такой неуклюжий медведь! Он хочет, чтобы я пошла с ним на концерт Гайдна. Он играет на пианино - Шопен, все, чтобы развлечь меня, когда я навещаю Кристофера. Думаю, я пойду.


"Идти? С Ами? одна девушка сказала. «С этой Ами?»


«Он действительно довольно милый».


"Красавица и чудовище."


На концерт пришел и Хорст Бюлов. Волкович сделал вид, что перепутал даты. Он представил своего агента Ильзе, используя для нее вымышленное имя, но назвав Бюлова, который вздрогнул от страха при звуке этого звука, своим настоящим именем. Бюлов покинул концертный зал на полпути после последнего отбора. На своем пустом месте, когда зажегся свет, Волкович нашел тонкий телефонный справочник с мимеографией, завернутый в лист запачканной жиром бумаги.


На следующий день за утренним кофе Ильза делила плитку шоколада с первым из двух возможных советских агентов в бюро Цехмана. Хихикая, Илзе описала Хорста Бюлова и посылку, которую он оставил на своем театральном сиденье.


«Очевидно, Волкович встречает этого удивительного шпиона на концерте каждый второй четверг», - сказала Ильзе, шутя.


Получив эту информацию, Волкович ждал, чтобы увидеть, будет ли Бюлов подвергнут сомнению. Прошло два концерта. Бюлов благополучно прибыл и уехал с миром. Каждый раз, дрожа, он подписывал квитанцию о ничтожных суммах, которые Волкович заплатил ему в обмен на бесполезный рутинный материал, скопированный из файлов.


«За ним даже не ведется слежка, - сказал Волкович Хаббарду. «Первый парень должен быть чистым. Пора Ильзе рассказать другому парню.


«Как вы собираетесь помешать этим людям убить вашего агента?» - спросил Хаббард.


«Предотвратить их? Я не хочу им мешать. Он не агент; он наживка. Если я смогу оттолкнуть его с дороги машины смерти, я сделаю это. Но вся идея в том, что они убьют его. Тогда мы узнаем, кого убить ».


Ильзе поделилась своими знаниями о Хорсте Бюлове со вторым подозреваемым в Бюро Цехмана. Результаты были такими же. На жизнь Бюлова не было совершено покушений.


«Это не означает, что бюро Цехмана не проникнуто», - сказал Волкович. «Я чертовски хорошо знаю, Хаббард. Все это означает, что у нас не те подозреваемые ».


Хаббард не был так уверен. По мере развертывания операции Хаббард относился к ней все более скептически. Никогда не было ни малейшего доказательства того, что кто-либо в Бюро Цехмана предал убитых агентов Волковича. Их гибель могла быть даже настоящей аварией, как это ни казалось маловероятным. В шпионаже обычно не было никаких доказательств. Те, кто совершал преступления в этом мире, не были преступниками, они были государственными служащими. В реальном мире убийца оставляет улики, потому что его разум затуманен страстью или страхом, потому что у него нет денег, чтобы получить подходящее оружие, потому что ему негде спрятаться. Обычно он один - никто не научил его правильному способу убийства человека, никто не обошел его план преступления, указав на недостатки, предложив лучшую технику; он испытывает угрызения совести, вину, стыд, отвращение к себе: он изгой; тюремное заключение - облегчение. У человека, который убивает по приказу разведки, нет ни одной из этих практических или психологических проблем: совершив убийство, которое при других обстоятельствах было бы расценено как работа психопата, он оказал своей стране услугу, и его страна ему платит. , избавляется от орудия убийства и заключает его в свои материнские объятия.


Вот почему у Волковича не было веских доказательств того, что два его агента были обмануты Советским Союзом. Ему приходилось полагаться на интуицию, подозрение, паттерны событий, которые были слегка искажены. Этого было достаточно. Достаточно часто в Берлине в 1946 году подозрения становились реальностью. Безликие люди были пытаются убить вас. Было благоразумно вникать в каждую мелочь, тратить огромные суммы времени и денег, которые требовались, чтобы жить как параноик, у которого были неисчерпаемые средства, чтобы проверить все свои заблуждения.


Было особенно мудро подозревать людей, которым вы больше всего доверяли. У Хаббарда были веские причины доверять Фридриху Цехманну. Поэтому ему пришлось заставить себя относиться к нему с подозрением.


Из-за своей дружбы с Зехманном, Хаббард позволил Волковичу беспрепятственно провести эту операцию; он даже не просил узнать настоящее имя Хорста Бюлова. Для Хаббарда Бюлов был Bowstring, псевдонимом, похороненным в тексте отчета в сейфе Волковича. Если бы он услышал настоящее имя, он бы, конечно, узнал его. Хаббард не забыл, что Бюлов был офицером абвера, который предупреждал Отто Ротшильда в 1939 году, чтобы тот покинул Германию; и Ротшильд выбрался на борт « Махикана» .


«Я думаю, вам следует отказаться от этой операции», - сказал Хаббард Волковичу.


"Брось это? Почему?"


«Потому что это никуда не ведет. Потому что это безрассудно. Слишком много терять. Мы не просто проникли в бюро Цехмана, мы унизили Цехмана. Я думала, он попытается соблазнить Ильзу; на самом деле, я предполагал, что он добьется успеха, он всегда был таким сексуальным пиратом ».


Слова Хаббарда, произнесенные его ровным голосом, были ударом для Волковича; он был уверен, что его план сработает. Но вместо того, чтобы возразить, он пошутил.


«Сексуальный пират?» - сказал Волкович. «Господи, Хаббард, теперь это было приземление для Йельского университета. Хотел бы я так говорить. Но я не понимаю, как мы унижали Цехмана. Как мы это сделали? »


«Он влюбился в Ильзу».


«Это не входило в план».


"Точно. Вовлечены его эмоции. Если он узнает, что она использовала его, что она - или, скорее, вы - управляли им, как какой-то изголодавшийся по сексу клерк, ад вырвется наружу.


«Он не узнает».


«Тогда тебе лучше перестать спать с Ильзой».


У Волковича были удивительно ровные глаза. Теперь, впервые за те годы, что Хаббард знал его, его взгляд на мгновение дрогнул. Он не осознавал, что Хаббард знал этот секрет.


«Зехманн способен убить вас обоих, - сказал Хаббард. «Это меньшая опасность. Он также способен перевести бюро Цехмана в целости и сохранности на другую сторону ».


Волкович поднял руку, как трудолюбивый мальчик в классе. «Думаешь, он этого еще не сделал?» он спросил. «Хаббард, подумай об этом. Это было бы величайшее проникновение в истории. Мы думаем, что Цехманн работает на нас. Мы думаем, что он такой классный, что даже не пытаемся работать самостоятельно. Цехманн становится шпионажем США в Берлине. Но все время он работает на другую сторону ».


Хаббард на мгновение закрыл глаза. В это мгновение Волкович увидел, насколько устал этот человек, сколько ему лет и как мало его интересовала эта работа. Все, что удерживало Хаббарда Кристофера в вертикальном положении, было его безумной верой в то, что его жена, арестованная гестапо более шести лет назад, каким-то образом все еще жива, хотя десять миллионов других заключенных были убиты за эти годы нацистами. На короткое время Волкович почувствовал грусть по своему начальнику. Тогда он почувствовал себя очень неуютно. Хаббард открыл глаза, и на его лице было выражение - не гнев, не презрение, не удивление, - которое Волкович не мог прочитать.


«Если это прозвучало безумно, мне очень жаль», - сказал Волкович. «Вы всегда говорили мне, что у меня есть свобода слова».


Лицо Хаббарда прояснилось; он улыбнулся. «Да, - сказал он. «Цехманн может быть советским агентом. Кто угодно может быть советским агентом. Даже ты."


Хаббард глубоко улыбнулся ему в глаза. Это была шутка. Волкович знал это; Хаббард находил его подозрительность забавной. Ему все равно было неудобно. Он продолжил, не отрываясь от темы.


«Значит, ты думаешь, я могу что-то понять?»


«Это не несостоятельная теория, - сказал Хаббард. «Я думаю, что вы участвуете в советской операции, хорошо. Я думаю , что Советы сделали flyswat ваших агентов. Но не по указанным вами причинам. Я думаю, они хотят, чтобы мы подумали, что в Бюро Цехмана проникли. Я думаю, они надеются, что мы даже заподозрим, что Зехманн является их агентом, и что мы перестанем ему доверять, что мы избавимся от него. Они хотят, чтобы мы думали, что бюро Цехмана - это советская операция ».


"Почему?" - спросил Волкович. Но он уже знал почему. Он уже знал, что Хаббард видел истинную картину советской операции против Бюро Цехмана.


«Потому что Зехманн причиняет им вред, - сказал Хаббард. «Они не смогли получить контроль над бюро Цехмана, поэтому они хотят его нейтрализовать. Думаю об этом. Здесь присутствует все сырье для заблуждения о предательстве: Зехманн предал свою страну во время войны, работая со мной, так почему бы ему не предать меня? У нас даже нет уверенности в том, что Цехманн и его люди являются нацистами и поэтому враждебны коммунизму: у Фридриха Цехмана никогда не было бы нацистов в своей секции, только штабные офицеры Вермахта, которые не интересовались политикой. Если Зехманн выглядит таким невиновным, он должен быть виновен. Поэтому мы убьем наш лучший актив. Это очень элегантно ».


«Ты думаешь, русские настолько умны?»


Хаббард долго смотрел на Волковича. Ему так нравился этот уродливый, блестящий, храбрый человек.


«Да, знаю, - сказал он. «Операция против бюро Цехмана прекращена».


"Сегодня?"


"Этот момент."


- Вы же не хотите, чтобы Ильза рассказывала Зехманну самому Зехману о тетиве, раз уж мы пошли на все эти неприятности?


"Нет."


«Я думаю, что это ошибка».


Хаббард после своей речи снова замолчал. Он взял очки для чтения и открыл папку. Он уже думал о другом; весь интерес улетучился с его лица.


Волкович поднялся на ноги и молча вышел из комнаты. Его охватило восхищение. Конечно, Хаббард был прав - но какой инстинкт, какие легкие силы разума привели его к ответу. Ни один человек из десяти тысяч не смог бы увидеть, чем на самом деле занимаются русские, или, увидев это, не имел бы смелости рискнуть всем, делая ставку на собственные инстинкты. Если Хаббард был неправ, то он только что разрушил американскую разведывательную службу в Германии, по крайней мере, на целое поколение. Но Волкович, который хотел подражать Хаббарду, знал, что он не ошибался.


Поразительно, насколько хорошо Хаббард выполнял свою работу, не проявляя к ней особого интереса. Он сделал это с помощью 10 процентов своего интеллекта. Что он делал с остальными девятью десятыми: писал книги? мечтаете о жене? Волкович использовал каждый атом своих способностей во всем, что делал каждый день. Он покачал головой и засмеялся, затем повернулся на каблуках и вернулся в кабинет Хаббарда.


"Сэр?"


«Да, Барни?»


Хаббард выглядел слегка озадаченным: Волкович никогда раньше не называл его «сэр».


«Если мы закончим с Ильзой, я думаю, что женюсь на ней», - сказал Волкович. «Ты будешь шафером?»


«Конечно», - ответил Хаббард, отодвигая свой стул и поднимаясь в свой огромный рост, чтобы поздравить своего протеже. "Конечно."


Волкович сиял от удовольствия.


- 8 -


Через месяц после того, как он вернулся из медового месяца в Париже, Волкович ворвался в кабинет Хаббарда, все еще в промокшей от дождя шляпе и британском плаще, которое Ильза заставила его купить в предместье Сент-Оноре. Он сжимал большую стопку фотографий размером восемь на десять. Он щелкнул вставными зубами и издевательски улыбнулся - его манера поведения, когда ему было не по себе.


"Есть минутка?" он спросил.


«Поднимите скамейку».


Хаббард встал и протянул руку за плащом Волковича. Вылезая из одежды, Волкович передавал фотографии из одной руки в другую, как будто они были слишком ценными или слишком чувствительными, чтобы оставить их без присмотра хотя бы на мгновение. Когда он снова сел, он держал фотографии на коленях.


«Несмотря на то, что мы закрыли операцию Цехмана, - сказал Волкович, - я продолжал использовать Bowstring. Вещи, которые он приносит, в основном мусор, но потом выясняется, что у него есть доступ к захваченным документам СС и гестапо - в основном к файлам мертвых немцев, подозреваемых в политической антипатии ».


Волкович подарил Хорсту Бюлову миниатюрную камеру и поручил ему сфотографировать файлы и доставить ему пленку.


«Это до чертиков напугало парня, фотографируя по одному файлу за раз, прокладывая себе путь по алфавиту, но он это делает», - сказал Волкович. «Для меня это был просто способ взломать его. На прошлой неделе он поднялся до C s. Я отдал пленку в лабораторию, но даже если вы надерете им задницы, им потребуется несколько дней, чтобы проявить что-нибудь, поэтому я всего десять минут назад это взял ».


Волкович наклонился вперед и положил стопку фотографий на край стола Хаббарда. Хаббард сидел со своими большими туфлями на столе. Теперь, не двигая ногами, он перегнулся через стол и взял фотографии; они все еще были немного липкими от проявочной ванны, и ему приходилось снимать каждый последующий отпечаток с того, что находился под ним. Первый лист был стандартной титульной страницей с секретным штампом и номером дела. Хаббард снял его.


На второй странице было написано: КРИСТОФЕР, Ханнелора, урожденная Бюхелер .


Над именем висела полицейская фотография Лори. Качество печати было невысоким, но оказалось, что Лори была одета в полосатую тюремную форму, когда был сделан снимок. Ее широкие и ясные глаза смотрели прямо в камеру, проникая в размытую поверхность этой размытой фотографии.


«Вы хотите, чтобы я уехал ненадолго?» - спросил Волкович.


«Нет, - сказал Хаббард спокойным голосом. "Оставаться."


Он поставил ноги на пол и сгорбился над файлом, глубоко сконцентрировавшись. Каждая страница была заполнена сверху вниз аккуратными машинописными предложениями. Хаббард прочитал каждую страницу дважды. Наконец он поднял лицо.


"Вы читали это?" - спросил он ровным тоном.


«Только первые пару страниц. Когда я увидел, что это, я принес это прямо тебе ».


«Это не полное. Часть дела отсутствует - все после 1939 года. Это касается только ее ареста ».


«У него, должно быть, закончилась пленка. Остальное мы получим в следующей партии ».


"Когда?"


"Следующий четверг. У нас встреча каждый второй четверг ».


«Это должно быть раньше. Свяжитесь с ним и скажите, что завтра принесет остальное.


Ничего в Хаббарде не изменилось теперь, когда он нашел то, что искал. В его голосе не было ни дрожи, ни разницы в том, как он смотрел через стол на Волковича.


«Нет безопасного способа связаться с этим агентом», - сказал Волкович.


«У вас нет тупика, отметки мелом на стене, какого-нибудь сигнала для него?


"Нет. Он такой ноль, что я никогда не думал, что нужно спешить с ним. Я просто каждый раз говорю ему, где и когда явиться на следующую встречу ».


«Должен быть способ».


«Это напугает его до смерти. Он клубок нервов. Это должен быть контакт с щеткой на улице ».


"Ты можешь сделать это сам?"


«Если хочешь, чтобы я. Придется поймать его по дороге на работу или с работы. Я никогда не бывал в его районе. Если меня увидят, это может взорвать все вокруг.


«Разве тебя не видели с ним на всех этих концертах?»


«Обычно мы не сидим вместе. Я сделаю это, Хаббард, но если что-то пойдет не так, мы никогда не увидим остальную часть файла. Русские его схватят. Я знаю, что ты чувствуешь, но до следующего обычного контакта осталась всего неделя. Лучше подождать ».


Хаббард откашлялся. «Я бы не стал ждать», - сказал он.


Двое мужчин долго сидели в молчании.


«Есть другой способ», - сказал Волкович. «Ильзе».


«Он знает Ильзу?»


- Помнишь, он встречался с ней однажды. Она могла бы найти способ поговорить с ним - сесть в тот же трамвай и сказать ему, что мы хотим ».


Волкович посмотрел на часы.


«Если я позвоню ей в офис, - сказал он, - она, вероятно, поймает его по дороге домой с работы. Но это значит говорить по телефону ».


Ильзе по-прежнему работала в бюро Цехмана. Хаббард подтолкнул телефон через стол. Волкович положил руку на инструмент и взглянул на Хаббарда, в котором сочувствие смешалось с тревогой.


«Вы уверены, что хотите, чтобы я это сделал?» он сказал. «Это телефон Зехмана на другом конце провода».


Хаббард кивнул. Волкович дважды откашлялся. То, что он собирался сделать, было таким нарушением секретности, что ему пришлось заставить свои мышцы не подчиняться предупреждающим сигналам, посылаемым его мозгом, чтобы заставить различные части его тела поднять трубку, набрать номер Цехмана. Бюро, и передайте Ильзе запутанной паутиной намеков и намеков, за которыми даже Хаббард не мог проследить, обратиться к Хорсту Бюлову и сказать ему, чтобы он приехал на экстренное совещание. Он называл Бюлова Музыкантом. Каким-то чудом сообразительности Ильзе поняла, кого он имел в виду и чего хотел.


- 9 -


Хорст Бюлов выбрал место встречи - остановку трамвая на широком проспекте, проходящем через Вильмерсдорфский лес, точку, находящуюся почти так далеко от советской зоны, насколько это было возможно. Он установил время на 4:30 утра, час первых лучей света в Берлине в середине августа.


Хаббард и Волкович, ехавшие на заднем сиденье машины Хаббарда, проехали мимо точки встречи в 4:20. Агента не было видно. Улица была пустынна, если не считать старухи в черном, которая вышла из леса, неся щетину мертвых веток, перекинутых через спину в шаль. Водитель Хаббарда, сержант армии США в штатском, зевнул.


«Не спи, Митчелл, - сказал Волкович сержанту. «Бросьте меня сюда и сверните в лес. Я пойду на встречу, перейду улицу и пойду сюда. Вы следите за каждым моим движением. Если я подниму правую руку, даже если подниму ее всего на три дюйма, включите передачу и поднимите меня. Понятно?"


Сержант, снова зевнув, кивнул. От него пахло шнапсом. Волкович вышел из машины. Хаббард вышел через другую дверь.


«Ты тоже идешь?» - сказал Волкович.


«Я хочу поговорить с ним».


Хаббард вышел из машины. В руке он держал конверт. Волкович автоматически зарегистрировал эту деталь.


Волкович заколебался, затем двинулся в путь, шагая своей странно милой походкой, ударяя ногами о землю, виляя локтями. Хаббард шел позади. Желтый трамвай с визгом и шипением искр остановился в паре сотен метров вверх по улице, и мужчина вышел. Это был Бюлов. В одной руке он держал неизбежный портфель, а в другой - свернутую газету. После того, как Бюлов сошел, старуха с грузом палочек с трудом взобралась на платформу; он не сделал ни малейшего движения, чтобы помочь ей.


«Это он», - сказал Волкович.


Агент находился на противоположной стороне улицы, слишком далеко, чтобы было видно его лицо, но было очевидно, насколько он нервничал; он бросил взгляды вверх и вниз по улице и, наконец, съежился на опушке леса.


После того, как трамвай проехал и Волкович увидел, что на борту никого нет, когда он уезжал из центра города, двое американцев сошли с тротуара и начали переходить дорогу. Хаббард увидел вспышку солнца на стекле, но не обратил на это внимания. Его глаза были прикованы к агенту, подававшему сигнал, указывающий на то, что приближаться безопасно.


В этот момент Хаббард узнал Хорста Бюлова. Он был старше и худее, но был тем же человеком, которого знал до войны. Краем глаза Хаббард снова увидел вспышку солнца на стекле, а затем услышал визг покрышек. Машина ударила его.


"Иисус!" - сказал Волкович. Он побежал, поворачивая широкое лицо через плечо, как бы предупреждая Хаббарда.


Хаббард увидел, как конверт вылетел из его руки, вращаясь. Затем он застыл в воздухе, остановленный какой-то таинственной силой. Хаббард в последний раз почувствовал собственное тело, когда оно было поднято в воздух. Удар разорвал его аорту, и в оставшиеся ему доли секунды жизни он поверил, что летит. Спустился в буковый лес. Боли не было. Освободившись от пожизненного веса своих длинных костей, он еще быстрее полетел в меловой свет немецкого утра.


Волкович, отпрыгнувший от «мерседеса», смотрел, как он, опираясь на пружины, развернулся и направился к нему. Он вытащил свой P-38 и, стоя одной ногой по обе стороны от упавшего Хаббарда, методично пустил все восемь патронов через лобовое стекло приближающейся машины в лицо водителя. Автомобиль врезался в дерево и загорелся. Волкович, выругавшись ровным ревом, вытащил мертвого водителя из пылающего автомобиля.


Хорст Бюлов скрылся за деревьями. Сержант, выскочивший из машины, произвел пять выстрелов из автомата 45-го калибра по своей стремительной фигуре, все пять раз промахнувшись.


Волкович отнес тело Хаббарда к своей машине и погрузил его в кузов, нежно разместив длинные скрученные конечности на сиденье.


«Ой, черт», - всхлипнул он, слезы текли по его лицу. «Вот дерьмо! ”


Отказавшись от помощи сержанта, Волкович бросил протекающий труп немца в багажник и поехал с обоими трупами в американскую штаб-квартиру, плача, ругаясь и возясь с незакрепленными патронами, когда он пытался перезарядить свой пистолет.


Три


_4.jpg


- 1 -


Волкович доставил прах Хаббарда Кристофера в гавань днем в конце сентября. Листья болотных кленов среди болотных кленов уже стали алыми, а выше по горе на некоторых березках просвечивала ярко-янтарная листва. Когда семья стояла на кладбище над домом, внутри круга надгробий, не было ни звука, кроме тихого стона ветра в лесу, и это, казалось, усиливало тишину. Волкович никогда не видел такой тишины, даже в бирманских джунглях с постоянным гулом птиц и насекомых. Молитв не было; Алиса Хаббард хотела, чтобы Орден захоронения мертвых зачитал епископальный священник, но Пол и Эллиот не согласились. Ни один из них никогда не слышал, чтобы Хаббард упоминал Бога.


Друг Хаббарда Себастьян Ло, маленький бледный банкир, который выглядел как фарфоровая фигурка среди гигантских мужчин Хаббарда и пухлых тетушек Хаббарда, прочитал некоторые стихи Хаббарда. Над головами пролетела стая ворон, хрипло каркая. Повернувшись спиной к ветру, Пол открыл урну и выпустил пепел отца, клубок серого. По мере того, как они уходили к голубым холмам, ненадолго становился заметен их иссушающий запах. Это длилось всего мгновение. Слез не было; никто не утешил Пола. Они все вместе спустились с холма через пастбище, а затем пообедали в солнечной столовой, смеясь и рассказывая анекдоты о детстве Хаббарда. Похоже, они не признали, что он мертв.


«Хаббарды не прирожденные скорбящие», - объяснила Алиса. «Смерть для них - рай для Хаббарда. Когда их сердца останавливаются, они отправляются на вечное воссоединение семьи в небе. Даже на земле им никогда не бывает скучно друг с другом ».


Она разговаривала с Дэвидом Патченом, соседом Пола по комнате в Гарварде. Патчен был удивлен весельем. Это был худощавый молодой человек, ростом с Хаббардов, с ярким шрамом на левой стороне лица. Вся левая половина его тела была повреждена на войне: у него был искусственный глаз, его веко было парализовано, так что он никогда не моргал этой стороной лица, его рука была иссохшей, его нога хромала.


Когда семья встала с обеда, Алиса взяла Патчена за руку и повела в библиотеку. Она дала ему бокал портвейна и зажгла огонь в камине.


"Вы не против побыть одному?" она сказала. «Нас не будут упускать, и время от времени мне нравится разговаривать с людьми, не принадлежащими к Хаббарду». Они обсуждали постимпрессионистскую живопись; это было страстью Алисы в Вассаре. «Эллиот опекает Хаббарда Сезанна», - сказала Алиса. «Какой-то старый дядя купил их у художника за карманные деньги. Я замышляю получить половину из них в результате развода ». Живой стороной лица Патчен улыбнулся шутке, но это не было шуткой. За месяц до этого Алиса узнала, что Эллиот спал с другой женщиной. Она продолжала болтать. Патчен никогда не слышал такого количества острот. Из соседней комнаты доносился протяжный звук спинета. Волкович снова играл Баха.


В своей комнате Павел сидел у окна и читал книгу стихов отца:


Наш сын родился, знаете ли, в момент


Вы полетели на летнем ветру


Ваше воображение, несущее этот меловой остров


над залитыми солнцем вершинами облаков,


вытаскивая мои кости из приглушенной земли


и вложил глаза и язык в мой череп


чтобы я мог узнать великолепие твоего дара


(ребенок с твоим сердцем, лицом и голосом).


Музыка, которая плыла по дому, стихла, и Пол услышал, что кто-то в холле за дверью. Волкович постучал и вошел, неся старую поцарапанную сумку Гладстона, которая принадлежала Хаббарду.


«Вещи твоего отца», - сказал он, ставя чемодан.


Волковичу было не по себе, глядя на фотографии по комнате. Его глаза изучили рисунок Лори, сделанный Зенцем; когда он увидел, что Пол наблюдает за ним, он отвернулся.


«Моя мать», - сказал Пол. Он улыбнулся. "И я."


«Вы очень похожи на нее».


Пол кивнул. Он слышал это всю свою жизнь.


«Она тоже молчала?»


"Тихий? Нет, совсем нет.


«Значит, у тебя есть личность твоего отца».


Пол ничего не ответил, но указал на стул. Волкович поколебался, потом сел.


«Ваш друг в очень плохой форме, - сказал Волкович.


Пол озадаченно посмотрел на него. Он ожидал, что он скажет что-нибудь о Хаббарде, и ему потребовалось время, чтобы понять. Волкович коснулся левой стороны своего лица, проводя тупым указательным пальцем линию шрама Патчен.


«О, ты имеешь в виду Патчен, - сказал Пол.


Никто в Гавани не упоминал о ранениях Патчен; Сам Павел их проигнорировал. Но Волкович уже запомнил форму шрамов Патчен.


"Что с ним произошло?" - спросил Волкович.


«Граната. Я не знаю подробностей ».


Волкович бодро кивнул. В тот момент, когда Пол замолчал, он, казалось, потерял интерес к этой теме и был готов перейти к другой. Это было одним из признаков поведения Хаббарда; Полу показалось странным видеть Волковича, незнакомца, использующего одну из отцовских манер.


«О твоем отце», - сказал Волкович. Ему пришлось дважды прочистить горло, чтобы вынести приговор. «Вы хотите услышать, что произошло?»


Пол кивнул. Волкович описал смерть Хаббарда - именно то, как его сбила машина. Волкович не упомянул встречу с Хорстом Бюловом, выстрелы и мертвого немца. Все это было секретом; даже сын Хаббарда не имел права знать такие подробности.


Держась за глаза Волковича, Пол внимательно слушал слова Волковича. Волкович увидел, что в конце концов он не совсем похож на свою мать: у него был отцовский интеллект, настолько сильный и тихий, что это казалось сигналом опасности.


Пол сказал: «Ты хочешь сказать, что мой отец погиб в результате дорожно-транспортного происшествия?»


«Его сбила машина».


«В четыре тридцать утра, посреди Вильмерсдорфского леса?»


Пол, все еще глядя в глаза Волковичу, не мог оторвать взгляда. Это пристальное внимание заставило Волковича почувствовать себя неловко; он не пытался скрыть это. Он поднял руку, как будто хотел отразить новые вопросы.


«Это все, что я должен вам сказать, - сказал он. "Мне жаль."


Волкович поднялся на ноги. «Я должен идти, - сказал он. «В четыре часа идет поезд до Нью-Йорка».


«Ты собираешься вернуться в Берлин?»


«Нет, я уже в Берлине». Волкович не стал предлагать объяснений.


«Подожди, - сказал Пол. Он бросил на кровать тяжелую сумку отца и открыл ее. В нем не было никакой одежды, только очки для чтения и бумажник Хаббарда, его стальные часы, обручальное кольцо и толстый пакет. Надеясь, что в пакете находится рукопись, последняя работа его отца, Пол вскрыл ее. Внутри не было рукописи. В пакете были расплывчатые фотографии узников концлагерей.


На каждой фотографии вокруг до неузнаваемости головы женщины было нарисовано кольцо. Все женщины были красивыми и маленькими. Пол разложил фотографии на кровати. Он озадаченно посмотрел на Волковича. Волкович снова выглядел смущенным, и ему снова пришлось прочистить горло, прежде чем он смог заговорить.


«Он все время надеялся, что найдет твою мать», - сказал Волкович. «Он изучал фотографии из лагерей и иногда находил женщину, которая могла бы быть ею. Одинакового физического типа, примерно такого же роста и возраста. В лагерях люди сильно изменились. Тем не менее, он думал, что может узнать ее.


"Но он никогда не делал?"


"Нет."


«Он вообще не нашел ее следов - ни файла, в котором она упоминалась бы, ни свидетеля?»


«Ваш отец никогда не говорил с вами об этом?»


«Нет, не об этой части. Он считал, что моя мать жива. Он нашел хоть что-нибудь?


«Нет, - сказал Волкович. «Много фотографий, но без доказательств».


Волкович ничего не сказал о файле, который Хаббард видел в последний день своей жизни. Для всех практических целей файла не было; это не могло быть завершено. Хорст Бюлов, ужасно живущий в Восточном Берлине, никогда бы не получил недостающие страницы, если бы пропавшие страницы остались.


Пол изучал его спокойным умным взглядом Хаббарда.


«Было неразумно, Пол, - сказал Волкович, - думать, что есть надежда. Было грустно быть с отцом, когда он не терял надежды. Мне жаль."


Волкович болезненно сжал руку Пола. «Я не говорю вам того, чего вы еще не знаете, - сказал он, - но ваш отец был великим человеком. Я никогда не должен никому больше, чем я ему. Если я когда-нибудь смогу сделать что-нибудь для тебя, и я имею в виду что угодно, просто скажи мне. Эллиот знает, как меня найти.


В глазах Волковича были слезы, единственные слезы, которые кто-либо пролил по Хаббарду в тот день.


- 2 -


Прежде чем вернуться в колледж, Пол уехал в Нью-Йорк. Он нашел Зэнца в Гринвич-Виллидж и дал ему фотографии, которые собрал Хаббард. Открыв сверток, Заентц отпрянул.


«Ради бога, что это такое?»


Пол объяснил.


«Зачем приносить их мне?»


«Ты знал лицо моей матери лучше, чем кто-либо».


"Я?"


«Вы нарисовали ее по памяти через пятнадцать лет. Если кто-то и может узнать ее лицо, если оно есть на тех фотографиях, то и ты ».


Зенц провел день у высокого окна своей студии, пожилой мужчина с блестящими белыми волосами, снова и снова рассматривая фотографии. Наконец он аккуратно сложил их вместе и снял очки в стальной оправе, отцепив проволочные дужки от ушей. Он заговорил с Полом тихим голосом по-английски.


«Нет, - сказал Зенц. «Эти женщины не твоя мать. Твой отец мертв, Пол. Тебе следует позволить умереть и этой одержимости своей матерью ».


- 3 -


Через неделю после похорон Хаббарда Себастьян Ло приехал в Бостон, чтобы увидеть Пола. Пол подумал, что Себастьян хотел обсудить с ним завещание своего отца. Он был банкиром в семье, а теперь, будучи доверенным лицом по завещанию, распоряжался имуществом Хаббарда.


В своем номере в отеле «Ритц-Карлтон» Себастьян смотрел в окно на Английский сад.


«Я только второй раз приезжаю в этот город», - сказал он. «Он такой, каким я его запомнил - красивый маленький парк, много кирпича и абсолютно никаких признаков жизни. Вы должны быть очень рады, что это ваш последний семестр в. . . колледж. " Себастьян, выходец из Йельского университета, не любил произносить слово «Гарвард».


Официант принес горячую воду, и Себастьян заварил зеленый чай, энергично помешивая его бамбуковым венчиком. В молодости, до войны, Себастьян провел год в Японии и с тех пор всегда носил с собой японский чай и японские чайники. По словам Эллиота, Себастьян заварил для них зеленый чай в тылу немецких войск во Франции, где они вместе сражались с маки.


Он смотрел, как Пол пил горький чай. «Может, ты предпочитаешь что-нибудь другое?» он сказал.


«Нет, все в порядке, - сказал Пол.


Держа чашу обеими крошечными руками, Себастьян отпил чай, вдыхая большой глоток воздуха, чтобы охладить каждый глоток жидкости. Во время детских визитов Пола в гавань Себастьян объяснил, что этот пошлый шум считается в Японии хорошим тоном. Пол не видел его с тех пор, хотя банк Себастьяна, D. & D. Laux & Co., оплатил его счета за обучение и отправил ему пособие, когда он учился в школе.


Себастьян уже сказал Полу, что его отец оставил все свое имение Лори. Пол унаследует, если он подаст в суд ходатайство об объявлении его матери мертвой. Павел отказался это сделать.


Себастьян допил чай. «Я полагаю, вы все еще хотите оставить все как есть по воле вашего отца», - сказал он.


"Да."


«Денежная стоимость поместья на сегодняшний день составляет 78 587,56 долларов», - сказал Себастьян. «Это может быть меньшая сумма, чем вы думали. Твои отец и мать перед войной раздали много денег, почти весь свой капитал.


«Они его отдали? Сколько?"


«Чуть больше четверти миллиона долларов. Я всегда присылал черновики людям со странными именами в Копенгагене. Полагаю, это были те, кого вы и ваши родители тайно вывезли из Германии на той лодке.


Пол, скрывая улыбку, заглянул в свою чашку для чая. Он казался довольным мыслью о том, что Хаббард и Лори растрачивают его наследство. Это не удивило Себастьяна. Он занимался финансовыми делами семьи в течение четверти века и не думал, что можно объяснить принцип работы денег любому, у кого в жилах текла капля крови Хаббарда. И Эллиот Хаббард, и Хаббард, Кристофер всегда получали удовольствие от раздачи денег - Эллиот своему легиону девушек и друзей, Хаббард испуганным беженцам. Двоюродные братья не были расточителями. Им казалось, что деньги немного комичны, например, секс - одна из вещей в жизни, которую невозможно понять и которой бесполезно сопротивляться.


«Неплохая идея оставить деньги там, где они есть», - сказал Себастьян. «Вы должны иметь возможность зарабатывать себе на жизнь, и со временем баланс будет расти».


«Этого хватит на жизнь моей тете Хильде?»


Вопрос Пола был первым настоящим знаком интереса, который он проявил к этой теме.


«Ваш отец очень конкретно говорил о тете Хильде, - сказал Себастьян. «Мы делали ежеквартальные переводы в Берлин под проценты. Их банки снова работают; с немцами дела идут в норму ».


Пол кивнул и оглядел комнату. Казалось, он готов сменить тему. И Себастьян тоже: он приехал в Бостон не для того, чтобы поговорить о деньгах с Полом Кристофером. Однако он не совсем знал, как начать разговор, который хотел с ним завязать.


Собравшись с мыслями, Себастьян подошел к окну и снова посмотрел на Английский сад. В сгущающихся сумерках через ворота парка текли толпы людей. У Себастьяна было острое зрение, и даже с такого расстояния он заметил, что в бостонцах есть что-то странное. С легким трепетом удовлетворения он понял, что это было - они были похожи; у большинства из них были ирландские лица.


«Знаете ли вы, Пол, - спросил Себастьян, - что именно ваш отец делал в Берлине?»


«Что он сделал, Себастьян? Конечно."


«Он сказал вам? Я не имею в виду его сочинения ».


«Он был шпионом. Он мне не сказал. Ему не нужно. Это было очевидно ».


Себастьян приподнял брови, затем усмехнулся. «Я полагаю, это было. Тем не менее, ваш отец отлично справлялся со своей работой. Когда он умер, он был начальником американской разведки в Берлине ». Себастьян помолчал. «Я использовал слово« умер », - сказал он. «Но вы ведь понимаете, что его убили?»


Услышав это, Павел не двинулся с места и не заговорил; он просто продолжал слушать, ожидая, пока Себастьян продолжит. Себастьян искал в лице Пола признаки удивления, вспышки гнева или ненависти. Как и Волкович до него, он видел в лице Хаббарда только спокойный, печальный ум, свидетелем которого он так часто был. Наконец, Пол задал вопрос.


«Почему ты тот, кто сказал мне это, Себастьян?»


«Эллиот не мог заставить себя это сделать. Я . . . доверяет людям, с которыми работал твой отец. Я знал их на войне ».


«Они знают, кто это сделал?»


«В общем, - сказал Себастьян. «Это была оппозиция».


«Русские? Зачем им это делать? »


«Никто никогда не знает ответа на этот вопрос, не знает точного ответа. Я так понимаю, они очень уважали его; он был слишком хорош в своей работе. Они его боялись ».


«Неужели все было так просто? Как это глупо?


Себастьян тщательно обдумал вопрос. «Да», - ответил он. «Очень вероятно».


- 4 -


На следующий день Себастьян и Пол вместе отправились в Вашингтон. Экипировка давала Хаббарду посмертную медаль; вот почему Себастьяна послали сказать ему, что его отец был убит. Коллеги Хаббарда хотели, чтобы Пол принял награду своего отца. В поезде Себастьян дал Полю подписать листок бумаги. Это было обещание никогда не раскрывать то, что сказал ему Себастьян; он также попросил его пообещать никогда не раскрывать, что он присутствовал на церемонии.


«Вам может показаться странным тайно украшать мужчину после его смерти, но таковы правила», - сказал Себастьян.


Пол подписал соглашение о секретности.


В Вашингтоне Себастьян провел его по полутемному коридору мимо рядов высоких полированных дверей. Себастьян открыл одну из них, и они прошли через пустую прихожую в обшитый панелями конференц-зал. На стенах были изображены парусные корабли с квадратным вооружением. Небольшая группа мужчин стояла у окна и разговаривала. Среди них был Эллиот Хаббард, который поспешил через комнату, чтобы поприветствовать Пола. Позади него, на краю группы, стоял Волкович. Рядом с ним была замечательно хорошенькая блондинка. Она ослепительно улыбнулась Полу, как если бы он был старым другом, которого она так ждала.


Эллиот подвел Пола к окну и представил их остальным мужчинам. Волкович ждал, пока все не закончилось. Затем он неуклюже выступил вперед и пожал руку.


«Моя жена Ильзе», - сказал Волкович.


Ильза пожала руку и повторила улыбку. На ней были белые перчатки. Пол был удивлен, что Волкович женился на девушке, которая выглядела вот так. Ильза прочла удивление на его лице, но не признала ни малейшего ответа.


«Я очень хорошо знала вашего отца, поэтому я знаю, что вы потеряли», - сказала она по-немецки, сжимая его руку. «Я вам сочувствую».


Эллиот коснулся руки Пола. «Я думаю, они хотят начать», - сказал он. Он и Пол присоединились к остальным. За исключением Волковича, который был одет в коричневый габардиновый костюм, все мужчины были одеты одинаково - в хорошо отглаженные темные костюмы с жилетками и полосатыми галстуками. Рубашки у них были очень свежие, как будто они меняли их специально для церемонии.


Церемония была короткой. Волкович и Пол Кристофер стояли плечом к плечу, лицом к директору, пока помощник читал цитату. Это было описание действий Волковича в утро смерти Хаббарда Кристофера. Таким образом, стоя по стойке смирно в комнате, полной незнакомцев, Павел узнал все кровавые обстоятельства смерти своего отца.


Режиссер повесил на шею Волковича медаль и сочувственно посмотрел на него, как будто он, а не Пол, был сыном, потерявшим близкого человека. «Это не твоя вина, что мы потеряли его, парень», - сказал он.


Помощник прочитал цитату Хаббарда, а директор передал Полу медаль своего отца в открытом футляре.


Подали шампанское. Было девять часов утра.


«С этого момента, я думаю, у нас будет все это чуть позже в тот же день», - сказал директор. «Мы делаем это впервые, поэтому тот, кто отвечает за шампанское, должен быть заинтересован в установлении традиции. Как ты думаешь, твой отец не возражал бы против праздничной атмосферы? »


"Нет. Он любил шампанское.


«Я восхищался Хаббардом», - сказал директор. «Все сделали. Никто никогда не узнает великих дел, которые он сделал. Полагаю, он предпочел бы это, но мне это грустно. Он так много сделал для своей страны, и никто этого не узнает ».


«Возможно, никто не хочет знать», - сказала Ильзе. Официант прошел мимо, и она протянула свой бокал шампанского.


"Кого ты имеешь ввиду?" - сказал директор, улыбаясь. Ильза была такая хорошенькая, такая благоухающая в своем безупречном льняном костюме и белых перчатках. От нее пахло ее розовыми духами.


«Те, кто снаружи. Они предпочитают думать, что таких людей, как Хаббард, таких, как мой муж, не существует - что они не нужны. Защити меня и ничего не говори! Это то, чего они хотят ».


Директор опешил. "Вы действительно так думаете?" - вежливо сказал он.


«Наш немецкий поэт Шиллер писал:« Напрасно борются сами боги против глупости », - сказала Ильзе. Она повторила слова по-немецки, глядя прямо в лицо Полу. Волкович, его медаль свисала с шеи, стоял рядом с ними, не улыбаясь.


«Ах да, - сказал директор. «Шиллер».


Подошел помощник, держа в руках коробку для медали Волковича.


«Пора вернуть это», - сказал он. Волкович снял свое украшение и вручил его. Помощник протянул руку за медалью Хаббарда. Павел дал ему это; помощник захлопнул кожаные ящики.


«Боюсь, это последнее, что вы когда-либо видели», - сказал он. «Мы запираем их в сейфе директора. «Было бы настоящим переворотом для оппозиции знать, кого мы украшаем. Вы узнаете, что медаль есть; этого должно быть достаточно ».


- 5 -


Весной режиссер, оказавшись в Бостоне, пригласил Пола и Дэвида Патчен на ужин в ресторан Локк-Обера. Пока Патчен не выходил из комнаты, он попросил Пола присоединиться к Наряду.


«Даже если бы вы не были сыном своего отца и племянником Эллиота, мы хотели бы вас, - сказал директор. «Вы понимаете немцев и французов, вы говорите на их языках. Для нас это чистое золото. Кроме того, я читал ваши стихи.


Во время войны и после этого в Гарварде Пол написал достаточно стихов, чтобы их можно было собрать в книгу, и издатель его отца напечатал их. Он думал, что умеренная огласка, которую получила его книга - несколько кратких обзоров в газетах и журналах - может помешать команде.


«Нет-нет, это чудесная обложка», - сказал режиссер.


"Крышка?"


"Да. Ты настоящий поэт, огромное преимущество. Вы можете жить где угодно, видеть кого угодно. Вам не нужно объяснять себя. У вас есть причина жить в реальном мире. Чертовски мало шпионов.


Кристофера беспокоило будущее Патчен. Он решил замолвить за него словечко. Директор слушал, мигая глазами.


«Дэвид Патчен уже с нами, - сказал он. «Прекрасный мальчик. Он был с нами на войне. Знаете, мы бросили его в шершневое гнездо на Окинаве - вот где он получил свои раны перед вторжением. Он передал информацию по радио, несмотря на свои раны. Вспоминают Дэвида. У него всегда будет дом с Экипировкой ».


Пол принял предложение директора. В последующие годы он будет пытаться вспомнить свои чувства в тот момент, когда он вышел из реального мира в секретный мир. Думал ли он о своем отце? Вспомнил ли он спрятавшихся на борту « Махикана» евреев , денди, гестаповцев, избивших его отца и арестовавших его мать? Неужели им двигала любовь к Америке, идея свободы? Он не знал. Он вспомнил огромное чувство облегчения: директор предложил ему уединение, мир, в котором почести были заперты в сейфе, мир, в котором все можно было узнать и ничего не раскрыть, мир, в котором не могло быть необъяснимых исчезновений. .


- 6 -


Поскольку он мог говорить по-французски, Служба послала Кристофера в Индокитай, где французы вели войну против коммунистических партизан. Волкович, похоже, знал об этом задании даже раньше Кристофера. В день, когда был отдан приказ, Волкович пригласил его на обед.


Кристофер был удивлен, услышав по телефону голос Волковича. За те шесть месяцев, что он проработал в Outfit, он ничего не видел о Волковиче. В этом не было ничего необычного: у Оборудования не было центрального штаба; ее сотрудники были разбросаны по всему Вашингтону во временных зданиях, в нечетных уголках других правительственных департаментов, в частных офисных зданиях и убежищах. Телефонного справочника не было. Волкович знал номер Кристофера так же, как он, казалось, знал все остальное, благодаря тому сверхразвитому инстинкту познания секретов, который Хаббард заметил в нем.


«Тебе нравятся устрицы?» - спросил Волкович по телефону. "Хороший. Встретимся в двенадцать в аквариуме ».


Когда прибыл Кристофер, Волкович наблюдал за тропической рыбой. Он открыл запачканный жиром бумажный мешок и протянул Кристоферу свой обед - булочку для гамбургера с жареной во фритюре Чесапикской устрицей размером с сплющенный теннисный мяч внутри.


«Я намазал его кетчупом, - сказал Волкович. «Я надеюсь, что все в порядке». Он откусил свой бутерброд. «Лучший бутерброд с устрицами в городе», - сказал он. «Я беру их в закусочной на берегу реки».


В обеденный перерыв аквариум был переполнен другими государственными служащими. Волкович, поедая бутерброд на ходу, вывел Кристофера на улицу. Они молча прошли по авеню Конституции к торговому центру. Волкович сел на скамейку в парке.


«Думаю, здесь у нас все будет хорошо», - сказал он. «Я хотел поговорить с вами о том, с чем вы столкнетесь в Ханое».


"Ты был там?"


«Не в Ханой, но я провел часть войны с парнем, который будет вашим оперативным сотрудником. Уэдди Джессап ».


«Ты провел войну с Вадди?»


«Мы были вместе в Бирме. Я слышал, он твой тупой двоюродный брат.


Волкович скривил верхнюю губу и постучал по вставным зубам ногтем указательного пальца. «Бирма», - сказал он. "Иисус." Казалось, он разговаривает сам с собой. Затем его глаза снова сфокусировались, и он заговорил с Кристофером.


«Послушай, - сказал он, - у меня странное чувство к тебе, как будто ты моя ответственность. Это из-за твоего отца, но не только из-за него. Ты показался мне хорошим парнем, когда я впервые встретил тебя на той рождественской вечеринке. Потом на похоронах твоего отца я чувствовал себя дерьмом. То, что произошло в Берлине, не должно было произойти. Не ему.


«Я согласен, но никто не думает, что это твоя вина».


«К черту, что кто-нибудь думает. Я был там."


Волкович покачал головой - медвежье движение. Его мускулы, казалось, работали непроизвольно, как у животного: в один момент он был в состоянии покоя, совершенно неподвижен, а в следующее он двигался на полной скорости.


«Что вы хотите сделать, когда приедете в Ханой, - сказал Волкович, - это посмотреть его с Уодди Джессапом. Он опасен.


"Опасный?"


"Опасный." Волкович ткнул пальцем в бедро Кристофера, чтобы подчеркнуть это слово. «В джунглях Уэдди носил спортивную рубашку Йельского университета. В Йельском университете поджарили ему мозги. Они поступают так со всеми - в Outfit полно хуесосов, они нанимают друг друга, но Waddy - нечто особенное. Он не только дурак, он желтый, и если ты не будешь смотреть на него, он тебя убьет ».


Кристофер не мог придумать ответа. Волкович вгляделся ему в лицо.


«Я беру короткий обеденный перерыв», - сказал Волкович. "Ты уезжаешь. Было бы лучше довести дело до того, что я вам говорю, чем просто ударить вас этим, но у нас нет времени. Если бы я знал, что происходит, я бы нашел способ не допустить вас в Индокитай, пока там находится Уэдди. Я не знал. Итак, я говорю вам сейчас: берегитесь Вэдди. И, ради всего святого, не отправляйся с ним ни на какие операции, особенно в джунгли ».


«Я запомню, что ты сказал», - сказал Кристофер.


Он встал. Волкович, все еще сидевший на скамейке, посмотрел на него. Когда он говорил о Вадди Джессапе, его широкое лицо исказилось от отвращения. Теперь его выражение лица изменилось, и он снова выглядел печальным - даже почти до слез, как будто он смотрел на Гавань, когда говорил о Хаббарде.


«Я надеюсь на это», - сказал Волкович. «Уэдди нанес достаточно вреда». Он прочистил горло и сплюнул - еще одна автоматическая реакция, словно собака кусает рану на собственном теле. «Я тоже», - сказал он.


- 7 -


За месяц до прибытия Кристофера в Ханой Уодди Джессап контрабандой переправил во Вьетнам пятьдесят экземпляров своей книги стихов по дипломатической почте. Затем агенты Вадди тайком распространили эти тома на полках книжных магазинов, возвращаясь через день в течение двух недель, чтобы проверить, не проданы ли они. Пятнадцать из них были проданы. Вэдди подкупил местного журналиста, чтобы тот написал положительную рецензию на книгу Кристофера.


Уэдди был убежден, что его операция по контрабанде книг облегчила Кристоферу переход в самое сердце местного авангарда, когда всего через несколько дней после прибытия в Индокитай Кристофер встретил другого поэта, тонкинца, который учился в Сорбонне, который познакомил его с местным авангардом. местная интеллигенция кафе, смешанная группа европейских и вьетнамских коммунистов и попутчиков. Тот факт, что тонкинский поэт был женщиной, которая влюбилась в Кристофера, не казался Уэдди важным.


«Она читала твои стихи», - сказал Уодди Кристоферу; «Это было ключом - твоя аура как артиста . Я исправил тебя с помощью ауры. Все, что вам нужно сделать сейчас, это светиться ».


Уэдди и Кристофер встречались раз в неделю в прохладе раннего утра, чтобы поиграть в теннис на корте, принадлежащем французской толстой кишке. Теннис дал им повод увидеться; даже тонкинской девушке казалось естественным, что мужчина со спортивным телом Кристофера может захотеть раз в неделю поиграть в буржуазную игру. Между сетами Уэдди обрисовал миссию Кристофера в Индокитае.


«Работа спецслужб, - сказал Вадди, - заключается в том, чтобы оставаться в стороне от аутсайдеров. Только сейчас Вьетминь выходит на аут, но ненадолго. Французы собираются потерять эту колонию, слава богу, и когда они это сделают, у Соединенных Штатов должны появиться друзья среди новых людей. Вот где вы входите ».


«Почему ты говоришь слава Богу, Вадди?»


«Потому что Вьетнам принадлежит вьетнамцам, потому что у колониализма были свои времена, потому что белый человек должен сложить свое бремя. Мы с тобой поможем в этом белому.


«Французы - наши союзники».


«Конечно, есть. Вот почему вам не нужно тратить время на то, чтобы подружиться с ними. Ваша задача - подружиться с их врагами; любить своих врагов, Пол - это твое кредо ».


«Французы меня за это не полюбят».


«Ну, я спрашиваю вас: кто делать французская любовь? Вы хотите быть первым американцем, которым они когда-либо восхищались? Худшее, что они могут сделать, - это выгнать вас из Индокитая, но прежде чем они это сделают, Вьетминь полюбит вас. Ты уже спишь с одним из них. К тому времени, как французы выгонят вас, страна будет кишеть вашими маленькими коричневыми друзьями ».


Тонкинская девочка Кристофера научила его вьетнамскому. Он легко выучил языки и через несколько месяцев научился довольно бегло разговаривать. Ее стихи были слишком гневными, чтобы публиковать их в оккупированной стране, но они распространялись подпольной прессой: Уэдди предоставил деньги на покупку типографии, которая была установлена в доме в родном квартале. Девушка Кристофера работала принтером и возвращалась домой поздно ночью с запахом чернил на своей золотой коже. Пока светило солнце или горела лампа, она говорила о политике, но в постели никогда не говорила; она засыпала, лежа на Кристофере, а ночью он поднимал ее пернатое тело с хрупкими костями и клал его на циновку рядом с собой. Ее звали Ле, общее вьетнамское имя, что означает «слезы».


Кристофер получил заказ от американского журнала, который напечатал некоторые из его стихов, чтобы написать об Индокитае. Американская пресса была наполнена историями, написанными с французской точки зрения: американские корреспонденты в Индокитае пили во французских клубах, ели во французских ресторанах, ходили на брифинги французских военных. Они вышли с французскими войсками и наблюдали, как повстанцев - хрупких молодых людей в черных пижамах - охотились и расстреливали, как оленей, когда они мчались сквозь деревья или уходили к реке в сумерках.


Кристофер, который по указанию Вадди не встречал ни одного француза в Ханое, предложил написать о другой стороне. К настоящему времени Вьетминь ему доверял. Однажды ночью, ведомый другом Ле, он сел в лодку на Красной реке и через несколько часов был выброшен на берег. Там его встретил патруль Вьетмина. В их компании он прошел сотню миль через джунгли до подземного лагеря, целого города, скрытого под землей. Когда его проводник проводил его через мили туннелей под лесом, Кристофер спросил, что случилось с грязью; над землей не было видно ни одной лопаты. «Его унесли в тканях, по лопате в каждой ткани, и положили в другое место», - сказал гид. Кристофер понял, что Уодди Джессап был прав: французы потеряли эту колонию. Невозможно было победить врага, который унесет в носовых платках тысячу тонн грязи.


Кристофер провел месяц с Вьетмином, спрятавшись днем, двигаясь и нападая ночью. В то время как Кристофер сопровождал их, Вьетминь был безжалостным и разрушительным, но они сражались с честью, никогда не причиняя вреда гражданскому населению. Их целями были исключительно французы: патрули французских солдат, окраины французских плантаций. Они сражались с французами так же, как японцы сражались с Кристофером и морскими пехотинцами США в джунглях Тихого океана: с животной скрытностью и бесстрашным мастерством.


Однажды утром патруль вошел в тихую деревню. Никаких признаков жизни. Пока партизаны ждали с оружием наготове на случай французской засады, их лидер вошел в хижину старосты. Кристофер услышал голоса внутри и внезапный пронзительный крик ребенка. Прежде чем Вьетминь успел его остановить, он нырнул в другую хижину. На земляном полу сидела женщина, прижимая к себе двоих детей, мальчика пяти или шести лет и трехлетнюю девочку. Обоим детям вонзили в уши палочки для еды. Очевидно, это было сделано с ними ночью, потому что кровь на их щеках была еще влажной: девушка была без сознания, и Кристофер коснулся ее лица указательным пальцем. Мать говорила с ним на ломаном французском; Похоже, она его не боялась, но когда в хижину вошли два вьетминских солдата, она ахнула и замолчала. Вьетминь всех загнал на улицу. Каждому ребенку в деревне вонзили в уши палочки для еды.


На окраине села в открытой могиле лежали тела дюжины мужчин и женщин; их правые руки и головы были отрезаны. Среди них был католический священник, француз, у которого была лысина и сварливо резкое лицо; даже после смерти он казался уверенным в своем мнении. Он напомнил Кристоферу одного из мастеров его школы в Швейцарии. Лидер партизан нашел Кристофера на краю карьера. Повысив голос, перекрывая жужжание мух, вьетминский офицер сказал: «Это то, что французы делают с нашим народом». Затем он увидел тело священника в рясе и отрубленную голову священника и призвал рабочую группу жителей деревни, чтобы они засыпали могилу.


Кристофер отошел. Он не задавал вопросов жителям деревни, но слушал, что они говорили друг другу. Образовательная группа Вьетминь сделала все это как урок для деревни. Это была католическая деревня; они слышали, что священник приехал сюда жить, потому что он считал, что его присутствие как француз и как священник может защитить жителей деревни.


Вьетмину было важно доказать, что он неправ. Сначала образовательная группа отрубила правые руки каждому католику в деревне (потому что эти руки использовались для крестного знамения), затем обезглавили их, затем провели урок революционной доктрины, затем они пели патриотические песни. А потом они вонзили палочки в уши детям.


«Какой смысл писать о палочках для еды? - спросил Вадди Джессап еще в Ханое. «Это единичный инцидент, совсем не типичный для Вьетмина. Это могла быть уловка французов, они могли бы выслать некоторых головорезов, выдававших себя за Вьетминь ».


«Французы обезглавили французского священника? Ты правда в это веришь, Вадди?


Вэдди вытер влажные волосы полотенцем; они только что закончили играть в теннис. «Ты новичок в этой работе, Пол, - сказал он. "Поверьте мне. Если то, что вы написали, появится в печати, вы выбросите все, над чем здесь работали. Ты потеряешь эту восхитительную тонкинскую девушку, ты потеряешь всех своих друзей ».


Кристофер отправил свой рассказ в том виде, в котором он был написан. Вадди волноваться нечего: редакция журнала убрала описание палочек для еды. Вернувшись в Нью-Йорк, Кристофер спросил, почему.


«Разве вы не думали, что это было немного расистски?» спросил редактор, который занимался историей. - Я имею в виду, на самом деле, Пол - злобных азиатов, колотящих что-то в уши младенцам. Это похоже на то, что восьмимиллиметровая порнография откатывается назад. А вот про патруль и город туннелей было здорово ».


К тому времени Уодди Джессап вернулся в Америку уже почти год. Кристофер получил известие о своем отбытии из Ханоя от Дэвида Патчена. Однажды утром, когда он приехал на свою обычную игру в теннис с Вадди, его ждал Дэвид Патчен. Он приехал из Вашингтона, чтобы познакомить его со своим новым оперативным сотрудником.


«Вадди неожиданно вызвали домой, - сказал Патчен. «Вы были в сельской местности, - сказал он, - по словам Вадди, - так что он не мог попрощаться».


"Он вернется?"


«Нет», - сказал Патчен. На нем была летняя одежда, мятый костюм из хлопчатобумажной ткани и черный вязаный галстук. Новый мужчина, одетый в белое для тенниса, слетел с забора корта. Патчен бросил на него взгляд, чтобы убедиться, что он не находится в пределах слышимости.


«Это был полиграф, - сказал Патчен.


В качестве меры безопасности Служба провела тесты на детекторе лжи всем своим офицерам. Привязанных к машине - «трепыхались», как говорится, их спросили, были ли они вражескими агентами, украли ли они деньги или гомосексуалы.


«Вы можете догадаться, какие вопросы доставили Уодди проблемы, - сказал Патчен. «Они дали ему работу на дипломатической службе. Ничего особенного. Я думаю, он в протокольном офисе. Он хорошо ладит с женами ».


- 8 -


Когда после поражения французов при Дьенбьенфу Кристофер вернулся в Соединенные Штаты, он останавливался с Эллиотом Хаббардом в его доме в Нью-Йорке. Дом выглядел так, как будто его ограбили. Половина картин отсутствовала, на стенах остались клочки светлой бумаги. Фотографии ушли с Алисой, когда она развелась с Эллиоттом.


Новая жена Эллиота, мечтательная женщина примерно возраста Кристофера, была художницей. Три или четыре ее мутные абстракции висели там, где раньше выставлялись Сезанн, Сёра, Кассат, Хикс.


Новую жену звали Эмили. Она превратила чердак в студию, и Кристофер последовал за Эллиотом вверх по лестнице, чтобы ее представили. На ней был халат, залитый краской; щетка, которую она зажала в зубах, оставила на ее щеке красную полоску. В крышу было встроено большое окно, пропускающее свет, и через него открывался вид на Центральный парк. Эмили, казалось, рисовала пейзаж в парке, потому что она внимательно смотрела в окно, пока работала.


«О, - сказала она, приветствуя Кристофера. «Я боялся встретиться с вами. У вас была такая печальная жизнь, и я не понимаю ваших стихов. Это Джулиан.


Она подвела Кристофера за руку к манежу, где ребенок спал в подстилке обучающих игрушек, сделанных из неокрашенных деревянных блоков.


«Он похож на Эллиота», - сказал Кристофер, глядя на спящего ребенка.


"Да. В семье Эллиотта очень сильные гены. Ты первый родственник, которого я встретил, который не совсем на них похож.


Эмили, похоже, не ожидала, что он ответит. Пока она говорила, ее внимание выскользнуло из рук Кристофера, как форель, и она, не говоря ни слова, повернулась и зашагала через комнату к огромной незаконченной картине, стоявшей на ее мольберте. Картина показалась Кристоферу лужей из сточной канавы в пасмурный день. Сосредоточенно нахмурившись, Эмили добавила еще красного к тому, что казалось радугой моторного масла в нижнем левом углу. Она была серьезным художником, но не очень талантливым.


Алиса Хаббард согласилась с этим суждением. В субботу утром Кристофер отправился в новую квартиру Алисы на другой стороне Центрального парка, чтобы забрать Горация, который проводил выходные в доме своего отца. Алиса получила пропавших без вести постимпрессионистов как часть своего поселения, и они висели у нее на стенах, освещенные прожекторами.


«Вы остаетесь с Эллиоттом?» - сказала Алиса. «Как вам абстракционист Хаббарда?»


"Эмили? Я только что с ней познакомился. Она очень красивая ».


«И такой талантливый. Я слышал, что ее картины висят там, где раньше были эти устаревшие вещи. Все мы получаем по заслугам. Можно спросить, где вы были все это время? »


"Индокитай."


"Индокитай? Вы там встретили Вадди?


"Да."


«Он никогда не упоминал об этом. Не говори мне, что ты тоже теперь шпион?


Алиса положила руку Кристоферу на плечо, извиняясь за свое замечание. Развод изменил ее: старая решительная Алиса никогда бы не сделала такого скромного жеста.


«Неважно», - сказала она. «Может быть, ты сможешь поговорить с Вадди о старых временах и подбодрить его. Он ужасно подавлен ».


«Не знаю, увижу ли я его».


«Конечно, ты его увидишь. Он остался со мной, бедняга. Присоединяйтесь к нам на обед. Это принесет Вадди много пользы. Я тоже."


Кристофер вздохнул и улыбнулся. Уэдди Джессап был последним человеком в Нью-Йорке, с которым он хотел пообедать.


«Хорошо, - сказал он.


Алиса видела, что происходило в его голове. «В ловушке», - сказала она. "Очень жаль. Но это не может быть хуже, чем есть сырую рыбу с этим болваном, который пишет новые картины для Эллиотта. По крайней мере, от Вадди не пахнет скипидаром.


Они слышали, как Гораций бежит по коридору, выкрикивая имя Кристофера, и смех Уэдди, дикие теноровые трели, которые заканчивались приступом кашля.


После того, как он поприветствовал Горация, которому сейчас шестнадцать лет и он был выше его матери, Кристофер поздоровался с Уэдди. Его рукопожатие, когда-то такое крепкое, было слабым. Похоже, у него был тремор, и это передавалось через безвольную руку. Его глаза были обведены красным. Ему нужна была стрижка. Его одежда была помята. Он дышал джином.


Алиса прогнала их в столовую. Стол уже был накрыт на четверых. Вадди налил вино, желтоватое мозельское вино. Пока Алиса и Кристофер ели свою спаржу, каждый делал по два-три глотка вина, Уодди допил бутылку и пошел на кухню, чтобы открыть другую.


«Что случилось с Вадди?» - спросил Кристофер.


«Он находится под следствием».


"Расследуется?"


«Конгрессом. Они думают, что он коммунист ».


«Он является коммунистом.»


Вадди вернулся с высокой зеленой бутылкой. Дрожащей рукой он налил еще вина - капельки для Алисы и Кристофера, полный бокал для себя. Он обиженно посмотрел на Кристофера.


«Я слушал на кухне», - сказал он. «Почему ты говоришь, что я коммунист, Пол?» Это были почти первые слова, которые он сказал.


«Ты всегда говорил, что был».


"Есть я? Я вообще этого не помню. Это тот негодяй из Волковича, который распространяет эту ложь обо мне ».


«Ой, Вэдди, перестань, - сказала Алиса. «Это только мы. Ты всегда был неистовым красным ».


«Может быть, прогрессивный. Человек с прогрессивными друзьями, люди с чуть человеческим чутьем. . . »


«Тогда почему вы назвали себя коммунистом? Вы этим довели отца до безумия. Вы вернулись из Йеля домой, извергая Маркса.


«Это должно было быть шуткой. Ты знаешь это, Алиса.


Алиса, забрав тарелки, остановилась у плеча Уэдди. Он вручил ей свою нетронутую спаржу.


«Это будет вашей защитой?» - сказала Алиса. «Что ты шутил? Пятнадцать лет? "


«Это правда».


"Действительно? Ты обманул меня.


Алиса прошла на кухню. Вадди налил себе еще вина. Сладковато-горелый аромат готовящегося омлета доносился в столовую вместе с шумом тряски сковороды на плите. Вэдди смотрел в окно, ничего не говоря.


Когда Алиса вернулась с медной сковородой в руке, Вадди снова заговорил. Кристофер подумал, считает ли он, что ему нужен свидетель, или ему просто нужно подтверждение присутствия своей сестры.


«Ты был за границей, Пол, - сказал Уодди, - поэтому ты не знаешь, что происходит в этой стране. Республиканцы захватили Конгресс и охотятся за интеллектуалами. Это путч ».


Алиса поднесла омлет над тарелкой Уэдди.


"Вы собираетесь есть яйца?"


Вэдди кивнул. « Путч », - повторил он.


Алиса положила ему на тарелку небольшую порцию омлета. «Ешь, Вадди, - сказала она. «Твоя печень убьет тебя раньше, чем это сделают республиканцы».


Вадди сунул в рот осколок омлета, но не проглотил его. Гораций, засовывая в рот свои яйца, зачарованно смотрел. Уэдди, казалось, разучился есть.


«Жуй, Вадди», - сказала Алиса. "Глотать. Я не понимаю, почему вы хотите отрицать, что вы красный. Сражайся за дело, ты всегда так говорил ».


Вадди украдкой взглянул на нее. «Не перед Полом», - сказал он.


«Не перед Полом? Как вы думаете, он агент республиканцев?


«Я не уверен, что такое Пол. У Пола странные друзья. Волкович и Хаббард были близки. Ну и шутка! Я послал эту обезьяну к Хаббарду, а теперь посмотри, где он ».


«О, ради всего святого, - сказала Алиса. «Что вы можете сказать, чего Пол еще не знает? Он уже много лет слушает твой рейв. Как и все остальные. Быть коммунистом - не против закона. Это глупо, но это не противозаконно. Перестань быть таким кроликом, Вадди. Подойдите к комитету Конгресса и скажите: «Вы чертовски правы, я коммунист. Горжусь этим!' Я имею в виду, на самом деле - что они могут сделать? ”


«Они могут отправить меня в тюрьму».


Алиса засмеялась. Вэдди поморщился.


«Это не будет долго предложение, Waddy,» сказала Алиса. «Кроме того, подумайте, каким героем вы станете для всех своих революционных приятелей, когда выйдете отсюда. «Они не могли сломать старого Вэдди!» Вот что они сказали бы ».


Кристофер наблюдал за игрой веселья и озорства на лице Алисы. Когда она закончила говорить, она сунула в рот кусок хлеба и быстро жевала.


«Кроме того, - сказала она, - тюрьма в некоторых отношениях может быть очень приятной. Я слышал, что тюремщики занимаются свободной любовью. Это всегда было одним из ваших революционных принципов ».


Алиса отломила еще хлеба. Ее глаза были прикованы к Уэдди. Она перестала жевать, ее челюсть набок, а рот слегка приоткрыт. На ее лице расплылась тревога.


- Вэдди, - сказала Алиса, ее голос был приглушен едой во рту.


У Уэдди, похоже, был припадок. Его глаза были широко открыты, его губы были оторваны от зубов. Его тело вздрогнуло, каждая его часть задрожала, как будто какое-то живое существо промчалось через проходы его живота и горла и вскоре выскочило из его рта на стол. Он издал громкие сухие рыдания, затем еще один и, не сводя глаз с Кристофера, впал в истерику.


«У него еще один плачущий ягодиц», - сказала Алиса. «Встряхни его, Пол». Она проглотила хлеб и вскочила на ноги.


Кристофер вытащил Уэдди из кресла и произнес его имя, но Вэдди продолжал рыдать хриплым, убитым горем голосом. Кристофер потряс его. Это не подействовало.


«Сложнее», - сказала Алиса.


Кристофер, который был моложе и намного крупнее Вэдди, тряс его изо всех сил. Голова Уэдди закатилась, его руки хлопали, он продолжал смотреть в никуда. Кристофер дал ему пощечину. Рыдания прервались, а затем начались снова. Кристофер снова ударил его. Вадди перестал шуметь.


Алиса обняла Уэдди за талию и повела в спальню. Через мгновение она вернулась.


«Я думаю, ему лучше поговорить с Эллиоттом, не так ли?» она сказала. «Никто другой не может его успокоить. Вэдди такой бесхребетный дурак. Забудьте , что я сказал , что, Гораций, но ради Бога, вы быть человеком, не так ли?»


Четыре


_4.jpg


- 1 -


Пока Уодсворт Джессап истерил в Нью-Йорке, Барни Волкович в Вашингтоне руководил обыском в квартире, принадлежащей секретарю правительства по имени Джоселин Фрик. Это была квартира суетливой старой девы, обставленная антиквариатом, слишком красивой для крошечных комнат. На кровати лежали мягкие игрушки. Волкович наблюдал, как федеральный агент, не входящий в состав организации, разбирал плюшевого мишку, обыскивал начинку, а затем, в очках на носу, снова сшивал ее, используя оригинальную нить.


Джоселин Фрик была советским агентом. Волкович, выслеживая другого подозреваемого, обнаружил слабый признак того, что это могло быть правдой; он проследил за этим, и теперь, шесть месяцев спустя, группа агентов, обученная тайному проникновению (эвфемизм, используемый для описания ограбления домов предполагаемых шпионов и предателей), разобрала ее квартиру на части и снова собрала ее. .


Джоселин Фрик была младшей дочерью судьи Верховного суда Вирджинии. Его фотография, портрет Бахраха с белогривым мужчиной в судебной мантии, стояла у ее кровати; Ее отец поставил фотографию с автографом: «Моей любимой« Пепел »с ее вы. влияет на папу, Р. Больё Фрика . Отец называл ее Золушкой, сокращенно от Золушки, потому что она была услужливым ребенком, который долго ждал, чтобы стать красивой. Даже тогда сестры считали ее полной; мужчины думали, что она сладострастна. Как и ее прекрасные сестры, она уехала в Сладкий Вереск и была представлена публике в Весеннем Котильоне, но так и не вышла замуж. Вместо этого она влюбилась в мрачного армянина по имени Мордехай Башиан. Это было совершенно неожиданно. Три мальчика из хороших семей Тайдуотера сделали Джоселин предложение руки и сердца, но после окончания колледжа в разгар Великой депрессии она хотела год или около того быть холостяцкой девочкой. Ее отец, имевший влияние на «Новый курс», устроил Джослин работу в Бюро трудовых стандартов.


Все это и многое другое знал Волкович. Его всестороннее расследование Джоселин выявило множество фактов. Микрофоны, которые он установил в ее квартире, давали ему возможность заглянуть внутрь разума и сердца Джослин, потому что у нее была привычка разговаривать сама с собой - или, скорее, с воображаемым другом. Когда она была одна в своей квартире, особенно если она выпила или два тайных напитка, Джоселин изливала свое сердце на пустой воздух, точно так же, как если бы она доверяла старому и надежному другу. Подслушивающие устройства Волкович слышали все, что она говорила.


Армянин, которого любила Джоселин, Мордехай Башян, был ее руководителем в Бюро стандартов труда. Веселые манеры Джоселин и ее красивая одежда, когда она прибыла на службу, не впечатлили Башиана. Он, казалось, сразу невзлюбил ее, что стало новым опытом для Джослин, которую всю жизнь дразнили и гладили мужчины. В двадцать один год она была кокетливой, но сексуально невинной, если не считать, как не считала Джоселин, случайной игрой в мышонки. Мордехай Башиан, казалось, был оскорблен ее женственностью. Он загружал ее скучными бумагами, документ за документом, написанным на скучном бюрократическом языке, который она едва могла понять, и заставил ее оставаться в офисе до глубокой ночи и печатать, чтобы любой глупый отчет, который он потребовал, был у него на столе, когда он пришел утром. Слезы капали на губчатую бумагу мимеографа, когда Джоселин печатала на своем маленьком островке электрического света с темным безмолвным городом вокруг нее.


После нескольких месяцев этой пытки (ее босс, похоже, никогда не читал ее работы, он, конечно, никогда не комментировал это), однажды вечером в офис Джоселин вошел Мардохей Башиан, снял с вешалки ее пальто-поло из верблюжьей шерсти и бросил на стол, отправив документы летающие. «Пойдем, пойдем обедать», - сказал он. Удивленная согласием, Джоселин села с ним в такси и отправилась в итальянский ресторан в подвале, далеко вниз на Мэн-авеню, у Потомака.


Джоселин никогда не считала Мордехая Башиана красивым; он был смуглый, длинноносый и сутулый. Он никогда не улыбался. Он говорил жестко и монотонно; в его голосе не было мужской ряби - ни юмора, ни поддразнивания. Но в задымленном свете итальянского ресторана Башиан выглядел совсем иначе. Официанты знали его. Он смеялся и шутил с ними и заказал пармезан из телятины и бутылку Кьянти. В соседней комнате кто-то играл на концертине. Джоселин никогда раньше не ела настоящей итальянской еды. Бутылка вина в корзине, хрустящая телятина с резиновым кусочком странного белого сыра, залитого томатным соусом (Башиан даже знал название сыра), восковой запах от всех свечей в горлышках бутылок, переливчатые нотки Концертины - атмосфера загипнотизировала Джослин. Кроме того, она выпила много кислого красного вина; Башиан продолжал наполнять ее стакан из огромной бутылки. Все это время он говорил с ней, пристально глядя на нее. Его темно-карие глаза были похожи на глаза негра, только глаза Башиана были недобрыми.


Мордехай Башиан говорил о неграх. Похоже, он знал совершенно другой тип смуглых, нежели те, с которыми Джоселин выросла в Вирджинии. Ее рассказы о мамочке и пиканичных товарищах по играм из ее детства приводили Башяна в ярость. «Pickaninnies?» он сказал. « Pickaninnies! Эти пиканини замарают кровью таких людей, как вы, по всем страницам истории ». Башиан язвительно усмехнулся - первый признак юмора, который она когда-либо заметила на его лице, когда Джослин отшатнулась от этих слов. "Боюсь?" он сказал. «Тебе лучше бояться». Но Джоселин не боялась негров; она была потрясена тем, что Башиан мог даже вообразить, что прекрасные цветные люди, которых она знала всю свою жизнь, были способны на такие ужасы. Она рассказала ему, как сильно она любит негров своей семьи и как эти негры любят ее семью. «Не ухмыляйся надо мной, Мардохей Башиан», - воскликнула Джоселин, когда еще одна мерзкая улыбка скривила его губы. «Я не знаю, что думает о моей маме умный еврей из Нью-Йорка!»


При этом Башиан поднялся со стула, коричневатая кожа его лица покраснела. «Значит, ты тоже маленький грязный антисемит», - сказал он. «Так получилось, что я армянин. Я не думаю, что вы знаете, что это, не так ли? " Он вышел из ресторана. Джоселин, которая никогда не знала, что мужчину можно оскорбить чем-либо, сказанным ему девушкой, попыталась бежать за Мордехаем Башианом, чтобы извиниться, но официанты остановили ее и заставили оплатить счет, который составил почти четыре доллара.


Когда Джоселин действительно вышла на улицу, Мардохея Башиана не было видно. Улица была пуста. Наступил туман, скрывавший все, кроме мачт лодок, стоявших на якоре в реке. Это было жутко: воцарилась тишина, кроме скрипов корпусов лодок, когда они катились по приливу, течению или тому, что заставляло их двигаться. Джоселин натянула перчатки (она никогда не чувствовала себя полностью одетой без перчаток). Такси не было видно. Джоселин никогда не была в ситуации, когда некому было о ней позаботиться. Ее грудь наполнилась слезами, как всегда, когда ее чувства были сильно задеты. Она всхлипнула. Затем, решив сделать все возможное, она храбро вошла в стену тумана.


Джоселин не знала, где именно. На самом деле она не очень хорошо знала Вашингтон; она всегда оборачивалась. Эта старая улица была вымощена камнями, и ее пятка вошла в трещину, и она подвернула лодыжку. Она вспомнила оскорбительные и неприятные слова, которые сказал ей Мардохей Башиан. Она начала всерьез плакать. Туман сгущался с каждой минутой; она едва могла различить очертания зданий всего в нескольких футах от них. Вскоре Джоселин подъехала к мосту на Четырнадцатой улице. Она подумала, что знает, где находится, и поспешила дальше. Затем, с скачком сердца, она услышала мужской кашель - пугающий звук, искаженный туманом. Джоселин ускорила шаг. Краем глаза она увидела в тумане движущуюся фигуру. Она была уверена, что это кашляющий мужчина. Он следил за ней. Она слышала его кашель.


В поле зрения не было ни души. Джоселин видела светящиеся в тумане уличные фонари на мосту, но не слышала ни звука - ни машины, ни голоса. Желудок Джоселин сжался. У нее был шов на боку. Она не могла вывести из ушей звук шагов мужчины. Был март, холодная ночь. Голая кожа на бедрах Джоселин между верхом ее чулок и низом пояса внезапно стала холодной. Бежать казалось неправильным, но, тем не менее, она перешла на рысь. Ее тяжелые груди тряслись в бюстгальтере, лодыжки то и дело крутились в туфлях на высоких каблуках. Шелк ее нижнего белья шептал о подкладку платья - женский шум, который всегда доставлял ей удовольствие, но теперь звучал как свистящий голос ее насильника, взывающего к ней из тумана.


Внезапно сильная, разъяренная мужская рука схватила ее за руку и заставила остановиться. Джоселин открыла рот, чтобы закричать, но не издала ни звука. «Ради всего святого, помедленнее», - сказал Мардохей Башиан. «О, Мардохей, слава богу, это ты!» Джоселин плакала от благодарности.


Мардохей увел ее от реки. Они вместе прошли в тумане вдоль торгового центра, от монумента Вашингтона до мемориала Линкольна, а затем через мост к мемориалу Джефферсона. Джоселин держалась за руку Мардохея рукой в перчатке. Теперь он был намного мягче. Он рассказал ей о своем детстве в многоквартирном доме в Нью-Йорке, о своем отце, который отправил своих сыновей в CCNY, продавая никому не нужные вещи - кастрюли и сковороды, книги знаний - от двери к двери. Мардохей описал человеческие страдания, о которых Джоселин и представить не могла. Дома, когда в детстве Джоселин не ела обед, ее мать говорила: «Голодающие армяне были бы рады получить эту морковь». Семья Мардохея была голодающими армянами; его бабушка и дедушка, его дяди и тети, его двоюродные братья были выгнаны турками в пустыню. Все умерли. «Америка ничего не сделает. Какое дело христианской цивилизации в убийстве двух миллионов армян? » - сказал Мардохей. «Было ли возмущение в вашем величественном особняке в Вирджинии из-за того, что моя бабушка падала на ногах из-за нехватки воды, потому что моих дядей пороли до смерти, потому что моих кузенов изнасиловали и закололи штыками турки?» Мардохей похлопал себя по костлявой груди. «Здесь царит возмущение, но что может об этом знать такая белая девушка, как ты?» - презрительно сказал он.


Быть членом забитого класса было ужасно. До этого момента, прогуливаясь рядом с Отражающим прудом с Мордехаем Башианом, Джоселин никогда по-настоящему этого не понимала. Она обидела Мардохея своими злыми словами о том, что он умный нью-йоркский еврей, хотя он не был евреем. И, как он объяснил, она причинила ему боль, просто будучи тем, кем была: хорошенькой, обеспеченной, шутливой девушкой, отцом которой был судья верховного суда штата. Вот почему Мардохей был таким недобрым, потому что Джоселин была недостижима. Он продолжал называть ее «белой девушкой», как будто в каком-то сардоническом смысле, которого она никогда не могла понять, он был цветным.


Мардохей провел ее в ротонду Мемориала Джефферсона. Туман накрыл задумчивую статую Томаса Джефферсона, как тогу. Это было ужасно живописно и романтично. Лицо Мардохея было действительно добрым и чутким. Прядь черных волос упала ему на лоб. Джоселин протянула руку и отодвинула ее. Она ласково улыбнулась ему, а затем щедрым порывом поцеловала его, мягко надавив прямо на его губы, чтобы показать, что она простила его и знала, что он простил ее.


Мардохей очень нежно поцеловал ее в ответ и притянул к себе. Джоселин целомудренно позволила поцеловать себя, как она уже знала, свесив руки по бокам, закрыв глаза, мягко, но твердо сжав губы. Когда Мардохей остановился, она открыла глаза и улыбнулась. Он обнял ее, и они вышли на улицу. Мардохей повел ее к Приливному бассейну. Она предположила, что это путь домой.


Они были в роще деревьев. Туман был настолько густым, что им приходилось наощупь пробираться среди стволов, протянув перед собой руки. Это было похоже на пребывание в темноте в доме с привидениями. Джоселин вздрогнула и захихикала. Мардохей снова притянул ее к себе и поцеловал. Какой вред это может принести? она думала. Она умела обращаться с влюбчивыми мальчиками. От Мардохея пахло иначе, чем от других мужчин, которых она целовала, более острым; она задавалась вопросом, было ли это потому, что он был армянином. Она снова вздрогнула. Мардохей зажал ее нижнюю губу своими губами и поцеловал ее восхитительно - это новый способ делать что-то в опыте Джослин. Она знала о его теле. Он отступил, развязал пояс ее пальто и обнял ее внутри пальто. Его руки ласкали ее спину. Он коснулся ее груди. «Нет», - сказала Джоселин. Но Мардохей не остановился, как обычно делали мальчики из Вашингтона и Ли. Он лизнул ее ухо и поцеловал в шею. Она предположила, что он опух, хотя она не могла сказать, что это через доспехи своего пояса. «Пойдем», - сказал Мардохей, ведя ее под большое дерево. «Нет, - сказала Джоселин, - я думаю, нам лучше уйти». Мардохей испустил вздох раненого отчаяния, и Джослин поняла, что он снова подумал, что она отвергает его, потому что он армянин. Она не могла видеть его лица; они были скрыты друг от друга в тумане. Джоселин упала на землю, прислонившись спиной к стволу дерева.


Мардохей ласкал ее груди. Он расстегнул ее блузку и расстегнул бюстгальтер. Джоселин позволяла этому случиться раз или два назад; она гордилась своей грудью. Мардохей прикоснулся к ним своим языком. Джоселин боролась, затем расслабилась и позволила ему сделать это; это было мечтательно и тепло, когда ее ласкали, когда она смотрела в туман, скрывавший их, как облако белого тюля. Джоселин почувствовала влажность между бедер. Теперь действительно пора было идти. Но Мардохей не позволил ей уйти. Он подошел к ее лицу очень близко. Нежность, которую она обнаружила раньше, теперь смешалась с раздражительным жестким эгоизмом. Она была тронута тем, как он выглядел; она была немного напугана, но тронута. Его руки были под ее юбкой. Это был первый раз, когда она позволила это. Мардохей снял с нее подвязки и погладил ее бедра изнутри. Он снял с нее панталоны, а затем, когда она обнаружила, что приподняла бедра, чтобы облегчить задачу, снял с нее пояс. Когда Мардохей снял с нее нижнюю юбку и юбку, она не сопротивлялась.


Обнаженная, она лежала на расстеленном пальто-поло, положив руки по бокам, принимая его руки, его пальцы, его губы и язык. Он поцеловал все ее тело. Она почувствовала, что что-то происходит. Он целовал ее мышь! Она в изумлении подпрыгнула и попыталась ускользнуть через свистящую шелковую подкладку своего пальто, но Мардохей схватился за ее ягодицы и последовал за ней своим быстрым языком.


Джоселин перестала пытаться сбежать. Ее охватила сильная дрожь. Она зарылась руками в густые волосы Мардохея, любя их грубость и представляя, насколько они темные, а затем обвила ногами его шею. У нее был долгий сладкий оргазм, похожий на шепот, который пробежал от пальцев ног до макушки, и она почувствовала, что ее кости, ее кожа, ее волосы и синие вены внутри ее тела - все это одно. Когда она лежала на своей куртке, ошеломленная удовольствием, Мардохей поднял голову. Она с благодарностью поцеловала его в щеку. Он засунул свой язык ей в рот. Она ожидала, что ее вырвет, но когда она попробовала себя на языке мужчины, она снова схватилась за голову Мардохея и начала использовать свой собственный язык. Она что-то почувствовала. Она знала, что это такое, но она была поражена этим: она всегда представляла, что это будет похоже на кость, холодную и острую, но это были прекрасные, гладкие, гибкие мышцы, которые скользили в нее, тянулись и тянулись. Она плакала. "Двигай своей задницей!" - сказал Мардохей. Он показал ей ритм, притягивая ее к себе, держась руками за каждую ягодицу. Она крутилась, как человек, попадающий под эфир в темноту, все ее существо распухло внутри ее сияющей кожи.


После этого Джоселин, естественно, считала себя женой Мардохея. Но когда она заговорила о замужестве, его лицо почернело от отвращения. «Возьми это», - сказал он. «Я никогда не выйду за тебя замуж. Но я сделаю из вас честную женщину. Я научу тебя думать ».


Мардохей был самым умным человеком, которого когда-либо знала Джоселин. Он настаивал на том, чтобы она верила всему, во что верил он. В некотором смысле Мардохей напомнил Джослин ее мать: как и ее мать, он ни в чем не сомневался. Он знал, что надеть, что сказать, чему верить, что презирать, и он не мог вынести того, чтобы находиться в этой комнате (не мог быть в одном мире, если говорила правда) с любым посторонним, кто этого не делал. не иметь правильной одежды, слов, убеждений и табу.


Джоселин не составляло труда доставить ему удовольствие, хотя на это требовалось много времени. Быть его любовницей было все равно, что репетировать роль: она должна была выучить свои реплики наизусть. Если она говорила что-то не так, Мардохей заставлял ее повторять это снова, пока она не делала все правильно. Он заставил ее прочитать Das Kapital и Десять дней , которые потрясли мир и The New месс . Они ходили только на советские фильмы, которые всегда казались переэкспонированными и ускоренными, так что у Джоселин сложилось впечатление (она знала, что это не так), что Россия - это страна, залитая слепящим солнечным светом, населенная бородатыми мужчинами с дикими глазами, которые сновали, как мыши, размахивая винтовками над головами. Мардохей и его друзья постоянно говорили об этих нескольких книгах, периодических изданиях и фильмах. В американской литературе не было ничего, что стоило бы знать, ничего достойного внимания в американском искусстве: не могло быть, потому что Соединенные Штаты все еще были буржуазно-капиталистическим обществом. Было ужасным грехом читать книги, которые отец Джоселин всегда называл «дорогими старыми книгами». Было шокирующим нарушением манеры упоминать свою семью в присутствии друзей Мардохея: Джоселин не раз смущала его своей пустой болтовней о своих родителях, сестрах и забавных кузенах, прежде чем она научилась быть более серьезной.


Мардохей заставил Джослин чувствовать себя виноватым во всем. «Если вы хотите войти в мою жизнь, - сказал он, - вы не можете взять с собой какой-либо буржуазный багаж». Она пожертвовала своими журналами, своими фильмами о Бетт Дэвис (за исключением « Дозора на Рейне» , прекрасным подарком на ее двадцать восьмой день рождения), епископальной церковью с ее милыми мальчиками-сопрано, поющими «Услышь мою молитву», и шутками. Ей было грустно думать о том, что она потеряла, но она знала, что не сможет жить без Мардохея. Ей стало скучно от его разговоров, но ее страсть к его телу стала такой сильной, что она иногда думала, что сходит с ума. Она задавалась вопросом, делала ли когда-нибудь женщина то, что она делала и желала сделать снова. Она не думала, что это возможно.


Роман Джоселин с Мардохеем, который длился почти двадцать лет, был глубоким секретом. В офисе он относился к ней так же, как и всегда: с такой жестокой несправедливостью, что другие девушки полюбили ее и возненавидели его. Ей не разрешалось упоминать Мардохей своим родителям, даже его имя. Мардохей не приходил к ней в квартиру, и она никогда не знала, где он живет и даже есть ли у него телефон. Они занимались любовью в арендованных комнатах, в машине или в уединенных лесах Вирджинии за Маунт-Вернон. Иногда Мардохей звонил ей в полночь и говорил, где его встретить. Она ехала по пустынным улицам на место встречи, а он вытаскивал ее в переулок, ставил к стене и забирал.


Она знала, что находится в тисках сексуальной одержимости. Если это была болезнь, то от нее не было лекарства, потому что болезнь была лекарством.


Через несколько лет Мардохей начал отправлять Джослин на побегушках. Она доставляла для него послания людям, чьи имена он ей никогда не раскрывал: он называл их «адресатами». Иногда она несла конверт Адресату, иногда ей приходилось повторять фразу, которую Мардохей заставил ее выучить наизусть; иногда она забирала вещи у одного адресата и доставляла их другому. В основном она обращалась к Адресатам - неряшливым людям с презрительными глазами и ненавистными масками на лицах, как и все друзья Мардохея - в Вашингтоне. Но иногда она ездила в Нью-Йорк или Балтимор или даже в Бостон. Она знала, что лучше не задавать вопросы: она просто доставила товар. Мардохей начал говорить о том, что ей нужно иметь причину для посещения Адресатов. Джоселин сказала, что не знает, зачем ей нужна причина, когда никто даже не знал, что она это делает, и ей не о чем было рассказать друзьям. Мардохей был так зол, что отказывался дать ей какое-либо облегчение в течение целого месяца. Они встречались и раздевались, но он не касался ее. Он мастурбировал, пока она смотрела, корчась от разочарования. Однажды она попыталась сделать то же самое, думая, что, возможно, он этого и хотел.


«Я не хочу этого» , - сказал Мардохей. «Если ты любишь меня, ты должен делать именно то, что я говорю, с кем бы я ни сказал».


В следующий раз, когда Джоселин доставила посылку Адресату, она переспала с ним, как сказал ей Мардохей.


Когда она, пошатываясь, вышла из его комнаты на улицу, она обнаружила, что Мардохей ждал ее. Он заставил ее описать каждое действие, которое она совершила с Адресатом, в точности так, как он требовал от нее повторения идей, которые он одобрял. После этого он очень нежно относился к ней на заднем сиденье ее машины. «У тебя должна быть причина, чтобы обратиться к Адресатам», - сказал Мардохей, одарив ее одной из своих редких улыбок. «Быть шлюхой все объясняет». После этого она совершила половой акт со многими Адресатами. После таких родов Мардохей неизменно вознаграждал ее своей страстью и мужеством.


В конце чудесного часа в гостиничном номере - это была восьмая годовщина их ночи у Приливного бассейна - Джослин дрожащим голосом спросила, может ли она перестать быть шлюхой. Она ненавидела это; ей нужен был только один мужчина, Мардохей. Он оттолкнул ее. «Другие - единственное, что дает мне возможность трахнуть тебя», - сказал он.


- 2 -


Волкович арестовал Джоселин в четверг весной в аптеке Peoples. Иногда в обеденный перерыв Джоселин доставляла подарки мужчине, с которым никогда не разговаривала. Это всегда происходило в четверг, в день выхода Newsweek . Джоселин ходила в аптеку и просматривала журналы. Ее работа заключалась в том, чтобы оставить конверт внутри третьего Newsweek сверху. Мужчина покупал именно этот экземпляр и уходил с ним, пока Джоселин просматривала другие журналы, чтобы убедиться, что загруженный Newsweek не получил тот человек . В качестве награды она всегда покупала себе книгу Макколла, чтобы почитать в дамской комнате.


Однажды, когда мужчина платил за свой Newsweek , двое молодых людей в темных костюмах и соломенных шляпах взяли его под руки и схватили журнал. Внутри нашли конверт.


«Я сотрудник иностранного посольства», - громко сказал мужчина. «У меня дипломатическая неприкосновенность. Я требую, чтобы вы вернули мою собственность ».


Он попытался освободить руки; молодые люди сопротивлялись. Произошла дикая борьба, и все трое упали на пол, ударившись кулаками и выругавшись. Их соломенные шляпы упали и покатились по проходу к Джоселин. Она была в ужасе. Сильная мужская рука схватила ее за руку. МакКолл выпал из руки Джослин и упал на грязный пол.


Дородный мужчина с холодными холодными глазами показывал ей какое-то удостоверение личности в кожаном футляре. Сквозь тонкий рукав блузки она чувствовала пот на его руке.


«Я хочу, чтобы вы пошли со мной, мисс Фрик», - сказал он разговорным тоном. «Не смотри на то, что происходит впереди. Просто выйдите из магазина, как всегда. Я буду прямо за тобой ».


Он расстегнул пальто. Она увидела приклад пистолета, торчащий из его пояса.


Когда ее взяли под стражу, Джоселин очень боялась, что вся история о том, как она стала шлюхой, попадет в газеты. Сидя на прямом стуле в пустой комнате, куда ее привел Волкович, она видела сны наяву, целую серию из них, в которых ее отец прочитал невыразимую правду в Richmond News Leader, а затем сделал единственное, что он мог сделать: Джоселин вздрогнула, когда услышала выстрел в библиотеке, вскрикнула, когда увидела распущенные белые волосы судьи, залитые кровью.


Волкович, казалось, понимал ее бремя. Первые несколько часов она ничего ему не рассказывала. Он совсем не запугивал ее; для человека, который выглядел как животное, он был удивительно добрым, даже вежливым. Наконец Волкович посмотрел на нее долгим взглядом, полным сочувствия, затем открыл конверт, который принес с собой. Это был дырявый конверт правительственного посыльного, перевязанный шнурком, намотанным на две маленькие картонные пуговицы.


«Джоселин, - сказал Волкович, - я хочу, чтобы вы посмотрели несколько фотографий».


Затем, одну за другой, он выложил глянцевые фотографии, на которых Джоселин занимается сексом с Адресатами. Она очарованно смотрела на блестящие увеличенные изображения. Мужчины с расслабленными лицами и взъерошенными волосами проникали в нее, массировали ее грудь и делали еще хуже. Картины были блеклые и неровные, как в советских фильмах. Она с трудом узнавала собственное лицо, искаженное стыдливой маской с дикими глазами. Джоселин никогда не осознавала, насколько уродливо выглядит совокупление.


Волкович позволял ей долго плакать. Затем он убрал одну из ее рук от ее лица и вложил в нее чистый носовой платок. Джоселин вытерла глаза и высморкалась. Первым зрелищем, которое она увидела, когда она наконец смогла взглянуть на человеческое лицо, были домашние черты Волковича, в которых не было ни тени вины, отвращения или жестокости. Пока она плакала, он убрал фотографии.


«Джоселин, - сказал он, - я хочу, чтобы ты взглянула еще на одну фотографию».


Она снова закрыла глаза. Он осторожно убрал ее руки от ее лица и взял их. На столе отдельно лежала фотография Мардохея Башиана. Это был групповой портрет. На фотографии тоже была женщина и трое детей. У всех были темные угрюмые лица, как у Мардохея. Джоселин потянула ее за руки, и Волкович отпустил их. Она подняла фотографию, и копье пронзило ее сердце.


«Потом он был женат каждую минуту, пока я его знала», - сказала Джоселин, вытирая глаза платком.


«Это примерно размер, - сочувственно сказал Волкович.


«Ааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааа!» - воскликнула Джоселин.


Волкович позволил ей продолжать, пока она не вскрикнула и не содрогнулась от сухих рыданий, как ребенок, у которого разбито сердце. Затем он взял ее за руку и извинился.


«Мне очень жаль, - сказал он. «Мы не делали эти снимки. Мне жаль, что вам пришлось их увидеть. Их забрал Мардохей Башиан; мы нашли их спрятанными в его доме. Когда ты отказывался говорить со мной, Синдерс, я подумал, что это могло быть потому, что ты боялся, что все узнают, что изображено на фотографиях, - боялся, что мы используем эти улики против тебя, чтобы навредить тебе и твоей семье. Был ли я прав в этом? "


Джоселин кивнула. Услышав, как он зовет ее, Пепла как-то ее оживила. Она никогда не осмеливалась раскрыть это старое домашнее имя Мардохею. Внезапно она стала очень спокойной и ясноглазой. Волкович успокаивающе сжал ее руку.


«Этого не должно быть», - сказал он. "Я обещаю тебе. Картины можно уничтожить. Ни один судья никогда их не увидит, ни один другой человек никогда их не увидит. С тобой ничего не случится. Вы достаточно страдали. Это не твоя вина. Ты веришь мне?"


"Да."


Волкович улыбался ей, пока она не улыбнулась в ответ. Затем он прикоснулся к ее щеке, слегка погладил ее.


«Мардохей значил для вас весь мир, - сказал Волкович, - но я думаю, вы знаете, что он сделал. Он предал тебя, Синдерс. Он тоже предал свою страну. Он подверг США ужасной опасности. Вы поможете нашей стране? »


Джоселин кивнула. Волкович снова похлопал ее по щеке.


«Хорошая девочка», - сказал он.


Спустя годы, вспоминая это маленькое прикосновение к щеке, Джоселин задавалась вопросом, как могло быть имя Волковича. Хотя они проводили вместе несколько дней, просматривая фотографии и документы и репетируя ее показания перед Комитетом, он ни разу не сказал ей, как его называть. Это показалось грубым: она должна была прочитать его имя на его бейджике, когда он показал ее ей в аптеке. Это ее вина, что она не помнила.


- 3 -


В своих показаниях перед комитетом Палаты представителей Джоселин не забыла ни одного имени, как она забыла имя Волковича. Среди ее адресатов были должностные лица Министерства обороны, Казначейства, Службы иммиграции и натурализации и один офицер дипломатической службы. Как и Мордехай Башиан, все они были государственными служащими среднего звена, не имевшими большой власти или влияния. Но, как твердил пылкий молодой советник Комитета, человек по имени Деннис Фоули, они были внутри правительства, как личинки.


Офицером дипломатической службы, которого назвала Джоселин Фрик, был Уодсворт Джессап. Вэдди обвиняли в том, что он советский агент. Он отрицал это. Но Деннис Фоули настаивал на том, что Вадди хитроумно работал, чтобы добиться поражения французов в Индокитае и установления там коммунистического режима. Хаггард, дрожащий, его голос прерывался, когда он пытался ответить на шквал обвинений Фоули, Уодди не был правдоподобным свидетелем.


В середине дачи показаний, когда Уэдди все ближе и ближе подходил к краю истерии, адвокат Вадди попросил о встрече с Фоули и председателем комитета. Эллиот Хаббард был привлечен организацией для представления ее интересов в этом деле. В конце концов, Вадди был бывшим экипировщиком, и было очевидно, что он был готов признаться в преступлениях, которых он никогда не совершал, просто чтобы положить конец своим испытаниям.


«Если вы признаете его виновным, - сказал Фоули адвокату, - мы порекомендуем Министерству юстиции предъявить обвинение в незначительной степени - например, лжесвидетельство». Его DSC принесет ему символический приговор ».


«Признать его виновным?» - сказал адвокат Вадди. «Он не виновен, и вы это знаете. Тебе нечего говорить, кроме намеков и предположений ».


"Это так?"


Фоули нажал кнопку звонка, и Волкович вошел в дверь.


«Это тот человек, который раскрыл дело», - сказал Фоули. «Я думаю, вы знаете друг друга».


Эллиот был поражен. Никаких намеков на то, что Волкович был замешан в шпионской сети адресатов, как пресса называла сеть жалких неудач Мордехая Башиана, не доходили до его ушей. Эллиот попросил поговорить с Волковичем наедине.


«Как ты замешан в этом?» - спросил Эллиот, когда они с Волковичем остались одни. «Это не бизнес по сбору одежды, ловля шпионов для жареного вина Фоли».


«Это бизнес Outfit, если есть угроза безопасности Outfit», - сказал Волкович. «Директор подумал, что существует угроза. Вадди был связан с этим Мордехаем Башианом, который встречался с оперативным сотрудником польского посольства, которого мы подобрали в аптеке ».


«Вэдди, перепутала? Как?"


«Мардохей позволил ему трахнуть Джослин Фрик».


« Вэдди? Ради всего святого, Барни - Вэдди гомосексуал.


«Поэтому она сделала ему минет. Может, он закрыл глаза и подумал о бойскаутах ».


«Барни, будь честным. Вы действительно думаете, что Вэдди - советский агент? »


Волкович в тяжелом молчании пожал плечами. «Я думаю, что раньше он был твоим зятем, Эллиот», - сказал он. «Я думаю, вы вместе были на Фабрике дураков».


Эллиот постучал по столу. «Барни, все это слушание - фарс, и ты это знаешь», - сказал он. «Нет абсолютно никаких доказательств того, что кто-либо из этих людей, кроме Башиана, хоть пальцем пошевелил, чтобы совершить шпионаж в пользу Советского Союза, Польши или кого-либо еще».


Волкович зевнул. «Конечно, нет никаких доказательств», - сказал он. «Международный коммунистический заговор - это заговор . Они не разбрасывают улики. Тот факт, что ключей к разгадке нет или почти нет, является очень убедительной деталью в глазах Денниса Фоули ».


«Вы служили с Вадди в Бирме. Он бывший экипировщик.


Волкович посмотрел Эллиоту в глаза. «Вы хотите, чтобы мир знал об этом?» он спросил. «Ты думаешь, я не пытаюсь защитить Снаряжение? Как вы думаете, было ли легко уговорить Фоули предложить Вадди сделку?


"Ты сделал это?"


«Да, но не для Вадди. Я сделал это для Обмундирования. Я не хочу, чтобы публично говорили, что чертовы коммунисты проникли в нас больше, чем вы, Эллиотт.


Эллиоту удалось снизить обвинение до неуважения к Конгрессу. Вэдди Джессап был приговорен к одному году заключения в федеральной тюрьме в Данбери, штат Коннектикут. Там большинство Адресатов были товарищами по заключению. Мордехай Башиан разыскивал Уэдди во время тренировок, и, пока они ходили кругами внутри тюремного забора, гудели и продолжали рассказывать о романе Вэдди с Джослин Фрик.


Вадди сказал: «Мардохей, я не знаю Джослин Фрик по груде огурцов».


«Конечно, вы бы так сказали, вы - обученный агент при соблюдении дисциплины», - ответил Башиан. - Но как именно вы к ней попали? Как ты убедил ее изменить мне? »


Вадди не понимал, как этот скучный армянин вообще попал в партию.


Пять


_4.jpg


- 1 -


За убийство убийцы Хаббарда Кристофера в Берлине Барни Волкович был удостоен высшей награды Оборудования. Теперь он снова был награжден той же медалью за его работу по разрушению шпионской сети адресатов.


Церемония прошла в одиннадцать часов утра в кабинете директора. Пол Кристофер был удивлен, обнаружив себя среди дюжины приглашенных на мероприятие мужчин.


«Волкович просил вас, - объяснил Дэвид Патчен. «Похоже, он испытывает к тебе какие-то семейные чувства».


На церемонии награждения Патчен отвечал за ящик с медалью Волковича. Наряд рано обнаружил его способность к администрированию и сделал его членом личного состава Директора.


«Ты тоже получаешь медаль?» - насмешливо спросил Волкович, нанося мягкий удар в впавшую грудь Патчен.


Патчен занимался внутренней работой - бумагой, деньгами, бюрократическими тонкостями - для операции Волковича против Мордехая Башиана и его сети.


Волкович, одетый в габардиновый пиджак, который, казалось, был верхней частью старого костюма, клетчатые брюки и потертые туфли, стоял отдельно. Остальные мужчины в комнате, одетые в одинаковые темные костюмы-тройки от Brooks Brothers, полосатые галстуки и глянцевые туфли, легко болтали друг с другом. Настороженные глаза Волковича переходили с одной безупречной фигуры на другую, крошечная улыбка тронула его губы. Он увидел, что Кристофер наблюдает за ним, и приподнял густые брови в знак приветствия.


Патчен открыл одну из кожаных коробок и протянул ее Волковичу.


«Вы делаете награду?» - спросил Волкович.


"Нет. Это ваша вторая медаль, - сказал Патчен.


"Для чего это должно быть?"


«Вы должны носить все свои медали, когда получите еще одну».


Волкович вынул медаль из бархатного гнезда и повесил себе на шею. Патчен открыл другие коробки, обнаружив Серебряную звезду и Пурпурное сердце, награды, которые Волкович выиграл в Бирме.


«Давай, малыш», - сказал Волкович. «Я знаю, что вы эффективны, но я не собираюсь носить эти вещи».


Патчен пожал плечами. Вошел директор в сопровождении вице-президента Соединенных Штатов. Вторую медаль вице-президент повесил на мускулистую шею Волковича. Волкович, с фуражкой шампанского в руке, молча слушал, в то время как вице-президент развлекал директора рассказами о его опыте во время войны на Тихом океане в качестве офицера разведки береговой военно-морской базы.


Волкович снял украшения, пригнув голову от пули. Он скомкал ленты и медальоны в шар и бросил их в руку Патчен. Он поманил Кристофера.


«Я должен пообедать с этими клоунами», - сказал он, жестом указывая головой на вице-президента и директора. «Но я хочу поговорить с тобой. Приходи в дом к ужину сегодня вечером.


«Не думаю, что смогу», - сказал Кристофер. «У меня свидание за ужином».


«Возьми ее с собой».


«Это Патчен».


Волкович колебался. - Тогда приведите его, - сказал он. «Но я могу отправить его домой пораньше».


- 2 -


Ильзе приготовила Bowle , пунш, состоящий из рейнского вина и фруктов, с бутылкой немецкого шампанского, добавленной в последний момент, чтобы смесь стала шипеть. Это было очень сладко, и клубника, которая плавала на поверхности чашки, ударялась о зубы Кристоферу, когда он пил.


«Сыну нашего любимого друга», - сказала Ильзе по-немецки.


Волкович остановился, посмотрел вниз и на мгновение закрыл глаза. Это была манера поведения, которую Кристофер уже хорошо знал; Волкович использовал это, чтобы скрыть смущение, которое, казалось, вызывает у него любое проявление чувств. Затем он налил свой Боул , клубнику и все остальное в свой широкий рот, проглотил вино и жевал фрукт.


Патчен вежливо отпил смесь, но отказался от второго стакана. За обедом Волкович вытащил свой P-38 в мягкой кобуре из-за пояса и положил его на стол рядом с тарелкой. Чтобы доставить удовольствие Кристоферу, Ильза приложила немало усилий, чтобы подать берлинские деликатесы. Кристофер, который не особенно любил немецкую кухню - Лори верила в более легкие закуски, - хвалил Ильзе каждое блюдо.


Во время еды она болтала с Кристофером на немецком. Волкович ел на огромной скорости, заканчивал каждое блюдо задолго до других и ждал, пока подадут следующий, время от времени проводя пальцем по синему металлу пистолета рядом с тарелкой, ничего не говоря.


Ильза, повернувшись к Патчен, перешла на английский. «Разве это не чудесно - получить две медали?» она сказала.


Патчен склонил голову. "Очень необычно."


«Что ж, Барни - необычный парень».


«Это абсолютно верно».


Волкович проснулся. Поставив локти по обе стороны от своей тарелки, согнув плечи и подперев челюсти кулаками, он уставился на Патчен.


«Патчен думает, что я провалил всю операцию», - сказал он. «Это то, что он сказал директору».


Улыбка покинула лицо Ильзы. Патчен, который здоровой рукой резал полоску телятины, положил нож.


«Попробуй еще раз для нас, Патчен», - сказал Волкович. «Я пропустил часть вашей критики на утреннем собрании».


Экипировка допускала абсолютную свободу слова: самый младший мог сомневаться в методах самого высокопоставленного, не опасаясь репрессий. Патчен решил подвергнуть сомнению методы Волковича в присутствии директора на утреннем совещании начальников подразделений и других старших офицеров.


Патчен спросил, почему были арестованы Мордехай Башиан и другие члены его ячейки. Почему вместо этого за ними не наблюдали, не преследовали и не манипулировали, пока они не привели Волковича к более крупной рыбе? Почему их не шантажировали, не удвоили, не использовали против врага? Патчен спросил, почему Служба была заинтересована в сети домашних шпионов - это функция ФБР, а не Службы.


«Патчен думает, что я поставил цирк», - сказал Волкович Ильзе по-немецки. «Вот что он сказал директору:« Разведывательные службы должны одерживать тайные победы, а не устраивать зрелища для политиков ». ”


Ильза затаила дыхание и посмотрела на Патчен. За обеденным столом Волковичей воцарилась густая тишина. Патчен, который не понимал немецкого языка, уловил слово Zirkus и догадался, что означает речь Волковича к Ильзе.


«Ничего личного», - сказал он.


«Нет дерьма?» - сказал Волкович. «Я подумал, может быть, ты принадлежишь Черепу и Кости с Уодди Джессапом».


Патчен улыбнулся своей угрюмой улыбкой.


«Сколько тебе лет, малыш?» - спросил Волкович.


"Тридцать."


«А вы уже засранцы приятели с директором. У тебя должно быть много природных способностей ».


Волкович приподнял зад и утихомирил. Похоже, на этом разговор, по его мнению, закончился. Он бросил салфетку на стол, взял свой Р-38 и прошел в гостиную.


Ильзе подала торт и кофе. Волкович играл Шопена на рояле. Настроение улучшилось. Лицо Ильзы залилось вином, и, слушая кристально чистые ноты полонеза, она двигала головой в такт музыке. Она взяла Кристофера за руку и держала ее, пока Волкович не закончил играть. Когда Волкович обернулся, его взгляд упал на их сцепленные руки, и на его лице промелькнула вспышка ревности. Ильза улыбнулась им всем, хотя ее глаза изменились, когда они упали на Патчен.


«Вы не представляете, Пол, каково было впервые услышать эту странную американскую пьесу», - сказала Илза Кристоферу. «Это было в квартире твоего отца в Берлине - такая красота, созданная этими волосатыми руками. Я думал, что он гангстер, но он оказался Ференцем Листом. Неудивительно, что я влюбился ».


Волкович улыбнулся, Кристофер впервые увидел его в улыбке. Ильза пересекла комнату и нежно поцеловала мужа. Лицо Волкович, поднесенное к ее губам, было полным доверия и привязанности.


«Я пожелаю спокойной ночи», - сказала Ильзе. «Приходи почаще, Пол». Она снова поцеловала Волковича и пригладила его волосы. «У меня такое странное чувство к Полю, - сказала она своему мужу, - как будто я знала его в другой жизни. Когда он пришел сегодня вечером, это было похоже на сон довоенных времен ». Она обняла сгорбленную фигуру Волковича и ярко улыбнулась Полу.


«Пол выглядит так, как выглядели немецкие мальчики давным-давно, еще до того, как они потеряли все», - сказала она.


Патчену она вообще ничего не сказала, а просто пожала руку и кивнула, как бы показывая, что она забыла, как пожелать спокойной ночи на его языке.


«Я принесу тебе пальто», - сказал Волкович Патчен. «Я хочу поговорить с Кристофером».


Когда Патчен ушел, Волкович налил два стакана шнапса и протянул один Кристоферу.


«Просит», - сказал он. «Надеюсь, тебе это нравится, потому что ты поедешь со мной в Вену».


«Вена? Я не знал, что вас направили в Вену.


«Никто этого не знает, кроме меня и директора, а теперь и вас. Я хочу, чтобы ты был моим номером два ».


«Лицо Волковича светилось удовольствием. Он положил тяжелую влажную руку Кристоферу на плечо и сжал. «Это будет отличная операция», - сказал он.


«Что за операция?»


"Настоящая вещь. Мы собираемся разбить несколько русских мячей. Я вам все расскажу в Вене ».


Кристофер смотрел, как Волкович допивает свой шнапс, а затем наливает себе еще.


«Почему ты просил меня?»


«Вы говорите по-немецки, - сказал Волкович. «Несмотря на Вадди, в Индокитае вы сделали хорошие вещи - немного жутковато, как вы подходите к клиентам, но мне это нравится. Ты сын твоего отца. В основном это, Пол, я чертовски скучаю по твоему отцу.


- 3 -


Патчен купил дом недалеко от Джорджтаунского университета и на следующий день, в субботу в мае, пригласил Пола Кристофера посмотреть, как бейсбольная команда Джорджтауна играет в Гарварде. После игры, в конце дня, двое друзей прошли через кампус. Доберман Пэтчена промчался впереди них по утрамбованной красной земле. Патчен быстро шел, волоча сломанную ногу. До ранения он был спортсменом. Он все еще жаждал упражнений. Он любил долгие прогулки.


«Волкович, - сказал Патчен, - имеет правильный дух. Смелость, отвага навсегда ».


« Вы знаете, что такое операция в Вене?»


«Это то, что режиссер придумал с британцами. Он говорит, что это самый крупный переворот, совершенный кузенами со времен войны. Он должен быть большим, если они хотят сотрудничать. Они запускают нас только тогда, когда им нужны деньги. Все это очень странно ».


Патчен остановился, изможденная искривленная фигура, и смотрел, как его собака мчится по заброшенному университетскому городку.


«Очень странно», - сказал он снова.


Доберман перебегал от одного дерева к другому, прыгая и скуля на белок, которые сновали по ветвям, ругаясь. Своеобразный расплавленный свет вашингтонской весны падал на мягкий кирпич, словно масло на коже.


«Это должно быть увлекательно - объяснять Волковича старым итонцам», - сказал Патчен. «Надеюсь, ты расскажешь мне, как это было, когда вернешься».


Шесть


_4.jpg


- 1 -


Тем летом в Вене Пол Кристофер, как и его отец до него, очень привязался к Барни Волковичу. Хотя разница в возрасте составляла всего пять лет, Волкович относился к Кристоферу с грубой нежностью, как если бы он был намного младшим братом. Смерть Хаббарда была прочной связью между ними. Ни один из мужчин никогда не упоминал об этом, но оба знали, что ни один сын не мог сделать больше, чем Волкович сделал на месте убийства. Кристофер чувствовал, что Волкович в каком-то смысле был его настоящим братом.


По прибытии в Вену Кристофера встретил в аэропорту водитель Волковича, австриец в кожаном пальто. Мужчина подошел к Кристоферу, который ждал со своими сумками, как ему было приказано, на автобусной остановке за пределами терминала. Они произнесли условные приветствия, какую-то бессмысленную беседу на немецком о гостинице. Было уже далеко за полночь. Австриец подобрал сумки Кристофера и отвел его к темно-зеленому «мерседесу». Он поехал в ресторан в Венском лесу и припарковал машину рядом со вторым идентичным «мерседесом».


Волкович вышел из другой машины и огляделся, затем сел на переднее сиденье с Кристофером. Взмахом руки он велел австрийцу выйти из машины.


«Двигайся», - сказал он.


Как узнал Кристофер, Волкович любил, чтобы его люди оказывали ему небольшие услуги: он никогда не водил машину, если подчиненный мог сесть за руль, никогда не приносил себе выпивки, если в бар можно было отправить человека меньшего ранга. Когда Волкович указывал дорогу и следил за улицей позади них, они поехали в район, подвергшийся бомбардировке, недалеко от Кольца.


«Сделайте прямо сейчас , - сказал Волкович.


Кристофер свернул в проход в развалинах. Нос автомобиля опустился, и он обнаружил, что едет по изогнутому каменному пандусу.


«Раньше это был подземный гараж, - сказал Волкович. «Теперь это снова подземный гараж. Мы его запускаем. Удивительно, насколько большой город находится под землей - большинство важных вещей ».


Они находились в большой комнате, ярко освещенной дуговыми лампами. Механики работали на нескольких машинах.


«Гараж - хорошее прикрытие», - сказал Волкович. «Вы можете в любой момент заехать в гараж, не вызывая подозрений. Но у нас чертовски много времени, чтобы починить достаточно машин; всегда самые простые детали отнимают больше всего времени ».


Здесь их ждал еще один мужчина в кожаном пальто и тирольской шляпе.


«Привет», - сказал он с бодрым американским акцентом. "Хотите спуститься ниже?" Он отпер дверь фургона и открыл ее. Волкович вскочил. Кристофер последовал за ним. Фургон, квадратный автомобиль, похожий на американский хлебный грузовик, был припаркован задней дверью вплотную к стене. Волкович со стуком открыл дверь вверх и посветил фонариком на стальные пластины двери, врезанной в каменную стену гаража. Дверь распахнулась. Второй американец, на этот раз в джинсовом комбинезоне, стоял внутри, наверху крутого лестничного пролета. На плече у него был пистолет-пулемет калибра 45 калибра в плечевой кобуре, а на груди висел пистолет-пулемет. Пистолет-пулемет был оснащен толстым глушителем, который был почти такой же длины, как и само оружие.


Волкович спрыгнул с лестницы, его ноги стукнули о железные ступени. Когда он добрался до темноты внизу, он вручил Кристоферу фонарик и повел его через длинный туннель; за стенами, покрытыми мертвыми лишайниками, Кристофер услышал шум текущей воды и почувствовал сладковатый запах разложившихся экскрементов.


«Вы находитесь в старой канализации», - сказал Волкович. «Все забыли об этом, пока мы не пришли».


Они находились в лабиринте, с меньшими проходами, ведущими от основного туннеля, и меньшими, но ответвляющимися от второстепенных туннелей. Волкович двигался быстро, уверенно. Он упал на колени и пополз в низкий туннель. На пол расстелили длинный узкий ковер, какой обычно расстилают в коридорах. В конце концов, Волкович вытащил из коробки армейский полевой телефон и повернул рукоятку. Он произнес фразу, которую Кристофер не мог понять в микрофон, затем положил трубку.


«Мы там», - сказал Волкович, сидя, прижавшись спиной к стене.


«На каком языке вы только что говорили по телефону?»


«Качин». Волкович усмехнулся. «Пусть гребаные русские разбираются в этом », - сказал он. «Вам придется выучить ежедневные пароли в Качине. Это не сложно."


Открылась дверь. Цвета ковра, длиной не менее тридцати футов, вспыхнули в внезапной ванне яркого электрического света.


Волкович пролез через дверь в длинную комнату, созданную из секции туннеля. Стены обиты звукоизоляционным материалом. Слово Тишина! было нарисовано на каждой стене буквами в два фута высотой. За длинным столом сидело полдюжины мужчин, каждый из которых держал кассетные магнитофоны.


Волкович проигнорировал их. Он провел Кристофера через другую дверь. Она открылась в караульное помещение, где наготове стояли трое мужчин с автоматами наготове. Кристофер увидел, что коробка с детонатором была подключена и готова, под крышкой изящной птичьей клетки. Волкович проследил за его взглядом.


«Птичья клетка - это идея британцев о предохранительном устройстве», - сказал Волкович. «Они не хотят в пьяном виде падать на ручку и всех взрывать. Верно?" Охранники улыбнулись усталой шутке.


«За пределами этой точки все подключено. Мы можем взорвать его, если потребуется », - сказал Волкович. «Кодовое слово -« Птичья клетка » . Заряды представляют собой смесь тротила и фосфора; когда они срабатывают, этот коллектор превращается в один большой мешок для ожогов ».


В соседней комнате Волкович ударил по металлическому корпусу дребезжащей машины, которая выглядела как очень сложный телетайп. Это было одно из пяти идентичных устройств, извергавших полосы белой бумаги. Волкович оторвал одну и протянул Кристоферу. Он был покрыт русским текстом.


«Это операция», - сказал Волкович. «Этот номер находится прямо под гостиницей« Империал », которая является штаб-квартирой в России. Эти забавные пишущие машинки являются точными копиями своих декодирующих машин. Мы перехватываем, расшифровываем и читаем каждое гребаное слово, которое они посылают и получают. Ну давай же. Посмотрим, здесь ли гений.


Волкович распахнул еще одну стальную дверь и вошел в комнату поменьше. Пол был покрыт персидскими коврами, уложенными вплотную к краю, и еще больше ковров было развешано, как картины, на побеленных стенах. За старинным письменным столом сидела темноволосая девушка, работая над ленточкой с декодирующей машины. Она сворачивала бумагу в трубку; пирамида из таких же трубок, скрепленных резинками, стояла в корзине на полу. У нее тоже был пистолет-пулемет с глушителем; он лежал на куске ковра, чтобы не поцарапать стол.


«Привет, Рози», - сказал Волкович. "Где он?"


«Недалеко», - сказала девушка британским голосом. У нее были откровенные глаза, большие и фиолетовые - единственные фиолетовые глаза, которые Кристофер когда-либо видел. «Ты, должно быть, новый янки», - сказала она Кристоферу.


«Пол Кристофер».


«Розалинда Уилмот».


«Рози работает на главного британца, - сказал Волкович. «Фактически, это ее шоу. Она королева подполья ».


«Я завариваю чай», - сказала Розалинда. «Очень сложно на такой глубине. Хотите чашку? »


"Нет, спасибо."


«Американцы очень негативно относятся к чаю. Вот Робин.


В комнату вошел мужчина со стопкой развевающихся лент на руке. Он положил их на стол Розалинды Уилмот. Он даже не взглянул на Волковича и Кристофера.


«У нас должно быть больше русскоговорящих», - сказал мужчина. Его акцент был британским эквивалентом акцента Волковича: уличный английский с оттенком иностранной интонации. На этом сходство закончилось. Там, где Волкович был приземистым и мускулистым, Робин Дарби был высоким и худым; вместо расплющенного славянского лица у него был большой крючковатый нос и выпуклый лоб. Его глаза были смелыми и выразительными, а не раскосыми и настороженными. У него была густая борода, смесь седых и рыжих волос, необычное украшение в годы после войны, когда он был хорошо выстрижен.


" Вы говорите по-русски?" - спросил он Кристофера.


"Нет."


- И Розалинда тоже. Как мы должны читать всю эту чертову чушь? »


«Кристофер читает по-русски, - сказал Волкович. «Он просто не говорит этого».


«Ах, Кристофер . Я знал твоего покойного отца. Добро пожаловать в пещеру Платона. Меня зовут Дарби.


"Как дела?"


«Чертовски плохо. Слишком много хорошего в этих бумажных ленточках. Вы не можете себе представить, как это скучно - скучно! - эти кретиновые Советы. Сесть. Я поставлю тебя на фото ».


Годом ранее в Берлине Робин Дарби, офицер британской разведки, завершил кражу советской кодирующей машины.


«Я говорю завершен ,» сказал Дарби, попивая чай из кружки, «потому что это потребовалось три года , чтобы погибающий украсть вещь. Мой человек в советском штабе тайно вывозил его по частям. Понимаете, он был ремонтником. Каждый раз, когда машина нуждалась в обслуживании, которое часто было - русские, знаете ли, не очень-то механическими - он вытаскивал какую-нибудь шестеренку или шестеренку из своего ящика с инструментами. В конце концов у нас было достаточно жизненно важных частей, чтобы понять остальную часть машины. Затем мы построили свой собственный, подключили его к проводной линии, идущей от советского посольства в европейской столице, которая будет безымянной, и вот! это сработало. Мы начали массовое производство ».


«Как вы наняли мастера по ремонту?»


" Завербовать его?" - сказала Дарби. «Мы с трудом могли удержать его, заблокировав двери. Он был немецким коммунистом, который исчез в России перед войной. Он только что появился в Берлине после того, как боевые действия закончились, посмотрел на нас и сказал: «Послушайте, старики, как вам расшифровывающая машина?» Ну, конечно, мы понюхали крысу, но мы вели ее супер-умным способом, и что вы знаете? Кровавая штука сработала. Весь сценарий был настолько неправдоподобным, что Лондону и Вашингтону ничего не оставалось, как в это поверить. Но ведь так часто бывает, не так ли? "


«Если он был коммунистом, и русские доверили ему ремонт этих машин, - сказал Кристофер, - почему он это сделал? Как он это сделал? »


Робин Дарби пожал острыми плечами. "Кто знает?" он сказал. «Полагаю, он разочаровался в советской жизни. Знаете, агенты очень странные. Мы заплатили ему сто тысяч фунтов ».


«Он сейчас где-то тратит?»


«Нет, бедняга, - сказала Дарби. «Он умер от бешенства сразу после того, как доставил последний кусок часового механизма, хотя я не знаю, где он нашел собаку, чтобы укусить его в Берлине; Я думал, немцы их всех тушили. Это ужасная смерть, бешенство - сгибается позвоночник, сжимаются челюсти, изо рта пенится. Этого было достаточно, чтобы заставить думать, что Бог - красный ».


Робин Дарби потянулся, зевнул и ушел. Розалинда задержалась на мгновение.


«Поскольку вы только что приехали, не хотите ли встретиться за ужином?» - сказала она Кристоферу. «Я хорошо знаю Вену. Есть чудесное место, где официанты - бывшие солдаты СС, одетые в ковбойские костюмы ».


Кристофер согласился встретиться с ней в семь. Волкович подождал, пока за ней не закроется дверь, прежде чем заговорить.


«Теперь вы знаете, кто величайший шпион в мире», - сказал он. «Дарби такая британская. « Наш агент, наша операция!» Декодирующая машина была куплена и оплачена деньгами Outfit, и вся эта операция - планирование Outfit. Дарби была посланницей ».


«Тебе не нравится Дарби?»


«Я терпеть не могу сукин сын ла-де-да».


- 2 -


И Кристофер, и Розалинда Уилмот считали странным, что Волкович и Дарби несовместимы. У них было много общего. Дарби - это англизированный перевод длинного литовского имени: его родители, как и Волкович, были беженцами из Восточной Европы. Оба выросли в рабочих кварталах и были сыновьями фабричных рабочих-самоучок. Оба учились в университетах на стипендиях. Чтобы довести совпадение до маловероятных крайностей, оба десантировались в Бирму во время войны и сражались с качинами в тылу японцев.


«Отлично, они приземлились в разных частях джунглей», - сказала Розалинда. «Они слишком похожи. Оба презирают толпу олдскульных галстуков - это одержимость Робином, да и Волковичем тоже. Потом они смотрят друг на друга, бедняги, и видят поистине ужасную альтернативу - друг другу .


"Это оно?" - спросил Кристофер.


"Не совсем. Есть фрау Волкович. Знаете, Ильзе больше нравится старый Робин. Не столько, сколько она воображает, что ты восхитительна, Кристофер, скорее, он ей нравится.


Этот разговор произошел осенью, когда Кристофер и Розалинда сидели в его машине возле ее многоквартирного дома. Они приехали с званого обеда у Волковичей. В течение всего вечера Робин Дарби вела комический флирт с Ильзой, цитируя любовную лирику на немецком языке и приглашая ее сбежать в Париж. Илза ответила Дарби собственной шуткой, изображая страсть к Кристоферу; она погладила его руку, посмотрела на него и вздохнула и, наконец, даже села к нему на колени. Ильза выпила много вина.


«Иногда, когда Ильза немного опрятна, - сказала Розалинда, - у меня складывается впечатление, что я ей даже нравлюсь ».


«Все это шутка», - сказал Кристофер.


«Старый Волкович не понимает шутки, - сказала Розалинда. «Сегодня он продолжал сердито смотреть и теребить обогреватель».


"Что перебирать его?"


«Его обогреватель. Разве это не то, что вы, американцы, называете огнестрельным оружием? Розалинда взяла Кристофера за руку. «На самом деле, я думаю, что Ильза небезопасна для вас», - сказала она. «Но как вы думаете, может ли когда-нибудь быть любовь между нами двумя?»


Кристофер улыбнулся ей. Она погладила его лицо.


«Не знаю», - сказал он. «У тебя красивые глаза, но ты говоришь« Амеддикан »и« Хитух ». Похоже, ты не умеешь разговаривать, как обычный человек ».


«На самом деле нет никакой надежды на любовь к нам с тобой, Кристофер. В моей жизни есть еще кто-то. Это безнадежно, но вот оно ».


«Не женатый человек, Розалинда?»


«Хуже того - инцест». В тусклом свете крыши большие прозрачные глаза Розалинды сияли весельем. «Но послушайте, - продолжила она, - мы могли бы подружиться, разве это не нормально?»


"Да. Это было бы пыткой, но ничего страшного.


«Не пытки. Блаженство. Мы могли бы быть сексуальными друзьями ».


«Сексуальные друзья?»


«Вы не верите в сексуальную дружбу?»


"О, да. Но я не знала, что женщины тоже верят в это ».


- О боже, ты мне не хочешь сказать, что ты педик?


Кристофер засмеялся. "Нет."


"Ну тогда. Может, попробуем?


Они вместе поднялись наверх.


Спустя несколько месяцев Розалинда повернулась к Кристоферу в постели и схватила его за уши двумя руками. Это была большая двуспальная кровать в ее перегретой буржуазной квартире на верхнем этаже многоквартирного дома; из окон видны были крыши королевского дворца. Пистолет Кристофера в наплечной кобуре висел на одном столбике кровати, а пистолет Розалинды - на другом. Она встала на колени верхом на Кристофере, ее черные волосы развевались, и рассмеялась.


«Пистолеты на столбах кровати», - сказала она. «Действительно, это как какой-то извращенный тевтонский бордель. Мы многим обязаны Волковичу и Дарби ».


«Можем ли мы сменить тему?»


«Вы не хотите сплетничать о наших хозяевах? Такой благородный амеддиканец. Я думал, что злословие - это нормально, если кто-то лежит в постели ».


Кристофер посмотрел на часы и пошевелился. Розалинда прижала его плечи к матрасу.


«Позвольте мне посплетничать», - сказала она. «Робин может быть ужасно забавным. Вы знаете, как он называет вас и Волкович? «Высокий-белокурый-красивый и-Низкий-грубый-и-некрасивый». ”


Кристофер поднял Розалинду - она была маленькой девочкой - и усадил с другой стороны кровати. Он подошел к окну и выглянул. С серого неба плыли толстые снежинки, окрашивая крыши в белый цвет. Розалинда позвала его; он не ответил. Она пересекла комнату и голая забралась на подоконник.


«Снег», - сказала она. «Если мы поедем сейчас на твоей огромной машине, то к утру мы сможем быть в Санкт-Антоне. Разве не было бы замечательно выбраться из этого грязного города и подняться в прекрасные чистые горы? Катание на лыжах , Кристофер.


Розалинда всегда называла своего сексуального партнера по фамилии, напоминая об условиях их контракта. Между ними никогда не упоминалась любовь; как уточнила Розалинда, они остались друзьями.


«Я дежурный в эти выходные», - сказал Кристофер.


«В отсутствие Робина и Коротышки-грубого и уродливого ты главный. Позови кого-нибудь еще ".


Волкович отсутствовал, встречаясь с директором в Лондоне. Дарби тоже уехала из Вены. Кристофер колебался.


« Солнце , Кристофер», - сказала Розалинда. «Мы бы увидели солнце. Помните солнце? Поднимаясь по Форарльбергу, мы прорывались сквозь облака на ослепительный солнечный свет. Снежная целина сверкает на склонах гор, мы дышим альпийским воздухом ».


"Все в порядке. Пакет."


Они ехали всю ночь и, как и предвидела Розалинда, прибыли в Санкт-Антон при ярком солнечном свете в середине утра. Они катались на лыжах до позднего вечера, а затем спустились в отель за горячим шоколадом. Они сидели на террасе, греясь на солнышке; У Розалинды светлый загар, и ее глаза были прекраснее, чем когда-либо. Внезапно они разразились смехом.


«Ах, - сказала она.


Розалинда смотрела через плечо Кристофера на пару в лыжной одежде, стоявшую на дорожке, ведущей к отелю. Они страстно целовались; пальцы женщины вцепились мужчине в спину. Они разошлись и, продолжая целоваться, направились к отелю. Желание сделало их неустойчивыми, и они слегка пошатнулись, пока шли ощупью по снежной тропе с закрытыми глазами. Женщина сняла кепку и распустила свои светлые волосы. Она посмотрела прямо в лицо Кристоферу. Это была Ильза. Рука Робин Дарби сжала ее грудь сквозь шерстяную ткань свитера.


Розалинда прикрыла рот и засмеялась.


- 3 -


Если Волкович, с его чувствительностью к настроениям других, подозревал прелюбодеяние своей жены, он не выдавал своих подозрений Дарби или Ильзе даже жестом и никогда не упоминал о них Кристоферу. Но он часто покидал канализацию во время дежурства, оставляя за себя Кристофера. График был идеальным с точки зрения влюбленных: когда Дарби не дежурила, Волкович дежурил в пятидесяти футах под землей, запечатанный в секретной установке. Это дало Ильзе и Дарби чувство свободы: они вместе обедали в ресторанах, ходили на чайные танцы в отелях, гуляли по Пратеру.


Тем не менее Волкович, используя все свои профессиональные навыки, наблюдал за ними, собирая улики. Однажды он пришел на работу на час раньше, взяв с собой Кристофера. У него был большой желтый конверт, откидная створка которого была заклеена скотчем. Он закрыл за собой стальную дверь и бросил конверт на стол Дарби.


Дарби поднял веселые глаза. "Что это?" он спросил.


«Открой это».


Дарби разрезала печать и высыпала содержимое - стопку глянцевых фотографий, перевязанных резинкой, - на полированную поверхность стола. Дарби сняла резиновую ленту и стала рассматривать фотографии. На его лице появилось выражение легкого интереса. Розалинда, стоявшая рядом с ним, покраснела и закусила губу.


«Кристофер, - сказала она, - мы пойдем проверить машины?»


Волкович стоял перед дверью. «Оставайтесь на месте, - сказал он, - вы оба».


Дарби, все еще удивленная, переводила взгляд с Розалинды на Волковиц на Кристофера. Он разделил фотографии на две стопки и положил большую стопку обратно в желтый конверт. Затем он поднял верхнюю фотографию из меньшей стопки: это был чистый, идеально экспонированный откровенный портрет Дарби и Илзе, обнаженных вместе в мягком кресле.


«У меня будут копии каждой из этих партий», - сказала Дарби. «Я не думаю, что уличные снимки хороши, не так ли? Слишком много одежды ».


Волкович взял фотографии из рук Дарби. Дарби не сопротивлялась.


«То, что у нас есть здесь, в этой канализации, - сказал Волкович, - является очень хорошей операцией. Ничего не должно его портить. Так что я хочу мира и братства здесь внизу. Но сегодня в четыре часа дня я хочу, чтобы ты встретила меня, Дарби, в лесу. Кристофер доставит вас к месту. Я возьму с собой Розалинду.


Дарби не улыбалась, но на его лице не было ни тени вины или смущения. «Неужели Рос будет заложницей?» он спросил.


«Просто приходи», - сказал Волкович.


По дороге на свидание с Волковичем, пока Кристофер вел машину, Робин Дарби болтала. «Вы удивительно похожи на своего отца», - сказал он. - На самом деле, не во внешности, а в манере. Похоже, у вас такой же сверхпоглощающий ум. На самом деле, довольно страшно; твой отец был потусторонним. Рос одолжила мне книгу твоих стихов. Поэтический голос очень похож. Все это преднамеренно? Вы сознательно подражаете ему? »


«Мы почти у цели», - сказал Кристофер.


«Мерседес» катился по узкой дороге в лесу. Лобовое стекло запотело. Кристофер опустил окно, и звук шин, скрипящих по снегу, раздался внутри. Показался закрытый на зиму фасад Heurigestube , закрытый ставнями . Волкович ждал на стоянке, приземистая фигура в дафлкоте.


«Столкновение в лесу из-за женской добродетели», - сказала Дарби. «Какое истинно руританское».


Дарби остановилась. На нем была зеленая накидка Лодена. Волкович ничего не сказал, но его глаза не отрывались от улыбающегося лица Дарби. Волкович снял пальто и повесил его на украшение капота своего «Мерседеса». Он отдал свой P-38 Кристоферу, а затем вытащил курносый револьвер 38-го калибра из кобуры на щиколотке.


- Значит, это будут пистолеты? - спросила Дарби.


Второй пистолет Волкович отдал Кристоферу. Затем, даже не затаив дыхание, он прыгнул через пять или шесть футов пространства, отделявшее его от Дарби, и ударил кулаком по бородатому лицу другого мужчины. Худое тело Дарби отлетело назад, плащ развевался, когда он падал.


Кристофер никогда не видел, чтобы кто-нибудь двигался так быстро и так резко, как Волкович. Прежде чем Кристофер услышал звук кулака Волковича, разбивающего хрящ в носу Дарби, двое мужчин уже лежали на земле, молотя друг друга. Ни один из них не использовал свой голос; Единственным звуком был звук ударов кулаков, ударов ног и вздохи боли и усилия. Оба мужчины были обученными бойцами. Волкович не использовал дзюдо, только кулаки и ступни; возможно, он был слишком зол. Дарби, который знал, что у него нет шансов против Волковича в кулачном бою, действительно использовал его тренировки. Он ударил Волковича ногой в пах и нанес удар ножом по его животу и почкам ребром рук. Борьба могла длиться три-четыре минуты, долго. Ни один из мужчин не выиграл. Это только что закончилось.


Волкович и Дарби лежали вместе на растоптанном снегу, розовом от их крови. Тогда Волкович, рыдая, задыхаясь от удара по грудине, поднялся на ноги и бросился к машине. Он положил руки на крыло и попытался дышать. Дарби, все еще лежащий в путанице своего разрушенного плаща - Волкович использовал его, чтобы швырнуть его к дереву, - смотрел на своего противника. Все блестящее выражение исчезло из глаз Дарби. Кровь текла из сломанного носа в бороду; он полез в рот и вытащил сломанный зуб.


Волкович поднял свой Р-38. Глаза Дарби не изменили выражения. Кристофер быстро двинулся, чтобы поместить свое тело между двумя врагами. Но Волкович не планировал стрелять в Дарби. Подняв грудь, он сунул пистолет в кобуре за пояс брюк и положил руку Кристоферу на плечо, отодвигая его в сторону. Он выплюнул каплю покрасневшей слюны в снег и указал пальцем на Дарби. Палец был сломан.


«Я просто хочу, чтобы вы знали, - сказал Волкович, кашляя, - что это был только первый раунд. Еще ничего не закончилось. Понял, Лайми?


Дарби долго сдерживала взбешенный взгляд Волковича. Затем он набрал двойную пригоршню снега и прижал ее к своему изуродованному лицу.


- 4 -


На следующую ночь Кристофера разбудил стук в дверь, удары молотка, эхом разнесшиеся по квартире. Розалинда была с ним; она стояла позади Кристофера в затемненной комнате с пистолетом в руке, пока он открывал дверь.


Ильзе Волкович стояла на лестничной площадке, держа саквояж, которым она била дверные панели.


«Пол, Пол, - сказала она. «Вы должны впустить меня. Барни пьет, он сошел с ума, он ушел. Он собирается сделать что-то ужасное ».


Кристофер включил свет. В поле зрения появилась обнаженная фигура Розалинды, белая кожа и черные волосы; она все еще указывала своим «Вальтером», который держала одобренной двуручной хваткой, на открытую дверь. Ильза оглядела ее с головы до ног.


«Боже мой, - сказала она с пронзительным смехом, - что за картина». Все еще не сводя глаз с Розалинды, она схватила Кристофера за руку, зажала ногтями его кожу и притянула его ухо к своему рту. Он наклонился.


«Русские», - прошипела Ильза.


Розалинда, хмурясь, глядя на Ильзу, прикрыла лобок пистолетом - извращенный жест скромности. Внезапно она повернулась и вышла из комнаты.


«Это правда», - сказала Ильза Кристоферу, быстро шепча. «Он собирается рассказать им обо мне».


«Рассказать о себе русским? Что им сказать? "


«О моем отце. Он не был в Ваффен СС, он был в другом СС. Он руководил лагерем в Польше. Так ужасно быть немцем. Наш дом находился в советской зоне; Я подпадаю под их юрисдикцию. Они убьют меня за то, что сделал мой отец ».


В голове Кристофера нахлынули образы: лица женщин в лагерях, десятки из них, которые были похожи на Лори, каждая с черным кругом, обведенным вокруг головы. Ногти Ильзы впились в его руку. Он высвободил ее пальцы и оттолкнул ее руку.


«Я не могу вам помочь, - сказал он.


«Ради бога, Пол, я был всего лишь ребенком! Я был в Швейцарии, ходил в школу. Я ничего не знал. Как вы думаете, мои родители рассказали мне, что мой отец делал в лагерях? »


На Кристофере был халат. Ильза скользнула рукой под лацкан, на его голую кожу. Он отошел от нее.


Ильза недоверчиво уставилась на него. «Твой отец не позволил бы этому случиться со мной», - сказала она.


Кристофер не ответил ей. Он подошел к телефону и набрал номер. Она бросилась за ним и схватила телефон.


«Только не Дарби», - сказала Илза. «Не звони ему». Она все еще говорила своим настойчивым шепотом. Она повесила трубку. «Мне не нужна помощь ни от одного из ублюдков», - сказала она.


Она снова ухватилась за лацканы халата Кристофера. Он отступил.


«Тогда тебе лучше остаться здесь с Розалиндой», - сказал он. «Я постараюсь найти Барни. Он не пойдет к русским ».


«Вы не знаете Барни, - сказала Илза. «Вы не знаете, что было между нами».


Розалинда вернулась, полностью одетая, с пальто через руку. Ее лицо было холодным и невозмутимым.


«Розалинда останется с тобой», - сказал Кристофер Ильзе.


«Как черт возьми, я сделаю это», - сказала Розалинда. «Я слышал каждое слово». Она вышла за дверь.


Кристофер нашел Волковича в канализации, он сидел во внутреннем офисе за столом Дарби и читал ленту с одной из декодирующих машин. Он казался совершенно трезвым, но так было всегда.


«Ильза у меня дома, - сказал Кристофер.


"Она?"


Волкович не поднимал глаз от чтения. Вскоре он встал и вышел из комнаты. Всю оставшуюся ночь он избегал Кристофера. Кристофер оставался в канализации, пока на рассвете не вошли Дарби и Розалинда. Он взял Волковича с собой домой. Волкович знал, куда едет машина, проезжая по улицам, ведущим к жилому дому Кристофера; он сидел, опустив поля шляпы на глаза, засунув разбитые руки в карманы пальто и ничего не говоря.


В квартире Кристофера они нашли записку от Ильзы; она ушла домой собирать вещи; она решила уехать в Штаты. Кристофер позвонил по номеру Волковича; ответа не было. Он пошел в квартиру Волковича; швейцар не видел, чтобы она вошла.


Австрийский водитель Волковича прибыл с сообщением. На разрушенной улице между квартирой Кристофера и ее собственным домом Ильзу похитили из такси. Грузовик въехал в такси, и когда водитель выскочил, чтобы возразить, двое мужчин распахнули задние двери и затащили Ильзу в другую машину.


«Она сопротивлялась, она кричала о помощи», - сказал таксист Кристоферу. «Она держала мое такси вот так, очень сильно, я думал, она собирается сорвать дверь с петель, и когда она не отпустила, один из русских ударил ее кулаком в живот. Тогда она была безвольной, да? Так что они просто засунули ее в свою машину ».


"Они были русскими?"


«Конечно, они были русскими. В пальто шимпанзе. Тебе известно."


- 5 -


«О, черт возьми, - сказал Робин Дарби. «Чертов, чертов человек».


«Это вопрос безопасности», - сказал Волкович. «Что бы Ильза ни рассказывала Кристоферу, я не связывался с русскими. Я не знал о ее отце.


Команды прилетели из Вашингтона и Лондона для расследования. Волкович прошел тест на детекторе лжи и прошел.


«Это чертовски беспорядок», - сказал Волкович. «Она знает все о канализации, все о декодере».


«Если Барни не сказал русским, - сказала Розалинда, - то кто?»


Дарби провел кончиками пальцев по забинтованному лицу. «Я думаю, что Барни знает», - сказал он.


Они все вместе сидели в канализации и обсуждали проблему. Только Дарби была сердита. Волкович, казалось, не чувствовал ни чувства потери, ни раскаяния: Ильзе могла быть любым другим немцем - побежденным врагом, агентом, потерянным в результате неудачной операции.


«Ильза сказала им - как вы думаете, кто им сказал?» - сказал Волкович. «Она принадлежит к оппозиции. Она принадлежит гребаным русским. Всегда любила ».


Розалинда этому не поверила. «Зачем ей возвращаться к ним? Зачем они устроили это глупое похищение? Там, где она была, она была для них гораздо ценнее.


«Потому что я поймал ее с Дарби. Поймай их на одной лжи, а вся другая ложь выбегут из норы, как мыши. Она потеряла голову ».


Когда Волкович описывал последствия супружеской неверности своей жены, нетерпеливо относясь к глупости Розалинды, они прислушивались к шелестящему грызунам шуму декодирующих машин.


«Может быть, ты ошибаешься», - сказал Кристофер.


«Я не ошибаюсь, - сказал Волкович. «Раньше я ошибался. Я ей доверял. Я сделал исключение ».


«Не повезло», - сказала Дарби. К нему вернулось хорошее настроение. «Я так понимаю, мы согласны с тем, что что-то нужно делать? Могу я с этим разобраться? "


Волкович кивнул; Кристофер и Розалинда молча наблюдали за своими вождями, которые согласились, не обменявшись ни словом, убить женщину, которая заставила их ненавидеть друг друга.


Но Ильза исчезла. Охотники Дарби не смогли ее найти. В канализации декодирующие машины продолжали изрыгать свои ленты секретов; из Вашингтона и Лондона были приглашены новые группы экспертов, чтобы посмотреть, не изменился ли характер советских передач. Предупредила ли Ильзе русских? Не смешивали ли они дезинформацию с потоком закодированных передач? Эксперты заявили, что изменений не было; та же самая информация, пачки ее, все еще передавалась по проводам быстрее, чем ее можно было перевести.


«Знаешь, - сказала Розалинда Кристоферу, - мне интересно. Все это очень странно, как ни в чем не бывало. Вы думаете, что Ильза не была советским агентом? Неужели русские просто отправили ее в трудовые лагеря, вообще не допросив, даже не подозревая, что она знает то, что знает? »


«Зачем ей молчать?»


«Почему она молчала о своем отце?»


«Но русские знают, что такое Барни».


«Они тоже знали, кем был ее отец. Для той, кто пахнет розой, в жизни старой Ильзы чудесное сочетание мужчин, не так ли? - сказала Розалинда и заснула.


- 6 -


Но Волкович был уверен, что Ильза их предаст. Он ожидал, что русские нападут на канализацию. Он отправил команды глубже в лабиринт заброшенных туннелей, чтобы установить подслушивающие устройства и взрывные устройства.


«Если придут лохи, - сказал он, - я хочу их услышать».


Волкович, как всегда, был прав. Незадолго до рассвета, весенней ночью, через три месяца после исчезновения Ильзы, один из слушателей включил сигнализацию. Красные огни вспыхнули вверх и вниз по канализации. Волкович побежал к посту прослушивания.


"Что ты слышишь?" - спросил он слушателя.


«Шаги, бег. Много мужчин ».


Волкович снял гарнитуру с головы слушателя и приложил ее к своим ушам. Услышав топот ботинок, бегущих к ним по канализации за стеной, он отдал приказ эвакуироваться. Розалинда свернула два персидских ковра Дарби и стояла, сжав их в руках. Пистолет-пулемет с глушителем висел у нее за спиной.


«Кристофер, давай, - сказала она. «Принеси тот Кум - шелковый на стене».


Волкович грубо толкнул ее в дверь. «Убирайся отсюда со своими гребаными ковриками», - сказал он. «Позвони Дарби. Идти."


Розалинда сняла оружие и протянула его Кристоферу. Канализация опустела. Остались только Кристофер и Волкович. Волкович вытащил свой Р-38 и снял птичью клетку с ящика с детонатором. Он кивнул в сторону выхода. «Пора идти, - сказал он.


«Я останусь», - сказал Кристофер.


«Как черт возьми, ты…»


Волкович не успел финишировать. Стена внутреннего кабинета обрушилась с ужасающим шумом. Взрыв сорвал ближайшую стальную дверь, находившуюся в пятидесяти футах от взрыва, с петель; он плыл к Кристоферу и Волковичу, лениво, как пленка на порывах городского ветра. Волкович не двинулся с места; он казался загипнотизированным. Кристофер бросил его на пол. Дверь ударилась о каменную стену, затем упала на Волковича и прижала его нижнюю часть к полу.


Лицо Волковича исказила боль. У него шла кровь из носа и ушей. "Клетка для птиц!" - сказал он громко. «Я не могу пошевелиться. Взорвать эту гребаную штуку ".


Волкович снова мотнул головой в сторону ящика с детонатором. Ручка не была перекручена. Кристофер понял, что злоумышленники взорвали стену, чтобы попасть внутрь канализации.


Русский солдат вышел из праха пыли. Он произвел очередь из автомата Калашникова по комнате. Кристофер увидел пламя и услышал быстрые сообщения. Он убил русского из пистолета-пулемета с глушителем, который ему дала Розалинда. Еще двое россиян ворвались в комнату, стреляя. Снаряды из их оружия прошли над головами двух американцев, лежащих ничком в пыли. Кристофер застрелил обоих россиян.


Кристофер сорвал стальную дверь с ног Волковича, схватил его за плечи и потащил через остальную часть канализации в низкий туннель. Плотное тело Волковича легко скользило по ковру, ткань свистела о ткань.


"Клетка для птиц! Клетка для птиц!" - крикнул Волкович. «Черт возьми, Пол, взорви ».


Кристофер, низко нагнувшись, побежал обратно в обломки и взял коробку с детонатором. Вытащив проволоку из катушки, он побежал назад в туннель и растянулся рядом с Волковичем. Было мертво тихо. Кристофер мог видеть сквозь открытые двери длину трех комнат.


Кристофер увидел фигуры, бегающие среди декодеров, стреляя по мере приближения. Снаряды врезались в камни и пели, рикошетируя по арочным стенам. Кристофер повернул ручку на коробке детонатора. Расшифровывающие машины взорвались одна за другой, как петарда. Затем сработали основные заряды, и бегущие люди исчезли во вспышке ослепляющего белого света, как будто в кинотеатре оборвалась пленка.


- 7 -


В Вашингтоне, когда закончилась зима, Кристофер гулял с Дэвидом Патченом по кампусу Джорджтауна. Холодный дождь стучал по зонтику, который они делили. Патчен, который чувствовал озноб больше, чем другие мужчины, был закутан в спортивную куртку, на шее был обернут длинный школьный шарф, а на уши была натянута вязаная шапка.


«Я помню, как говорил, что думаю работать с Волковичем будет интересно, - сказал Патчен, - но я понятия не имел, насколько это интересно. Какое у вас самое главное впечатление от года, проведенного за границей? "


«Это было фиаско».


«Не говори этого никому. Канализация - заглавная буква S в употреблении штаб-квартиры - считается величайшим переворотом в истории шпионажа ».


"Это? Но если Ильза была советским агентом, то русские знали обо всем с самого начала ».


Доберман Патчена увидел приближающегося незнакомца и прекратил обыскивать, все его внимание было сосредоточено на этой возможной угрозе своему хозяину. Патчен тоже замолчала, пока не прошел посторонний, студент, который радостно поздоровался с ними.


«Этот аргумент был опровергнут», - сказал Патчен. «Официальная точка зрения состоит в том, что Ильза не была советским агентом, пока не начала спать с Дарби. Советы узнали о ее супружеской неверности и шантажировали ее ».


«Это гениальная теория».


«Это теория Волковича. Есть желание поверить обиженному мужу. Если вы согласитесь с другим объяснением - вашим циничным объяснением, Пол, - тогда вы должны признать, что вся команда, не говоря уже о британцах, не говоря уже о непобедимых Волковицах, были обмануты, использованы и унижены Советами. А этого просто не может быть ».


«Так думают ли в Штаб-квартире? Это безумие."


«Не в их глазах. Они считают, что избегают паранойи, отказываясь подозревать врага в том, что он умнее их. Это настоящее безумие - выбирать безумие как способ оставаться в здравом уме. Ты следуешь за мной?"


«Я так не думаю».


"Думаю об этом. С другой стороны, возможно, тебе не стоит об этом думать. Может, вы слишком много думали. Ты выглядишь ужасно грустным для героя.


В тот день Кристофер был награжден вместе с Волковичем на одной из секретных церемоний в кабинете директора. Пока Патчен говорил, они проходили под фонарным столбом. При слабом свете Патчен вгляделась в лицо Кристофера.


«Они думают, что тебе следует выйти на улицу под глубоким укрытием», - сказал Патчен.


«Какое глубокое прикрытие?»


«Опять твоя книга стихов. Может, ты сможешь написать для этого журнала ».


«Что бы я делал под этим непроницаемым глубоким прикрытием?»


«Вы были бы одиночкой. Вы будете работать в одиночку. Вы можете пойти куда угодно, сделать что угодно, стать легендой в свое время. Если удастся сбежать из Волковича. Он не хочет бросать тебя ».


Кристофер не потерял своей привязанности к Волковичу, но он не мог больше работать с ним. Он слишком много знал о нем.


«На кого бы я работал под глубоким прикрытием?» он спросил.


«Ты бы доложил мне», - ответил Патчен. «Но, как я уже сказал, ты будешь работать один».


«Хорошо, - сказал Кристофер.


"Хороший." Патчен закашлялся, затем погладил своего добермана, когда тот кинулся к нему в знак сочувствия. «Я думаю, что работа в одиночку лучше подойдет вашему темпераменту», - сказал он.


Семь


_4.jpg


- 1 -


Спустя годы в дорогом вашингтонском ресторане Розалинда Уилмот сунула в рот последнюю порцию еды, жевала и проглатывала. Она выпила вина и прикоснулась к губам салфеткой.


«Я думаю, это чудесно, как теперь можно просто попросить бутылку вина в Америке и принести к столу настоящие алжирские Божоле», - сказала она. «В последний раз, когда я был в Вашингтоне, мой брат отвел меня в небольшое местечко, рекомендованное кем-то из вашего госдепартамента. 'Винная карта?' - сказал Клайв. «Я спрошу у бармена», - сказала официантка. Она вернулась с двумя огромными кружками того, что американцы называют Muscatel. Мы выпили. Клайв подумал, что это на вкус алжирская медовуха. Он требовал большего. «Это просто восхитительно!» он сказал. «Вы делаете это прямо здесь, в Америке, из ферментированного меда американских пчел?» Официантка сказала: «Я спрошу у бармена». ”


Розалинда улыбнулась Кристоферу через стол.


«Ты не выглядишь намного старше», - сказала она. «Но ведь вы ведь не работали с Волковичем?»


"Нет."


«Счастливчик. Для меня от Робин не было выхода. Вы, конечно, знаете, что он в Вашингтоне?


Дарби была теперь главой британской разведки в Соединенных Штатах.


«Я слышал это, - сказал Кристофер.


«Что еще вы слышали о Робин?» - спросила Розалинда.


«Ничего особенного».


Розалинда взвешенно посмотрела на Кристофера. «Это вряд ли возможно», - сказала она. «Робин - это разговоры в городе. Он пьет, как рыба, и устраивает самые ужасные сцены ».


« Дарби пьет и устраивает сцены?»


«Вы находите это странным, не так ли? Робин плохо воспринимает это сообщение. Его обязанности заключаются в том, чтобы пару раз в неделю обедать с кем-нибудь из Службы. Ожидается, что он также будет очаровательным на вечеринках. Боюсь, он не очень обаятельный.


«Я думал, что его работа заключалась не только в этом».


«Обычно есть. Но американцы отключили Робина. Они отказываются изображать его на фотографии. По важным вопросам они напрямую связываются с Лондоном через вашего тамошнего начальника станции. Робин думает, что против него есть заговор ».


«Если он ведет себя так, как вы говорите, возможно, они просто думают, что он пьяный».


«Если бы какая-либо из сторон не доверяла пьяным, было бы неплохое англо-американское сотрудничество», - сказала Розалинд. «Нет, он думает, что это Волкович».


"Действительно?"


"Действительно. Волкович - мстительный ублюдок, не так ли? А теперь он такой загадочный и могущественный ».


Это правда, что Волкович появился на свет. Деннис Фоули, старый друг Волковича из следственного комитета Конгресса, стал помощником президента по вопросам разведки. Фоули позаимствовал Волковича из Оборудования для особых целей. Никто не знал точного характера этих обязанностей.


«Является ли Барни фигурой таинственной и могущественной?» - спросил Кристофер.


Фиолетовые глаза Розалинды недоверчиво блеснули. «Вы знаете, что он есть. Разве ты не часть его команды? »


"Едва ли. Я был за границей ».


«Но теперь ты вернулся. Можно было бы предположить, что вы снова присоединитесь к своему старому начальнику ».


"Был бы один?" - сказал Кристофер.


Кристофер потребовал чек. Когда он пришел, Розалинда расплатилась новой пятидесятидолларовой купюрой.


Они вышли на улицу и сели в машину Розалинды, неприметный серый «Шевроле». Краска блестела от воска, а обивка была тщательно вычищена: это могла быть только машина из автопарка британского посольства. Розалинда подавала Кристоферу все возможные сигналы - выпалившие вопросы о причинах его пребывания в Вашингтоне, свежих пятидесяти из ящика с мелочью, машине - что она дежурит, а он ее цель.


Теперь, когда она вела его по темным улицам Джорджтауна, она снова заговорила тем же грубым тоном, что и в ресторане. Кристоферу пришло в голову, что за два часа разговора Розалинда пошутила всего лишь над одной историей о Мускателе.


«Робин предложил мне возобновить дружбу с вами; он думает, что я могу заставить тебя шептать секреты в постели », - сказала она. «Это должно сказать вам, что он не совсем тот человек, которого вы знали в Вене».


«Вы имеете в виду, что он бы не предложил такое в Вене?»


Розалинда тихонько хмыкнула, как будто машина врезалась в дыру в тротуаре.


«Нет», - сказала она. «Это была настоящая похоть. К тому же Робин в те дни не был так отчаянно. Его нынешнее нервное расстройство должно быть как-то связано с этим делом с Ильзой. Никто бы не подумал, что немного подогретого секса может так много значить, но американцы действительно так много думают о таких вещах. Это должно быть потому, что вы, кажется, никогда не знаете людей, за которых вы выходите замуж, они незнакомцы, которых вы встречаете в офисе. И, конечно же, Ильза была чертовски романтичной немкой, что только усугубляло безумие. Вспомните, как выглядел Волкович, бивший лицо Робина до окровавленной жижи в снегу в Венском лесу. Совершенно безумный.


Розалинда, когда говорила об американцах с Кристофером, имела в виду, что они тоже были для него иностранцами. В каком-то смысле они были. Она остановила машину перед отелем Кристофера. «Я сама в отчаянии, - сказала она. «Я попросил, чтобы меня отправили подальше отсюда. Они позволят мне присоединиться к моему брату в Багдаде ».


"Вы хорошо ладите со своим братом?"


"Безумно. Это предложил Робин, прежде чем он узнал, что вы вернетесь, чтобы помочь Волковичу.


«Почему вы так думаете о том, что я помогу Волковичу, Розалинда? Как вы думаете, чем я собираюсь ему помочь?


«Робин считает, что вендетта идет против него».


«Робин страдает алкогольными иллюзиями».


Розалинда сидела, держась обеими руками за руль, глядя прямо перед собой. Как бы ни изменились ее манеры, она выглядела так же. Шел дождь, и ее белое лицо в обрамлении темных волос отражалось в лобовом стекле. Она обратила свои сияющие глаза на Кристофера.


«Заблуждения, не так ли?» она сказала. «Робин будет счастлив узнать это. Я ему передам. Мне будет о чем сообщить. Это должно его утешить ».


Она взяла лицо Кристофера руками и поцеловала его в губы. Это был сестринский поцелуй, сухой и прохладный.


«С другой стороны, Робин всегда говорила о тебе, что ты никогда не говоришь ненужной лжи», - сказала она. «Когда он вспоминает об этом, он, возможно, не так утешается».


И она, и Кристофер знали, что лгали друг другу весь вечер. Это было частью работы. В Вене это была шутка, их профессиональные секреты были для них не более важны, когда они лежали в постели, чем секреты о старых любовниках для обычной пары, решившей завязать роман.


Розалинда уехала, немного покачиваясь, маневрируя неуклюжей американской машиной. Она приложила немало усилий, чтобы предупредить Кристофера, что этот бизнес с Дарби - не шутка. Он задавался вопросом, каковы могут быть ее причины.


- 2 -


На следующий день Волкович и Кристофер встретились у вольера для слонов в зоопарке. Волкович тщательно подготовил встречу, как если бы они проводили операцию в городе за железным занавесом. Кристоферу было приказано подойти пешком через парк, чтобы он мог засечь наблюдение. Были и другие признаки чрезмерного промысла, не типичные для Волковича: цифра восемь была нарисована мелом на тротуаре в обозначенном месте, чтобы обозначить, что встреча идет, и должны были быть тщательно продуманные сигналы между Волковичем и Кристофером, прежде чем они приблизятся. друг с другом. Кристофера предупредили, чтобы он ни с кем не обсуждал встречу, даже с Патченом.


Когда Волкович увидел Кристофера, он вынул из кармана мешок арахиса и начал кормить слонов; Кристофер хлопнул сложенную газету по бедру. Это были четкие сигналы.


Когда формальности закончились, Волкович схватил Кристофера за оба бицепса и встряхнул его. Его румяное лицо с пухлым носом и пухлыми щеками светилось от удовольствия.


«Ты выглядишь счастливым», - сказал Кристофер.


«Я должен быть рад вас видеть. Я не думал, что Патчен будет достаточно умен, чтобы позволить мне заполучить тебя.


«Он знает об этом?»


«Конечно, он знает. В этом вся идея ».


Волкович скормил слонам еще арахиса, которые просовывались хоботом через решетку вольера; было очевидно, что животные знали Волковича; он должен часто приходить сюда. Кристофер ухмыльнулся. Волкович нахмурился.


«Что тут смешного?» он спросил.


«Слоны любят тебя».


«Я люблю слонов», - сказал Волкович. «Вы знаете, что я делаю?»


"Нет."


«Я управляю контрразведкой».


«Для кого ты ведешь эту операцию, Барни?»


«Я подчиняюсь парню в Белом доме по имени Фоули. Это проклятая установка. Я не должен говорить Экипировке ни хрена, и пока что не сказал. Патчен в припадке. Вот почему я попросил тебя. Я подумал, что Патчен попытается вмешаться в эту операцию. Я хотел, чтобы в него проникли. Снаряжение должно знать, что происходит. Мне приказано сверху не рассказывать Обмундированию, что я делаю. Как нам справиться с такой ситуацией? Мы используем тебя, единственного человека, который не обманет ни меня, ни Снаряжение ».


«Вы хотите, чтобы я доложил Патчену?»


«Кто-то должен».


Волкович засунул последний арахис в розовую ноздрю ближайшего слона и скомкал пустой мешок.


«А как насчет ваших приказов из Белого дома?» - спросил Кристофер.


«К черту Белый дом», - сказал Волкович. «Позвольте мне представить вам сценарий».


Волкович сказал Кристоферу, кто их цель и почему. Когда он закончил, он посмотрел в холодное, настороженное лицо Кристофера.


"Вы не верите в это, не так ли?" - сказал Волкович.


"Это сюрприз."


На короткое время показались идеальные вставные зубы Волковича. С годами он становился все более тучным. Его плоть приобрела какой-то блеск, как оболочка колбасы. Теперь, растянувшись на скамейке, расставив ноги и засунув руки в карманы брюк, он воинственно смотрел в глаза Кристоферу.


«Я знаю, о чем вы думаете», - сказал он. «Ты думаешь, я жажду мести».


«Так думает Розалинда Уилмот».


"Это так? Вам понравился ужин с ней прошлой ночью?


«Не особенно».


«Я слышал, вы сделали это рано вечером. Дарби знает, что мы на нем, верно?


«По словам Розалинды, он знает, что вы держите его под наблюдением. Не думаю, что он знает, в чем вы его подозреваете.


«Он знает, хорошо, - сказал Волкович. «Я бы не стал беспокоиться о том, как ее зовут, моя бывшая жена». Его зубные протезы снова засияли белыми на розовом лице. «Не то чтобы я возражал против небольшого бонуса».


- 3 -


Позже, гуляя с доберманом, Патчен философствовал. Было начало сентября, и ночь была теплой, но Патчен был в шарфе и кепке.


«Иногда мне кажется, что между мной и Волковичем существует какая-то психическая связь», - сказал Патчен. «Я терпеть не могу этого человека, и он терпеть не может меня, но, похоже, нас одновременно охватывают одни и те же подозрения».


- Вы тоже подозреваете Дарби?


"О, да. Я бы сам пошел за ним, если бы Белый дом не предотвратил расследование ».


«Вы должны быть рады, что они это сделали. Это избавляет экипировку от необходимости ставить в неловкое положение британскую службу ».


«Это, иначе это спасет британскую службу от того, чтобы смущаться, как должно быть. Нам тоже."


"Что ты имеешь в виду?"


Патчен поспешил, волоча ногу. В тот день шел дождь, и в промытом воздухе его дыхание слабо пахло бордо, которое он пил за обедом.


«Первое, что я сделал, получив эту новую работу, которая теоретически дает мне доступ ко всему, - сказал Патчен, - это изучил историю операций против Советского Союза».


Месяцем или двумя ранее Патчен был назначен начальником оперативного отдела; он руководил всей шпионской службой.


«Это странная история. За почти двадцать лет попыток «Обмундирование» само по себе ни разу не инициировало ни одной успешной операции в России или против российской цели за пределами Советского Союза. Вас это удивляет?


«А что насчет канализации?»


«Что насчет этого, правда? Возможно, эта веселая шутка, которую вы с Волковичем устраиваете, ответит на этот вопрос. Но есть много других вопросов. Вы не представляете, сколько ».


«Как вы думаете, Дарби сможет ответить на эти вопросы?»


Патчен откашлялся. «Я думаю, - сказал он, - что почти каждый будет удовлетворен его ответами. «Боже мой, - скажут они, когда Волкович закончит, - теперь мы знаем худшее!» »


Пора было повернуть назад. Патчен позвал свою собаку.


«Но будут ли они знать худшее?» он сказал. "Я думаю."


- 4 -


Кристофер не ожидал, что снова увидит Розалинду, но через неделю его пригласили на британскую вечеринку, и она была среди гостей. Это был ужин «шведский стол». Кристофер прибыл поздно, и после того, как он наполнил свою тарелку, хозяйка отвела его к последнему пустому месту - стулу, образующему круг перед камином.


«Вы знаете всех этих ужасных иностранцев?» спросила она. «Моя племянница Шарлотта Грестейн и Робин Дарби, Розалинда Уилмот и ...»


«Мой дорогой Пол, - сказала Дарби невнятным голосом, - какой великолепный сюрприз». Он тщательно подмигнул Кристоферу. Хозяйка встревоженно посмотрела на Дарби.


«Вы знаете друг друга», - сказала хозяйка. "Чудесный. Тогда я оставлю тебя наедине.


«Назови мне оставшееся имя, Пол, - сказала Шарлотта Грестейн, похлопывая по стулу рядом с собой. Это была худощавая девушка, не старше восемнадцати, с лицом охотницы и свежей английской кожей. Она отпила что-то вроде стакана молока.


"Кристофер."


"Действительно? Я думаю, это очень мило, потому что у вас, американцев, христианские имена вместо фамилий. Вы любите молоко?"


«Не особенно».


«Я больше ничего не пью, когда в Америке. Это ваш национальный напиток. Интересно, могу ли я получить еще один? "


Она указала на официанта. Он взял ее стакан. «Молоко и виски, леди Шарлотта?»


"Да, пожалуйста. Виски значительно улучшает его ».


Проходя мимо, Робин Дарби взял бокал с подноса официанта. Он пробежался глазами по длинным ногам Шарлотты Грестейн.


«Виски и молоко - это моя идея преодолеть Атлантический океан», - сказала Шарлотта, - «смешивая лучшее из Старого Света с лучшим из Нового».


Дарби осушила свой стакан. «Ты - глупая малютка, Шарлотта», - сказал он.


«Знаменита этим», - ответила Шарлотта.


Дарби месил свой пустой стакан из-под виски и в откровенном отчаянии оглядывался вокруг, желая еще выпить, жестикулируя официантам. Они прошли мимо, их подносы были вне досягаемости.


«Им сказали не приближаться ко мне, это очевидно, - сказала Дарби.


Он издал погребальный смех. Если Волкович стал более мясистым за годы, прошедшие после битвы в снегу из-за Ильзы, то Дарби, которая всегда была худой, сильно похудела. Его удлиненное тело, казалось, было брошено на стул, как кукла, с кривыми конечностями и остекленевшими глазами.


Дарби шумно дышала через нос. Его борода была мокрой от капель виски. Когда официант вернулся с виски и молоком Шарлотты, Дарби налил себе еще стакан.


Дарби не принимала участия в светской беседе, которая бегала по кругу стульев, кроме как громко смеяться безрадостным голосом над остротами. Он использовал свой смех для каждого члена компании, приветствуя выходки Шарлотты фырканьем, Розалинды флегматичным хихиканьем. Только Кристофер избежал этого обращения; вместо того, чтобы смеяться над его замечаниями, Дарби пристально посмотрела на него безумным взглядом безумным взглядом, закрыв ему рот рукой.


К ним присоединились еще двое опоздавших, сенатор США Оливер Брукс и его жена. Сенатору Бруксу было за шестьдесят, но он выглядел намного моложе; у него было гладкое лицо тридцатилетнего мужчины и великолепная голова угольно-черных волос. Было подозрение, что ему сделали пересадку волос. Его женой была очень красивая девушка двадцати двух лет, которая до того, как вышла замуж за сенатора, была королевой красоты и заняла последнее место в конкурсе «Мисс США».


Миссис Брукс села, чинно сложив стройные колени, и одарила всех в круге яркой улыбкой. Дарби выпрямилась и так же ярко улыбнулась в ответ. Пока Дарби улыбалась, миссис Брукс продолжала улыбаться. Она была отзывчивой девушкой, стремящейся быть вежливой. Долгие мгновения королева красоты и англичанин смотрели друг на друга, оскалив зубы. Когда она подавала признаки расслабляющей улыбки, Дарби усилил его улыбку; тогда она улыбалась бы ярче. Наконец она поняла, что Дарби издевается над ней. Ее улыбка исчезла.


«Боже, - сказала Дарби, - это было прекрасно. Повесьте карточку на площади Сохо, и вы получите за нее десять фунтов - мисс Сорир, Школа очарования, на один рейс вверх. Как вы думаете, ребята?


Сенатор Брукс, разговаривавший с Шарлоттой Грестейн, не заметил ничего плохого. Он взглянул на свою молодую жену, чтобы убедиться, не уловила ли она юмор в этой непонятной английской шутке, но она вяло вытыкала еду на своей тарелке, и он не мог поймать ее взгляда.


Сенатор стал рассказывать политические анекдоты. Дарби, глаза вытаращились с преувеличенным вниманием, приветствовала конец каждой истории громким хохотом, заставившим головы обернуться через всю комнату.


Сенатор Брукс был очарован красотой своей жены. На его лице, когда он смотрел на нее, было выражение беспомощного обожания. Он наполнил ее стакан, забрал ее тарелку. Он спросил ее, не хочет ли она клубники.


«Как вы думаете, это настоящая клубника?» - спросила она с мягким южным акцентом. «Я терпеть не могу те тепличные ягоды, которые на вкус похожи на скомканные страницы, вырванные из телефонной книги».


«Я узнаю, свежие ли они», - сказал сенатор Брукс.


Пока его не было, его жена сидела тихо, поворачивая на пальце сапфировое кольцо, не сводя глаз с пола. Как только ее муж скрылся из поля зрения, ее лицо потеряло очарование улыбки. Никто не наблюдал за ней, кроме Дарби. Под его пристальным взглядом ее губы приоткрылись, и она снова начала улыбаться. Сенатор Брукс вернулся с тарелкой клубники и бокалом шампанского, она взяла себя в руки и одарила его своей блестящей улыбкой.


Клубника была залита взбитыми сливками. Она взяла немного на палец и слизнула. У нее был быстрый розовый язык. Она хихикнула, снова окунула палец во взбитые сливки и сунула их в рот.


Дарби засмеялась. Это был хриплый насмешливый смех, отличавшийся от всех остальных, которые он использовал. Розалинда, которая до сих пор не интересовалась игрой Дарби, наклонилась вперед и заговорила с ним. Дарби поднял его предплечье и встряхнул, как будто он отбрасывал ненужную руку.


- Я говорю, сенатор, - громко сказала Дарби. «У вашей жены это ужасно хорошо получается».


Сенатор Брукс повернул свое гладкое лицо к Дарби и одарил его сердечной улыбкой политика. "Хорошо в чем?" он спросил.


«Убирая ей зубы».


Брукс потерял улыбку. Его жена вынула палец изо рта.


«Я хочу сказать, что это ужасно хорошо для волос, или я так слышала», - сказала Дарби.


"Подходит для волос?"


«Да, волосы. У вас великолепная солома, если можно так выразиться, никаких признаков серости, необычной для человека ваших лет. Раньше, восхищаясь зубами миссис Брукс, я задавался вопросом, как это могло быть, но теперь, конечно, это совершенно очевидно ».


Брукс снова заулыбался. Это будет еще одна странная трансатлантическая шутка. Миссис Брукс, держа блюдо с клубникой на гладких коленях, сидела совершенно неподвижно.


«Секрет вечной молодости, по крайней мере, в том, что касается волос, мне рассказала много лет назад в Лондоне жена стареющего, но энергичного поэта. Ей повезло на вечеринке, как и жене поэта. Большинство людей были моложе ее мужа, но у некоторых уже были седые волосы. Она огляделась на компанию и сказала: «Кажется, здесь много седых волос для такой молодой компании». Я согласился. «Я делаю своему мужу три минета в неделю, и у него нет седых волос на голове», - сказала она ».


Вечеринка замолчала. Дарби повысил голос и обратился к застывшим гостям.


«Я понятия не имел, что такое лекарство возможно в Америке, у ваших женщин такие крепкие, чертовски большие зубы», - сказал он. «Но сенатор - живое доказательство, не так ли?»


Сенатор Брукс, двигаясь очень неторопливо, взял блюдо с клубникой из рук жены и вывел ее из комнаты.


Дарби смотрела им вслед, затем пожала руку хозяйке. « Прекрасная вечеринка, моя дорогая Вера», - сказал он и ушел.


«Боже милостивый, - сказала Розалинда. «Он находится на краю.»


- 5 -


«Через край моей задницы», - сказал Волкович. «Это все часть действия. Он собирается исчезнуть ».


Волкович считал, что публичное проступок Дарби было актом, частью тщательно продуманной схемы, призванной создать впечатление, будто он сумасшедший, а не преступник. На столе перед Волковичем лежали фрагменты улик, которые привели его к выводу, что Робин Дарби был советским агентом. Фотографии, сухие напечатанные отчеты о передвижениях и контактах, критика операций, которые в то время казались такими триумфальными для британской разведки, - все это для Волковича составляло сумму вины Дарби. Пьяный взрыв Дарби на вечеринке был всего лишь еще одной цифрой, которую нужно добавить в колонку.


«Нам придется переехать, - сказал Волкович, - или мы потеряем хуесоса».


Волкович закрыл дело. «Давайте проведем сюда Горация», - сказал он. Кристофер был удивлен тем, что Волкович согласился позволить обсуждению поведения Дарби на вечеринке прекратить обсуждение такого минимума; обычно он часами беспокоился о каждом факте, нюхал его и вертел в хитрых лапах своего подозрения.


Когда в комнату вошел Гораций Хаббард, Волкович проигнорировал его. Очки для чтения скользнули по его носу, он продолжал читать в тишине. Гораций, высокий и долговязый, терпеливо ждал. Годом раньше он окончил Йельский университет и сразу же присоединился к Outfit. Это было его первое задание; Волкович выбрал его, потому что он был очень чистоплотным. У Горация не было времени завязать дружбу, а тем более преданность внутри Народа. Кроме того, Кристофер был его героем.


«Принеси мне кофе», - сказал наконец Волкович.


«Что-то пришло из грузовика, - сказал Гораций.


«Кофе», - сказал Волкович. Он вернулся к чтению.


Гораций налил кофе из Silex, который пузырился на горячей плите в пределах досягаемости руки Волковича. Волкович отпил кофе и скривился.


«Хорошо, - сказал Волкович. «А что насчет грузовика?»


Грузовик представлял собой фургон - или, скорее, несколько фургонов и лимузинов, которые меняли каждый день, чтобы отвлечь подозрения, - из которых техники-электронщики наблюдали за подслушивающими устройствами, которые были размещены в квартире, машине и офисе Робин Дарби.


«Слушатели снова уловили русский акцент, - сказал Гораций. «Тот же голос, тот же телефонный код. Звонивший сказал: «Белье готово, когда доставим?» Дарби сказала: «Лучшее время после пяти». Звонивший сказал: «В офис или домой?» Дарби ответила: «Не в офисе, если вы не против».


Волкович взял листок бумаги, с которого Гораций читал этот диалог, и долгие секунды изучал его в тишине.


«Это встреча, - сказал он. "Но где?"


Гораций почесал нижнюю губу. Он был чем-то похож на своего отца, но у него был дар матери к насмешкам; когда он разговаривал с Волковичем, он выглядел как Волкович, принимая его выражения лица и иногда воспроизводя его голос, как чревовещатель. Волкович, казалось, этого не заметил.


«Возможно, это вас не волнует», - сказал Гораций, произнеся эту фразу хриплым голосом Волковича, прежде чем переключиться на его естественную манеру говорить. «Но я думаю, что могу знать, где состоится встреча».


«Какого черта меня это не взволновало?» - потребовал ответа Волкович.


«Вчера я выходил из Mayflower около трех часов пополудни…»


«Что вы делали в Mayflower?»


«Я долго обедал с другом. Выйдя через черный ход на Семнадцатую улицу, я увидел Дарби. Он входил в здание National Geographic, поднимаясь по ступенькам. Я решил посмотреть, что он задумал ».


"Вы следовали за ним?" - сказал Волкович. «Что, черт возьми, с тобой, малыш?»


«Я сказал вам, что вы не обрадуетесь», - сказал Гораций.


Слежки за Дарби не велось: Волкович предполагал, что он сразу заметит это, напугает и испортит все шансы Волковича поймать его. Только в момент убийства Волкович хотел, чтобы Дарби увидела людей, которые охотились на него.


Гораций ждал, его брови настороженно, внимательно приподняли брови, желая увидеть, не собирается ли Волкович упрекать его. Волкович жестом показал, что ему следует продолжать.


«Когда я вошел внутрь, мне потребовалось время, чтобы найти его, - сказал Гораций. «У них есть копия Сикстинской капеллы. Дарби была внутри дисплея, любуясь потолком - он сделан из цветных прозрачных пленок с подсветкой. Очень хорошо. Дарби вышел, вернулся к входу, потом, казалось, передумал, посмотрел на часы, очень быстро пошел к Сикстинской капелле и снова вошел в нее. Затем он вышел через заднюю дверь на парковку. Он снова посмотрел на часы, открывая дверь, чтобы выйти. Он все рассчитывал ».


«Он подыскивал место для встречи, - сказал Волкович.


"Это то, о чем я думал."


«Он тебя видел?»


"Может быть. Но он меня не знает ».


«Он узнает тебя в следующий раз», - сказал Волкович. «Если он использует тот же прием, что и всегда, встреча состоится сегодня. Если он сказал пять часов, он имел в виду четыре. Давай тащим задницу. "


- 6 -


В тот день ровно в четыре часа Робин Дарби, шагая пружинистой походкой, которую Кристофер помнил по триумфальным дням англичанина в Вене, вошел в здание National Geographic и быстро направился к экспозиции Сикстинской капеллы. Внутри дисплея он столкнулся с мужчиной, который пристально смотрел в потолок. Произошла короткая смущенная драка. Затем оба мужчины извинились, и Дарби продолжила свой путь. Это выглядело самым естественным поведением в мире.


Когда Дарби вышел из показа, он увидел Горация Хаббарда. На мгновение в его глазах промелькнуло узнавание. Он резко изменил направление, подошел к лифту и сел в ожидающую машину. Прежде чем тусклые бронзовые двери смогли закрыться, в лифт вошел охранник в форме и столкнулся с Дарби.


"Могу ли я помочь вам, сэр?"


«Нет, - сказала Дарби. «Мне не нужна помощь».


«У тебя назначена встреча?»


«Конечно, у меня назначена встреча».


«С кем, сэр?»


Дарби посмотрела через плечо охранника и увидела Пола Кристофера, стоящего в фойе.


«Привет, мой друг, - сказал Кристофер. «Вы заблудились. А вот и я."


«Дорогой мой, - сказала Дарби, - я думаю, что могу быть арестована».


Охранник, не улыбаясь, отступил в сторону и отпустил Дарби. Он смотрел, как он пожимает руку Кристоферу, а затем смотрел, как Кристофер ведет его к выходу. Когда они вошли в дверь, Кристофер залез под хвост Дарби и схватился за его пояс. Охранник подумал, что это странно. Но в своей работе он видел много странного.


Кристофер сбил Дарби по короткой мраморной лестнице. Дарби никогда не осознавала, насколько силен этот американец. Он не пытался сопротивляться; в этом не было никакого смысла. Он видел по крайней мере пятерых бойцов Экипажа, стоящих на стоянке. На М-стрит их было столько же: один слонялся возле заброшенной кирпичной школы, другой в дверях разнообразного магазина, третий не более чем в десяти футах от них.


Ближайший бандит держал в руке свернутую газету. Он поднял ее, и к нему помчалось такси. Контактное лицо Дарби, человек, с которым он столкнулся в Сикстинской капелле, шел по тротуару. Такси проехало мимо него и остановилось.


Высокий юноша, которого Дарби видела внутри - тот самый мальчик, которого он видел накануне, когда забирал это место, - шел после контакта с Дарби длинными, быстрыми шагами. Дверь ожидающего такси открылась незадолго до того, как к ней подошел контакт. Он впервые увидел людей на улице и попытался убежать.


Гораций Хаббард схватил его за шиворот и за сиденье штанов и бросился к открытой двери такси. Мужчина в такси протянул руку, схватил контакт за лацканы и затащил внутрь. Высокий юноша прыгнул за ним, и такси уехало с хлопающей задней дверью.


«Вот и наша машина, - сказал Кристофер. Черный лимузин с задымленными окнами подъехал к тротуару, и дверь открылась. Дарби сложила свое тощее тело и вошла внутрь. Кристофер вошел вслед за ним. Волкович уже был в лимузине, сидел на откидном сиденье, так что он смотрел на Дарби, когда та садилась.


«Привет, Лайми, - сказал Волкович.


Дарби задрал правую штанину, обнажив небольшой автоматический пистолет в кобуре. Кристоферу это показалось жестом сдачи. Но Волкович схватил Дарби за волосы и бороду и ударился лицом о стеклянную перегородку, отделявшую заднее сиденье от переднего. Кровь хлынула из носа Дарби.


Англичанин призывно взглянул на Кристофера и указал на пистолет; Кристофер взял его. Волкович схватил нижнюю губу Дарби большим и указательным пальцами и скрутил. Дарби, беспомощная перед болью, лежала неподвижно.


«Я хочу, что бы вам ни дал русский», - сказал Волкович.


Дарби полезла во внутренний карман его пальто и протянула Волковичу конверт. Волкович вскрыл ее. В нем были канадский паспорт с фотографией Дарби и вымышленным именем, водительские права и кредитные карты на то же вымышленное имя, а также двадцать новеньких стодолларовых купюр.


«Чертовы любители», - сказал Волкович.


Дарби выпрямилась и тихо села между двумя американцами. Из носа все еще шла кровь. Кристофер протянул ему носовой платок. Дарби взял его и улыбнулся, но он не пытался остановить кровь, текущую по его бороде. Его бакенбарды теперь стали совсем серыми, с небольшими следами рыжего цвета, который был у них много лет назад в Вене.


Дарби закрыл глаза и прислонился головой к пухлой обивке. Хотя он всю жизнь наблюдал за мелкими деталями, теперь он, похоже, совсем не интересовался маршрутом, по которому мурлыкал кадиллак, унося его из города.


- 7 -


На судебном процессе, который проходил в Лондоне в секрете, Робин Дарби открыто признал, что шпионил в пользу Советского Союза. Человек, которого он встретил в Сикстинской капелле, был офицером КГБ, его куратором. Он дал полную информацию об этом человеке.


Во время короткого контакта в Сикстинской капелле русский передал Дарби деньги и фальшивые документы, которые у него были обнаружены. Если бы арест был отложен на день, Дарби исчезла бы из Соединенных Штатов и с Запада.


«Вы планировали бежать в Советский Союз?» - спросил прокурор Дарби.


"Да."


«Вы ожидали, что вас арестуют за шпионаж?»


«Было очевидно, что что-то происходит. Моя квартира прослушивалась. За мной не следили, а это означало, что они не хотели меня смывать. Я знал, что Волкович участвовал в очень секретной контрразведывательной операции ».


"Откуда ты знал это?"


«Слух. Члены Народа доверчивы. Я предполагал, что целью был я ».


«Ты расскажешь этому суду, почему ты стал предателем?» - спросил прокурор.


"Предатель?" Дарби, которая обычно говорила с таким сильным, что казалось, притворным акцентом кокни, воспроизводила дикцию прокурора высшего класса. « Предатель? К таким, как ты? Вы, должно быть, шутите, - сказал он, откровенно рассмеявшись.


- 8 -


Робин Дарби был признан виновным в шпионаже и приговорен к пожизненному заключению. Во время суда он содержался в специальной камере на военной базе. В ночь перед тем, как его должны были перевести в постоянное место заключения, его посетили Волкович и Кристофер.


Тюремщик провел их в камеру Дарби и открыл глазок, приглашая американцев взглянуть на заключенного, прежде чем они войдут. В этом месте Дарби были позволены некоторые удобства. Интерьер был ярко освещен, как и в канализации, и, как и в канализации, пол был покрыт персидским ковром. Дарби сидела узкой спиной к двери и читала большую иллюстрированную книгу.


Когда дверь открылась, он обернулся. Кристофер не сразу узнал его: он сбрил бороду. Из-за отсутствия волос его большой нос казался еще больше, а его кривые желтые зубы, которые раньше были спрятаны за бахромой усов, блестели в челюсти фонаря.


«Удивительная трансформация, не правда ли?» - сказала Дарби. - Мне сказали, что в Scrubs нельзя носить бороды.


«А что насчет ковров?» - спросил Волкович.


"Боюсь, что нет. Это спартанские правила для предателей. Я просто собираю свои книги. Я не знаю, что мне позволят ».


На узкой кровати валялась пара десятков тяжелых томов. Кристофер осмотрел их. Напечатанные на большинстве из полдюжины языков, которые Дарби умела читать, все они касались одного и того же предмета.


"Ботаника?" - сказал Кристофер.


Дарби погладила его обнаженный подбородок. «Мой порок, - сказал он, - но в этот час открываются все тайны сердца. Хотите, на память? Он вручил Кристоферу том на испанском языке, посвященный цветам Анд, в кожаном переплете. «Это первое издание», - сказал он. "Есть это". Он повернулся с той же приветливой улыбкой к Волковичу. «Барни?» он сказал. "Что-то по-русски?"


«Нет, спасибо», - сказал Волкович. «Я пришел просто попрощаться».


«Достойно с вашей стороны. Кстати, поздравляю. Ты сделал это снова ».


«Просто повезло», - сказал Волкович.


Дарби прервала его. «Не нужно извиняться», - сказал он. «Все за один день».


«Нет дерьма?» - сказал Волкович.


«Вы имеете в виду, что это не весь рабочий день? Ты не можешь до сих пор расстраиваться из-за этого дела с женой в Вене? »


Волкович резко и раздраженно вздохнул. «Больше нет», - сказал он. «Наконец-то все кончено».


Дарби на мгновение изучала сердитое лицо Волковича. Он никогда не терял своей улыбки. «Наконец-то все кончено», - повторил он. «Ах! Теперь вспомнил. «Это еще не конец», - так ты сказал, Барни, в тот снежный день. Но теперь, наконец, это так? Это то, что вы пришли мне сказать? "


Волкович посмотрел Дарби в глаза и теперь улыбнулся.


Дарби рассмеялась одним из его искусственных партийных смехов, дикой ржкой. Он поймал взгляд Кристофера и задержал их, а когда он заговорил, он заговорил с Кристофером, как будто Волкович, который только что посадил его в тюрьму на всю жизнь, не мог понять, что он собирался сказать.


«Какой финал», - сказал он. «Революция разрушена обиженным мужем. Как можно в это поверить? "


Волкович, казалось, не слышал слов Дарби. Он вытащил книгу в мягкой обложке из кармана пальто.


"Хорошо?" - сказал он тюремщику.


Тюремщик взглянул на книгу и кивнул. «Я не знаю, разрешат ли ему это, когда он переедет».


«Он может прочитать это сегодня вечером», - сказал Волкович. Он передал книгу Дарби, которая изучила обложку.


«Маньчжурский кандидат», - прочитала Дарби. «Это триллер? На самом деле я никогда не читал триллеры ».


«Думаю, вам понравится этот», - сказал Волкович.


«Очень задумчиво». Дарби бросил целую книгу с яркой оранжевой обложкой на койку со своими первыми изданиями.


«Я должна тебе кое-что дать» , - сказала Дарби. Наклонившись в замкнутом пространстве, он свернул один из ковров и протянул его Волковичу. «Это Исфахан, правда, неплохой», - сказал он.


Волкович не попытался взять коврик. Дарби взяла мужчину за руку за локоть и сунула под нее цилиндр ковра. «Возьми это», - сказал он; «Думай обо мне, когда наступишь на это».


Той ночью Дарби убил двух своих тюремщиков и сбежал. Вскрытие показало, что он с помощью иглы вводил своим жертвам смертельный яд; это был яд, полученный из бобов клещевины, который использовался только советскими спецслужбами.


Дарби оставила сообщение Волковичу, написанное орнаментальной кириллицей на форзаце «Маньчжурского кандидата».


В переводе оно гласило: Ильза была совершенно невиновна. Но ей очень нравилось лечь лицом вниз на Исфахане, пока нюхают розы. Подумай обо мне.


_8.jpg


Кристофер


Один


_4.jpg


- 1 -


За неделю до смерти Молли Бенсон они с Кристофером рано утром катались на лыжах по склонам над Церматтом. Это был день после Нового года, их последний день в горах. К девяти часам, когда они спустились в свой отель, столики на открытой террасе были переполнены для завтрака. Яркое белое солнце осветило снежные поля на стене Маттерхорна.


«О, - сказала Молли, - но мне здесь очень понравилось».


Они провели здесь каникулы после того, как Кристофер вернулся из Америки. До этого он был во Вьетнаме. В Сайгоне он нажил себе врагов, и это подвергло опасности их жизни. Друзья Кристофера в Париже спрятали ее, пока его не было. Спрятал ее. Молли думала, что это было слишком фарсом, это было похоже на фильм: влюбиться в человека, который знает опасную тайну, находиться с ним в этом славном месте, есть вкусную еду, пить странные ликеры, заниматься любовью, пока альпийская луна заходит в небо. окно, за которым охотятся секретные агенты.


Когда Молли и Кристофер вышли на террасу отеля со своими лыжами, он изучал каждое лицо за каждым столом, как будто ее убийца мог сидеть там в лыжной одежде, ожидая своего случая, пока масло размягчается на зимнем солнце. Она улыбнулась француженке средних лет, которая сидела одна за одним из столиков и кормила игрушечную таксу яйцами с вилки. Француженка и собака были одеты в одинаковые свитера от Hermès; Молли видела их в витрине магазина, когда пряталась в Париже.


Француженка не улыбнулась Молли. Молли знала, что это упрек в отсутствии шика. На ней был свободный синий свитер Гернси, который должен был носить с резиновыми ботинками во время долгих бродяжек по английским болотам. Она купила свои выцветшие лыжные штаны пятью годами ранее во время школьной поездки в Гштаад. Молли никогда не смотрела на других женщин, никогда не замечала, какую одежду они носят. Она понятия не имела о моде. Ее прозрачная кожа сияла, загорелая после недели катания на склонах. Ее полные губы не нуждались в краске; у нее были зеленые глаза с большими блестящими белками, а густые волосы никогда не завивались. Когда модницы смотрели на Молли, они видели именно это. Француженка холодно отвернулась, как будто она вообще не видела Молли, как будто она ожидала увидеть кого-то действительно красивого в другом месте в толпе.


Официант принес кофе, и Молли налила из серебряного чайника себе и Кристоферу. Она разрезала ломкий рулет пополам по длине, рассыпав по скатерти хлопьями корки, и намазала маслом. Она осмотрела маленькие прозрачные пакетики с вареньем.


«Вы предпочитаете виноградное варенье или виноградное варенье?» - спросила Молли. Она намазала хлеб повидлом и дала половину Кристоферу. Молли сделала для него много вещей, которые он предпочитал делать сам. Он открыл « Neue Zürcher Zeitung», который официант принес с завтраком. Он просмотрел газету, потягивая кофе, но оставил хлеб на тарелке нетронутым.


«Разве ты не любишь сладкий хлеб и джем?» - спросила Молли, жуя.


С сияющими волосами, спадающими на спину ее теплого и практичного свитера Гернси, она допила остатки кофе и съела долю Кристофера из хлеба с джемом.


Молли слизнула джем с пальцев. Кристофер перестал рассматривать лица; что-то в газете его заинтересовало. Молли увидела шанс показать, что она кое-что узнала о жизни шпиона.


«Вы знаете этого человека в шляпе-трилби?» спросила она.


Кристофер просмотрел газету на приземистом небритом мужчине, стоявшем на ступенях у входа на террасу. Новичок без пальто на снегу был одет в костюм для сафари. Его куртка с короткими рукавами была расстегнута до шеи, обнажая густые черные волосы на груди. На нем была новенькая тирольская шляпа с большим пером, вставленным в серебряный орнамент. Француженка Молли уставилась на этого новичка с полным недоверием и ободряюще поцеловала таксу.


«Да, - сказал Кристофер, - я его знаю».


Барни Волкович снял перед Кристофером и Молли свою тирольскую шляпу и направился к их столу. Когда он пересекал деревянный пол террасы, кожаные подошвы его ботинок скользили по засохшему снегу. Он барахтался и ухватился за спинку стульев, чтобы сохранить равновесие. Молли улыбнулась ему, и Волкович улыбнулся в ответ вставными зубами.


Усевшись за их столик, Волкович снова снял шляпу и вытер повязку салфеткой Кристофера. "Как тебе моя новая шляпа?" он спросил. «Пятьдесят франков, швейцарцы. «Довольно неплохо, - подумал я, учитывая размер пера».


«Я бы хотела, чтобы у моего парня был такой же», - сказала Молли. «Я Молли Бенсон».


Волкович не назвал ей своего имени. Молли не задавала вопросов. Она все еще училась правилам этой профессии. Хотя они с Кристофером были любовниками - не просто любовниками, но и каждую минуту влюблялись, поглощенные телом и разумом друг друга - в течение двух лет она меньше месяца знала, что Кристофер был шпионом. Когда он сказал ей, она засмеялась; это был такой захватывающий сюрприз, как будто он изобрел новый веселый способ заниматься любовью. Она сразу ему поверила, это многое объясняло в нем - его отсутствие, то, что он говорил во сне на иностранных языках, его осторожность. Она даже поверила, потому что он сказал ей об этом, что мужчины пытались убить их. И все же ей это показалось смешным. Предположим , что они были убиты, убиты какой - то захудалой маленького человека, которому заплатили тысячу долларов за работу. Даже смерть была бы шуткой.


Когда она наблюдала за Волковичем, ее глаза наполнились весельем. Из-под нечетких полей своей шляпы-трилби он рассматривал лица за соседними столиками.


«Пол уже сделал это», - сказала Молли.


"Что сделано?"


«Запомнил все лица. Я думаю, ты захочешь позавтракать.


Кристофер позвонил официанту и заказал Волковичу кофе и булочки.


Кристофер сказал: «Ты далеко от дома, Барни».


Последний раз они видели друг друга в Сайгоне месяц назад. Волкович был начальником станции во Вьетнаме.


«Ну да, - сказал Волкович. «Я еду в Штаты, и я подумал, что найду тебя и поздороваюсь».


«Разве Церматт немного не мешает тебе?»


«Все что угодно для старого друга. Что угодно: мне никогда не нравился Церматт. Нет другого способа спуститься с этой долбанной горы, кроме как на этом изящном поезде, и каждый раз, когда вы пытаетесь идти по улице, вы падаете в снег. Они должны насыпать песок или пепел ».


Волкович сильно вздрогнул.


«У тебя нет пальто?» - обеспокоенно сказала Молли. - Я принесу вам Пола. Если только ты не хочешь войти внутрь ».


"Нет. Вы заплатили за солнечный свет. Давай сядем в него ».


«Тогда я получу пальто», - сказала Молли.


Волкович смотрел, как она вошла в отель.


«Она не похожа на австралийку», - сказал он.


«Она ходила в школу в Англии».


"Где?" Это была глупая деталь, но Волкович все еще хранил подробности о Кристофере, как если бы он был младшим братом, которого нужно было защитить от собственной неопытности. Волковичу не нравились любые секреты, даже самые маленькие, которые Кристофер скрывал от него.


«Она пошла в Родин, - сказал Кристофер. «Затем Кембридж, Гертон-колледж».


«Разве нет песни о Родине? Дарби пела: «Мы девушки из Роу-Дина. . . . ' ”


"Я помню. Это не одна из песен Молли ».


Официант принес чай Волковичу и начал его разливать. «Уходи, - сказал Волкович, забирая горшок у него из рук. Он отрезал кусок сыра Грюйера, раздавил его на тарелке и съел ложкой желтые крошки. Он снова дрожал. Когда он поставил его, его чашка загремела в блюдце.


Кристофер сказал: «Мы можем войти внутрь».


«Нет, нам лучше пока поговорить на улице. Прежде чем твоя девушка вернется, я хочу рассказать тебе, почему я так проделал весь этот путь, чтобы увидеть тебя ».


Кристофер ждал, пока Волкович продолжит. Волкович наблюдал, как люди за соседним столиком собирают куртки, шапки и варежки. Когда они ушли, он снова заговорил своим обычным скрипучим голосом.


«Я весь в Сайгоне», - сказал он.


"Почему?"


«Новое задание в Вашингтоне. Я в пути.


Кристофер не спросил, в чем заключалась задача; Волкович бы ему не сказал.


«Ваш приятель Патчен был в Сайгоне около недели назад, - сказал Волкович. «Он сказал, что никто не должен приближаться к вам. В Вашингтоне есть люди, которые считают, что вас следует запереть в психиатрической больнице. Ради всего святого, что ты им сказал? »


«Что президент был убит в отместку за убийство президента Вьетнама».


«Является ли, что все? Вы находитесь с ума «.


«Что, если это правда?»


Волкович выдохнул сквозь зубы. "Правда. Беда в том, что вы думаете, что правда и реальность - одно и то же. В этом мире ложь - это реальность. Люди не могут без них жить ».


Волкович, дрожа от холода, обеими руками поднес чашку к губам и выпил.


«Я знаю, что ты ушел из Оборудования», - сказал он. «Я знаю, что ты не собираешься болтать о своей дурацкой теории с посторонними, но твой приятель Чыонг ток не знает этого. Вы накрыли его семью дерьмом. Он хочет твою задницу.


Молли вышла из отеля, неся дубленку Кристофера. Волкович заговорил быстро, чтобы выговорить слова до того, как Молли подошла достаточно близко, чтобы услышать.


Но Молли все же подслушала.


«Что такое чыонг ток?» спросила она.


Волкович ухмыльнулся ей. Она открыла для него пальто, он встал и засунул руки в рукава. Когда он это сделал, его расстегнутая куртка сафари разошлась, и Кристофер увидел задницу своего P-38.


«Если ему нужна задница Пола, - сказала Молли, - я действительно должна знать, что это».


«Во Вьетнаме Чыонг ток является главой семьи - он представляет всех умерших членов семьи, всех тех, кто сейчас жив, и всех тех, кто еще не родился».


"Представляет их?"


«Убивает людей, оскорбляющих честь семьи», - сказал Волкович. «Здесь людям нравится твой парень».


- Значит, нас преследует Чыонг Ток? - сказала Молли.


Волкович сел и забился в тулуп Кристофера. Он взял Молли за руку.


«В мои кости вернулось тепло», - сказал он. «Ты спас мне жизнь, сладкий пирог. Я никогда этого не забуду ».


«А как насчет Чыонг Тока?»


Волкович, казалось, впервые заметил красоту Молли. «Он тоже не собирается забывать о вас», - сказал он.


Официанту, который шел за Молли, с благоговением глядя на ее тело, Волкович сказал по-немецки: «Принеси мне поскорее яиц и жареной картошки».


- 2 -


Из окна своей комнаты Молли и Кристофер смотрели на террасу. Волкович, бесформенный, как медведь, в тяжелой шубе Кристофера, склонился над тарелкой с ветчиной и яйцами, сжимая вилку в кулаке.


"Какой головорез!" - сказала Молли. «Именно таким, как я представлял, будет шпион. В этом отношении ты меня сильно разочаровал, Пол. Вы носите такие банальные шляпы ».


Внизу Волкович вырвал мягкую сердцевину из куска хлеба и вытер тарелку. «Он замечательный, - сказала Молли. "Смотреть! У него манеры за столом русского военнопленного.


Молли собиралась очень долго. Кристофер сложил свитера и положил их один за другим на дно чемодана. Она обернулась и увидела, что он делал. «Нет, это неправильно, - сказала она. Она заговорила трепещущим голосом директрисы: «Какое главное правило упаковки, девочки? Сапоги, книги и бутылки на дне ящика. Она сняла свитера и начала переупаковывать.


«Он является шпионом,» сказала она. «Не отрицай этого. Я видел его пистолет ».


«Не дайте себя обмануть его поступком, - сказал Кристофер. «Он может говорить как гангстер и притворяться за столом, но он умный человек».


«Он притворяется такими манерами за столом?»


«Если вы не соберете коробку, мы опоздаем на поезд».


«Каждый из твоих друзей прекраснее предыдущего», - сказала Молли. «Я понятия не имел, что американцы такие интересные».


Они были не одни в маленьком зубчатом поезде, спускавшемся по склону горы. В дальнем конце машины сидели трое мужчин в серых швейцарских деловых костюмах, серых с тускло-оранжевыми полосками. Глаза Волковича, блестящие под его тирольской шляпой, не покидали их. Волкович пил шнапс со своими утренними яйцами, и его дыхание пахло сырым алкоголем.


Молли держала Кристофера за руку, поглаживая кожу. Волкович наблюдал с насмешливой улыбкой на взлохмаченных губах. Молли перехватила его взгляд.


«Сейчас полная луна», - сказала она. «На этой высоте влияние Луны очень сильно. Это вызывает приливы в организме человека ».


Волкович не обратил на нее внимания. Поезд остановился на одной из железнодорожных станций, и швейцарские бизнесмены вышли, оставив их одних.


«Простите нас на минутку», - сказал Волкович Молли.


Он подвел Кристофера к месту в конце машины. Они сели друг напротив друга. Волкович наклонился вперед и повысил голос так, чтобы его можно было только слышать сквозь грохот поезда.


«Я собираюсь снять кожуру, когда мы доберемся до долины, и оставлю вас и вашу девушку наедине с собой, - сказал Волкович, - но сначала я хочу, чтобы вы получили некоторую информацию».


Поезд прошел по туннелю. Волкович замолчал, пока он снова не появился на свету. Молли все еще сидела там, где они ее оставили, глядя в окно на развеваемый ветром снег.


«Мы проникли в заведение Truong toc с тех пор, как вы в последний раз были в Сайгоне, - сказал Волкович. «У Горация есть девушка, которая обслуживает старика».


Гораций Хаббард стал заместителем Волковича в Сайгоне.


«Гораций, - сказал Волкович, - дал своей маленькой девочке Минокс, чтобы она могла фотографировать».


Волкович расстегнул нагрудный карман своей куртки-сафари и достал конверт. Он передал его Кристоферу. Лоскут заклеили скотчем. Кристофер открыл конверт. Внутри он нашел фотографию западной женщины, очевидно, фотографию фотографии. Это было сделано любителем при плохом освещении. Он был зернистым и размытым. Но Кристофер узнал это. Лицо на фотографии принадлежало Молли.


«Агент Горация сказал, что они положили на стол деньги, чтобы заплатить за убийство», - сказал Волкович. «И вот эта фотография лежала на столе, перемешанная с кровавыми деньгами».


Кристофер поднял глаза. Молли все еще смотрела в окно поезда. Через мгновение она почувствовала на себе взгляд Кристофера и улыбнулась. Волкович повернулся на деревянном сиденье и проследил за взглядом Кристофера. Он подмигнул Молли, затем долго смотрел на нее с задумчивым выражением лица.


«Они хотят заставить вас страдать», - сказал Волкович, снова глядя на Кристофера. «Я знаю, что ты не позволишь им приблизиться к этой девушке. Так что ты хочешь сделать, вернуться во Вьетнам? »


"Что еще делать?"


«Я так и думал, - сказал Волкович. «Бля, Джек Армстронг. Могу я вас отговорить?


"Нет."


«Где ты собираешься хранить ее, пока тебя убьют?»


- Может, в Париже.


«С Томом Вебстером?»


Кристофер кивнул.


«Все должно быть в порядке, - сказал Волкович. «У тебя достаточно денег?»


"Да."


"Где ты взял это?"


«Патчен вернул мне зарплату».


Волкович фыркнул, как будто мотивы Патчен были до смешного очевидны. «Приятно иметь друзей», - сказал он. «Я взял бы с собой все деньги, которые у меня были. Когда вы доберетесь до Сайгона, Гораций сделает все возможное, чтобы помочь вам, даже если никто не должен вам помогать; таков приказ Патчен. Вы до смерти напугали Наряд своими сумасшедшими идеями ».


«Тогда почему ты помогаешь?»


«К черту Патчен. К черту наряд. Что они знают? Вы должны знать одну вещь. Чыонг ток покинул Сайгон ».


"Куда он ушел?"


«Где-то на севере. Посоветуйтесь с Горацием. Тебе придется туда взлететь. Ради всего святого, не доверяйте никому, кто не связан с вами. Но здесь."


Волкович прижал к ладони Кристофера полоску бумаги размером с памятную почтовую марку. На бумаге были напечатаны номер телефона и имя Гас .


«Если вам нужен пилот, с Гасом все в порядке», - сказал Волкович. «У него есть хороший маленький самолетик, и он будет летать куда угодно и когда угодно. Дорого, но он помнит, кто ему заплатил ».


Волкович услышал приближающиеся шаги Молли и замолчал. Она переоделась в юбку. Волкович восхищался ею, когда она проходила мимо, не пытаясь скрыть свой интерес от Кристофера. После потери Ильзы он относился ко всем женщинам с презрением.


«Красивые ноги», - сказал он о Молли. "Она такая умная, как кажется?"


Кристофер кивнул.


«Плохая комбинация», - сказал Волкович.


Молли подслушала и обернулась. Волкович снова посмотрел ей в лицо, как будто глубоко изучая ее. Он погрозил ей пальцами, и она продолжила свой путь.


Кристоферу Волкович сказал: «Вы знаете, на кого она похожа, не так ли? Твоя мать - ее лицо как раз с того рисунка, который у тебя был.


«Он все еще у меня».


- Тогда покажи это своей девушке. Вы увидите сходство ».


Поезд подъехал к станции Висп. Без лишних слов и жестов Волкович встал и направился к двери. Молли вышла из туалета и что-то ему сказала. Волкович прошел мимо нее, поправляя свою тирольскую шляпу, как если бы она была чужой и говорила на языке, которого он никогда не слышал.


На мгновение лицо Молли озарила веселая улыбка. Волкович был прав: она действительно была похожа на Лори с рисунка Зенца.


- 3 -


Молли хотела переночевать в Дижоне. Там была гостиница, которая ей понравилась. В нем был однозвездочный ресторан, где подавали утку в апельсинах, ее любимое французское блюдо.


«Прошлым летом у нас в Дижоне была такая чудесная утка, - сказала Молли. «Давай повторим еще раз, Пол. Это мое представление о том, что происходит в будущем: вернуться к жизни, пока вы еще молоды, и воссоздать все хорошее, исключив такие неприятные вещи, как разлуки, потерянные украшения и резкие слова ».


«Нам нужно ехать в Париж», - сказал Кристофер. «Вебстеры ждут нас».


«Я не спешу в Париж. Это такой холодный серый город, и Том Вебстер все время одаривает меня свисающими взглядами. Можно было подумать, что он был вашей разведенной женой, а я другой женщиной ».


«Если в этой поездке все пойдет хорошо, вам больше никогда не придется оставаться в Париже».


«Конечно, не буду. Все прошло так хорошо, когда ты в последний раз был во Вьетнаме ».


Они ехали через три или четыре дюйма свежего снега по западному склону гор Джура. «Лянча» Кристофера свернула и занесло. Он съехал с дороги, вытащил цепи из багажника и надел их.


Когда он вылез из-под машины, Молли исчезла. Следы ее ботинок вели вниз с горы. Кристофер запер машину и последовал за ними. Сгущались сумерки, и он поспешил, опасаясь, что не сможет увидеть следы, если станет намного темнее. В долине внизу в каменных домах горело несколько тусклых желтых ламп. «Ангелус» ударил в церковный колокол. Он мог просто различить острый профиль церковного шпиля. Он ехал этим путем раньше и узнал деревню, хотя не мог вспомнить ее названия.


Следы Молли свернули с шоссе в лесную тропу. Кристофер нашел ее на несколько метров дальше. Она смела снег со скалы и сидела на нем, закутавшись в тулупе Кристофера, и смотрела на закат.


"Ты помнишь это место?" - спросила Молли.


Кристофер кивнул. В июне прошлого года они остановились здесь и устроили пикник. «У нас было то удивительное кисло-розовое вино, которое называется луковой кожурой», - сказала Молли.


Она расстелила пальто Кристофера на камне. «Пойдем», - сказала она.


«Тебе будет холодно».


«Нет, воздух теплый. Смотри, снова идет снег.


Мгновение спустя, когда Кристофер посмотрел в лицо Молли, она заплакала. Она не издавала ни звука; слезы блестели на ее щеках, и она дышала немного быстрее, в ритме с движениями их тел. Казалось, она танцует.


«У тебя такое милое тело», - сказала она.


В машине Молли ухмыльнулась Кристоферу. «Спасена от холода», - сказала она, повернув зеркало к себе и расчесывая мокрые волосы. «До тебя, - сказала она, - я никогда не занималась любовью с тем, кого я любила, действительно любила. Приснилось?


«Я так и думал».


«Но у вас?»


"Нет."


«Я не думаю, что когда-нибудь снова буду, а ты?»


Кристофер, глядя в снег, кружащийся в свете фар машины, покачал головой.


«Хорошо», - сказала Молли. «Потому что я использовал свое колдовство. Если бы ты нашел другую девушку, даже если бы я был мертв, я бы залез в ее тело, мой друг, чтобы в середине всего ты сказал: «Привет! Что это? Что-то здесь знакомое. Постой, это Молли! ”


«А что насчет другой девушки?»


«Я бы ударил ее холодно. Никакого удовлетворения от этого для нее ».


"Никто?"


«Это довольно тяжело для нее, не так ли? Раз в месяц я притворялась, что сплю - пусть она заберет тебя. Что плохого в том, что ты немного изменишься, пока я этого не знаю? "


- 4 -


В квартире Вебстеров на авеню Хош был ряд высоких окон во двор. В середине дня слабый зимний свет Парижа проникал в салон.


«Ослепляющее, солнце Парижа, не так ли?» - сказала Сибилла Вебстер. «В полдень можно почти различить черты лица людей в другом конце комнаты».


Сибилла, девушка из Вирджинии, считала Париж тяжелым местом. Она протянула руки к прерывистому синему пламени угольного костра.


«Этот камин - все, что спасает нас от замерзания», - сказала она. «Бедная Стефани обморожена. Я не знаю, как мы когда-нибудь восстановим ее кровообращение, чтобы она могла ходить на танцы и выходить замуж, как другие девушки. У нее ужасная грязная грудь из-за того, что она живет без центрального отопления. И вот она решила постричь волосы. На то, чтобы отрастить волосы до талии, потребовались годы. Это было великолепно. Один визит к парикмахеру одна, и мне вернули монахиню с ушками-кувшинами ».


Стефани, дочь Вебстеров, не обращала внимания на мать. Ее маленькая рука была уткнута в сияющую монашескую шапку из черных волос. Лежа на ковре с книгой, она внимательно слушала разговор отца с Полом Кристофером. Ее отцу нравилось верить, что она не могла понять эллиптическую речь, которую члены Народа использовали при обсуждении своей работы. Но Стефани, которая выучила арабский в детстве в Аммане и теперь говорила по-французски, а не по-английски, уловила нюансы.


Очки блестели на простом лице ее отца, скрывая его глаза. Подошвы его туфель шептались о ковер, когда он передвигал ноги, что было верным признаком того, что он нервничал. Пол Кристофер был его лучшим другом; Стефани всегда называла Кристофера «дядей Полом». Том Вебстер тихо говорил о Молли, сидевшей в другом конце длинного салона.


«Ей здесь рады, не поймите меня неправильно, - говорил Том Вебстер. «Но это не лучшее место для нее. Они следят за моей входной дверью ».


«Вы их видели?»


«Сфотографировал их». Вебстер протянул Кристоферу полоску фотографий, крупным планом лиц, сделанных телеобъективом. Вебстер приложил указательный палец к добродушному открытому вьетнамскому лицу.


- Нгуен Ким, - сказал Вебстер.


Кристофер узнал Кима, человека Чыонгтока в Европе.


«Нгуен Ким и его мальчики убили здесь пару вьетнамцев, - сказал Вебстер. «Французы сказали Киму, что он будет мертв, если убьет кого-нибудь еще. Они объяснили, что есть правила . Но Ким не знает, что существуют правила ».


Кристофер наклонился и взъерошил Стефани волосы. «Стефани, - сказал он, - не могли бы вы спросить Молли, есть ли у нее аспирин?»


Когда Стефани была вне пределов слышимости, Кристофер отвернулся от комнаты. «Возможен ли безопасный дом?» он спросил.


«Технически нет. Ты неприкасаемый. Волкович объяснил вам приказы Патчен. Я могу помочь тебе как друг, и я помогу. Даже Барни сделает это, хотя я никогда не видел, чтобы он рисковал своей жирной задницей ради кого-то, кроме Барни.


«Это немного жестковато».


«У вас есть свое мнение о Барни. У меня есть своя. Но если Вашингтон узнает, что мы разговариваем с вами, мы все будем продавать энциклопедии ».


Стефани соскользнула на свое место на ковре и снова открыла книгу. «Молли приносит вам аспирин, дядя Пол, - сказала она.


Молли налила две таблетки аспирина в стакан с водой. Кристофер выпил смесь. Том Вебстер предложил Молли выпить.


«Нет, спасибо», - сказала Молли. «Я должен сказать, что вы двое, кажется, тяжело справляетесь с этим. Что за тема? Могу я присоединиться?"


- Собственно говоря, предметом были вы. Что с тобой делать?


«Вернуться в солнечный Рим мне кажется лучшей идеей».


«Когда Пол вернется из Сайгона, вы можете поговорить об этом. Теперь нет.


" 'Нет'? Вы похожи на полицию мысли. Значит, я арестован?


«Я бы хотел, чтобы ты был таким», - сказал Вебстер. «О тебе хорошо позаботятся во французской тюрьме».


Стефани закрыла книгу и ударила ее о ковер. "Тюрьма! Это ужасно!" она сказала.


Сибилла пересекла комнату и нежно пнула дочь по узкому бедру.


«Вон, Стефани», - сказала Сибилла.


Стефани театрально вздохнула, поднялась на ноги и пошла в другой конец комнаты. Она легла с книгой у огня.


« Все пути,» сказал Сибил. "Спальная комната. Дверь закрыта. Том, она маленькая шпионка. Тебе следует быть осторожнее ».


Сибилла налила себе водки. «Если бы не Стефани, я бы не возражала против бомб и пуль», - сказала она. «Нам нравится, когда здесь Молли. Но это Стефани «.


Молли перевела взгляд с одного на другого. «Вы все абсолютно серьезно, не так ли?» она сказала. «Вы думаете, что мне нужна защита. Я не хочу, чтобы меня заперли, во французской тюрьме или в какой-нибудь другой чертовой французской твари. Я хочу вернуться в Рим ».


«Прислушайтесь к хорошему совету, - сказала Сибилла. «Том будет хорошо заботиться о тебе, пока Пола не будет».


«Я знаю квартиру, которую вы можете взять в долг», - сказал Вебстер. "Я могу посмотреть".


«И я буду внутри, как Рапунцель?» - сказала Молли.


«Как вы можете сделать это, не попав в неприятности?» - спросил Кристофер.


«Это законная операция, - сказал Том Вебстер. «Моя работа - наблюдать за вьетнамцами в Париже».


«Я не совсем вьетнамка, - сказала Молли.


«Нет, - сказал Вебстер, - но они будут жужжать вокруг тебя, как пчелы вокруг медового дерева».


«Какие стихи», - сказала Молли.


- 5 -


Сибилла помогла Молли переодеться: вьющийся черный парик, солнцезащитные очки в три часа ночи, пальто из кроличьей шкуры и мешковатые шаровары из золотой ламе. Они сказали ей, что мешковатые штаны особенно важны из-за ее незабываемых ног; Сибилла, хихикая, купила их для нее в магазинчике на Елисейских полях, который обслуживал туристов из Южной Америки.


Без десяти три зазвонил телефон. Сибилла не ответила. После паузы он снова зазвонил дважды. На этот раз Сибилла подняла трубку и своим стремительным голосом Вирджинии заговорила с Томом, который был на другом конце провода.


«Все в порядке», - сказала Сибилла Молли. «Помните, теперь идите в сторону Etoile до улицы Tilsitt. Том заберет вас на черном Ситроене. Прежде чем войти, убедитесь, что это Том.


Молли рассматривала себя в зеркало в полный рост. Молли указала на свою изменившуюся личность в зеркале.


«Как вы думаете, Пол предаст меня с этой загадочной женщиной?»


Сибилла поцеловала ее. «Не думаю, что тебе есть о чем беспокоиться, печенье», - сказала она.


Вебстер ждал ее в «Ситроене», когда она подъехала к улице Тильзитт. Он включил свет в куполе, чтобы она могла видеть его лицо. Двое полицейских в плащах бесстрастно наблюдали.


«Они подумают, что я девушка за пятьдесят франков», - сказала Молли.


«Они знают всех пятидесятифранковых девушек. Они подумают, что ваш муж приехал в Брюссель по делам.


Вебстер включил передачу. «Мы собираемся проделать долгий путь», - сказал он, не сводя глаз с зеркала заднего вида.


Во время долгой поездки по пустым улицам Вебстер говорил кодовыми фразами по портативному радио. Молли открыла бардачок в поисках салфетки и увидела большой синий пистолет.


Вебстер закрыл бардачок. Молли фыркнула. Он дал ей свой чистый носовой платок. «Мы почти закончили», - сказал он. «Это необычное место для безопасных домов. Он принадлежит спортивному бразильцу.


«Спортивный бразилец?»


"Вот увидишь."


Заглянув в солнцезащитные очки, Молли прочитала уличные указатели. Они находились в 16-м округе Парижа, недалеко от станции метро Muette. Она была здесь с Кристофером, чтобы пойти в музей, где у них было много Моне. Посмотрев на размытые холсты периода кувшинок художника, они прогулялись по парку среди толп нарядных французских детей, похожих на карликовых выпускников Ecole Normale.


Вебстер превратил Citroën в тупик на бульваре Босежур. Эта маленькая улочка, чуть больше внутреннего двора, казалась безлюдной. Вебстер ждал, открыв бардачок и положив руку на пистолет. Затем кто-то, стоявший в дверном проеме, закурил.


«Пойдем, - сказал Вебстер. "Снимай свою обувь. Быстро."


Они выскочили из машины. Вебстер увлек Молли в неосвещенный коридор и, потянув ее за руку, на бегу в чулках повел вверх по лестнице. Это был долгий путь. Вебстер светил фонариком на лестнице на каждой площадке, и в этих коротких вспышках накала Молли увидела, что его лицо было мокрым от пота. Он громко дышал в темноте.


Наверху открылась дверь квартиры. Кристофер стоял в дверях. Молли и Вебстер ринулись к нему, и он закрыл дверь. Молли огляделась. Спортивный бразилец обставил свое жилище стеклянными столами и кубическими черными стульями. Шкуры тигров были разбросаны по пушистому белому ковру. Стены были зеркальными от пола до потолка и окрашены в голубой и розовый цвет. Молли видела тысячи изображений себя в своем вьющемся черном парике, в пальто из кролика, в своих золотых шароварах из ламе.


«Я чувствую себя любовницей короля Зога», - сказала Молли. « Всегда ли так, Пол?»


«Всегда, - сказал Кристофер.


Поскольку Кристофер так ее любил, Молли смогла вытащить его из его тела в свое. Жестом, с крохотным изменением выражения лица она сделала это сейчас, и он увидел абсурдную квартиру, нелепую ситуацию ее глазами. Он начал смеяться. Молли присоединилась к нему. Слезы веселья текли из их глаз. В своем парике и одежде уличной проститутки она обняла его и покрыла его лицо поцелуями.


«Можно ли быть счастливее этого?» - спросила Молли, глядя на их изображение в зеркалах.


Том Вебстер недоверчиво покачал головой. Он упал на тигровую шкуру, задыхаясь; его большой палец торчал из дырки в носке.


«Думаю, я выпью», - сказал он.


Взяв виски с водой, Вебстер торжественно посмотрел на Молли.


«Послушай меня, - сказал он. «Это безопасный дом. Вы будете здесь в безопасности, пока не выйдете на улицу. Это главное правило, Молли. Оставайся в этой квартире. Если вы это сделаете, мы можем гарантировать вашу безопасность. Если вы этого не сделаете, никто не сможет вас защитить ».


Он дал ей маленькое радио, которое использовал в машине, и показал ей, как это работает. Он повесил его ей на шею за ремешок, сбив ее парик криво. Молли сняла парик и бросила его на один из стеклянных столов. Ее шуба из кроличьей шкуры уже лежала на полу у двери.


«Носите радио двадцать четыре часа в сутки», - сказал Вебстер. «Возьми это с собой в постель. Внизу всегда будет мужчина.


Вебстер подвел ее к окну и указал на мужчину, стоящего в дверном проеме через тупик.


«Если вы хотите, чтобы мы», - сказал он, - «просто нажмите кнопку, чтобы передать сообщение, и скажите« Австралия » . Это ваше кодовое слово. Если кто-то из нас подойдет, мы позвоним вам и скажем Сидней . Никто другой не войдет в дверь - ни женщина, ни ребенок, ни бездомная кошка. Хорошо?"


«Верно», - сказала Молли. "Австралия. Сидней."


Она нажала кнопку, и радио издало пронзительный крик. Она уронила его, пораженная.


Вебстер указал на рацию, напоминая ей обо всех его предупреждениях. «Увидимся завтра, когда Пол уедет», - сказал он. «Пол, спустись со мной».


Фактически они поднялись на лифте. Молли слышала, как он завывал в шахте, и слышала, как далеко внизу в ночи хлопали ворота. Она подошла к окну и выглянула. Вебстер и Кристофер разговаривали со стражем в дверном проеме. Мужчина кивнул, словно подтверждая приказ, затем покопался в кармане и перебирал мелочь. Когда он не смог найти то, что ему было нужно, Кристофер дал ему что-то, похожее на монету, и он поспешил прочь.


В зеркальных стенах отражался циферблат часов. Прошло пять минут, и часовой вернулся. Кристофер поднял глаза и увидел в окне Молли. Она помахала. Он ничего не сделал в ответ. Радио Молли затрещало.


«Сидней», - сказал чей-то голос.


"Куда делся часовой?" - спросила Молли, когда вернулся Кристофер.


«На станцию метро, чтобы позвонить».


«Было ли это Jeton вы дали ему?»


"Да."


«У вас всегда есть то, что им нужно, не так ли?» - сказала Молли. «Что они будут делать без тебя?»


Они обнялись среди зеркал. Между ними застряло радио. Молли расстегнула ремешок, и он с глухим стуком упал на белый ковер у ее шубы из кроличьей шкуры.


«Завтра достаточно времени для кодовых слов», - сказала она.


- 6 -


Позже, когда он шел по взлетной полосе, чтобы сесть на самолет, направляющийся в Сайгон, Кристофер подумал о Молли: спящей, как он оставил ее, и проснувшейся, как она должна скоро проснуться, исполненная гнева и печали. Она не могла понять, почему он никогда не может с ней попрощаться. Он оставлял ее одну и раньше таким же образом, без единого слова.


«Это единственное, что я ненавижу в тебе», - говорила она ему каждый раз, когда он возвращался. «Это такая простая вещь - разбудить меня и поцеловать, прежде чем ты уйдешь. Почему ты не можешь этого сделать? »


Молли была права. Это было просто. Но в конце концов он ее так и не разбудил.


В самолете Нгуен Ким опустился на колени в кресле первого класса, одной нежной коричневой рукой схватился за пальцы белокурой стюардессы, а другой погладил ее запястье. Пальцы Ким чувственно двигались от пульса к ладони и обратно, обводя вены и кости. Стюардесса, француженка с тщательно накрашенным лицом, стояла, расставив ноги, упираясь каблуками в ковер, в глазах ее гневно, что этот темнокожий мужчина осмелился прикоснуться к ней.


Кристофер сел на место позади Ким.


Ким разговаривал со стюардессой на свежем американском английском, который он выучил в Калифорнийском университете в Лос-Анджелесе. Стюардесса потянула, пытаясь освободить руку, и когда Ким не ослабил хватку, она покраснела.


«Я не понимаю по-английски», - сказала она по-французски.


Ким перешла на французский. «Я научу тебя», - сказал он. "Скажите мне ваше имя."


«Доминик, месье».


«Английский - фантастический язык, Доминик. Вы не должны быть против только потому, что на нем говорят американцы ».


Ким видела, как Кристофер поднялся на борт. Он отпустил стюардессу, и она поспешила прочь. Ким встал, снял куртку, аккуратно сложил ее и положил на верхнюю вешалку. Он продолжал улыбаться, даже когда был один; он выучил приветливость не хуже английского в Калифорнийском университете в Лос-Анджелесе. Ким был членом королевской семьи Нгуен; его предки были королями Вьетнама. Теперь он парил между новым порядком и старым, беря деньги и делая все необходимое, чтобы их заработать. Из-за своего происхождения он считал, что имеет больше прав на жизнь, чем другие; конечно более прав, чем любой напыщенный француз или какая-нибудь неповоротливая дворняга американец.


«Привет, Пол, - сказал он. «Вы заметили глаза на том тушеном мясе? Это глаза шлюхи, очень пренебрежительные. Каждый мужчина в мире хочет меня трахнуть . Белые буржуазные женщины думают, что они все понимают, потому что понимают похоть. Почему бы нам не сесть вместе? »


Самолет начал выходить на взлетно-посадочную полосу. Ким посмотрел на часы - Patek Philippe из чистого золота с золотым ремешком. На каждом указательном пальце у него было тяжелое золотое кольцо с большими рубинами.


Самолет набрал скорость и взлетел. Ким снова посмотрел на свои золотые часы, кольца сверкали.


"Как раз вовремя; хорошо, - сказала Ким. «Мне пришлось бежать, чтобы сделать этот самолет. Меня бесит, когда я это делаю, и это происходит поздно ».


Мимо прошла стюардесса, и Ким схватила ее за руку. «Держу пари, ты сможешь найти шампанского для меня и моего друга», - сказал он. "Мы собираемся скоро поесть?"


«Есть закуска».


«Даже закуски во Франции восхитительны. Какая еда!"


«Я возьму Perrier, - сказал Кристофер.


Когда стюардесса принесла подносы, Ким отмахнулся от еды и попросил еще шампанского. Он уже выпил полдюжины стаканов. Его глаза потускнели.


«Эта еда отвратительная, - сказал он Кристоферу. «Я скажу вам странную вещь. Как только я сажусь в самолет во Вьетнам, я теряю аппетит ко всему, кроме вьетнамского. Французская еда, французское вино такие грубые, такие грубые. Француженки - коровы. Не как дома - ароматная, шелковистая, тихая киска. . . . Я тебе надоедаю?"


«Я не против небольшого расизма, - сказал Кристофер. «Что делает Truong toc?»


- В основном думает о тебе. Я на твоей стороне, Пол. Я понимаю американцев. Я все время говорю старику, что в вашей кампании по уничтожению его, его семьи и всего, что он считает священным, нет ничего личного.


«Он верит в это?»


"Конечно, нет. «Кто этот сумасшедший американец?» он спрашивает. 'Что же он хочет? Что сделало его таким, какой он есть? »


«Он поговорит со мной?»


"В чем смысл? Вы уже рассказали правительству США все, что знаете ».


«Может, они мне не поверили».


Ким засмеялась - редкий звук для вьетнамца. «То есть смешно,» сказал он. «Я должен сказать об этом Труонг Току».


Самолет летел сквозь облака. Когда огни Парижа погасли, самолет оказался в ярком лунном свете.


«У тебя нет с собой прелестной Молли?» - спросила Ким. «Но тогда ты не такой, как другие американцы, не так ли? Они делают из своих женщин товарищей, возят их повсюду. Неудивительно, что у них так много проблем с ясным мышлением ».


Ким подошел к пустому ряду сидений, вытащил подлокотник и завернулся в одеяло. Всю оставшуюся дорогу он молчал. Он не смотрел в окно. Он не ел, не пил алкоголь. Он сидел, скрестив ноги под собой, его спина была совершенно прямой, глядя вперед, как монах в процессе медитации.


Когда самолет приблизился к Сайгону, Ким вышла из туалета и встала на колени на сиденье перед Кристофером, скрестив руки на спинке сиденья. Он изменился. Теперь он был одет по-вьетнамски в прозрачную белую рубашку, свободные брюки, сандалии. Его черные волосы блестели маслом. Его лицо потеряло живость и стало серьезным и серьезным. Он перестал говорить по-английски.


«Я полагаю, вы знаете, что Truong toc находится в Хюэ», - сказала Ким.


«У вас есть для него адрес?»


«Ты действительно хочешь его увидеть?»


"Да."


«Добравшись до Хюэ, посетите королевский дворец в пять вечера. Носите с собой копию Le Monde . Откройте его и прочтите у царских гробниц. Иногда старик выставляет туда дозорных. Они тебя заметят.


В последней западной манере Ким подмигнул Кристоферу. Затем его лицо потеряло всякое выражение, пока он ждал, пока колеса коснутся взлетно-посадочной полосы.


- 7 -


В аэропорту Гораций Хаббард ждал у входа в пассажирский терминал, рядом с ним находился вьетнамский чиновник. Гораций был очень высоким, а вьетнамский - очень низким; ни один мужчина, казалось, не осознавал разницы в росте. Они легко болтали, улыбаясь, и когда Кристофер подошел, Гораций небрежно поднял руку в знак приветствия. На нем был свой посольский тропический костюм: жакет из плотного хлопка, галстук-бабочка в горошек, брюки цвета хаки, лоферы, отполированные до блеска. Его рукопожатие было сильным, и когда он посмотрел в глаза Кристофера, его собственные голубые глаза, глубоко посаженные под густыми темными бровями, доброжелательно блеснули.


- Гораций, - сказал Кристофер. «Я не ожидал увидеть тебя здесь».


«Приказ Барни. Бинь, это мой двоюродный брат.


Вьетнамский чиновник держал в руках штамп и блокнот. Он улыбнулся и протянул руку. Кристофер дал ему свой паспорт. Вьетнамец проштамповал его, не глядя на него, и вернул обратно.


К ним присоединился тайец, коренастый мускулистый мужчина, ноги которого, казалось, держались за землю, когда он шел. Его мощные бицепсы заполняли рукава безупречного белого пиджака.


«Привет, Понг», - сказал Кристофер. "Как дела?"


"Жив здоров."


Понг был человеком Волковича: шофером, поваром, головорезом, телохранителем.


Гораций проводил Кристофера до его машины, посольского Chevrolet, которую охранял вьетнамский полицейский. Двигатель работал; кондиционер, установленный на максимум, подал в запеченный интерьер теплый воздух. Понг мчался по взлетной полосе с чемоданом Кристофера. Он взял его прямо из багажного отделения самолета.


«Я не знал, что вы предоставляете эти услуги», - сказал Кристофер Горацию.


«У меня взаймы Понг, пока не приедет новый начальник станции. Это прощальный подарок Барни своему верному помощнику.


«Почему ты встречаешься со мной?» - спросил Кристофер.


"Почему нет? Это вряд ли разрушит ваше прикрытие. В этой стране у тебя не осталось никакого прикрытия ».


«Это похоже на цитату Барни».


Гораций пожал плечами. Не было необходимости объяснять заявления Волковича; они испугались только потому, что в них было так много правды.


Гораций запустил кассету Бетховена «Императорский концерт» на портативном плеере. Он задернул шторы на задних окнах. Понг маневрировал на большой блестящей машине по забитым улицам. Из кричащей массы пешеходов и велосипедистов выскочил мальчик на рычащей «хонде». Понг чуть не ударил его. Он сердито крикнул через лобовое стекло на Понга и сильно ударил по бокам «шевроле» подошвой своего глянцевого пластикового ботинка. Понг, ничего не выражая, посмотрел через стекло на мотоциклиста. Мальчик снова ударил ногой по американской машине. Понг полез под газету на сиденье рядом с ним и достал пистолет-пулемет, который был там спрятан. Он остановил машину и с оружием в руке спокойно посмотрел на мальчика на мотоцикле. Мальчик умчался.


Гораций положил холщовую сумку Кристоферу на колени. Кристофер расстегнул молнию. Он содержал стандартный набор домовладельцев для экипажа во Вьетнаме: две гранаты, обоюдоострый нож, баллончик с булавой, заряженный 9-мм пистолет Browning Hi-Power с дополнительным магазином на тринадцать патронов и шведский пистолет-пулемет Kulspruta, например тот, который Понг указал на мальчика на мотоцикле. Конструкторы пистолета-пулемета ничего не сделали, чтобы сделать его красивым. Он был металлический, грубый и неуклюжий, с длинным ящиком для боеприпасов и толстым цилиндром глушителя, прикрепленным к его дульной части.


Гораций был смущен. «Барни попросил меня предложить это вам», - сказал он. «Вы знакомы со шведским K, также называемым Карлом Густавом? Он стреляет шестью сотнями выстрелов специальных секретных боеприпасов Парабеллум в минуту. Это самый мощный пистолет-пулемет в мире, и мы единственные во Вьетнаме, у кого он есть ».


Кристофер улыбнулся Горацию и застегнул молнию на холщовой сумке. «Нет, спасибо», - сказал он. "Я пришел с миром."


«Барни особенно хотел, чтобы это было у тебя».


"Нет."


Двоюродные братья обедали вместе. Гораций оставался в доме Волковича до прибытия нового начальника станции.


«Может быть, новый человек будет здесь спать», - сказал Гораций. «Барни никогда бы не стал».


"Нет? Я этого не знал ».


«Барни молчит. Он никогда не спит там, где живет. Кто-нибудь может застать его спящим ».


Кристофера это позабавило. Это был новый факт.


"Где он спит?"


«В секретных местах. Он все время меняется. По его словам, это началось, когда его жена ушла от него. Он спал с ней все это время, и она могла так же ударить его ножом в сердце, как совершить прелюбодеяние. С тех пор он спал один. Он всем советует ».


«Какие секретные места? Безопасные дома? »


Гораций пожал плечами. «Не было особого смысла спрашивать. У Барни есть свои эксцентричности.


Под диваном спал питон. В его гладком теле была шишка. Змея была еще одной эксцентричностью Волковича.


«Питон идет с домом», - сказал Гораций. «Перед отъездом Барни накормил его свиньей; он должен спать, пока он не переварит свою еду. Змеи - не очень отзывчивые домашние животные. Интересно, что почувствует новый вождь, когда проснется и попросит вторую поросенка ».


- 8 -


Ближе к вечеру Гораций вздремнул. Как только стемнело, Кристофер вышел. В кожаной сумке через плечо он нес сменную одежду и туалетный набор, достаточный для ночной поездки. Он думал, что Понг может последовать за ним, но он этого не сделал.


Убедившись, что за его спиной никого нет, Кристофер позвонил Гасу, пилоту, рекомендованному Волковичем, по телефону-автомату.


С акцентом спелого кокни Гас дал Кристоферу инструкции: «Я занимаюсь делами на крыше отеля« Маджестик ». Приходи в одиннадцать тридцать. Слишком поздно для толпы за ужином и слишком рано для серьезных пьющих, так что здесь никого не будет, кроме тебя, меня и шпионов. Я всегда за одним столом, в северо-западном углу. Ты хочешь назвать мне свое имя? »


«Кроуфорд».


- Кроуфорд, верно. Принесите деньги. Это очень дорого, Маджестик ».


Идя к отелю сквозь ночную толпу, Кристофер услышал вдалеке громкий взрыв. Ни он, ни кто-либо еще на улице Ту До не обращали внимания на звук; далекие взрывы не вызывали любопытства в Сайгоне. Он добрался до отеля «Маджестик» и поднялся наверх. С крыши он мог видеть большой огонь, горящий на западной окраине города, за пределами слабого свечения уличных фонарей и неоновых вывесок.


Метрдотель указал на Гаса за столиком у парапета.


Гас был китайцем. Кристофер был удивлен: голос Гаса, раздавшийся по телефону, вызвал ассоциации с коренастым краснолицым бывшим летчиком-сержантом Королевских ВВС. Гас потягивал пиво из бутылки и наблюдал за сиянием пламени.


«Что у вас есть, ребята, что могло бы так ярко гореть?» - спросил он Кристофера.


"Я не знаю."


«Прекрасный огонь. Вы должны передать это маленьким болверам. Они знают, как все взрывать ».


Официант принес Кристоферу пиво Heineken. Гас чокнулся бутылкой Кристофера.


«Итак, - сказал он. «Вы хотите прокатиться на самолете».


«Какой у вас самолет?»


«Пайпер Апач».


«У этого есть два двигателя?»


"Верно. Куда ты хочешь пойти?"


"Север."


«Где именно? Я должен подать план полета, свериться с моими картами ».


«Рядом с Данангом».


«Рядом с Данангом. Это рискованный полет. Подойти к месту всегда рискованнее, чем ударить его, не так ли?


Глаза Гаса метнулись между пламенем на горизонте и лицом Кристофера. Он отвернулся и сказал: «Перед взлетом это будет стоить вам тысячу долларов, американец. Если вы измените пункт назначения, вы будете должны больше денег ».


"На сколько больше?"


«Зависит от пункта назначения. Чем ближе Ханой, тем дороже. Это справедливо, не так ли? "


Гас осушил перевернутую бутылку Heineken.


«Я хочу уехать сегодня вечером», - сказал Кристофер.


"Верно." Гас поднял бутылку свежего пива. «Если вы не возражаете против того, чтобы у пилота было немного алкоголя в крови».


"Вы готовы к ночным полетам?"


«Ты не поверишь правде на этот счет, приятель. Время, господа.


Этот поток кокни, исходящий с плоского морщинистого лица китайца, болезненно худого человека, уже немолодого, позабавил Кристофера. Гас оплатил чек и опрокинул официанта.


Он быстро повел Кристофера по улице Ту До. В мужском туалете бара в подвале Кристофер передал десять стодолларовых купюр. Гас считал деньги во время мочеиспускания, поставив бутылку пива на фарфоровый верх писсуара.


«Мы поймаем шоу в зале, а потом пойдем», - сказал Гас. «Так будет выглядеть, как будто мы просто хорошо проводим время. Или ты не против, кто увидит, как мы взлетаем под луной фон Рихтгофена? »


«Звучит нормально, - сказал Кристофер.


За пределами мужского туалета нельзя было разговаривать. Оркестр, играющий на усиленных инструментах, произвел ужасный шум. Бар был пристанищем для американских гражданских пилотов. Хотя среди пилотов было много фотографов, они проигнорировали Гаса, товарища пилота, когда он пробился к бару и заказал еще два пива. Они не относились к нему как к незнакомцу - если уж на то пошло, они не относились к Кристоферу как к незнакомцу - но и не относились к нему как к члену клуба.


Кристофер задавался вопросом, изгоем ли Гаса из-за его расы или из-за его акцента; он надеялся, что это не имеет ничего общего с его навыками летчика.


Пьяный техасец в стетсоне, вальсируя под рок, прижал к груди хрупкую смуглую девушку. Ноги девушки болтались на высоте двух футов над полом. Техасец раскачивал ее, пока ее тело не стало горизонтальным. Ее туфли, красные атласные туфли, слетели с ног. "Мои ботинки!" воскликнула она. "Мои ботинки!" Барабаны прокатились в зале, и техасец уронил девушку. Она на четвереньках карабкалась за туфлями.


«Вы видели нашу Рози?» - крикнул Гас. Кристофер покачал головой. «Вы когда-нибудь были в Зеленой уборной во Вьентьяне?» Кристофер кивнул. «То же самое», - сказал Гас. "Прекрасный."


Шоу началось и закончилось выступлением Рози. Она была выше большинства вьетнамских девушек. Несколько ярких тканевых роз были приколоты к занавеске черных волос, упавшей до ее колен. В противном случае она была голой. Когда она появилась на сцене, американцы хрипло приветствовали ее. Кристофер, сидевший у стойки бара, смотрел в зеркало в баре на мужчин на стульях рядом с ним. Все пили пиво из бутылки. Каждый обнимал вьетнамскую девушку, и у каждого на левом запястье были стальные часы Rolex.


Рози начала танцевать. Когда она раскачивалась под гавайскую песню, ее волосы разделились на пробор, как юбка хула, и поднялись крики приветствий. В ее хрупком теле была странная невинность. Грудь была не больше, чем набухшие соски. Слабая тень между ее бедрами могла быть косметикой.


Мужчины начали бросать на сцену пачки сигарет. Рози поймала коробку Winstons, достала сигарету и, танцуя, подошла к краю сцены, прося прикурить. Она поймала еще один сверток и закурила еще одну сигарету. Толпа приветствовала ее и засыпала ее пачками сигарет. Покачиваясь и улыбаясь, Рози изящно танцевала в сторону. Кто-то протянул ей зажженную сигарету. Красивым жестом она сунула его в рот. Теперь она курила две горящие сигареты и держала две другие.


Волосы спускались ей на спину, так что тело куклы было на виду. Ей вручили еще зажженные сигареты. Она держала по четыре сигареты в каждой руке и по три во рту. Все время танцуя, закручивая свои великолепные волосы, она ловко переносила горящие сигареты из пальцев в рот, быстро затягиваясь, чтобы все они горели. Было что-то глубоко извращенное в том, как эта обнаженная девушка выпускала клубы дыма из носа и рта. Взволнованные руки потянулись к краю сцены, предлагая еще зажженные сигареты. Рози кокетливо отказала им.


Наконец Рози приняла еще одну сигарету. Ей некуда было его положить; ее руки и рот были полны. Она надулась, улыбнулась и прислушалась к крикам мужчин. Она подняла одну стройную круглую ногу и поставила ступню на другое колено.


С кошачьей улыбкой она вставила сигарету во влагалище. Она пошевелила мышцами живота. Сигарета светилась. Она вставила еще одну сигарету и еще одну. Кончики сигарет загорелись красным, а мышцы ее живота сжались. Рози сделала полный наклон спины, положив руки на пол. Пилоты, смеясь, завывая и хлопая друг друга по плечам, наблюдали, как Рози выкуривала шесть, затем семь, затем восемь сигарет за раз, концы светились между ее растопыренными детскими ногами.


Гас коснулся руки Кристофера. «Это подходящий момент, чтобы ускользнуть», - сказал он. Они двинулись сквозь толпу к двери.


"Рози чудо, не так ли?" - сказал он, когда они были на улице. «Но я бы не стал трогать ее шестом баржи. Хлопать тоже плохо, но рак? "


- 9 -


Небольшой самолет Гаса пролетел вниз по устью Меконга, рыская и ныряя, пересекая и пересекая воду и землю. «Вы пересекаете швы в воздухе, летая таким образом над землей и водой», - сказал Гас. Самолет упал, и Гас подрезал нос. "Видеть?" он сказал. Ночь была на удивление ясной. Река залита лунным светом, и с самолета Кристофер увидел тени мачт и такелажа, дрожащие на медленной речной воде.


«Для нас это океанский путь», - крикнул Гас. «Слишком много луны, чтобы летать над джунглями. Джунгли кишат тараканами ВК с зенитными орудиями ».


- пробормотал Гас в рацию, затем повернул переключатели на своей радионавигационной системе. Самолет достиг высоты. Развернув испачканную карту авиации, Гас указал на выступ вьетнамского побережья.


«Что мы собираемся сделать, - сказал он, - это лететь на северо-восток, пока не выйдем за побережье, а затем уже на север над соленой водой. Это дальше, но в Южно-Китайском море тараканов нет. Хорошо?"


На западе, как закрытое во сне веко с бахромой, лежало темное лесное побережье Вьетнама. Пятнистая вода простиралась до горизонта со всех сторон. Кристофер видел фосфоресцирующий кильватерный след американского эсминца, стоявшего на станции у устья Меконга.


Гас убрал руки с пульта управления. «Джордж управляет самолетом - автопилотом, - сказал он. "Ты собираешься бодрствовать?"


Кристофер кивнул. Гас прикрыл глаза клювом бейсболки. «Встряхни меня, если услышишь странные голоса», - сказал он и мирно заснул, положив подбородок на грудь, скрестив руки для тепла.


Монотонный шум двигателей нарастал и утих, гребные винты врезались в разреженный воздух над морем. От обогревателя в кабину хлынули потоки раскаленного воздуха. Кристофер почувствовал легкое недомогание, как всегда в самолетах. Гас спал больше трех часов. Проснувшись, он выпил воды из армейской столовой и предложил ее Кристоферу. Затем, зевая, он забрался на заднее сиденье и порылся в холщовой спортивной сумке, положив на сиденье пистолет-пулемет Кульспрута, идентичный тому, который Гораций предложил Кристоферу, и стал искать в глубине сумки. Он нашел то, что хотел, и вернулся на место пилота, оставив оружие на виду.


"Завтрак?" Он предложил Кристоферу одну из двух толстых плиток шоколада, которые он достал из спортивной сумки. Плитки шоколада расплавились и снова затверделы, так что они превратились в жесткие коричневые лужи в фольгированных обертках.


Гас, жуя, проверил свои инструменты. «Наступает момент истины», - сказал он. «Мы летели прямо по 109-му меридиану, и через минуту или две нам придется повернуть налево на Дананг, если мы туда собираемся. Но мы идем не туда, правда? »


«Мы едем в Хюэ».


Гас перестал жевать шоколад. Его лицо исказилось от недоверия.


«Оттенок? Вся эта загадка кровавого оттенка? Я думал, по крайней мере, мы приземлимся в Лаосе, чтобы забрать партию опиума. Оттенок! »


«Какая плата за Хюэ?» - спросил Кристофер.


«Никакого обвинения в кровотечении для Хьюэ. Но мне нужно еще двести, чтобы компенсировать разочарование. Я считал тебя настоящим солдатом удачи.


Гас, работая со своими инструментами, изменил курс. Хюэ, королевская столица старого Вьетнама, находился примерно в ста милях к северо-западу от Дананга. Он перебрал графики и бросил их на заднее сиденье.


«Никакой кровавой карты для кровавого Хьюэ», - сказал Гас. «Не знаю, смогу ли я найти аэропорт. Ты должен был сказать мне Хюэ. Вы когда-нибудь приземлялись в Хюэ? "


"Нет."


- Тогда слепой будет вести слепого. Я тоже ».


Гас завершил длинный поворот, выровнял крылья и снова включил управление автопилотом. Он скрестил руки, снял кепку и снова заснул.


Луна, все еще большая и яркая, переместилась к западному горизонту. Кристофер не спал с тех пор, как уехал из Парижа. Он закрыл глаза и снова мечтал о своем детстве. Его мать одарила его своей блестящей медленной улыбкой; они ехали в Тиргартене; она смотрела с высокой лошади на Пола на его пони. На ней были начищенные сапоги из бычьей крови. Она предложила ему шоколад. Во сне он чувствовал запах шоколада и крема для обуви. Он понял, что вырос и его мать вернулась. Хаббард был прав: она жила, ничто не могло заставить ее умереть против ее воли. «Теперь можно попрощаться», - сказала она. «Но помните, они не могут приказать нам попрощаться. Какое право они имеют смотреть нам в лицо, когда мы прощаемся? » Она подняла рисунок Зенца с изображением денди гестапо; пятеро милиционеров вырвали его у нее из рук и избили дубинками в клочья. Пол поднял отрубленную руку гестаповского денди и вынул паспорт Лори из его цепких пальцев. «Попрощайся сейчас» , - сказала Лори; «Я иду прямо к Паулюсу, не волнуйся». Она поскакала прочь. Пол не мог произнести этого слова. Молли была рядом с Лори на другой лошади. «До свидания, до свидания», - закричали женщины, скакая прочь, и их волосы, пробитые солнцем, развевались, как вымпелы.


Громким голосом Гас сказал: «Черт возьми!»


Над носом самолета Кристофер увидел береговую линию. Луна зашла. Первые отбеленные оттенки азиатского восхода солнца коснулись низко плывущих облаков.


«Чрезмерный сон», - сказал Гас. «Я думал, ты не заснешь».


"Что это за берег?"


«Живописный Вьетнам, конечно, но где?» - сказал Гас. "Посмотрите на время. Мы летели через пункт назначения ».


Гас включил радио. Он переключил диапазоны и слушал. Размытая болтовня пилотов, разговаривающих на английском и вьетнамском языках, и на языке, отличном от вьетнамского, плавно переходила в помехи. Гас выключил автопилот и начал широкий разворот, хлопнув рукой по рычагу управления носом, чтобы сбросить высоту. Он вскинул голову, ища ориентиры.


«Я буду честен с вами», - сказал он. «Я не знаю, где мы, черт возьми, находимся. Но я делаю здесь левый поворот, и это должно привести нас в Хюэ. Я собираюсь спуститься ».


Они летели на несколько футов над верхушками деревьев. «Это один из способов узнать, попали ли вы в страну тараканов», - сказал Гас. «Не рекомендуется слабонервным. Если бы это было так, они бы стреляли нам по заднице ».


Он указал вперед. В миле или двух впереди показался комплекс взлетно-посадочных полос.


«Я думаю, что это Хюэ», - сказал Гас. «В любом случае, мы приземлимся, опустошим наши мочевые пузыри и скажем им, что заблудились».


Гас заговорил по радио. Башня не ответила. Он пролетел над полем, продолжая говорить. На его радиозвонок не было ответа, и на земле не было никаких признаков жизни.


«Может быть, ночью тараканы захватили нас», - сказал Гас. В микрофон он сказал: «Проснитесь, тараканы». По-прежнему не было ответа. «Они все спят, - сказал он. «Ни проклятого радио, ни кровавых огней взлетно-посадочной полосы, ни кровавого ничего».


Вдруг загорелись огни взлетно-посадочной полосы. «Ура, чертов дворник включил свет», - сказал Гас. "Подожди."


Он сделал крутой поворот, выровнялся с огнями взлетно-посадочной полосы и быстро приземлился.


Пока выруливающий самолет проносился мимо, пропеллеры отражали цвета восхода солнца, Гас виновато ухмыльнулся. Он полез в карман рубашки и вернул две лишние стодолларовые купюры Кристофера. «Бесплатно за заблуд», - сказал он.


Это было долгое такси до зданий аэровокзала. Гас вгляделся в полумрак. Кристофер понятия не имел, как выглядят здания аэропорта в Хюэ. Это были стандартные квадратные бетонные коробки, сочащиеся тропическими язвами.


Из одного из зданий выбежали мужчины.


«Черт возьми, - сказал Гас. Он нажал на тормоза и завел моторы, мчась по асфальту.


Некоторые из мужчин запрыгнули в машину и помчались по полю с горящими фарами. Самолет вздрогнул, когда Гас увеличил скорость. Его узкое лицо под козырьком фуражки было мрачным; манипулируя элементами управления, он скрипел зубами.


Гас одной рукой залез на заднее сиденье и схватил автомат. Он передал оружие Кристоферу. «Если они попытаются обогнать нас в этом грузовике, стреляйте в ублюдков», - крикнул Гас.


Кристофер уткнулся лицом в окно из оргстекла и оглянулся. Он не видел грузовика. Самолет поднялся с земли и снова упал с кувшином. Гас, перевязав шею, потянул за штурвал, пытаясь заставить самолет взлететь.


«Вставай, зверь», - сказал Гас.


Колеса снова ударились о землю. Затем произошел еще один удар с содроганием, и самолет перевернулся носом. Когда он начал вращаться, Кристофер понял, что грузовик протаранил их сзади. Гас, висящий в ремнях безопасности, отчаянно заглушил двигатели и щелкнул переключателями, чтобы активировать огнетушители.


Машина приземлилась правой стороной вверх. "Вон, вон!" - воскликнул Гас. Кристофер уронил автомат. Гас подхватил его с пола и ногой распахнул непрочную дверь самолета.


Прежде чем Кристофер смог открыть свою дверь, приклад ружья пробил оргстекло; край пластикового листа открыл разрез длиной четыре дюйма на лбу Кристофера. Он ничего не чувствовал, но был ослеплен кровью, текущей ему в глаза. По крайней мере двое мужчин грубо вытащили его из самолета и оттащили от обломков.


Кристофер вырвался и вытер кровь с глаз. Он не мог прекрасно видеть, но видел достаточно хорошо. Двое молодых людей в помятой форме горчичного цвета повалили Кристофера на землю; он набил рот порошкообразной грязью и закашлялся, вдыхая ее в легкие.


Гас бежал за деревья в сотне ярдов от края взлетно-посадочной полосы. За ним гнались трое мужчин в горчичной форме. Гас преодолел около двадцати ярдов. Его преследователи кричали, чтобы он остановился. Один из них выстрелил в воздух очередью из автоматического оружия. Гас потерял шляпу, и Кристофер подумал, что его ударили, но он продолжал бежать.


Гас развернулся и упал на одно колено. Дуло его пистолета-пулемета очень быстро мигало. Снаряды Парабеллума пробили разбитый фюзеляж и подняли грязь возле Кристофера. Мужчины, которые держали Кристофера за руки, накинулись на него, словно защищая его от пуль. Он все еще бесконтрольно кашлял, пытаясь выбросить пыль из легких.


Задыхаясь, Кристофер попытался поднять голову. Один из мужчин наклонил голову и лег на нее. Кристофер подумал: «Я задохнусь в разгар перестрелки».


Он извивался, пока не увидел. Все трое преследовавших Гаса начали стрелять. Шум их оружия, стреляющего в автоматическом режиме, походил на звук пилы, проносящейся сквозь бревно. Пистолет-пулемет вылетел из рук Гаса.


Впоследствии Кристофер подумал, что видел части тела Гаса, оторванные скоростными пулями; возможно, это был звук пилы, который заставил его так думать. Потом было абсолютно тихо, если не считать дыхания людей совсем близко.


Кристофер все еще не мог дышать. Его руки были скручены за спиной. Эти очень молодые люди пахли не вьетнамцами: их дыхание было чистым, без резкого рыбного запаха вьетнамской еды.


Кристофер услышал рыдание. Думая, что один из его похитителей-мальчишек был ранен, он посмотрел в плоское лицо солдата, который выкручивал ему руку. Кристофер понял, что он в Китае, и рыдания вырывались из его собственного горла.


Два


_4.jpg


- 1 -


На секретном судебном процессе Кристофер был признан виновным в шпионаже против Китайской Народной Республики. Он был приговорен к «смертной казни с отсрочкой исполнения приговора на двадцать лет и принудительным одиночным работам с наблюдением за результатами».


"Что именно это означает?" Патчен спросил офицера китайской разведки, который сообщил ему эту новость. Они смотрели друг на друга через стол, уставленный едой в столовой отеля Peninsula в Гонконге. Ни Патчен, ни китаец не питали особого аппетита, но оба хотели встретиться в общественном месте.


«Это означает, что он приговорен к смертной казни, но приговор не будет приведен в исполнение в течение двадцати лет».


«Это очень жестокий приговор».


«Нет, это очень мило», - сказали китаец. «Многие преступники, получившие это гуманное наказание, спасены».


«Как это случилось?»


«Через наблюдение за результатами. Если заключенный исправится или возникнут особые обстоятельства, его в конце концов не могут казнить ».


«Вы предвидите такой результат в этом случае?»


Китаец позволил своим глазам блуждать по толпе элегантных китайских капиталистов и белых туристов, которые наслаждались знаменитым шведским столом на полуострове. На сервировочных столах было полно более двухсот различных блюд, китайских и западных. В этой комнате было достаточно еды, чтобы накормить двадцать заключенных Кристоферов в течение двадцати лет.


Патчен повторил свой вопрос: «Предвидите ли вы такой результат в случае Кристофера?»


Китаец вышел из задумчивости и посмотрел в бесстрастное лицо Патчен. «Заключенный должен ответить на этот вопрос, - сказал он, - заключенный и его правительство. Кристофер не очень хорошо настроен. Он настаивает на том, что он не американский агент шпионажа ».


«Это правда».


«Тогда почему вы здесь, мистер Патчен? Мы не добьемся прогресса, если не будем честны друг с другом ».


"Я согласен. Вот почему я говорю вам факты. Он подал в отставку еще до того, как приземлился на вашей территории. Он не был с официальной миссией ».


«Это позиция вашего правительства?»


"Это правда."


Китаец нахмурился. «Тогда мало надежды», - сказал он. «Чтобы спасти заключенного, он должен признать свое преступление и понять его. Это первое условие. Не менее важно, что Соединенные Штаты должны официально признать, что этот человек Кристофер был американским шпионом; ваше правительство должно публично извиниться перед Китайской Народной Республикой за то, что отправило террориста Кристофера в нашу страну для совершения его преступных действий ».


Патчен и китаец посмотрели друг на друга, двое мужчин с бесстрастными лицами, плохо одетыми по роскошным стандартам места, в котором они находились.


«Как долго вы готовы ждать ваших извинений от американского правительства?» - спросил Патчен.


«По срокам заключения - двадцать лет. Но это дело вашей стороны; это не обязательно должно быть двадцать лет ».


«Что тем временем будет с Кристофером?»


«Он выполнит полезную работу».


«Будет ли ему разрешено получать письма, посылки или посетителей?»


"Нет."


«Будет ли он общаться с другими заключенными?»


"Нет."


«Значит, он был приговорен к двадцати годам одиночного заключения с неизбежностью смерти по окончании этого срока?»


«Он опасный контрреволюционер. Возможно, он еще проявит правильный настрой. Возможно, будущее американское правительство проявит правильный дух. Мы должны надеяться, что будут получены правильные результаты ».


Патчен не кивнул, не улыбнулся и не сделал никаких жестов, чтобы показать, что он все понял. Он сунул деньги под тарелку, чтобы заплатить за обед. Затем он и китаец встали и вышли из комнаты, оставив свои груженые тарелки на столе.


- 2 -


В годовщину поимки Кристофера Том Вебстер первым прибыл в клуб. Хотя он не был членом, носильщики знали его, и когда он вошел в холл из-за резкого январского ветра, они приветствовали его по имени и задавали ритуальный вопрос, который всегда задавали незнакомцам: «Не хотите ли вы воспользоваться удобствами, Мистер Вебстер?


Вебстер отказался, и они провели его наверх по лестнице в личную столовую, которую Патчен занимал на вечер. Это была мрачная комната без окон, отделанная ореховыми панелями. Единственный свет излучали четыре слабые лампочки, ввинченные в латунную люстру. На круглом столе стоял серебряный канделябр с пятью незажженными свечами. Его зеркальное отражение, размытое и желтое, сияло на полированном красном дереве. Пять мест были установлены потертым серебром клюшки.


Ожидая выпивки, Том Вебстер попытался представить Кристофера в своей камере в Китае. Он не мог этого сделать; вместо этого он представлял его таким, каким он будет выглядеть в день освобождения через двадцать лет - худее, старше, сломлен. Хотя было всего семь часов, Вебстер уже был пьян. Смерть Молли сломила его дух; думая о Кристофере в тюрьме, думая о мертвой девушке, он едва мог жить со своей совестью. В своем воображении он пожал руку этому призраку будущего и сказал: «Я был последним, кто видел Молли живой; в том, что произошло в Париже, была моя вина ». Что сказал бы Кристофер?


Пожилой официант принес Вебстеру на подносе стакан шотландского виски.


"Все в порядке, сэр?"


"Отлично. У тебя есть совпадение? Я хочу зажечь свечи ».


«Я могу сделать это для вас, сэр».


"Нет. Я сделаю это."


Когда прибыл Гораций Хаббард, горели все пять свечей. «Патчен внизу, - сказал он, - ждет Волковича».


Вебстер кивнул. "О чем это все?" он спросил.


«Патчен не сказал точно. Это про Кристофера.


Приехали Патчен и Волкович, а за ними - старый официант.


«Двойной Роб Рой», - сказал Волкович.


Патчен заказал содовую без льда и молча выпил. Его седеющие волосы были причесаны на длинной голове. На нем были очки в узкой черной оправе и с маленькими круглыми линзами. Это придавало ему кроткий вид. Даже его враги всегда думали, что он станет директором; теперь его шансы были испорчены, как говорили некоторые, потому что он пытался защитить Кристофера - и, что еще хуже, верил его последним ужасным сообщениям.


«Думаю, теперь мы можем сесть», - сказал Гораций.


Другой официант принес супницу с супом. Волкович поймал его за рукав и заказал еще одного Роба Роя. Он сел последним, и, когда ножки его стула заскрипели по полу, он оглядел стол своими суровыми глазами.


"Кто пятый человек?" он спросил.


Патчен, наполняя бокалы, остановился с бутылкой в руке. «Пустое место для Кристофера».


Волкович поднес своего Роба Роя к губам. Он сделал паузу, недоверчиво уставился на Патчен, а затем закончил свой жест, допив пол-коктейля.


Патчен поднял свой стакан.


«Отсутствующие друзья», - сказал он.


Том Вебстер и Гораций Хаббард подняли бокалы и выпили.


Волкович высосал остатки своего Роба Роя. «Boola boola», - сказал он.


Патчен ел меньше всего и съел первым. Уровень вина в его бокале упал примерно на дюйм. Разнося сыр по кругу, Волкович наполнил бокал Вебстера до краев и вылил остатки бургундского вина в свой собственный.


«Хорошо, - сказал Волкович, - какие новости?»


«Он жив», - сказал Патчен.


Он рассказал им то, что узнал в Гонконге.


«Где они его держат?» - спросил Волкович.


«Мы не знаем».


"Он был ранен?"


«Мы не знаем».


«Какого хрена он делал в Китае?»


«Мы не знаем».


Вебстер ударил кулаком по столу, стукнув посудой. «Что же мы знаем?» он крикнул. «Что мы делаем для него, черт возьми?» Его голос был невнятным.


Патчен долго и холодно посмотрел на Вебстера. «Что мы делаем для Кристофера, Том, так это обедаем вместе», - сказал Патчен.


«Понятно», - сказал Вебстер. «Мы просто старые товарищи, хранящие память о нем. Это оно?"


«На данный момент, - ответил Патчен, - вот и все».


Вебстер выпил еще вина.


Волкович не сводил глаз с лица Патчен, пока Вебстер говорил. Теперь он продолжал свои вопросы, как будто другой мужчина не перебивал.


«Удалось ли вам опознать самолет и пилота?»


"Нет. Все наши пилоты чистые. Мы полиграфировали каждого из них ».


«Никто не пропал?»


"Никто. Кто будет достаточно сумасшедшим, чтобы прилететь в Китай? Любой, кто это сделает, непременно попадет в следующую камеру после Кристофера ».


«Тогда его, должно быть, похитили», - сказал Волкович.


Гораций Хаббард заговорил. «Это возможно. Но кем? Это пустая страница. За это мы должны благодарить Кристофера. Он заместил следы обычным профессиональным образом. Он не хотел, чтобы мы знали, куда он идет ».


Патчен поднял руку. «Барни все это знает. Все мы это знаем. Возможно, мы никогда не узнаем больше ».


Вебстер снова постучал по столу, серия резких ударов. «Дэвид, - сказал он, - мне это не нравится. Мне не нравится то, что вы только что сказали.


Выражение лица Патчен осталось прежним. "Мне жаль. Что бы ты хотел чтобы я сказал?"


Вебстеру было трудно складывать слова. «Я бы хотел, чтобы вы сказали, что мы продолжим попытки, - сказал он, - что мы собираемся выяснить, что случилось, что мы собираемся вытащить его. Я бы хотел, чтобы кто-нибудь сказал, что он был лучшим из нас. Не так ли? Не так ли? Разве у нас нет никаких обязательств перед ним? »


Ответа не последовало. Вебстер снова ударил по столу. « Черт возьми , Дэвид!» он сказал.


Волкович оперся локтями о стол и наклонился вокруг Горация, чтобы говорить прямо в лицо Вебстеру. Его голос был даже грубее обычного.


«Позвольте мне ответить на вопрос Тома, - сказал он. «Ответ на твой вопрос, Том, нет. Нет, у нас нет никаких обязательств перед Кристофером. Когда он приехал в Китай, выполнял ли он задание по Оборудованию? Нет. Неужели он вырвал сердце из Обмундирования, выплевывая свою безумную гребаную теорию по всем ботинкам? да. Ему сказали оставить это в покое? да. Мог ли он оставить это в покое? Не Кристофер. Пол Кристофер без чьей-либо помощи попал в китайскую тюрьму. Как вы думаете, он ожидает, что Наряд вытащит его? Нет, конечно, нет. Он может быть сумасшедшим, но он не глуп ».


Вебстер схватился за край стола. «Вы говорите, что мы его бросаем?»


«Спроси Патчен. Я думал, мы зайдем и заберем его. Для меня это имело смысл - быстро и быстро. У нас есть все эти долбаные вертолеты во Вьетнаме. Вытащите его, прежде чем он заговорит. Это было моим предложением. Патчен на это не купился ».


«Кристофер не разговаривает».


Волкович ухмыльнулся длинной неподвижной гримасой, давая им время вспомнить, что случилось с его зубами.


«Конечно, не будет», - сказал Волкович. «Никто никогда не делает».


Вебстер отодвинул стул, как будто с отвращением ушел. Патчену было нелегко выразить сочувствие, но он прикоснулся к Вебстеру - положил руку на руку другого человека.


«Дело в том, что у Пола не так много друзей, - сказал Патчен. «Мы четверо - его друзья. Это немного, Том, но это все, что у него есть. Больше никто не хочет думать о нем. Он смущает. Некоторые хотят, чтобы он сгнил в Китае ».


«Но мы не такие, как они», - сказал Вебстер. «Нам будет жаль, что он гниет в Китае».


"Больше чем это. Мы вернем его ».


"Как?"


"Я не знаю. Лица меняются в Вашингтоне. В Китае тоже. Придет время, и когда оно наступит, мы вернем его ».


Вебстер встал. Он успокоился, ухватившись за спинку стула. Он пытался что-то сказать, но выпивка лишила его способности говорить. Он открыл рот и покачал головой, пытаясь заставить свой голос и язык складывать слова. Остальные посмотрели на него.


«Том, - сказал Патчен, - мы все знаем, что ты чувствуешь ответственность из-за того, что случилось с Молли в Париже. Но ты не несешь ответственности. Барни прав: Пол несет ответственность, и только Пол ».


Вебстер встряхнул стул, ударившись его ножками об пол. Он все еще не мог говорить. Вдруг он заплакал. Жирные круглые слезы, как у ребенка, выдавили из уголков его глаз и заскользили по разбитым венам пьющего на его щеках.


«Я не думаю, что мы сможем вернуть его, и никто из вас тоже», - сказал он. «Ты веришь в это, Барни? Гораций?


Волкович сказал: «Патчен верит в это. Может, он знает что-то, чего мы не знаем ».


Патчен сидел неподвижно, ничего не говоря, глядя, как Вебстер плачет, как ребенок.


«Кристофер даже не знает, что Молли мертва, - сказал Вебстер. «Кто ему это скажет , когда мы вернем его?»


«Вы можете получить эту работу, если хотите», - сказал Патчен. «А пока я думаю, что мы четверо должны поддерживать связь. Мы все, что есть у Кристофера.


Волкович оглядел стол. «Удачливый Кристофер», - сказал он.


Три


_4.jpg


- 1 -


Прошло семь лет с тех пор, как Пол Кристофер видел мертвого человека, стоящего в больничной палате в Пекине, и все еще не был уверен, были ли лицо, которое он увидел, и голос, который он слышал, реальными или это были галлюцинации.


Когда Кристофер лежал в темноте в своей камере, он реконструировал происшествие в уме, складывая фрагменты воспоминаний, как размазанные кусочки старой головоломки. Он делал это каждую ночь, перед сном и сразу после того, как написал единственное слово стихов, которое позволял себе каждый день.


В условиях заключения Кристофера потребовалось много времени, чтобы написать хоть одно стихотворное слово; ему не разрешалось ни бумаги, ни карандаша, поэтому он должен был писать в уме. Прежде чем добавить свое ежедневное слово, необходимо было вспомнить все стихотворение и визуализировать его так, как если бы оно появилось на печатной странице. Поэма теперь состояла из 3569 слов. Это был его календарь.


На самом деле он провел в тюрьме 3753 дня - десять лет и 100 дней - но он не мог писать в течение первых 156 дней из-за круглосуточного допроса, и он был без сознания или неподвижен в течение 28 дней после стены. его канавы рухнули, причинив ему такие серьезные травмы, что он был доставлен в больницу в Пекине.


Когда произошла авария, Кристофер уже просидел в тюрьме более трех лет. Он использовал мотыгу, рубя стену своей канавы. Земля сотряслась, как мокрая собака - Кристофер почувствовал мускулистое искривление почвы сквозь подошвы своих парусиновых туфель - и грязь хлынула внутрь, похоронив его. Он не мог сбежать; вершина канавы была на четыре дюйма выше его головы. Он ударил мотыгу по краю канавы и попытался вырваться, но каскад грязи захватил его ноги, а затем и горло, и последнее, что он увидел, было испуганное лицо одного из своих охранников, когда он бежал к нему. кричал на китайском, чтобы Кристофер, которого хоронили заживо, протянул ему руку.


Когда Кристофер пришел в сознание, он ничего об этом не вспомнил. Он знал, что его нет в камере. От него пахло антисептиком. Ему было больно. Когда он открыл глаза и увидел повязки и гипсовые повязки на своем теле, он подумал, что был ранен в результате крушения самолета Гаса на взлетно-посадочной полосе в Китае, и что все, что случилось с ним за три года, прошедшие с тех пор, было была мечта.


Затем он услышал голоса, говорящие по-китайски. Когда он понял, о чем они говорят, он понял, что пробыл в Китае достаточно долго, чтобы выучить язык.


У изножья его кровати мужчина и женщина разговаривали на китайском. Кристофер не понял всего, что они сказали; китайцы не хотели, чтобы он учил китайский. Они почти никогда не разговаривали друг с другом в его слух, а когда они разговаривали с ним, они неизменно использовали английский язык. Тем не менее, он внимательно слушал китайцев, пока они говорили. Прошло больше года с тех пор, как он слышал так много человеческих голосов одновременно.


Женщина была врачом. На мужчине была форма. Очевидно, он занимал высокое положение: доктор с большим почтением ответил, задав ряд вопросов о травмах Кристофера. Кристофер узнал, что у него сломана нога, сломан таз, сломаны ребра, проколото легкое, сотрясение мозга. Он был без сознания восемь дней.


Мужчина в форме задал еще вопросы. У него был чистый теноровый голос. Потоки юмора, заметные даже чужим ухом Кристофера, кружились в его быстрых предложениях. Он с тревогой поинтересовался, может ли Кристофер потерять память навсегда из-за травмы головы. Врач не хотел брать на себя никаких обязательств по этому поводу; ее тон был трезвым и осторожным. Очевидно, она понимала, что важно сказать этому человеку, кем бы он ни был, абсолютную правду.


Кристоферу показалось, что он узнал этот мужской голос. Он не мог отнести это к голосам китайцев, которые допрашивали его, преследовали, наставляли и наказывали за то время, когда он находился в плену. Слышал ли он голос за пределами Китая? Это было похоже на голос, который Кристофер слышал на другом языке. Но чей?


Кристофер увидел женщину-врача в профиль. Она была молода, с серьезным лицом в очках. Мужчина, казалось, чувствовал, что Кристофер проснулся и наблюдает. Он повернулся и посмотрел прямо в глаза Кристоферу, и именно тогда Кристофер узнал его.


Это был Гас, пилот, который доставил Кристофера в Китай. На нем была горчичная форма китайской армии со значками полковника, но под гибкой фуражкой с красной звездой у него было изящное подвижное лицо Гаса.


Даже тогда Кристофер задавался вопросом, не галлюцинации ли у него. Он попытался заговорить с Гасом, но не смог сформулировать слова.


Гас закрыл лицо рукой и повернулся спиной. Он что-то сказал доктору, который испуганно взглянул на лежавшего в постели Кристофера.


Кристофер закашлялся. Его сломанные ребра вызвали боль по всему телу. Когда по окончании спазма он снова открыл глаза, Гаса уже не было. Доктор был рядом с Кристофером.


«Как долго ты был в сознании?» - спросила она на медленном английском.


"Недолго."


"Как тебя зовут?"


Кристофер сказал ей.


"Какая твоя национальность? В какой стране ты сейчас? »


Задавая эти вопросы и отвечая на вопросы Кристофера, она смотрела ему в глаза исследующим светом.


«Ты помнишь, что случилось?» спросила она.


"Нет."


«Ты помнишь свою работу?»


«Копать? Да."


«Ров рухнул. Тебя похоронили. Произошло небольшое землетрясение. . . в том месте, где ты был ».


Кристоферу так и не сообщили название места, где его держали китайцы. Теперь он не спрашивал, где он; это было бы невежливо. Кроме того, это не имело значения. Врач завершила осмотр.


"Вы проголодались?"


"Жаждущий."


Доктор достал из кармана пальто апельсин и почистил его. Вся голова Кристофера наполнилась резким запахом раскрытого апельсина; это был первый апельсин, который он увидел за три года. Когда доктор разбил фрукт, из него выступили капельки сока. Она кормила его Кристоферу по частям с той безличной и действенной доброжелательностью, которую викторианские англичане называли «любящей добротой». Это было обычное качество среди людей пуританского нового Китая, который держал Христофора в плену.


Увидеть Гаса или представить, что он видел его, заставило Кристофера систематически вспоминать свою жизнь. Он начал с попытки вспомнить подробности аварии в канаве. В этом ему удалось. Вскоре он начал вспоминать каждую деталь всего, что когда-либо с ним происходило, всех, кого он когда-либо знал, все, что он когда-либо говорил или слышал. Он записал все это, по слову в день, в стенографию своего стихотворения.


За годы заключения он прожил почти все годы своей жизни за пределами Китая. Он понимал почти все.


Но даже после семи лет интенсивных размышлений Кристофер не понимал, почему Гас должен был находиться в своей больничной палате в форме китайского полковника. Хотя у Кристофера никогда не было галлюцинаций, вполне возможно, что Гас был галлюцинацией. Однако врач не был галлюцинацией, боль не была галлюцинацией, апельсин не был галлюцинацией: в своей памяти Кристофер чувствовал запах апельсина и видел ловкие пальцы доктора, когда она кормила его. Он видел морщинистое лицо полковника и слышал его добродушный голос. Они принадлежали Гасу.


Кристофер поднял одеяло и приготовился заснуть. Хотя ему всю жизнь снились красочные и замысловатые сны, он больше этого не делал. Он предположил, что это произошло потому, что он так строго тренировал свой ум, когда бодрствовал. Однако у него все еще были непрошенные мысли, и, когда он начал дремать, он вспомнил Молли: жест, который она сделала, шла к нему через римский вечер на Понте Систо. На мгновение он позволил себе увидеть ее такой, какой она была в первые дни их любви друг к другу. Потом он перестал вспоминать. Он никогда не позволял воспоминаниям о ней продолжаться; он все еще не мог проститься с ней.


- 2 -


Кристофер уже некоторое время не спал, когда раздался свисток: сезон менялся с зимы на весну, и он мог видеть утренний свет за матовыми стеклами зарешеченного окна, высоко в стене. Слабая лампочка, ввинченная в потолочный светильник, зажглась, стирая свечение в окне. Глазок с визгом открылся, и охранник заглянул внутрь.


Кристофер сразу же встал и надел свою одежду - выброшенную армейскую форму из стеганого хлопка, которую он залатал сам. Затем он сложил свой поддон и лоскутное одеяло в треугольники, регулирующие правила, и стал ждать, стоя по стойке смирно. Через мгновение глазок снова открылся. Затем дверь распахнулась, и охранник, человек по имени Ченг, приветствовал Кристофера бодрым кивком. Он не говорил; охранникам не разрешили разговаривать с этим заключенным.


Кристофер надел хлопковые сапоги с мягкой подкладкой и пошел впереди Ченга по узкому коридору. По бокам были камеры, но они были пусты. Кристофер был единственным заключенным в этой инсталляции. Как и его школа в Швейцарии, тюрьма была бывшим монастырем, построенным из зеленоватого камня.


Снаружи местность, показанная в слабом утреннем свете, была холмистой и пустой. Ров Кристофера, идеальная прямая линия, бежал вверх и через ближайший холм, исчез, а затем снова появился на склоне холма за ним. В низких местах висел туман. Птицы бормотали под карнизом его тюрьмы. Линия крыши была очень красивой. Ченг наблюдал, его Калашников китайской модели с ярко-желтым прикладом перекинут через грудь, в то время как Кристофер испражнялся в бетонную уборную, а затем посыпал помет известью.


Снова в своей камере Кристофер умылся двумя литрами холодной воды, которую он набрал из внешнего крана на обратном пути из уборной. Закончив, он вытер умывальник из глазурованной керамики и высушил кусок мыла Sunlight, аккуратно положив его на полку. Затем, плюнув в залитое смолой ведро для помоев, он почистил зубы деревянной щеткой с розовой щетиной и повесил ее. Он сложил полотенце треугольником.


Поскольку у Кристофера не было родственников в Китае и он был слишком беден, чтобы покупать предметы первой необходимости, все эти предметы были предоставлены ему государством; было понятно, что он вернет их в конце своего предложения.


У него было две книги: Краткий оксфордский словарь английского языка, который ему было разрешено хранить, и экземпляр « Грозового перевала» , который был одной из двадцати двух книг на английском языке, которые ему давали из расчета одна книга в месяц; когда он дошел до конца списка, он начал заново с первой книги. Он научился читать очень медленно. Словарь был единственным материальным объектом, который он все еще любил. Он читал его каждый день как требник. Мысль о том, чтобы потерять его или лишить его, была почти невыносимой.


Это был вторник, день недели, предназначенный для бритья и стрижки ногтей. Ченг открыл дверь и протянул Кристоферу пару маленьких кусачков для ногтей. Кристофер удалил бороду этим инструментом, по одному усу за раз, на что ушло около часа. Затем он подрезал ногти на руках и ногах, поместив обрезки в небольшую коробку, предназначенную для этой цели. Каждые два месяца собирались вырезки для использования в производстве традиционной китайской медицины.


К настоящему времени было восемь часов. Ченг принес Кристоферу первое из его двух блюд. Меню никогда не менялось: оно состояло из двух кусков грубого кукурузного хлеба по 150 грамм каждый, кусочка соленой репы и миски кашицы. Кристофер съел каждый кусочек. В четыре часа он снова выпьет то же самое вместе с чашкой чая.


Ченг повел Кристофера к своей канаве. Кристофер спустился по лестнице и пошел по основанию. Ченг остался наверху, глядя на своего пленника сверху вниз. Ров был основной работой Кристофера. Он был обязан выкапывать 1,5 кубометра земли каждый день. Это продвинуло ров глубиной 2 метра и шириной 1,5 метра на расстояние полуметра. Ему нравилась работа, благодаря которой световой день проходил незаметно, и он получал удовлетворение, создав приятную для глаз канаву с гладкими перпендикулярными стенками и плоским дном.


Ров теперь был около двух километров в длину; казалось, это не имело смысла. Когда они подошли к концу, Ченг отмерил дневную норму почвы, вбивая в землю колышек, чтобы отметить место, где Кристофер перестанет копать. Кристофер поднял мотыгу и лопату мозолистыми руками и начал копать. Он покачивал мотыгу в медленном, устойчивом ритме; удары, которые он наносил по глине, были единственным звуком в этом пустом, продуваемом ветрами месте.


Повернувшись спиной к тюрьме, чтобы не было видно его движущихся губ, Чэн начал говорить с Кристофером по-китайски. - ответил Кристофер, укрытый от слежки в своей канаве. Это было запрещено, но двое мужчин проводили вместе на открытом воздухе целый день, каждый день на протяжении более десяти лет. Ченг начал говорить с Кристофером, хотя и не понимал, просто чтобы скоротать время. Кристофер ответил, повторяя слова и фразы. Теперь он едва ли походил на иностранца; когда он говорил на мандаринском, он походил на выходца из отдаленной части Китая, в его речи была тень другого диалекта, но ничего, что можно было бы назвать акцентом.


«Продолжайте рассказ о старом скряге, - сказал Ченг.


Терпеливо, ворча с каждым ударом мотыги, Кристофер рассказал китайцам историю об Элизере Стиклсе и его невесте Мелоди.


Ченг никогда не слышал таких историй, которые ему рассказывал Кристофер. Он восхищался этим американцем. Он был отличным работником. Ему было сорок девять лет. У него не было седых волос. Его лицо обгорело от непогоды. Он весил 165 фунтов. Его сломанные кости давно зажили. Он был в полном здравии. Если он и чувствовал страх смерти, то Чэн никогда не видел его признаков.


Кристофер закончил рассказ и начал петь по-английски. Это было запрещено, но Ченг не приказывал ему останавливаться; двое мужчин, охранник и заключенный, привыкли друг к другу.


В ту ночь, перед сном, Кристофер, лежа в темноте, работал над своим стихотворением. Он написал 3570-е слово. Еще раз он увидел Молли на Понте Систо; он всегда видел ее там, и она всегда делала один и тот же жест, касаясь своего сердца кончиками пальцев. Ей всегда было двадцать четыре года. Он никогда не вспоминал ее без одежды, никогда (теперь, когда он перестал видеть сны) не видел ее такой, какой она была в любой из сотен моментов, когда они занимались любовью.


- 3 -


Утром, после завтрака, Кристофер еженедельно встречался со своим следователем Зе. Каждую среду в течение десяти лет Зе проводил день с Кристофером, который с нетерпением ждал этих встреч.


Вначале Зе был лишь одним из дюжины мужчин, допрашивающих Кристофера. Китайцы столпились вокруг него, выкрикивая обвинения и требуя признаний. В течение нескольких месяцев Кристофер носил наручники и кандалы, соединенные тяжелой цепью длиной два метра. Он был вынужден постоянно носить на руках цепь, обмотанную петлей; было запрещено касаться пола. Эти сеансы, получившие название «Борьба», длились по несколько часов. Их цель состояла в том, чтобы измотать заключенного, сломить его сопротивление, заставить его принять признание как добродетельный поступок.


Всем агентам Оборудования было приказано признаться во всем, что они знали, если они попадут в руки враждебной силы. Хотя он больше не был агентом Оборудования, Кристофер рассказал китайцам так подробно, как они просили, все, что они, казалось, хотели знать. Подвергаться пыткам было бесполезно; ни один человек не мог устоять под ним. Китайцы никогда не пытали Кристофера, разве что пыткой можно назвать пребывание в цепях по десять часов в комнате, полной вопящих тайных полицейских.


Но он никогда не признавался в шпионаже против Китайской Народной Республики. Этот отказ подчиниться революционному правосудию и просить милосердия был причиной того, что с Кристофером обращались с исключительной суровостью. Каждую неделю в течение десяти лет Зе напоминал Кристоферу, что его упорный отказ признать свое преступление является вопросом высшей серьезности. Теперь он снова напомнил ему. Сеансы с Зе всегда начинались с одних и тех же слов.


«Вам представилась прекрасная возможность», - сказал Зе. «Неспособность признаться, неспособность сделать чистую грудь всего может означать только то, что вы остаетесь в своем сердце безжалостным контрреволюционером».


Зе выглядел очень грустным. Кристофер почувствовал укол сочувствия. Зе подвергся суровым испытаниям за годы, которые он провел в качестве следователя Кристофера. Он искренне хотел спасти Кристофера от казни в конце отведенных ему двадцати лет, но Кристофер ему не помог. Для Зе это было большим провалом; Если бы следователь был иезуитом, а не коммунистом, он мог бы заподозрить, что его собственная вера недостаточно сильна, чтобы служить Богу. Возможно, он подозревал что-то в этом роде. Ему дали время спасти политическую душу Кристофера, и она ускользала из его пальцев. Быть казненным без признания вины было для Зе тем же, чем смерть без последних церковных обрядов для иезуита.


Беседы с Зе проходили в квадратной, беленой комнате, очень ярко освещенной. На стене красовалась звезда и портрет Мао. Зе был одет в темно-синюю фланелевую форму функционера коммунистической партии.


Двое мужчин всегда говорили по-английски. Зе знание языка заметно улучшилось с годами; это он дал Кристоферу свой словарь; он держал помощника на своем столе и иногда советовался с ним в ходе допроса.


«Вы понимаете, - сказал Зе утром в среду в пятисотый раз, - что единственный шанс смягчить приговор заключается в признании своей вины?»


"Я понимаю. Но я не совершал преступления шпионажа против Китайской Народной Республики ».


«Мы знаем, что вы виновны именно в этом преступлении. Почему вы это отрицаете? »


«Потому что признаться - значит солгать. Я не могу солгать тебе и жить так, как должен жить ».


«Вы хотите умереть?»


"Нет."


«Сколько вам было лет, когда вы въехали в Народную Республику с преступными целями?»


«Мне было тридцать девять лет, когда пилот моего самолета потерялся и по ошибке приземлился в этой стране».


«Вы готовы умереть менее чем через десять лет, в возрасте пятидесяти девяти лет?»


«Я не готов сделать ложное признание».


«Я напоминаю вам, - сказал Зе, - что приговор может быть приведен в исполнение раньше, если заключенный не подлежит реабилитации. Вас могут казнить в любой момент ».


Зе никогда раньше не угрожал. Он остановился и долго смотрел на Кристофера. Он не ожидал увидеть страх, но ожидал, что его слова, произнесенные резким голосом, поразят Кристофера. Тем не менее, американец сохранил свое обычное проявление мягкого доброго юмора. Он сидел на низком табурете. Кусок мела лежал на полу перед ним, между его босыми ногами.


«Подними мел», - сказал Зе.


Кристофер так и сделал.


«Напишите слово шпионаж».


Кристофер написал английское слово на вымытой плитке пола.


«Напишите определение шпионажа», - сказал Зе.


Это было частью ритуала допроса. Раньше Кристофер иногда часами писал на этом полу, доводя мел до ломкого бугорка, который едва можно было зажать между большим и указательным пальцами, а затем снова начинал с новой палки. Кристофер был удивлен, что Зе просил его написать именно это слово и определение; Прошло много времени с тех пор, как он просил его об этом. Зе сегодня был особенно торжественен.


Кристофер, давно запомнивший эти слова, написал: «Практика или использование шпионов» . Это было одно из самых коротких определений в Кратком Оксфордском словаре.


«Прочтите вслух, - сказал Зе.


Кристофер так и сделал. Зе вглядывался в лицо Кристофера с большой тщательностью, как будто в нем было что-то скрыто после всех этих лет - или как будто он не ожидал увидеть это снова. Кристофер никогда не видел, чтобы Зе вела себя подобным образом.


«Вы не виновны в шпионаже?» - спросил Зе.


«Да, сто раз больше», - ответил Кристофер. «Против Советов, против вьетнамцев, против поляков, чехов, немцев и многих других. Но никогда не против Китайской Народной Республики ».


Зе, как обычно, сел прямо на своем табурете за своим столом. Наступило очень долгое молчание. Раньше такого не было. Зе смотрел на свои сложенные руки с выражением мрачного разочарования на лице. Неужели он после всех этих лет упал духом?


По правилам допроса Кристофер не мог говорить, кроме как отвечать на вопрос. Это было признаком плохого отношения и могло привести к потере привилегий: в случае Кристофера это обычно означало лишение книг на месяц или дольше. Итак, он ждал, тихий и неподвижный.


Наконец Зе заговорил. «Вы должны сделать выбор сегодня», - сказал он. «Вам не дадут другой возможности исповедоваться и исправиться».


Кристофер остался таким, каким был.


- Тогда в последний раз, - сказал Зе и замолчал.


Он посмотрел на Кристофера, стоящего на коленях на полу. С годами Зе научился читать выражение в странных серых глазах своего пленника. Теперь он не видел там ничего, кроме ума и спокойного любопытства - тех же вещей, которые он видел всегда. Он повторил свои слова, которые должны были наводить ужас на его пленника.


«В последний раз, - сказал Зе, - учитывая, что ваш приговор может быть приведен в исполнение в любой момент, учитывая, что вы можете умереть сегодня, признаете ли вы себя виновным в преступлении шпионажа против Народной Республики? Китая? »


«Нет, - сказал Кристофер.


Он ждал. Зе позволил пройти несколько мгновений. Двое мужчин посмотрели друг на друга; Зе понял, что знает лицо Кристофера лучше, чем кто-либо другой - настолько хорошо, что оно давно перестало выглядеть запятнанным, грубым и некитайским.


Зе сказал: «Очень хорошо. Я верю тебе."


Он обошел стол и протянул руку. Кристоферу потребовалось несколько секунд, чтобы понять, что Зе предлагает пожать руку. Кристофер встал и заключил мягкие пальцы партийного функционера в свою собственную кривую рогатую лапу. Он не касался ни одного человека более десяти лет.


- 4 -


Утром, в час, когда должен был раздаться свисток, Кристофер услышал странный шум. Это был стук в дверь его камеры. Дверь открылась, и Ченг вошел, как обычно. Он нес сумку. Кристофер сразу узнал его: это была кожаная ночная сумка, которую он нес на борту самолета Гаса; он не видел его с тех пор, как уехал из Сайгона. Ченг протянул ему. Кожа, некогда удивительно эластичная, теперь стала сухой и немного жесткой.


Ченг взял стеганую униформу Кристофера, сложенную по мере необходимости на полке, затем собрал его постельное белье, туалетные принадлежности и все остальные свои вещи.


«Ты будешь носить эту одежду», - сказал Ченг по-китайски, указывая на сумку. «Вы хотите испражняться?»


«Да», - сказал Кристофер.


Ченг заколебался, затем вернул стеганую форму и ботинки. Кристофер надел их и, как обычно, пошел в уборную. Вернувшись в камеру, он снял форму, сложил ее и вернул Чэн. Ченг вышел, и за ним зазвонила стальная дверь. В кожаной сумке он обнаружил свежевыстиранную и выглаженную сменную одежду, которую он собрал в Сайгоне для поездки в Хюэ. Они состояли из блейзера с шнурком, пары хлопчатобумажных брюк, выцветшей темно-синей рубашки-поло, носков, ящиков и обуви. Он оделся. Одежда была для него большой и казалась тонкой и несущественной; когда он натягивал нейлоновые носки на ноги, они цеплялись за шероховатую кожу его подошв. Кожаные туфли казались очень тяжелыми после кроссовок и стеганых ботинок, которые он носил зимой.


Он полез в сумку и вытащил два романа о пингвинах и копию авиапочтового выпуска Newsweek, выпущенного более десяти лет назад. В синем тканевом мешочке, закрытом шнурком, он нашел свои туалетные принадлежности: бритву Schick Injector с лезвиями, ножницы для ногтей, зубную щетку и расческу, тюбики крема для бритья и зубную пасту с итальянскими этикетками. Он исследовал их, переворачивая и читая надписи; они выглядели и ощущались странно, но все же были знакомы, как если бы они были артефактами, которые он много раз видел на картинках и теперь действительно держал в руках.


Дверь камеры открылась, и вошел китаец, которого Кристофер никогда раньше не видел. Этот человек заговорил с Кристофером на мандаринском диалекте. Это был первый раз, когда кто-либо в Китае, кроме Чэна, обратился к нему на этом языке.


«Пожалуйста, следуйте за мной», - сказал мужчина.


Кристофер, сидевший со скрещенными ногами в разрешенной позе на полу, послушно поднялся и подошел к двери камеры. Коридор был пуст; Ченга нигде не было. Кристофер остался у двери. Китаец вышел с кожаной сумкой Кристофера в руке. Он распахнул рот и поднес к свету, чтобы показать, что внутри находятся вещи Кристофера.


Китаец протянул Кристоферу сумку и быстро пошел по коридору. Кристофер последовал за ним. В конце концов, китайцы открыли дверь, и они вышли на улицу, пройдя вместе по пустынному двору. Вертолет стоял на открытом пространстве. Китаец подвел Кристофера под опущенные винты и жестом указал ему в кабину.


Пилот запустил двигатели, и машина с оглушительным заиканием поднялась в воздух. Испугавшись шума, из-под карниза монастыря вылетели птицы, серебристые в утреннем солнечном свете, как вода, пролившаяся на камень. Под ним его ров, который столько лет казался ему таким длинным и глубоким, становился все меньше и тоньше, а затем, казалось, закрылся, как губы зажившего пореза.


Вертолет с восходящим солнцем слева пересек Великую китайскую стену, и затем показалось серное облако загрязнения, нависшее над Пекином. Судя по часам на приборной панели, машина находилась в воздухе час сорок минут. Кристофер наконец-то приблизительно знал, где он провел пятую часть своей жизни: в месте в Монголии, менее чем в двухстах милях к северо-западу от Пекина. Вертолет приземлился. Китайский компаньон Кристофера, снова открыв для него двери, провел его в фургон без окон. Он закрыл двери, и они оказались в темноте. Фургон очень быстро проехал по гладкой поверхности, затем остановился, скрипнув тормозами.


Двери открылись. Китаец вышел и жестом пригласил Кристофера следовать за ним. Снаружи Кристофер оказался у подножия лестницы. Ступеньки вели к открытой двери самолета. Самолет был выкрашен в тускло-серый цвет. Никаких опознавательных знаков на нем не было.


Когда Кристофер приблизился к самолету, его двигатели завыли. Китаец вручил Кристоферу завернутый пакет, указал на дверь самолета вытянутой рукой и вернулся в фургон.


Самолет без опознавательных знаков был припаркован в дальнем конце взлетно-посадочной полосы. Не считая фургона, который уносился прочь, аэропорт был пуст; ничего не двинулось. Дым поднимался из труб Пекина, переходя к надстройке смога над городом; запах горящего топлива был очень сильным.


Кристофер поднялся по лестнице, наклонил голову и вошел в самолет. Молодой китаец в западной одежде жестом указал ему на борт, не говоря ни слова, показывая, что ему следует повернуть направо и пройти через занавес в фюзеляж.


Кристофер отдернул занавеску и заглянул в салон. Он был устроен как гостиная с мягкими креслами, столами и телеэкраном.


Гораций Хаббард, чрезвычайно высокий, стоял посреди хижины, его длинное лицо с густыми бровями освещалось радостной улыбкой.


«Пол, - сказал он.


«Привет, Гораций», - ответил Кристофер.


Дверь самолета захлопнулась, и он начал рулить. Двоюродные братья сели рядом, когда реактивный самолет взлетел и поднялся над залитыми солнцем облаками. Кристофер выглянул в окно.


Дежурный принес апельсиновый сок. Кристофер, который автоматически съел любую поставленную перед ним пищу, выпил ее. Затем, с большим терпением развязав узлы на веревке, он открыл пакет, который китайцы дали ему у подножия лестницы к самолету. В нем были его часы, паспорт, ключи от квартиры в Риме и от машины, деньги, которые были у него в карманах, и письмо от Молли. Кристофер предположил, что она спрятала его где-то в его кожаной сумке, чтобы он нашел его, когда доберется до места назначения и останется один. Он не знал о его существовании до сих пор.


Он открыл и прочитал. Он всегда мог слышать голос Молли, когда читал ее почерк. Теперь он слышал это и улыбался секретным шуткам, которым было больше десяти лет. Он понял, что ей будет тридцать четыре года, и она еще достаточно молода, чтобы родить ребенка.


Кристофер потряс часы - «Ролекс» с автоподзаводом. Он снова начал работать.


- 5 -


Кристофер потерял ту небольшую склонность, что когда-либо задавал вопросы. В самолете он вежливо слушал, пока Гораций Хаббард рассказывал ему новости из Америки: Эллиот Хаббард еще жив; Дэвид Патчен был теперь директором отдела экипировки. Сам Гораций пробыл в Китае восемнадцать месяцев в качестве начальника отделения службы в Пекине. Америка и Китай снова стали друзьями. Особенно дружили их спецслужбы.


«В некотором смысле я обязан вам своим высоким постом», - сказал Гораций. «Патчен был полон решимости вытащить вас. Думаю, он думал, что китайцы будут более сочувственно слушать вашего кузена, чем незнакомца.


После нескольких часов полета самолет приземлился на американской военно-морской базе на Алеутских островах. Во время дозаправки самолет оставался закрытым, двери были закрыты, а окна закрыты шторами. После того, как грузовики отъехали, дверь открылась, и кабина была затоплена арктическим воздухом. Гораций вышел вперед, за занавеску, и Кристофер услышал шепот голосов, когда завыли двигатели.


Когда Гораций вернулся, слегка присев, чтобы его голова не касалась потолка, за ним последовал Дэвид Патчен.


Патчен был в своем обычном темном костюме. Его волосы, которые теперь были белоснежными, развеялись ветром. Он двигался с еще большим трудом, чем помнил Кристофер, но шрамы на его лице поблекли, поскольку его кожа постарела и потеряла пигмент.


Патчен увидел Кристофера и остановился. Он казался неудобным, как если бы он вошел в дом, не постучав. Хорошие манеры Кристофера вернулись после долгого сна, он встал и улыбнулся.


«Мой друг», - сказал Патчен надломленным голосом.


Кристофер улыбнулся эмоциям Патчен. Эти два сухих слова, исходящие от него, были страстным признанием в братской любви. Двое мужчин пожали друг другу руки. Самолет начал рулить, и Патчен потерял равновесие. Кристофер схватил его за руки, чтобы он не упал. Затем Патчен сел, потянувшись через свое тело, чтобы поддержать больную ногу здоровой рукой, и пристегнул ремень безопасности. Завыли двигатели; говорить было бесполезно. Когда самолет быстрее покатился по взлетно-посадочной полосе, а затем начал крутой набор высоты, Патчен несколько раз откашлялся. Самолет выровнялся и полетел тише.


- Ты хорошо выглядишь, - наконец сказал Патчен.


«Я вёл здоровый образ жизни», - сказал Кристофер.


Дежурный принес напитки и блюдо с солеными орехами. Кристофер съел орехи. Патчен неодобрительно смотрел.


«Слишком много соли», - сказал он. «Соль - злодей для людей среднего возраста».


Кристофер выпил апельсиновый сок, как и прежде, перевернув стакан. Он поставил стакан и стал ждать, пока заговорят другие мужчины.


«Китайцы сказали вам, почему вы были освобождены?» - спросил Патчен.


«Я не знал, что меня выпустят, пока не увидел Горация», - ответил Кристофер.


«Как вы думаете, что происходит?»


«Я не знал. Казалось возможным, что меня собираются казнить. Они не объясняют, они просто что-то делают ».


Настороженное лицо Патчен напомнило Кристоферу Зе. Как и его манера говорить; Кристофер часто представлял, как Зе разговаривает со своими детьми, если таковые были, тем же тоном, что и он.


«Вы произвели прекрасное впечатление на китайцев, - сказал Патчен, - и вы должны знать, что это именно так, а не то, что сделали Outfit или кто-либо еще в правительстве США, что привело к вашему освобождению. Тебе не за что благодарить свою страну. Вы не обязаны нам что-либо рассказывать ».


"Я понимаю."


"Хороший. Я не подпущу никого из Народа к тебе. Если вы хотите поговорить со мной или Горацием, это нормально. Но это твое решение ».


Погружаясь в вещи таким образом, Патчен, казалось, считал само собой разумеющимся, что Кристофер все еще был тем человеком, которым был всегда. Это озадачило Кристофера, который сам не знал наверняка, сохранил ли он рассудок.


«Вам может не хватить тишины и покоя», - сказал Патчен. «Когда вы приехали в Китай, было много шума. Это, конечно, утихло, но когда СМИ узнают, что тебя выпустили, они будут лаять тебе в пятки ».


"СМИ?" - сказал Кристофер.


«Вы не знаете этого слова? Вы будете. Это то, что раньше называли прессой. Было бы лучше, чтобы ваше возвращение домой было тихим, но секреты в Америке запрещены. Патриотизм - это новая порнография. Вы заметите большие изменения в нашей стране ».


Дежурный принес еду, обед, приготовленный американской авиакомпанией, состоящий из салата, стейка из филе и овощей с маслом. Поднос выглядел точно так же, как и раньше, но пахло гораздо сильнее. Кристофер ел салат, держа миску под подбородком и используя пальцы. Затем он съел хлеб. Служитель налил вина в бокалы на ножках. Патчен изучил этикетку; это был хороший Помероль. Он пил его, пока ел. Кристофер закончил за считанные секунды и откинулся на спинку кресла, наблюдая, как Патчен и Гораций держат свои ножи и вилки. Он не пил вина.


Патчен приказал убрать со стола.


«Есть еще кое-что», - сказал он. «Это не хорошие новости».


Глядя в лицо Патчен, Кристофер понял, что случилось. Патчен все равно ему сказал.


«Это смерть», - сказал он. «Твоя австралийская девушка, Молли».


Кристофер задал свой первый вопрос: «Когда?»


«В ту ночь, когда ты уехал из Парижа. Она последовала за вами в аэропорт. Ее сбила машина. Том Вебстер видел, как это произошло ».


Кристофер расстегнул ремень безопасности и встал. Он вошел в туалет и закрыл дверь. Люминесцентная лампа загорелась со звуком, похожим на пойманное насекомое. Никаких теней не было; все в маленькой кабинке было сделано из пластика или металла.


Глядя в зеркало впервые после ночи смерти Молли - он точно вспомнил время и место, где в последний раз видел себя в стакане: мужской туалет в Орли, Том Вебстер, стоящий рядом с ним, - Кристофер сразу узнал себя.


Его волосы были коротко острижены и были темнее, чем он думал. Его лицо тоже было темнее, не по цвету, а в потере света, как будто молодость выжжена болезнью. Тем не менее, он был тем же самым человеком.


Кристофер попытался вспомнить Молли, поскольку он видел ее много раз на Понте Систо. Он мог представить себе мост, представить себе крыши и деревья города за ним, представить коричневый Тибр, текущий под ним - даже представить себе веселый шум Рима и то, как город пах пылью и кофе. Но, глядя в свои глаза впервые за все эти годы, он не мог заставить Молли снова появиться в его памяти. Она ушла.


Молча, глядя на себя в зеркало, он заплакал. Он пытался заговорить. Впервые за десять лет он не мог контролировать свои действия; его тело действовало само по себе, слезы текли из его глаз, слова выжимались из его гортани. Он услышал звук из глубины своего горла, затем шепот и, наконец, крик. Каждый раз он повторял одно и то же слово: «До свидания».


Когда он плакал, лучше всего он запомнил жгучую боль, которую он испытал в тот день, когда увидел свою мать в последний раз, когда полицейский ударил его дубинкой.


Четыре


_4.jpg


- 1 -


«Расскажите мне о Поле Кристофере, - сказал Патрик Грэм.


«Я ничего о нем не знаю, - ответила Стефани Вебстер.


«Но вы знали его. Вы сказали мне, что он бывал в Париже к вашим родителям.


«Когда я тебе это сказал?»


"В Нью-Йорке."


"Христос. Что- нибудь о Нью-Йорке ускользнуло от вас?


Сразу после колледжа Патрик и Стефани в течение части лета были товарищами по революционной ячейке в Ист-Виллидж. Они планировали похищения, убийства и взрывы; они занимались сексом друг с другом; они взяли имена арабского подполья как демонстрацию своей солидарности с третьим миром. На самом деле они никогда не совершали акта насилия или подрывной деятельности; в стиле их поколения все это было игрой.


В конце концов, большинство членов подпольной ячейки вернулись к своим семьям. Теперь Стефани была психотерапевтом. Патрик Грэм был звездным репортером на телевидении. Она не видела его как минимум два года.


«Давай, Саффия», - сказал Грэм, назвав Стефани ее подпольным именем. «Слишком рано утром, чтобы быть застенчивым».


Было семь пятнадцать. Лицо Грэма, записанное на пленку, мелькало на экране телевизора на кухне; он включил его, когда вошел, и теперь поднял руку, призывая к тишине, когда он прислушивался к собственному сильному голосу, описывающему состояние его последнего расследования. Специальностью Грэма были разоблачения.


Стефани Вебстер открыла дверцу холодильника и налила себе стакан сока. Она вышла в шесть тридцать, как обычно, на утреннюю пробежку по Джорджтауну, а когда вернулась, то обнаружила, что Грэм ждал у ее порога. Она все еще была влажной от пота. Стефани выпила яблочный сок и поежилась; ее тело слишком быстро остывало в кондиционированном доме.


Патрик Грэм все еще наблюдал за собой на крошечном экране Sony. Стефани не любила телевидение; набор был подарком ее отца. Она сняла повязку и заговорила пронзительным голосом, чтобы ее услышали поверх телевизора.


«Мне нужно принять душ и пойти на работу», - сказала она.


Грэм последовал за ней из кухни и поднялся по лестнице. Шикарный дом, в котором она жила, узкое кирпичное строение в бывшем трущобе, на нынешнем рынке можно было бы продать за полмиллиона долларов. На стенах висели более дорогие произведения искусства. Грэм узнал Сера, Кассат, Хикса. Он знал о таких вещах. Он изучал историю искусств в Йельском университете.


«Какого хрена ты делаешь в таком месте?» он сказал.


«Присмотр за домом», - сказала Стефани.


"Для кого?"


Грэм никогда не оставлял ни одного вопроса без ответа. Стефани не ответила. Дом принадлежал Горацию Хаббарду, но это было не то имя, которое она собиралась произносить в присутствии Грэма. Она вошла в спальню и закрыла дверь. Грэм попытался последовать за ним, но Стефани заперла дверь. Он приложил ухо к панели и услышал шум душа.


Когда Стефани спустилась вниз, одетая в джинсы, блузку и твидовый пиджак, который она носила на работе, она обнаружила, что Грэм рассматривает фотографии. Он включил трековые огни, чтобы лучше их видеть. На его лице, когда он наклонился к Сёра, было выражение похоти.


«Владеть такими картинами - это кража у людей», - сказал он.


«Если только вы не владеете ими. Слушай, мне пора.


«Вы просто оставите это в доме?»


«Есть сигнализация. Невозможно подойти к ним, чтобы не звенели колокольчики и не выскакивали полицейские из туалетов. Вон, Патрик.


"Чей это дом?"


«Никто из вас не знает».


Стефани тряхнула связкой ключей Грэхему и кивнула в сторону входной двери.


«Вы не рассказали мне о Кристофере», - сказал он.


«Я была ребенком, когда в последний раз видела его», - сказала Стефани, придерживая входную дверь. «Он был хорошим мужчиной, и казалось, что с ним всегда была красивая женщина. Он часто заходил выпить. Потом китайцы арестовали его ».


"Ты знаешь почему?"


«Шпионаж, - писали газеты».


«Я имею в виду почему . В чем заключалась его миссия в Китае? Если бы он был другом вашего отца, вы могли бы услышать настоящую историю. Раньше ты играл со своими куклами и слушал шпионов, пока они рассказывали о своих грязных трюках, по крайней мере, так ты всегда говорил в Нью-Йорке ».


«Я никогда не играл в куклы».


«Ничего не меняется. Даже в камере настоящих секретов не скажешь. Просто было много разговоров о том, как тяжело быть паршивцем из Outfit. Никаких подробностей, просто куча фрейдистского барахла ».


«Я не знаю настоящих секретов».


Стефани вытолкнула Грэма за дверь, включила сигнализацию и захлопнула дверь. Когда она повернула ключ в замке, Грэм задал ей еще один вопрос.


«С кем еще из Народа он был близок, кроме твоего отца?»


«Насколько я знаю, Патрик и Пол Кристофер зарабатывали себе на жизнь продажей шариковых ручек. Я не знаю, кого он знал ».


«Волкович? Он знал Волковича?


Стефани раздраженно вздохнула, пошевелила пальцами и села в свой «фольксваген». Когда двигатель завелся, Грэм постучал в окно.


« Разве знал , что он Wolkowicz?» - спросил он через стекло. «Ей-богу, он сделал; Я вижу это в твоих глазах. Это чудесно, Стеф ».


- 2 -


«В ваше отсутствие, Пол, - сказал Себастьян Ло, - мы с Эллиоттом приняли ряд решений относительно вашей собственности».


"Имущество?"


Себастьян отказался от кофе и дождался, пока слуга Эллиота выйдет из комнаты, прежде чем снова заговорить.


«Мы думали, что ты захочешь иметь собственное место, когда вернешься, - сказал Себастьян. «Мы догадались, что вы предпочтете Вашингтон. Там твои друзья. Домик небольшой, но довольно красивый.


"Дом?"


«На улице О», - сказал Себастьян. «Сзади есть небольшой сад. Гораций живет в нем, когда находится в Вашингтоне. Пока он был в Китае, дочь Тома Вебстера Стефани сидела дома, но у нее есть очередь в другом месте, так что она твоя в любое время ».


"Как? У меня не было денег ».


«Но у тебя были деньги», - сказал Себастьян. «Ваш отец оставил имение на 78 587 долларов».


«Он оставил это моей матери почти тридцать лет назад».


Себастьян и Эллиот обменялись улыбками. Они выбирали сигары, и разговор прекратился, пока каждый катал по гаване возле своего уха, прислушиваясь к слабому тресканию табачного листа. Себастьян отрезал кончик сигары и передал резак Эллиоту. Он пододвинул к себе свечу и снова заговорил, энергично затянувшись, выпустив голубоватый дым.


«Двадцать девять лет назад», - сказал Себастьян. "Точно. Вы бы его не трогали. Ты сказал, что он принадлежал твоей матери.


Эллиот заговорил. «Это твое, Пол, - сказал он. «Это всегда было твоим. Мы взяли на себя смелость сделать это легальным несколько лет назад ».


«Вы объявили мою мать мертвой?»


"Да. Надеюсь, это вас не беспокоит ».


«Вы нашли доказательства ее смерти?»


«Нет, - сказал Эллиотт. «Не думаю, что когда-нибудь будет доказательство. Но она пропала без вести с 1939 года. Выжила ли она - лагеря, война, все, что было потом? »


«Люди выживают, - сказал Кристофер. «Нет никаких реальных доказательств того, что она мертва».


На мгновение ни Эллиотт, ни Себастьян больше ничего не сказали. Себастьян сдержал взгляд Кристофера своим ярким взглядом.


Он решил не задавать вопрос. Кристофер обнаружил, что никто не хочет задавать ему вопросы. Его родственники и друзья вели себя так, как будто Китая не существует. Его заключение было похоже на обезображивающую боевую рану, невидимую для всех, кроме раненого.


Себастьян извлек из внутреннего кармана пиджака документ.


«Это ваш баланс», - сказал он. «Были неизбежные налоги. Но в целом картина неплохая. Тридцать лет - большой срок, чтобы капитальная сумма росла спокойно. Мы получили в среднем скромные десять процентов вместе взятых ».


Балансовый отчет представлял собой тяжелый документ желтого цвета, покрытый столбцами цифр, написанных черными чернилами от руки.


«Просто скажи мне, Себастьян, - сказал Кристофер. «Сколько еще осталось из семидесяти тысяч долларов?»


«Семьдесят восемь тысяч. Потом было еще десять тысяч, которые работали всего десять лет ».


«Еще десять тысяч?»


«Том Вебстер нашел его в постели в Париже. Он сказал, что это принадлежит тебе.


«В постели?»


«Была ли у вас молодая подруга, австралийская девушка? Том думал, что она оставила это ».


«Молли», - сказал Кристофер. «Это деньги, которые я ей оставил».


«Итак, понимаете, - сказал Себастьян, - дело не в том, сколько осталось, а в том, насколько он вырос. Не считая дома в Вашингтоне, вы достойны. . . »


Себастьян надел очки и посмотрел на баланс.


«. . . Один миллион четыреста пятьдесят восемь тысяч двести девяносто два доллара, - сказал Себастьян.


Эллиот рассмеялся.


Себастьян перегнулся через полированный стол и протянул Кристоферу баланс. «Ваша семья всегда считала деньги смешными», - сказал он. « На этот раз это шутка, в некотором смысле. Я часто думал об этом в последние десять лет, Пол, когда твое состояние росло. Шутка про красных китайцев. Вы, должно быть, были там самым крупным капиталистом в плену ».


- 3 -


Кристофер сразу переехал в дом в Вашингтоне. Он по-прежнему следовал своему тюремному графику: вставал на рассвете, ложился спать в сумерках, мало ел. В противном случае он быстро приспособился к свободе: дом был полон книг, его и Горация, и он повесил рисунок Лори. Он начал писать стихотворение, которое сочинил в своей голове в тюрьме. Он работал очень рано утром за письменным столом у окна, выходившего на улицу.


Он сидел за своим столом и переписывал строки, сочиненные им в первые дни своего плена, когда он увидел Барни Волковича на тротуаре перед своим домом. Это было сразу после рассвета, но Волкович уже был одет в костюм и галстук. У него был потрепанный атташе из свиной кожи. Он посмотрел в окно и ухмыльнулся Кристоферу своими кухонными зубами.


Внутри дома он схватил Кристофера за плечи и встряхнул его своим старым жестом любви, но ничего не сказал. Его глаза блуждали. Он подошел к пианино в гостиной и взял серию аккордов. Волкович поморщился; пианино было сильно расстроено.


Его взгляд упал на рисунок Лори, сделанный Зенцем. Он провел пальцем по корешкам книг Кристофера; он подошел к столу и покосился на стихи, которые Кристофер написал на листах бумаги.


«Есть кофе?» он спросил.


Кристофер пошел на кухню и приготовил кофе, используя сложную машину, которая была в доме. Волкович сел на кухонный стул. Поставив перед собой кофе, Кристофер поставил на стол свой атташе, повернул кодовый замок и открыл его. Из мешанины внутри он извлек пинтовую бутылку виски. Он налил виски в чашку с кофе и убрал бутылку обратно в чемоданчик. Внутри были еще две пинты. Чтобы они не гремели, Волкович добавил к ним файлы с пометкой « Секрет» .


«Ага, - сказал он, - я все еще ебучий алкоголик. Все мы, кроме Патчен. Вы видели кого-нибудь из других? »


«Патчен и Гораций в самолете».


«Нет докладчиков?»


«Патчен защищает меня от докладчиков».


"Он? Приятно быть всемогущим ».


Волкович поднялся на ноги и налил вторую чашку кофе. На этот раз он выпил его без виски.


«Итак, - сказал он, - как к тебе относились Чинки?»


"Все в порядке."


«Они не отрезали тебе дингус или что-то в этом роде?»


Кристофер улыбнулся. "Неа."


«Нет дерьма? Раньше они этим занимались ».


Волкович высморкался. Он убрал носовой платок. «Просто из любопытства, малыш, - сказал он, - что ты вообще делал в Китае?»


«Пилот заблудился, - сказал Кристофер.


«Заблудился ? Он, должно быть, был пилотом. Что с ним произошло?"


«После того, как мы приземлились, он выстрелил в нескольких китайских солдат. Они отстреливались ».


«Должно быть, это было захватывающе. Где ты взял этого парня? "


Кристофер сказал: «Это был твой друг Гас».


На лице Волковича промелькнуло озадаченное выражение. "Гас?" он сказал. «Гас? Как, черт возьми, это мог быть Гас?


«Это Гас ответил на звонок в Сайгоне, когда я позвонил по номеру, который вы мне дали».


"Я дал вам его номер?"


«В Церматте».


Волкович нахмурился. "Ты прав. Я сделал." Он удивленно покачал головой. «Будь я проклят, - сказал он. «Гас . Это невероятно."


Волкович налил третью чашку кофе. Его рука была совершенно устойчивой. Он снова открыл чемоданчик и приготовил себе еще одну пачку. Кристофер долгое время не чувствовал запах алкоголя в дыхании другого человека.


«Это потрясающе, - сказал Волкович. «Мне пятьдесят пять лет. За всю свою жизнь мне нравились, действительно нравились два человека - ты и твой отец. Его убили прямо у меня на глазах, и теперь похоже, что я посадил тебя в тюрьму за что… на десять лет? одиннадцать? - порекомендовав не того пилота.


Он проглотил кофе, запивая горячей жидкостью, как если бы это был стакан воды.


«Вы, должно быть, разозлились на меня», - сказал он.


Впервые он посмотрел прямо в глаза Кристоферу. Волкович всегда смотрел на других так, как будто он читал мысли; в некотором смысле, потому что он так мало ожидал от людей, и потому что они обычно вели себя так плохо, как он ожидал, он был.


"Почему?" - сказал Кристофер. «Вы летели не на самолете».


"Нет. Гас был. Вы действительно были все время в одиночестве?


«Я был единственным заключенным в тюрьме. Я видел охранников, следователей. Это было не совсем уединенное место ».


«Но никаких баб. Вам было так тяжело? Подумав об этом, я подумал, что это, должно быть, самое худшее для тебя. Вы были парнем, который любил женщин. Не просто задница, как все - вы были обожателем для женщин, для самих себя. Разве это не так? "


«Я полагаю, что это так. Я скучал по Молли.


«Я могу это понять, - сказал Волкович. «Позвольте мне рассказать вам кое-что действительно забавное, просто чтобы начать новую жизнь. Я вижу, вы пишете стихотворение, так что вам все равно нужно собирать странные факты о человеческом сердце ».


Кристофер улыбнулся, узнав старый саркастический тон Волковича. Волкович вел себя так, как будто их дружба не прервалась, и Кристоферу так казалось.


«Прошло двадцать лет с тех пор, как Ильзе обиделась на меня», - сказал Волкович.


Он остановился, чтобы снова взглянуть в окно в сад, затем перегнулся через стол и указал пальцем на Кристофера. «За все это время, - сказал он, - я ни разу не трахнул другую женщину».


"Никогда?" - сказал Кристофер. "Почему?"


Волкович махнул рукой, когда пил кофе. "Что это меняет?" он спросил. «Но это как-то забавно - я не получал здесь больше новичков, чем ты получил в тюрьме».


После долгих лет изоляции чувства Кристофера обострились. Цвета казались ярче, голоса громче, вкус сильнее. Из всех его чувств запах был самым сильным. Целое десятилетие он не контактировал с мужчинами, которые ели мясо и пили виски.


Дыхание виски Волковича, когда он смеялся, было невыносимым, но Кристофер почувствовал запах духов, розового, девичьего аромата. Он задавался вопросом, откуда это взялось.


- 4 -


У Дэвида Патчена появился новый доберман, более игривое животное, чем его предшественник. Собака шла впереди него и Кристофера, пока они пересекали кампус Джорджтауна. Студенты, спешившие в сумерках, кивнули ему, проходя мимо. После двадцати лет вечерних конституционных заседаний он был знакомой фигурой. Эксцентричный профессор, как предполагали поколения студентов, выгуливает собаку перед ужином.


«Надеюсь, вы не против, чтобы вас оставили в покое», - сказал Патчен.


«Я не против. Я удивлен, что Служба не захотела допросить меня ».


«Я сказал вам в самолете: если вы хотите сказать что-нибудь о последних одиннадцати годах, вы можете сказать это мне или Горацию». Хромая по тропинке, Патчен закашлялся. - Я слышал, к вам заходил Волкович. Он хотел вас расспросить?


«Он спросил меня, какого хрена я делаю в Китае».


"Что ты ему сказал?"


«То же, что я сказал китайцам, правда. Мой пилот потерялся.


«Мы должны поговорить об этом. А пока ты можешь избегать Барни.


«Избегать его?»


«За ним охотятся СМИ. Какой-то телевизионщик готовит разоблачение. Если он будет копать очень глубоко под землей, ваше имя будет там ».


«Копать под поверхностью? Журналист? Жизнь Барни была секретом.


Патчен засмеялся. "Секрет?" он сказал. «Нет никаких секретов. В наши дни Америка охвачена паранойей. Это психическое топливо нации. Можно сказать, что Барни - это ископаемое, из которого производится топливо. Этот телевизионщик собирается выкопать его и сжечь. Репортера зовут Патрик Грэм: вы должны это знать, если он вас найдет ».


Патчен, снова закашлявшись - скрипучий шум в мягкий весенний вечер, сделал жест, который отверг Волковича и Патрика Грэма как субъектов для разговора, и пошел немного быстрее.


Доберман дернулся на поводке. Его уши были приподняты, а морда была направлена вниз по тропинке, к участку более темной земли.


«Он кого-то видит, - сказал Патчен.


Он подал собаке сигнал. Он шел впереди них, настороженный и угрожающий. Патчен замолчал, но не предпринял никаких других мер предосторожности.


Человек стоял на дороге лицом к ним. Собака, не издавая ни звука, подвела Патчен и Кристофера в нескольких шагах от ожидающей фигуры, затем остановилась.


Мужчина схватил собаку за голову и ласково встряхнул, а затем ударил животное по ребрам. Доберман радостно задышал и прислонился к его ногам. Это был Волкович.


«Ты здесь настоящий убийца», - сказал он.


Он оттолкнул собаку. Даже на свежем воздухе от Волковича пахло виски.


«Ты не перезвонил мне, Патчен», - сказал он.


Они двинулись по тропинке в свете фонарей. Волкович схватил Патчена за рукав и остановил его. Очки Патчен блестели. Всегда бледный, его лицо казалось более белым, чем обычно, в натриевом свете. Он не ответил.


Волкович не обратил на это внимания. «Я просто не понимаю вас», - сказал он. «Почему вы сделали мою операцию?»


«Потому что это было незаконно».


« Незаконно? Как ты думаешь, в чем, черт возьми, занимается этот Outfit? Мы существуем, чтобы заниматься незаконными делами ».


«Ни в этой стране, ни перед американскими гражданами».


- Вы имеете в виду, не репортерам. Ты боишься ублюдков ».


"Нет. Я боюсь тебя, Барни. Кто уполномочил вас прослушивать телефон Грэма, подключать микрофон к его кабинету и спальне, преследовать его повсюду и подсаживать к нему девочек?


«Не ты, это уж точно. Вы знаете, какие девушки ему нравятся? Длинные черные волосы шестого размера. Ему нравится шлепать их. Хочешь увидеть приятные фотографии? "


Патчен попытался отодвинуться. Волкович все еще держал пригоршню пальто Патчен. Он повернул запястье, затягивая ткань. Молчаливый доберман собрался с силами, ожидая нового сигнала.


«Ты совершаешь большую ошибку, приятель, - сказал Волкович. «Я на этот гребаный Грэма. Дай мне еще одну неделю, одну неделю, Патчен, вот насколько я близок. После этого вы можете отправить меня в Новую Зеландию ».


Патчен ровно дышал через нос, выделяя в холодный воздух небольшие облачка влаги.


«Барни», - сказал он. "Не сейчас."


"Не сейчас? Тогда скажи мне, когда. В тот день, когда я получу свои золотые часы? К тому времени все - все , Патчен, - пойдет насмарку, и ты это знаешь.


Волкович подошел к Патчен на шаг ближе.


«Барни, - сказал Кристофер, - собака».


Патчен отвернул свое покрытое шрамами лицо от дыхания Волковича. Он передал поводок Кристоферу.


- Отведи его в дом, Пол, ладно? он сказал.


Кристофер кивнул и двинулся обратно тем же путем, которым они пришли. За ним последовал громкий голос Волковича.


«Я подключил этого ублюдка», - говорил Волкович Патчену. «Мы прямо над ним, Патчен. Мы собираемся записать на пленку Грэма и какого-нибудь гребаного русского или какого-нибудь гребаного кубинца. У нас будут фотографии . А провода хочется вырвать, чёрт побери! Почему?"


Собака не хотела уходить. Кристофер дернулся за поводок и заговорил с ним, но он не был обучен реагировать на обычные команды. Теперь говорил Патчен. Кристофер не мог разобрать слов, только ровный, спокойный тон.


В жутком натриевом свете Волкович жестикулировал. Его более глубокий и громкий голос было легко услышать.


- Черт побери, Патчен, - проревел он. «Это чушь. Кто, черт возьми, отменил закон самосохранения? »


Пэтчен пробормотала и посмотрела вверх по тропинке к Кристоферу.


«Вы беспокоитесь о Кристофере?» - крикнул Волкович. «Он находится в заключении в Китае более десяти лет, и у него больше здравого смысла, чем у вас. Пусть послушает историю. Пусть судит. Да ладно, черт побери. Мы ему скажем.


Он схватил Патчен за лацканы, на этот раз обеими руками, и дернул. В воздух взмыло длинное худое тело Патчен, черная ткань и бледное лицо.


Доберман атаковал. Кристофер держал поводок в левой руке. Сила атаки собаки вывели его из равновесия и потащили, пошатываясь, на десять футов вниз по тропинке. Восстановив равновесие, он схватился за поводок, отрезок стальной цепи с кожаной петлей на конце, и поставил ноги. Собака, задыхаясь и рыча, прыгнула на удушающий ошейник. Цепь пилила крепкие ладони Кристофера, и волны шока пробежали по его рукам.


Патчен отошел от Волковича и отдал команду. Доберман утих, но продолжал наблюдать за Волковичем, приподняв воротничок. Трое мужчин стояли тихо, прислушиваясь к хрипу собаки, которая пыталась дышать через ушибленное горло.


Волкович поджал губы и покачал головой. Он поднял руку. Собака зарычала.


«Расслабься, - сказал Волкович животному, - я не собираюсь трогать сумасшедшего ублюдка».


Волкович преодолел расстояние между доберманом и собой в два быстрых шага. Он оттолкнул собаку коленом и схватил Кристофера за плечи. Ему и в голову не пришло, что собака, которая за несколько секунд до этого пыталась убить его, могла неправильно понять его жест и напасть снова. Он никогда не верил в осторожность.


Волкович указал на Патхена большим пальцем. «Следи за своим соседом по комнате», - сказал он. «Он не знает, на чьей он стороне».


Тяжело дыша, он сердито посмотрел на добермана.


«Грэм защищен Конституцией», - сказал он. «Он пытается нас убить, но мы не имеем права прослушивать его телефон или следить за ним. Мы потеряли право на самооборону. Это то, к чему ты вернулся, малыш. Патчен заполнит вас. Он наш гуру в том, что касается гражданских свобод ».


Он больше ничего не сказал Патчену и зашагал в темноту.


- 5 -


Ужин по случаю возвращения домой Кристофер отправился к Вебстерам. Его друзья очень мало изменились. Они были немного толще и немного пьяными. Кристофер, стоя в гостиной Вебстеров, пил Perrier.


«Бутылка стоит доллар, - сказала Сибилла. «Кто, кроме французов, отправит его через океан, кто, кроме нас, купит его? Есть ли в Китае минеральная вода? »


- Насколько я знаю, не Perrier, - ответил Кристофер.


Сибилла увидела приближающегося Волковича и скользнула через комнату, чтобы сесть рядом с Дэвидом Патченом на софе. Рассказывая Патчен историю, Сибилла была полностью оживленной. Патчен был бесстрастен, как манекен.


Волкович улыбнулся, его старая сардоническая ухмылка сузила его раскосые глаза и осветила его проницательное мужичье лицо.


«Патчен учится в классе один, - сказал он. «Посмотри на сукиного сына в черном костюме, он гребаный гробовщик. Это уместно. Слышишь стук снаружи? Они строят гроб для Оборудования ».


Кристофер был удивлен; Волкович всегда забавлял его. Его отвращение, его нетерпение, его ненормативная лексика были подобны целеустремленной жизненной силе ребенка, за исключением того, что Волкович никогда не выматывал себя и ложился спать.


«Кто строит гроб?» - спросил Кристофер.


«Ты с ними познакомишься, спасибо Патчен».


За столом с напитками Волкович смешал Роб Роя в стакане с водой.


«Вы живете в хорошем доме, - сказал он. "Ты в порядке? Есть все, что тебе нужно? »


«Да, все в порядке».


"Рад это слышать. Позволь спросить у тебя кое-что. Почему Чинкс тебя выпустили?


"Я не знаю."


"Разве они не сказали вам?"


"Нет. Они просто сделали это ».


«Патчен, должно быть, заключил с ними сделку».


«Он говорит, что нет».


«Это означает, что он это сделал», - сказал Волкович. «Пэтчен и Чинки в наши дни - придурки-приятели. Он думает, что они любят его, потому что ненавидят русских. Я говорю ему, что коммунист - это гребаный коммунист - русский, китайский, фабрика дураков - они все одинаковые. Он не хочет этого слышать ».


Волкович покачал головой, словно пытаясь прояснить ее, и внимательно посмотрел на Кристофера. «Ты чертовски много не пропустил, находясь в отъезде», - сказал он. "Вот увидишь. Я слишком пьян, чтобы разговаривать с тобой сегодня вечером. У тебя есть телефон? »


"Нет. Он отключен ».


«Я буду рядом», - сказал Волкович. «Мы поговорим о старых временах. Патчен позволяет тебе говорить о Китае? »


«Нечего сказать, Барни».


«Я все равно хочу это услышать. Что же вы делаете , чтобы скоротать время?»


«Вспомнил тебя».


"Вспомнил меня?"


«Ты и все остальные».


"В течение десяти лет? Должно быть, это было чертовски скучно.


"Нет. Это было очень интересно."


Волкович презрительно засмеялся. «Было несколько интересных моментов, - сказал он. «Многое из этого я никогда не мог понять. Но, черт, ты воскрес из мертвых, малыш. Вы должны все знать ».


«Нет, - сказал Кристофер, - не все. Еще нет."


Что-то шевельнулось в глазах Волковича. Сибилла позвала их к столу.


«Вы встречались со Стефани?» - спросила Сибилла.


"Еще нет."


"Надеюсь ты будешь. Мы так ею гордимся. Она психотерапевт. Она лечит разочарованных радикалов; Практика Стефани идеологически правильна, только члены Новых левых. Плохо получилась и наша культурная революция, и все хулиганы ужасно печальны. У них есть все эти дурацкие кепки, и никто больше не хочет их носить. Знаешь, Стефани жила в твоем доме на О-стрит. Может, она что-то забыла и за это придется вернуться. Нет, не Стефани. У нее нет уловок среднего класса. Но она хочет тебя видеть; ты всегда был ее любимым дядей, когда она была маленькой.


Сибилла была единственной женщиной за столом. Она села рядом с Кристофером и взяла его за руку.


«Я не должна говорить о моем ребенке», - сказала она. «Однако найти интересный предмет непросто. Ничего не изменилось за время твоего отсутствия, ничего. Разговор с Дэвидом Патченом - это то же самое восхитительное переживание, что и всегда. Это как отбрасывать теннисный мяч от стены сарая: вы бросаете ему идею, слышите стук, ловите ее, отбрасываете назад, целясь в немного другое место. Это абсолютно гипнотически. Я знаю! Стефани может пригласить тебя побегать с ней ».


"Бег? Зачем убегать? »


«Не спрашивайте. Только буржуазный дурак инстинктивно не знает глубокого духовного смысла бега. Стефани очень трепетно относится к своему бегу. Это невероятно ритуалистично. Вы надеваете спортивный костюм и теннисные туфли с забавной подошвой, которые стоят сто долларов и обматываются грязной липкой лентой, и вы бежите по улицам, с которых капает пот. Это дает вам шину на голени, ломает ахилловы сухожилия и шаткие колени, но в качестве компенсации вы укрепляете свое состояние грации и этих чудесных мускулов. Все тело Стефани похоже на барабанную шкуру. Я знаю, что не должен так говорить о своей дочери, но я действительно не думаю, что она когда-либо выйдет замуж, если я не перечислю ее достоинства холостякам, которых она встречает ».


Кристофер запрокинул голову и засмеялся. Он не издавал этого звука годами. Его собственный голос, вырвавшийся из его горла, казался ему восхитительным. Все сидящие за столом повернулись к нему. Все улыбались; даже Патчен улыбнулся. Казалось, они не могли перестать улыбаться.


Сибилла поднесла руку Кристофера к губам и поцеловала. «О, печенье, - сказала она, - мы так по тебе скучали».


Когда они встали из-за стола, было уже за полночь. Остальные на мгновение задержались и болтали. Волкович никогда не верил в церемониальные прощания; в конце вечера он просто встал и ушел. Теперь, смяв салфетку и осушив бокал, он резко кивнул Вебстерам и вышел из столовой. Он поманил Кристофера следовать за ним.


В холле он схватил Кристофера за руку. Со всей своей прежней подозрительностью, он следил за остальными через плечо Кристофера, пока тот говорил, и, наконец, вытащил его наружу на ступеньки.


«Вы еще не все знаете?» он сказал. "Что это должно означать?"


«Я все еще думаю об этом», - ответил Кристофер.


«Некоторые парни никогда не учатся», - сказал Волкович. «Нам лучше собраться вместе. Скоро."


Он в последний раз сжал руку Кристофера и поспешил по кирпичному тротуару - почти бегом - на своих круглых коротких ногах.


Хлопнули двери машины, пять или шесть из них одна за другой. Затем Кристофер услышал топот бегущих ног по тротуару. Волкович остановился на месте у большого дерева. Ослепительный белый свет залил его приземистую фигуру. Он сделал шаг или два назад, затем повернулся, словно собираясь бежать. Загорелся второй яркий свет. Волкович прыгнул за дерево. Его Р-38 выпал из кобуры и с грохотом упал на тротуар. Он встал на четвереньки, чтобы восстановить его. Люди, державшие фонари, начали преследовать Волковича, двигаясь вокруг дерева, когда он пытался убежать от них, поймав его в ловушку яркого света.


Волкович вскрикнул от ярости и бросился на один из фонарей. Он нанес удар. Свет с грохотом упал на землю, но продолжал гореть. Взмахивая руками, Волкович побежал обратно к двери Вебстеров, преследуемый другим светом, с его P-38 в правой руке. Кто-то кричал на него, звал по имени.


Преследуемый задыхающейся телевизионной группой, Волкович вскочил по ступенькам и в страхе повернулся.


Кристофер остался на месте, прищурившись в бело-голубую вспышку. Патрик Грэм провел руками по своим густым волосам и вскочил на ступеньку рядом с Волковичем.


«Ты собираешься использовать этот пистолет против меня, Барни Волкович?» он спросил.


Волкович уставился на P-38 в руке, затем сунул его в кобуру. Он повернулся к камере спиной. Рубашечный край Волковича выпал из его брюк. Из-за этого он выглядел толстым и подавленным, но на его лице не было никакого выражения, когда он вскочил по ступенькам.


Патрик Грэм, взволнованный и настороженный, сунул микрофон в лицо Волковичу. «Почему ты убегаешь?» он сказал. «Разве вы не хотите отвечать на наши вопросы?»


Грэм заговорил в камеру. «Мы хотим спросить Барни Волковича, самого титулованного секретного агента в истории Outfit, почему он следит за мной, почему он прослушивает мои телефоны, чего он боится. Вы можете пролить свет на это для нас, Барни Волкович? »


Волкович, внезапно дернувшись своим полным телом, ударил Грэма бедром. В ветряной мельнице из рук и ног репортер упал со ступенек. Растянувшись на тротуаре, он раскачивался взад и вперед, одной рукой держась за кровоточащее колено, а другой - за микрофон.


Волкович приложил вспотевшую ладонь к груди Кристофера и вытолкнул его в холл. Камера и свет следовали за ними через порог.


Волкович захлопнул дверь. Схватив Кристофера за руку, он поторопил его по коридору. Кристофер сопротивлялся.


«Давай, черт возьми!» - сказал Волкович. «Они видели тебя».


Кристофер покачал головой. Волкович бросил на него долгий хмурый взгляд. Он вылетел через заднюю дверь и исчез в темноте.


"Патчен?" - сказал Кристофер.


«Он уехал давным-давно, - ответил Вебстер.


Настойчиво раздался звонок в дверь. Вебстер провел Кристофера по черной лестнице в спальню. Они нашли Сибиллу там, стоящей в темноте и смотрящей в окно.


Под ними, на крыльце, Патрик Грэм снова поднялся на ноги, сжимая свой микрофон. Собралась толпа соседей Вебстеров, и они стояли кругом с напитками в руках, наблюдая за съемками.


Грэм заговорил сильным голосом, который, казалось, кусал слова, словно хотел их раскрыть и раскрыть скрытую ложь. Кристофер не мог разобрать, что он говорил. Толпа аплодировала. Когда свет камеры погас, Грэм торжествующе поднял микрофон над головой.


«Как вы думаете, у них есть ваши фотографии?» - спросил Вебстер Кристофера.


"Возможно. Разве они не погонятся за Барни до дома? »


«Следуй за Барни? Кроме того, у него нет дома. Он в это не верит ».


«Он все еще исчезает по ночам?»


«Исчезает. Это сводит безопасность с ума. Если русские когда-нибудь его похитят, мы не узнаем до утра.


«Алый Пимпернель», - сказала Сибилла. «Как вы думаете, где спит Волкович, на автовокзале? В припаркованных машинах? Какой он романтик ».


- 6 -


Том Вебстер шел домой с Кристофером. Было уже за полночь, и в большинстве домов в этом районе было темно. Движение прекратилось. Кристофер был поражен миролюбием Америки. В тюрьме он помнил только шум мира свободных людей. Он остановился на мгновение и прислушался, как ветер шелестел листьями молодых деревьев, росших вдоль тротуара.


Когда они подошли к дому Кристофера, Вебстер задержался.


«Хочешь войти?» - спросил Кристофер.


«Да, если все в порядке».


Внутри Вебстер снял очки и снова потер глаза - новая манера поведения.


«Есть кое-что, с чем я бы хотел покончить», - сказал он.


Кристофер знал, что это должно быть. «Хорошо, - сказал он.


Кристофер пригласил Вебстера сесть, но Вебстер, глаза которого были устремлены на ковер, похоже, не заметил его жеста.


- Патчен рассказывала вам о Молли? - спросил Вебстер.


Кристофер кивнул.


«Он сообщил вам какие-нибудь подробности?»


«Он сказал, что вы видели, как это произошло».


«Вот почему я здесь», - сказал Вебстер. «Я хочу объяснить».


«Нет необходимости объяснять».


Вебстер нетерпеливо покачал головой и снова надел очки. «Не говори мне этого», - сказал он. "Это я был виноват. Я должен тебе объяснить.


Круглое лицо Вебстера было напряжено силой его чувств. Он сел на диван и провел рукой по чехлу. Несколько мгновений он молчал, закусывая губу.


«Дело в том, - сказал он наконец, - что у меня действительно нет объяснения. Все, что у меня есть, это детали. Не знаю, почему это произошло. Она прошла мимо нас, вот и все.


Вебстер посмотрел вверх на Кристофера, который все еще стоял. Кристофер сел напротив на такой же диван.


«Почему бы тебе просто не рассказать мне подробности?» он сказал.


"Хорошо. Вернитесь в мужской туалет в Орли в ту ночь, когда вы уехали из Парижа. Вы моете руки. Разговаривали. Входит француз. Вы выходите. Ты со мной так далеко? »


"Да. Я все это помню.


«Я следую за французом снаружи, просто чтобы убедиться, что он не преследует вас, верно? Он идет прямо к стоянке такси. Сейчас два тридцать утра. Такси нет. В этот момент на другой стороне улицы подъезжает такси. Глаза француза загораются. Девушка выходит из такси. Это Молли.


Вебстер погладил защитный чехол. «Я не мог поверить своим глазам», - сказал он. «Вы знали, что она едет в аэропорт?»


"Нет. Когда я выходил из конспиративного дома, она спала.


«Я собирался схватить ее, засунуть в машину и отправить домой. Она шла по подъездной дорожке. Она увидела меня и широко улыбнулась ».


Вебстер поймал себя на том, что гладит чехол, и перестал это делать.


«Она сделала, может быть, шесть шагов», - сказал он. «А потом ее сбила эта машина, зеленый« Пежо ». Это была профессиональная работа. Все закончилось менее чем за секунду, Пол. Она не могла ничего почувствовать ».


Вебстер долго смотрел в лицо Кристоферу. «Моя вина», - сказал он наконец, - «вся моя вина».


Кристофер спросил: «Что случилось с французом?»


Вебстер нахмурился. Он не понимал, почему Кристофер задает этот вопрос. Все эти годы он боялся, что спросит о травмах Молли. Вебстер знал, что у него не хватило смелости описать, как она выглядела после смерти.


«Француз, - сказал Кристофер, - не остался после того, как машина сбила Молли?»


Вебстер поднял глаза. «Нет, - сказал он. «Он, должно быть, схватил такси и вышел оттуда. Он подал сигнал о вызове такси, когда Молли была сбита.


«Сигнализация? Как он подал сигнал? "


"Что ты имеешь в виду, как?"


Вебстер резко поднял вверх правую руку.


«Вот так, - сказал он. «У него в руке была газета - свернутый экземпляр France-Soir ».


Пять


_4.jpg


- 1 -


«Я уверена, что ты меня не помнишь», - сказала Стефани Вебстер.


«Конечно, знаю, - ответил Кристофер. «Ты не так уж сильно изменился».


Стефани крепко пожала руку Кристоферу. Теперь ей было двадцать пять лет, но у нее были такие же темные волосы, такое же настороженное лицо и настороженные глаза, которые были у нее в детстве. На широком лбу у нее была кожаная повязка на голове. Это было очень кстати. У нее был прямой греческий нос матери, но она не выросла такой красавицей, как Сибилла. Казалось, это результат волевого акта. В Стефани была определенная откровенность. Она избегала ненужных улыбок. На ней не было красок или украшений; волосы спадали на спину с прямой белой центральной части.


«Удивительно, - сказала Стефани, - ты тоже не сильно изменился».


Кристофер провел ее в свою гостиную. Мягким весенним вечером они могли слышать шум машин на Висконсин-авеню в час пик. Звук доносился через открытые окна, и теплый ветерок колыхал занавески.


Дюжина страниц рукописи Кристофера сорвалась со стола и разлетелась по длинной узкой комнате. Стефани погналась за ними и собрала их. Какое-то время она стояла на месте и читала. Затем, поймав себя на мысли, она принесла страницы Кристоферу.


«Извини», - сказала она. «Я заядлый читатель. Я иду по улице, читая этикетку на своем зонтике. Это красивые линии ».


Она прочитала из его стихотворения:


« Это был любимец лета, этот остров,


с небольшим бассейном зимы в его сердце . . . . »


Кристофер снова положил листы своего стихотворения на стол под пресс-папье. Обернувшись, он увидел, что Стефани смущенно закусила губу. Мгновенно она превратила манерность - он это тоже помнил с детства - в улыбку.


«Хорошо», - сказала она. «Я зашел посмотреть, все ли ты нашел. Мне очень жаль, что я вот так вломился, но, похоже, у тебя еще нет телефона. Я должен был позвонить и связать его. Вы хотите, чтобы я сделал это завтра? "


«Спасибо, нет. Не думаю, что мне понадобится телефон ».


«Нет телефона? Какая роскошь. Вам что-нибудь нужно? С домом все в порядке?


"Это замечательно. Спасибо, что так хорошо ухаживали за ним ».


«Жизнь с картинами Горация вызывала у меня приступы тревоги. Я беспокоился о них весь день в офисе. Что, если я вернусь домой, а их не будет? »


Стефани оглядела комнату, чтобы убедиться, что фотографии на своих местах. Они висели в тени. Кристофер еще не научился вспоминать, что он может включать электрический свет, когда захочет.


Стефани поняла, что Кристофер изучает ее. Когда она повернула голову, перехватывая его взгляд, его взгляд не дрогнул. Его глаза были спокойными, как у ребенка. Он казался совершенно беззастенчивым. Свет был позади него, когда он стоял у высоких окон, выходящих на О-стрит. У него был кожистый вид, как будто он годами был на непогоду. Его шея и обнаженные руки были мускулистыми и скрученными, а его грубые, покрытые шрамами руки вяло свисали по бокам, как будто он забыл, как ими жестикулировать. Его одежда, брюки цвета хаки и старая рубашка-поло, были выцветшими и немного большими для него.


Внезапно Стефани почувствовала, что беспокоит Кристофера, как можно нарушить атмосферу вокруг призрака.


«Что ж, - сказала она, - я пойду. Если вам что-нибудь нужно . . . »


Кристофер поднял руки. Стефани увидела толстую подушечку желтых мозолей, по два ряда на каждой ладони. Она была очень тронута; его огрубевшие руки с их скрученными пальцами каким-то образом сделали его страдание реальным для нее. Для Стефани не было ничего более реального, чем физический труд, тяжелый труд, который изменил саму форму тела, потому что за всю свою жизнь она никогда не знала и никогда не была так близка с кем-то, кто работал бы таким образом. Она только вообразила это. Кристофер увидел эмоции в ее глазах.


"Тебе нужно идти?" он сказал. "Оставаться. Выпей. Мне жаль; Я был удивлен, увидев посетителя. Мои манеры еще не вернулись ко мне. Чего бы ты хотел?"


«Яблочный сок, если только галлон, который я оставил в вашем холодильнике, не закончился».


Когда Кристофер вернулся с двумя стаканами на подносе, он обнаружил, что Стефани включила дорожные огни, которые освещали фотографии.


Кристофер повесил рисунок Лори Зэнца на стене возле своего стола.


Она подошла ближе. «Боже мой, это замечательно», - сказала она. «Вы знаете, кем была модель?»


"Моя мама. Ей было около девятнадцати, когда был сделан оригинальный рисунок. Это копия ».


«Это объясняет, почему Гораций не повесил его. Он очень заботился о вашей конфиденциальности. Все были.


Стефани искоса посмотрела на Кристофера. Он выпил яблочный сок и впервые улыбнулся ей.


"Вам здесь нравится?" спросила она.


"О, да. Сейчас это очень хорошее место ».


"Теперь? Ты не собираешься здесь оставаться? »


«Я не знаю, возможно ли это».


«Вы имеете в виду Патрика Грэма? У него очень короткая концентрация внимания ».


"Ты его знаешь?"


Стефани заколебалась. "Да. Он пришел сюда искать вас, как раз перед тем, как вы переехали. Я должен был вас предупредить. Он ни для кого не опасен, просто смущает ».


«Вы его хорошо знаете?»


«Так же хорошо, как ты знаешь человека, у которого проблемы Патрика. Однажды летом после колледжа мы вместе стали революционерами ».


Спокойным голосом, ничего не скрывая, она рассказала Кристоферу о камере в Ист-Виллидж.


"Вам не понравился эксперимент?" - спросил Кристофер.


"Немного. Это было так глупо, так фальшиво - снимать комнаты в трущобах и играть в третий мир ».


«А что насчет Грэма?»


«О, Патрик . Это были самые счастливые дни в его жизни. Весь этот бессмысленный секс, весь этот синтетический страх перед Большим Братом. Просто среда для параноика с нарциссическим расстройством личности ».


«Это его проблемы?»


"Проблемы? Они причины его успеха. Он торговец паранойей. Его публике это нравится ».


«Ты говоришь как Патчен».


«Я? Боже."


Стефани сменила тему.


"Ты учил китайский?" спросила она.


«Немного, достаточно, чтобы понять, о чем идет речь».


«Вы могли работать?»


«Каждый день, от завтрака до ужина».


"Это чудесно. И они позволили тебе принести это с собой? »


"Вынести это?"


Стефани указала на страницы его стихотворения на столе. Кристофер второй раз улыбнулся.


«Писать стихи - не то, чем я занимался в Китае, - сказал он, - я копал землю киркой и лопатой».


Стефани смущенно закрыла глаза. «Мне очень жаль, - сказала она. «Трудно вести светскую беседу с мужчиной, который находится в тюрьме с четырнадцати лет».


"Все в порядке. Копать было очень приятно. Я скучаю по упражнению ".


- Тогда, может быть, ты хочешь со мной сбежать. Это не совсем честный труд, но это то, что есть у американцев в качестве замены. Я мог бы заехать за тобой утром. Шесть тридцать. Я пробегаю две мили ».


Несмотря на ее попытки контролировать это, эмоции снова промелькнули на ее лице. Кристофер понял, что ей стало его жалко. Он не хотел снова смущать ее отказом. Кроме того, утром время тяжело тянуло его руки. Он все еще вставал на восходе солнца, как и в Китае, но теперь у него не было ничего полезного, не было причин выходить на улицу.


"Почему нет?" он сказал.


Стефани с напряженной сосредоточенностью бежала по кирпичным тротуарам Джорджтауна, запрокинув голову и подпрыгивая темным хвостом. Задняя часть ее рубашки была пропитана потом, а ноги блестели от пота. Она не была прирожденным спортсменом, но было ясно, что она изучала технику бега, как могла бы изучать иностранный язык. Она усердно применяла грамматику и словарный запас этого вида спорта, использовала соответствующее снаряжение, выполняла упражнения на растяжку перед тем, как отправиться в путь, правильно ставила ноги, правильно держала голову и руки, глубоко дышала. Но у нее был неправильный акцент. Это была очаровательная слабость. Она напомнила Кристоферу настоящих путешественников в лесах Рюгена. Она постоянно напоминала ему о себе в детстве. В ее торжественности было что-то милое.


Кристофер легко шел за ней. Он был в отличной форме, хотя его мускулы были тяжелыми и напряженными, и лучше подходили для копания, чем для прыжков. Стефани носила на поясе шагомер, и когда они подошли к О-стрит, она сверилась с ним, подняв два пальца, чтобы показать, что они преодолели запланированные две мили. Она ожидала, что Кристофер станет измученным и окоченевшим после этой долгой пробежки, но он не дышал тяжело.


«Ты в действительно хорошей форме», - сказала она, когда они подошли к двери его дома. Это осознание ее обрадовало, и ее серьезное лицо на мгновение расслабилось, хотя она все еще не улыбалась.


«Это было приятно, - сказал Кристофер.


«Ты хочешь пойти со мной завтра снова? В конце концов, вы много вложили в оборудование ».


Накануне вечером Стефани отвезла Кристофера в магазин, и он купил шорты, спортивную рубашку и носки, а также пару кроссовок. Стефани и клерк возились из-за туфель, которые оказались столь же дорогими, как и говорила Сибилла.


«Конечно, - сказал Кристофер. «Приятно находиться на улице в это время дня».


"Хороший. Единственное, что потом ты позволишь мне принять душ и одеться здесь. Сейчас я живу в Коннектикуте, и я не смогу бежать с тобой, а потом бороться с пробками к себе домой, принять душ, одеться и приступить к работе вовремя ».


"Все в порядке. Ты сегодня опоздаешь на работу? »


«Нет, если я сейчас пойду наверх и приму душ. Мои вещи в машине ».


Она открыла багажник своего «фольксвагена» и достала одежду.


Когда она спустилась вниз, одетая для офиса в джинсах и пиджаке, она обнаружила, что Кристофер уже сидит за своим столом и пишет авторучкой. Он писал, не задумываясь, никогда не пересматривая, легко ставя одно слово за другим черными чернилами на плотной белой бумаге.


Стефани, не пытаясь скрыть то, что она делала, прочитала строки через его плечо. Она покачала головой, как будто не могла полностью понять красоту прочитанного.


«Не вставай, - сказала она. "Напишите."


Светящаяся женская улыбка расплылась по ее лицу, которое светилось от ее упражнений, и ребенок, который Кристофер продолжал видеть в ней, исчез.


- 2 -


Дружба между Стефани и Кристофером развивалась очень стремительно. Они бегали вместе каждое утро. Вскоре она стала заходить вечером, и они вместе ели простую, простую пищу, которую она приготовила. Стефани наложила ограничения на отношения. Она не оставляла дома одежду и даже бутылку шампуня. За исключением ее работы, они почти постоянно были вместе. Они обменивались книгами и говорили о них. Они ходили в кино. Стефани искала в газетах тихие события: камерную музыку в Национальной галерее, выставки новых картин.


Из всех людей, которых он видел после возвращения домой, только Стефани спросила Кристофера о его жизни в Китае. Она очень интересовалась им. Она смотрела, как он ест, она смотрела на его лицо, пока он читал, она внимательно слушала все, что он говорил. Своим мягким, серьезным голосом она задавала любой вопрос, который приходил ей в голову. В своей упорной честности она чувствовала, что должна это объяснить.


«Ты единственный человек, которого я знала лично, кто пострадал», - сказала она ему.


«Это не может быть правдой».


«Разве не может? Тебе следует провести день с моими пациентами. Они думают, что они люди третьего мира, как голодающие африканцы и замученные иранцы, потому что не могут достичь оргазма. Вы думали - действительно думали - о последствиях жизни в обществе, в котором миллион человек будет платить пятнадцать долларов за книгу о диете ? »


В конце месяца она знала все поверхностные подробности его жизни в Китае. Ничего не шокировало ее. Не было вопросов, которые она не хотела бы задать. Она, конечно, была психотерапевтом, но ее взгляд на мир выходил за рамки профессиональной подготовки. Она ненавидела лицемерие. Она не больше смягчала вопрос или употребляла слабое слово, когда подходило бы сильное, чем носила бы духи или шелковое платье. Она была полна решимости видеть вещи такими, какие они есть, жить такой жизнью.


Однажды летней ночью они сидели в саду у римского фонтана, который какой-то мертвый дядя Хаббард, археолог-любитель, раскопал в Каппадокии. Было темно. Стефани ввела новую линию допроса.


«В Китае, - сказала она, - что вы делали для секса?»


«Очень мало», - ответил Кристофер. Ее прямота позабавила его. Она напомнила ему о Розалинде Уилмот, о Молли. Он почти забыл, насколько безжалостными могут быть молодые женщины, когда у них пробуждается интерес.


"Но что именно?" она настаивала. «Вы использовали других мужчин?»


«Других мужчин не было. У меня был сам, но это длилось только первые несколько лет ».


"Почему?"


«Я больше не мог вспомнить, как выглядело и чувствовалось женское тело».


«Вам нужно было визуализировать женское тело, чтобы испытать оргазм?»


"Да."


Почему-то это Стефани поставила в тупик. Она поднялась со стула и вошла внутрь. Через окно Кристофер увидел, как она ходит по освещенной кухне, выгружает посудомоечную машину и убирает тарелки. Он ожидал, что она вернется на улицу, чтобы пожелать спокойной ночи - это было ее обычным делом, - но она выключила свет на кухне и осталась дома.


Когда он вошел внутрь, Кристофер нашел ее в гостиной, читающей его стихотворение. Погруженная в чтение, она вздрогнула, когда он вошел в комнату. Но она не остановилась.


«Я знаю, что мне следовало спросить», - сказала она. «Он лежал на столе, и мой взгляд упал на него. Не думаю, что смогу остановиться сейчас ».


Стихотворение заинтересовало ее с первого дня. Она знала, что это запись всего, что Кристофер помнил в тюрьме. Он никогда не приглашал ее прочитать это, и это было единственное, что в его жизни заставляло ее стесняться.


«Я читала другие твои стихи», - сказала она сейчас. «Вы дали мне копию в Париже. Я читал их, когда вы впервые были в Китае. Это помогло мне представить вас. Они так полны эмоций, а ты такой. . . »


"Вперед, продолжать."


«Пусто, Пол. Как будто все чувства улетучились из тебя через рану. Ты казался мне таким живым в Париже, когда приходил в дом с этими красивыми женщинами. Особенно Молли.


Когда она рассказывала об их прежней дружбе в Париже, она никогда не говорила: «Когда я была ребенком». Похоже, она не хотела, чтобы Кристофер вспомнил, что видел ее в детстве.


«В этом стихотворении есть женщины из Парижа?»


«В нем все», - сказал Кристофер. «Вы можете прочитать все это, если хотите».


«То, что я уже прочитала, так ясно и правдиво», - сказала она. «Вы действительно разучились лгать, не так ли?»


Кристофер не знал, что на это ответить.


Стефани села за стол. «Уже одиннадцать часов, - сказала она. "Пойти спать. Я сижу здесь и выхожу, когда закончу ».


Кристофер поднялся наверх. В своей спальне он снял одежду и аккуратно сложил ее, как учил его Ченг. Затем он лег и сразу же заснул.


Еще до того, как он проснулся, Кристофер знал, что Стефани была с ним. Открыв глаза, он обнаружил, что смотрит ей в глаза. Белки блестели на смуглой коже ее лица. Он начал говорить. Стефани приложила палец к его губам.


«Не надо, - сказала она. "Разрешите."


Она была опытной, образованной, серьезной, как и в своем беге. Наконец Кристофер потянулся к ней. Когда его грубые руки кули коснулись ее собственной гладкой кожи, она вздрогнула и пробормотала.


Кристофер закрыл глаза и, как Молли обещала ему много лет назад в снегу на Джуре, он на мгновение поверил, что это было ее радостное молодое тело, которое он держал в своих руках. Впервые за много лет его разум полностью открылся, чтобы впустить ее. Пока длились занятия любовью, он увидел Молли такой, какой она была раньше, и вспомнил, каково было любить ее всем своим сердцем.


Когда Стефани снова посмотрела на него, лицо Кристофера было мокрым от слез. Он говорил. Стефани его не слышала.


"Что ты сказал?"


Как в самолете, он говорил, не задумываясь.


«Любовь», - сказал он.


Стефани закусила губу и от счастья улыбнулась. Кристофер, который не совсем разучился лгать, улыбнулся в ответ и поцеловал ее с величайшей нежностью.


Шесть


_4.jpg


- 1 -


Патрик Грэм продолжал преследовать Волковича. В своем воскресном вечернем шоу Грэм представил драматические фрагменты встречи на крыльце Вебстеров. В замедленном монтаже зрители увидели рычащее лицо Волковича, его P-38 в руке, его атаку на Грэма и падение Грэма на тротуар.


«Этот человек - величайший секретный агент в истории Америки», - сказал Грэм в камеру. «Барни Волкович, Красный Убийца. В чем секреты его успеха, секреты его жизни? Это самые тщательно охраняемые секреты Народа, и мы надеемся раскрыть некоторые из них в предстоящей трансляции ».


«Я отправляю Волковича в Берлин», - сказал Патчен. «Ему придется лететь на авиатранспорте. Он больше не может перевозить свой P-38 на коммерческих рейсах ».


Патчен и Кристофер сидели в саду у плещущегося фонтана, доберман у ног Патчена.


«Иногда мне кажется, что я потратил полжизни, выгоняя Барни из страны», - сказал Патчен. «Конечно, это не решит проблему. Барни в конце концов появится на телевидении. Грэм будет искать его по всему миру ».


«Тогда зачем отсылать Волковича? В чем смысл?"


«Я думал, что, возможно, вывоз Барни из Вашингтона повлияет на Грэма. . . энтузиазм ».


«Его энтузиазм?»


- Тогда его фиксация. Вы видели Волковича, размахивающего пистолетом перед камерой. Это то, что нужно Грэму. Он думает, что Экипировка - это набор штурмовиков. Барни такой пьяный, такой головорез. Все в нем подтверждает заблуждения, которыми живет Патрик Грэм ».


Июньским вечером, когда шел дождь, Патчен надела легкий шерстяной кардиган.


«Это все очень странно, - сказал он. «СМИ, кажется, оперируют каким-то насекомым. Все они одновременно испытывают одно и то же заблуждение. Затем они вылезают из улья и ужаливают что-то до смерти. Надеюсь, на этот раз не будешь ты.


"Почему это должен быть я?"


Патчен закашлялся. «Вы вполне можете спросить. Волкович думает, что ответ на этот вопрос прост: это коммунистический заговор. Грэм - советский агент. Другой советский агент внутри Оборудования подкармливает его скандалом ».


«Вы так не думаете?»


«Это очень простой ответ на проблему. Конечно, простота - особенность Барни. В случае с Грэмом я бы хотел, чтобы все было так просто. Если бы он был агентом, это было бы менее тревожным, чем правда о нем и его коллегах. Эти люди привязаны к голове ".


Патчен изучал камень фонтана, истертый веками. Его единственный глаз, когда он снова повернулся к Кристоферу, был расфокусирован. Кристофер понял, что на самом деле он не видел фонтан; Патчен никогда не обращал особого внимания на красоту.


«Мне жаль, что Грэм не видел вас вместе с Волковичем. Я боялся этого, ты запомнишь. Я надеялся, что ты сможешь жить в мире, но сейчас с этим трудно справиться ».


Патчен замолчал. «Барни должен уйти в отставку, - сказал он. «Бог знает, какой вред он нанесет в Берлине».


- 2 -


Патрик Грэм, любивший заговоры, наслаждался торговлей, на которой настаивал его источник. Он получал телефонный звонок, и шепот, похожий на голос робота из научно-фантастического шоу на черно-белом телевидении, давал ему время и место. Он исследовал голос и пришел к выводу, что его источник говорил через электронное устройство, называемое устройством смены голоса, чтобы препятствовать попыткам опознать его. Это была чудесная дешевая мелодрама, и Грэм записал звонки для использования в эфире.


Грэм с его знаменитым лицом ничего не мог сделать втайне; его узнавали везде, где бы он ни был. Тогда было разумно встретиться в оживленном месте.


Сам он с источником никогда не встречался. Материал - изумительный материал, отмеченный красной печатью « Секрет наряда» на каждой странице - был подарен ему молодой девушкой. У нее были длинные волосы, такие черные, что переливались голубым светом. Передав Грэму материал, она исчезла. Поскольку она была такой неуловимой, и поскольку Грэм был неизлечимым романтиком, он назвал ее Рима в честь девушки-птицы из « Зеленых особняков» Хадсона , любимого романа его юности.


Сегодня Грэм, все еще в спортивной одежде, прогуливался по Джорджтаунскому шоссе. Люди, приходившие на рынок рано утром, были слишком заняты сравнением продуктов и цен, чтобы обращать внимание даже на известного незнакомца.


Он искал девушку и сначала не мог найти ее в толпе. Он опоздал. Обычно она не ждала, если он не приходил вовремя. Потом он увидел ее. Она стояла за кассой, повернувшись спиной, и ее шаль из сине-черных волос свисала ей по спине.


В руке она несла авоську, наполненную апельсинами. Она помахала ему, как будто они были влюбленными в колледж - она потрясающе хорошо справлялась со всеми ролями - и взяла его за руку. Когда они уходили от рынка, она полезла в сумку и протянула ему апельсин. Грэм поняла, что задавать ей вопросы бесполезно. Когда он попытался, она посмотрела на него, как будто не понимала английского. Он полюбил ее. Информация Волковича была верной - Грэм действительно питала слабость к маленьким, стройным, черноволосым девушкам. По прихоти он поцеловал ее крепким поцелуем в губы. У нее был привкус мяты. Он ожидал чего-то более экзотического.


«Хорошее прикрытие, правда?» - сказал он, улыбаясь ей в лицо.


В ее глазах было отвращение, но это могла видеть только Грэм. Для удобства наблюдения она улыбнулась и пошла прочь через парковку, немного побежав и глядя на часы, как будто из-за этого милого, поспешного свидания она опоздала на урок. Она заставила вас представить, что у нее есть суровый отец, который не одобряет этого любовника, который, очевидно, пришел из другого мира.


В своей машине Грэм осмотрел апельсин. Вокруг пупка был вырезан аккуратный круг кожи. Грэм вытащил его ухоженным ногтем на указательном пальце. Из апельсина выскользнула трубочка. Внутри тубуса он, как обычно, обнаружил полоску пленки, фотографии документов Outfit.


Грэм запустил фильм через зритель с питанием от батареек. Когда он понял, что у него есть, он включил передачу и поехал в сторону Джорджтауна.


- 3 -


На бегу по тихой улице Стефани кое-что увидела. Ее темп, который был таким сильным, стал неуверенным. Она притормозила и посмотрела через плечо на Кристофера.


«Дерьмо», - сказала она.


Патрик Грэм, одетый в спортивную одежду, ждал их в нескольких ярдах от них в пятнистом свете под кленом.


Когда они подошли ближе, Грэм тепло улыбнулся белой вспышкой на загорелом лице. Стефани побежала дальше. Кристофер остановился.


Грэм развел руками, словно приглашая на личный досмотр. «Ни камеры, - сказал он, - ни записывающих устройств. Я не приходил к вам домой, Пол. Вы заслужили немного уединения ".


Голос Грэма в жизни был таким же, как и на телевидении. Он говорил медленно и четко, произнося каждый слог, как если бы обращался к тупоголовому ребенку.


«Я хочу поговорить с вами», - сказал он. «Неформально. Лишь на мгновение."


Кристофер ждал. Грэм осмотрел его, быстрое профессиональное чтение, которое ничего не упустило. У Грэма было красивое гладкое лицо. Но выражение подозрения, смешанного с враждебностью, наложило на его здоровую внешность, как мембрану.


«Вы очаровательный персонаж», - сказал Грэм. «Весь этот талант, все эти несчастья. Я читал твои стихи; Когда я учился в Йельском университете, я восхищался твоей журналистикой.


Кристофер не ответил. Грэм улыбнулся; его зубы были закрыты. За ним ухаживали так же хорошо, как и за молодой женой миллионера: волосы, кожа, зубы, ногти - все в нем выдавало признаки профессионального внимания. Кристофер никогда не видел мужчины, который так заботился о своей внешности.


«Честно говоря, - сказал Грэм еще более сдержанным голосом, - я был немного удивлен, увидев вас на днях у Вебстеров, особенно в компании Барни Волковича».


Далеко в конце квартала остановилась Стефани. Она бежала на месте, чтобы мышцы оставались расслабленными. Она с тревогой оглянулась на Кристофера и Грэма.


«Теперь я понимаю, что вы с Волковичем старые друзья. Для меня это было новостью, - сказал Грэм. «Я знал о прошлом Тома Вебстера, я знал, что вы и Дэйв Патчен были соседями по комнате в Гарварде. Теперь я знаю, что вы видели этих людей, прогуливающихся по кампусу Джорджтауна с Дэйвом. Но я ничего не знал о Барни ».


Кристофер никогда не слышал, чтобы кто-то называл Патчена «Дэйв». Грэм, казалось, использовал прозвища в качестве талисманов, как будто они давали ему некую интимную связь с людьми, о которых он говорил.


«Дело в том, Пол, - сказал он, - я хочу быть справедливым. Я работаю над большой частью твоего старого наряда. Я сосредотачиваюсь на Барни. Я никогда не мечтал, что ты в это поверишь. Но теперь у вас есть. Так много связей. Я думаю, ты заслужил тишину и покой; Ни один репортер в этом городе не побеспокоил бы вас после всего, через что вы прошли. Но теперь вы наткнулись на мою историю. Я не могу это игнорировать. Но я никоим образом не хочу вас смутить. Очевидно, вы жертва, заглавная буква V ».


Стефани возвращалась очень медленно. Ее темные глаза под белой повязкой от пота заблестели от волнения.


«После всего, через что тебе пришлось пройти, никто не хочет на тебя свалить», - сказал Грэм. «Я хочу предложить, Пол, чтобы ты пришел в студию и поговорил со мной перед камерами».


«Зачем мне это нужно?» - спросил Кристофер.


"В интересах справедливости. Я хотел бы немного поговорить о Волковиче. Вы можете говорить обо всем, о чем хотите избавиться - о Китае, о своих чувствах по поводу того, что с вами случилось ».


Грэм изучил лицо Кристофера. «Это сбивает с толку, - сказал он, - разговаривать с кем-то, кто не удосуживается отвечать. Вы понимаете, какие здесь варианты? »


"Параметры?" .


«Это история, которая может выйти из-под контроля. Посмотрите на это с точки зрения зрителя. Вы находитесь в китайской тюрьме, осуждены за шпионаж более десяти лет. Ты возвращаешься тайком, тебя не видят ни с кем, кроме людей по экипировке. Вы отказываетесь от интервью. Это сложно понять ».


Стефани прибыла, ее лицо блестело от пота. Она рано загорела. Под загаром ее щеки раскраснелись двумя злыми красными пятнами. Грэм проигнорировал ее, как если бы она была чужой.


«Знаете, они отправили Барни в Берлин», - сказал он. «Вы можете сказать Патчен, что это не сработает. Я пойду за ним ».


«Я опоздаю на работу, если мы не двинемся с места», - сказала Стефани Кристоферу.


Она не смотрела на Грэма. Она повернулась и побежала. Кристофер последовал за ней. Стефани двигалась медленно, пока, услышав шаги Кристофера, не оглянулась через плечо и не увидела его. Затем она начала наращивать темп.


Грэм позвал Кристофера мощным натренированным голосом.


- Пол, - крикнул он. "Почему? Чем вы обязаны этим придуркам? "


- 4 -


Когда начался осенний телевизионный сезон, «Шоу Патрика Грэма» посвятило получасовой отрывок смерти Хаббарда Кристофера, которая произошла почти тридцать лет назад.


В фильме, снятом в Берлине, Грэм воспроизвел убийство, вернувшись тем же бледным августовским утром, в точный час преступления, на то же место в Вильмерсдорфском лесу. Актеры исполнили роли Хаббарда, Волковича и Хорста Бюлова. И снова Бюлов вышел из трамвая, снова Хаббард двинулся через улицу, снова машина смерти направилась прямо к нему, еще раз Волкович убил убийцу Хаббарда, и Бюлов убежал через лес.


В госпитале для ветеранов в Массачусетсе Грэм нашел Джимми Джо Митчелла, армейского сержанта, который водил машину Хаббарда. Он прилетел с Митчеллом в Берлин и допросил его на месте преступления. Сержант теперь был стариком, истерзанным алкоголем. Когда он описал Хаббарда Кристофера, его голос сорвался.


«Полковник Кристофер был чертовски крутым человеком, - сказал он; «Он отдал свою жизнь за свою страну. Это были тяжелые дни в Берлине. Это была война, она велась тайно, но это была война, хорошо.


«Что Хаббард Кристофер делал здесь в то утро?» - нараспев произнес Грэм. «Почему он попал в это уединенное место в Вильмерсдорфском лесу?»


Это повторение имен - имен мертвецов, названий иностранных мест - произвело драматический эффект. Грэм мог многое сделать с помощью тона голоса, жестов, простого рывка мимики.


Митчелл сказал: «Он пришел сюда, чтобы встретиться с этим агентом. У всех были кодовые имена. Я знаю, что он был краутом. Он приехал из Русской Зоны. У него было то, что хотел полковник Кристофер.


"Что это было?"


"Я не знаю. Это должно было быть важно, иначе полковник не приехал бы сам. Он был командиром »


«Агент, немец, безымянный, привозил из советской зоны что-то настолько важное, что Хаббард Кристофер рисковал своей жизнью и жизнями Волковича и вас, его сержанта. Был ли он близок с Волковичем? »


«Никто не был близок к Волковичу. Он был упрямым сукиным сыном, но был хорош. Они отлично сработались ».


«Этот немецкий агент, этот безымянный человек из советской зоны, знал ли его Хаббард Кристофер?»


«Нет, Волкович сделал его полковником».


" 'Сделать его? Вы имеете в виду, что он указал на немецкого агента, опознал его как Хаббарда Кристофера? »


"Верно."


«А несколько мгновений спустя полковник Хаббард Кристофер, начальник американской разведки в Берлине, был сбит мчащейся машиной и убит. Затем Волкович убил водителя машины смерти, затем вы стреляли в убегающего немецкого агента, безымянного агента из советской зоны. Почему ты это сделал?"


«Потому что он убегал».


Команда Грэма нарисовала мелом контур мертвого тела Хаббарда на тротуаре. Вместе с сержантом Грэм стоял над этим рисунком.


"Вот что случилось потом?"


«Волкович посадил полковника и мертвого Краута - парня, который вел машину, убившую полковника Кристофера, - в штабную машину и уехал».


"Что ты сделал потом?"


«Я охранял этот район».


"Полицейский в районе?"


«Искал какие-либо улики и убирал их».


"Что ты нашел?"


- Латунь - пустые гильзы, верно? - от Р-38 Волковича и моего .45. Агент Краута уронил портфель. В нем не было ничего, кроме бутерброда, но я все равно его взял, на случай если остались отпечатки пальцев. А еще был конверт, о котором я вам рассказывала.


Голос Грэма стал более настойчивым.


«Был конверт. Давай поговорим об этом конверте ».


- Его нес полковник Кристофер. Он вылетел из его руки, когда его сбила машина. Я нашел его там, в траве. Он был взломан, и страницы разворочились. В противном случае я бы это пропустил ».


«Страницы? Это был файл, секретный файл ».


«В нашей экипировке все было секретно. Все было на немецком ».


«Вы не могли это прочитать?»


«Только имя на нем».


"Какое имя это было?"


«Кристофер, как и полковник. Имя было именем немецкой девушки, я не помню. Была фотография ».


Патрик Грэм повернулся к камере. «Даже спустя тридцать лет сержант Митчелл помнит лицо на фотографии. Используя полицейского художника, мы реконструировали это лицо ».


Лицо Лори, огрубевшее от долгого пребывания в памяти сержанта-алкоголика, мелькнуло на экране и по сети.


«Эта женщина была женой Хаббарда Кристофера, американского шпиона, убитого в Берлине сразу после войны», - сказал Грэм в камеру. «Она также была матерью Пола Кристофера, американского шпиона, которого только что освободили после десяти лет заключения в китайской тюрьме. Сама она исчезла в 1939 году, подозреваемая нацистами в государственной измене и шпионаже. Как эта семья связана с Барни Волковичем? Мы рассмотрим эту тему в одной из будущих передач ».


- 5 -


В день возвращения из Берлина Волкович позвонил Стефани Вебстер на работу и сказал ей, что хочет увидеть Кристофера. Он дал подробные инструкции относительно времени и места встречи.


Когда двое мужчин встретились в саду скульптур Хиршхорна, Волкович не стал терять время, объясняя, откуда он знал, что Стефани видела Кристофера каждый день. Такой информацией всегда обладал Волкович.


«Вы первый человек, которого я вижу в Вашингтоне», - сказал Волкович. «После того телешоу, я полагаю, ты думаешь, что я солгал тебе о твоей матери».


«Нет, я так не думаю. Но если у Грэма были факты, вы кое-что упустили из истории, которую рассказали мне ».


"Верно. Я думал, что все зашло достаточно далеко. У твоего отца была навязчивая идея, что твоя мать жива. Почему вы должны унаследовать это? »


Волкович был взволнован. Слова вырывались из него. Казалось, он очень хотел рассказать Кристоферу эти секреты. Это было поразительное изменение. Для старого Волковича даже самый маленький секрет был чем-то, что нужно ревностно хранить и никогда не разглашать. Кристофер никогда раньше не видел его в таком состоянии.


Волкович почувствовал его замешательство. Он обнял Кристофера за плечи и провел его между скульптурами.


«Это беспокоило меня годами», - сказал он. «Затем, чтобы вы увидели это по телевизору. Иисус."


« Была ли жива моя мать?» - спросил Кристофер.


«Ваш отец надеялся на это. Он получил часть ее гестаповского дела ».


"Как?"


«Это только что оказалось в каком-то материале, который передал агент. Но это были только первые страницы файла. Фотография, дата рождения, цвет глаз, подозрительные ассоциации. Я никогда не читаю весь файл ».


"Что с ним случилось?"


«Я тоже этого не знаю. Джимми Джо Митчелл сказал в шоу Грэма, что он это понял. Я впервые об этом узнал. Он, должно быть, сдал его. Если бы он сохранил его, Грэм показал бы его по телевизору в живом цвете ».


Они шли среди абстрактных скульптур, деформированных кусков камня и металла, выдолбленных долотом и обожженных факелом.


«Я не знаю, как кому-то может нравиться это дерьмо», - сказал Волкович. "Посмотри на это. Ничего не закончено , ради Христа. Что случилось? Все эти скульпторы умерли сразу после того, как начали? »


Было раннее утро, шел дождь. В саду скульптур было мало людей - группа школьников, молодая женщина с грустным лицом, настойчиво разговаривающая с мужчиной, который нес портфель. Под блестящей формой из нержавеющей стали Волкович остановился и огляделся, чтобы убедиться, что его не услышат.


«Я не хочу, чтобы вы думали обо мне плохо», - сказал он. «В тот день в гавани, после похорон вашего отца, я не мог рассказать вам все факты. Вы все еще были аутсайдером, вас не допустили. Потом, когда мы получили медали, вы узнали, что случилось ».


«Но не то, чтобы моя мать была замешана».


«Пол, послушай. Она была задействована только в сознании твоего отца. Его смерть не имела к ней никакого отношения ».


«Что же его умирание надо делать с, тогда?»


«Русские. Тогда все в Берлине были сумасшедшими. Они метали людей направо и налево ».


«Значит, они устроили ловушку вместе с моей матерью, а моего отца попали в ловушку?»


Раскосые глаза Волковича, налитые кровью и слезящиеся, изучали Кристофера. Он быстро моргнул. Он покачал головой, достал платок, высморкался и вытер глаза. Он долго не отвечал.


Затем он сказал: «Нет. Это я дал ему дело, мы собирались встретиться с моим агентом. Русские просто увидели возможность и ухватились за нее. Хаббард был слишком хорош; он причинял им боль ».


«Как такое могло случиться? А как насчет вашей безопасности? Как русские могли сделать это, увидеть возможность, точно знать, где и когда быть? »


Волкович попытался заговорить, но не смог. Он резко закашлялся и плюнул на землю. Наконец он снова смог заговорить.


«Я использовал Ильзе для организации встречи», - сказал он.


Волкович был голоден. Они переехали на такси через реку в Александрию. Волкович приказал такси остановиться на перекрестке недалеко от старой части города. Оттуда они с Кристофером прошли несколько кварталов, закончившись дверью ресторана под названием «Тайская пагода».


Волкович постучал в дверь. Молодая девушка радостно улыбнулась Волковичу через стекло. Она впустила их, щебетая по-тайски, и заперла за ними дверь. Поклонившись и улыбаясь, она ввела их внутрь. Она накрывала столы к обеду. Она усадила их за один из столиков и побежала к бару.


Она вернулась с двумя Робами Роями на подносе. Волкович заговорил с ней по-тайски. Она оставила две рюмки перед Волковичем и снова ушла. Через мгновение она вернулась с содовой для Кристофера, затем снова исчезла на кухне. Кристофер услышал другие женские голоса и почувствовал запах готовки.


«Мы можем поговорить здесь», - сказал Волкович. «Пройдет пара часов до того, как приедет обедающая толпа».


Но, ожидая еды, он замолчал. Когда пришла еда, завтрак из яичницы и риса, он разбил желтки, смешал их с рисом и приправами и съел смесь, растянувшись на тарелке и разгребая палочками для еды.


Волкович не упомянул Хаббарда или Лори с тех пор, как час назад у него случился приступ кашля в саду скульптур. Но теперь он поднял тему, как будто прошли всего несколько секунд.


«Ваш отец был самым умным человеком, которого я когда-либо знал, - сказал Волкович, - но в этом вопросе он был иррационален. Он, должно быть, действительно любил твою мать.


Кристофер ждал.


«Было тяжело наблюдать за ним», - сказал Волкович. «Он просто не мог смириться с тем, что она мертва».


«Это было? Если бы он увидел доказательства, он бы принял их. Никаких доказательств не было ».


"Нет доказательства?" Волкович пристально посмотрел на Кристофера. « Вы же не думаете, что она была жива?»


«Я не думаю, что кто-то может знать. Вы знали, что я жив в Китае? »


Волкович покачал головой, словно желая избавиться от галлюцинации, и уставился на Кристофера.


«Нет, - сказал он. «Отвечая на ваш вопрос, нет - я точно не знал, что вы живы в Китае». Он засмеялся своим грубым смехом в баре. «Вы знаете, что все говорили о вас? Они сказали: «Бедный Кристофер, он выйдет полностью измененным, Щель разрушит его разум». Я сказал: «Дерьмо». Вас ничего не меняет. Ты как твой старик, гребаный гений. Это не просто мозги. Это настойчивость. Ты никогда не сдаешься. Вы единственные двое, которых я когда-либо знал. Это должно быть в семье ».


Волкович посмотрел на часы.


«Пора идти», - сказал он.


Он не оставил денег на столе, и когда таиландская девушка выпустила их, счета не было предложено. Девушка снова щебетала и смеялась над шутками Волковича. Она вышла на улицу и оглядела улицу, встряхивая фартуком, чтобы скрыть происходящее, прежде чем улыбнуться Волковичу, давая понять, что улица свободна.


«Здесь правят старые друзья, - сказал Волкович. «Это хорошее место, чтобы оставлять для меня сообщения. Стерильная бумага, подпиши ее Макс, если это срочно, и я встречу тебя на следующее утро в десять и каждый третий час после этого в час, в зоопарке, у вольера для слонов. Вы помните, как это делать ».


«А как насчет твоего дома? У меня нет адреса.


«Меня никогда не бывает дома», - резко сказал Волкович.


Он направился к автобусной остановке.


«Мы идем разными путями, - сказал Волкович. «Мне очень жаль, что все это дерьмо выходит наружу. Знаешь, их будет больше. Мы были во многом вместе, ты и я. Канализация, Дарби, все это безумное дерьмо во Вьетнаме. Нет ничего святого. У гребаного Грэма прямая линия на Аутфит.


«Я этого не понимаю».


«Я тоже. Может быть, Патчен знает. Спроси его, когда в следующий раз будешь вместе гулять с собакой ».


Автобус Волковича подъехал к противоположному тротуару. Без лишних движений он бросился через улицу, попыхивая и держа пистолет сквозь морщинистую ткань своего клетчатого полиэстерового пиджака.


Он вскочил в свой автобус в последний момент. Когда он отъезжал, Кристофер увидел Вольковича в голубоватом свете его интерьера, подозрительно смотрящего на своих попутчиков, одного за другим.


- 6 -


«Есть ли дело моей матери?» - спросил Кристофер. «Вы смогли его найти?»


Они гуляли в вечерней прохладе. Патчен, менее стремящийся выпалить правду, чем Волкович, не сразу ответил на вопрос Кристофера.


«Я бы хотел посмотреть досье», - сказал Кристофер.


Патчен остановился на пути. Доберман тоже остановился. Они находились под тем же уличным фонарем, где в начале лета встретили Волковича.


Внезапным движением, странным для Патчен, которое никогда не было спонтанным, он схватил Кристофера за плечо здоровой рукой. Давление было болезненным: Патчен был невероятно силен в неповрежденных частях тела.


«Ответ отрицательный, - сказал он. «Вы вышли. Оставайся в стороне."


«Мы не говорим об экипировке, Дэвид. Грэм нашел след моей матери ».


«Он не нашел ничего подобного. Никаких следов ».


"Тогда что там?"


«Пол, я знаю, что чувствовал твой отец, я даже могу знать, что ты чувствуешь. Но прошло тридцать лет ».


«А некто по имени Патрик Грэм знает больше о том, что случилось с моей матерью, чем я, чем мой отец? Если он знает, Дэвид, то потому, что Наряд всегда знал.


Патчен повернулся к другу с изможденным лицом.


«Как я мог забыть, как ты?» он сказал. «Ты Иеремия, ты всегда им был. Все, к чему вы когда-либо прикасались, каждая загадка, которую вы когда-либо разгадывали, доставляло невероятные неприятности. Ты наркоман правды. Оставь это в покое, Пол. Беги со Стефани. Писать стихи. Но не ищите ответов. Нет ответов ».


Для Патчен это была очень длинная речь. Обеспокоенный потерей самообладания, он повернулся спиной к Кристоферу и посмотрел на уличный фонарь. Его шафрановое сияние усилило шрамы на его лице и сделало цвет его белых волос ярче.


Кристофер понял, что однажды уже видел, как Патчен поддался эмоциям. Когда они еще служили в морской пехоте, оправляясь от ран в военно-морском госпитале, Кристофер толкнул своего друга в инвалидном кресле на церемонию. Адмирал наградил Патчена Серебряной звездой - очень высокой наградой для морского пехотинца во Второй мировой войне - и Пурпурным сердцем за его раны. Тогда его шрамы были свежими; его разрушенный глаз был закрыт повязкой; он ожидал потерять зрение на другой глаз, доктора сказали ему, что он ослепнет из сочувствия.


На обратном пути к своей кровати Патчен сорвал медали со своего халата и бросил их в кусты, как будто они оскорбляли мелкие монеты, оставленные в качестве чаевых.


Тогда на его лице были эмоции. Патчен ненавидел свою жизнь, ненавидел свою страну, ненавидел Кристофера, чьи собственные раны, пуля в ногу, были такими чистыми, такими тривиальными. В последующие годы женщины будут касаться ран Кристофера в постели, аккуратно залечивать проколы на идеальном теле и роптать в восхищении. Ни одна женщина никогда не станет ласкать шрамы Патчен.


В свете фонарей Джорджтауна эмоции Патчен улетучились.


«Мне очень жаль, Пол, - сказал он. «Вы напомнили мне о прошлом. С тобой слишком много всего случилось. Независимо от того, сколько я говорю себе, что это все твоя вина, я чувствую ответственность. Держись подальше, хоть разок. Дай мне немного времени, и я тебе все расскажу. Но не сейчас."


«Извини», - сказал Кристофер. «Я ждал достаточно долго».


Семь


_4.jpg


- 1 -


Когда Кристофер сказал Стефани, что собирается в Массачусетс, она перенесла встречи на понедельник, чтобы они могли провести вместе длинные выходные. У нее был для него секретный подарок.


После долгой поездки в пробках в пятницу вечером они прибыли в гавань в темноте и спали на узкой кровати в старой комнате Кристофера. Первой проснулась Стефани. Когда Кристофер открыл глаза, он обнаружил, что она сидит, скрестив ноги, у изножья кровати и смотрит на него, как кошка.


Она дала ему пакет. Внутри было его тюремное стихотворение, переплетенное в кожу и напечатанное на толстой тряпичной бумаге.


«Есть только две копии», - сказала Стефани.


Кристофер улыбнулся. "Для кого другая копия?" он спросил.


«Не то, о ком ты думаешь».


Она легла рядом с ним и поцеловала его размеренно, как будто каждая ласка была средством собрать небольшой новый факт о ее возлюбленном. Обычно Стефани почти сразу оправлялась от секса, но этим утром, лежа в комнате Кристофера - комнате мальчика, окруженной фотографиями его семьи, - она, казалось, не хотела, чтобы это закончилось.


«Я хотела дать вам кое-что с самого начала, - сказала она.


«Книга - прекрасный подарок».


Она покачала головой и села, чтобы посмотреть ему в лицо.


«Не только книга», - сказала она. "Нечто большее. Другая книга - для вашего ребенка, когда он вырастет ».


"Мое дитя?"


«Это то, что я хочу тебе дать».


«Стефани, я достаточно взрослая…»


«Не надо. Я знаю наш возраст. Я не говорю о браке. Если вы хотите ребенка, мы можем завести его. Я говорю это ».


Она посмотрела на фотографии.


«Это способ для всех этих людей прожить немного дольше», - сказала она. «Неправильно позволять тому, что ты любишь, умереть, Пол, если ты можешь сохранить это в живых. Вы чем-то обязаны будущему ».


Стефани энергично кивнула. Вопрос был решен. Удовлетворенно улыбнувшись, она повернула голову набок и начала заплетать волосы перед утренней пробежкой.


- 2 -


Поездка до больницы для ветеранов была недолгой, примерно час по проселочным дорогам через холмы, которые Кристофер помнил с детства.


Он нашел сержанта Джимми Джо Митчелла сидящим на бревенчатой скамейке в сосновой роще на территории больницы. На нем была бейсболка с вышитым спереди логотипом телекомпании Патрика Грэма. Обертки от конфет и пустые бутылки из-под виски лежали среди необрезанных стеблей мертвых кустов роз.


«Я хотел бы связаться с вами, - сказал Митчелл, - но я подумал, что кто-то, вероятно, сделал это, иначе они не позволили бы мне выйти в эфир. Я не хотел ничего делать, чтобы причинить вред кому-либо, принадлежащему полковнику Кристоферу ».


«Ты никому не причинил вреда».


«Это хорошо, но я знал, что это нормально», - сказал Митчелл. «Когда со мной связался телевизор и начал расспрашивать о Берлине, я сказал, что мне нужно это проверить. Поэтому я позвонил в службу и рассказал им, о чем меня спрашивали ».


«Что сказал обмундирование?»


«Они сказали, конечно, давай».


"Кто это сказал?"


«Парень, который мне перезвонил. Когда я позвонил, я оставил сообщение. Это должно было пройти через каналы. Им потребовалось несколько дней, чтобы снова связаться с нами ».


"Каково же было его имя?"


«Он не назвал имени, просто сказал, что это был звонок в Outfit».


«Ты помнишь его голос?»


«Очень хриплый. В чем дело, ты думаешь, он был фальшивым? »


"Нет."


«Хорошо, потому что он никак не мог быть фальшивым». Он назвал меня Dogpatch по телефону. Это мое старое кодовое имя из Берлина. Никто, кроме Народа, не мог этого знать ».


Кристофер спросил о досье Лори. Митчелл сдал его дежурному офицеру в штаб-квартире. Он никогда его больше не видел.


«Это были не оригиналы, не печатные страницы, понимаете? Это были фотографии, увеличения ».


«Вы могли видеть лицо женщины, даже если это была фотография?»


«Это было размыто, но я мог это видеть». Он посмеялся. « Думаю, я мог это видеть. Сначала я не мог. Я ничего не нарисовал. Но потом они меня загипнотизировали ».


"Загипнотизировал тебя?"


«Идея пришла в голову телевизионщикам. Это новая техника, ее используют даже копы. Все регистрируется в подсознании, понимаете, но вы должны вывести это на поверхность. Вот где работает гипноз. Я вспомнил лицо под гипнозом, и тогда они нарисовали набросок. Художник разговаривал со мной, пока я был под. Когда я проснулся, было лицо. Я вспомнил это тогда ясно, как колокол ».


«Что еще ты запомнил?»


«Много чего удивило даже меня. Они разрешили мне послушать кассету, когда я пришел в себя, а потом я вспомнил еще кое-что, когда вернулся сюда. Это просто пришло мне в голову ».


«То, что произошло в тот день в Берлине, просто пришло вам в голову спустя тридцать лет?»


"Верно. Мелкие детали, как будто я наблюдал за агентом Краута, и я вспомнил, почему я стрелял в него. На шоу я не мог ответить на этот вопрос. Я собирался сказать, что Волкович выстреливает из машины, почему не я? Но это было не так. Это было то, что сделали крауты ».


"Что он сделал?"


«Сукин сын подал сигнал водителю сбитой машины. Тогда я даже не осознавал этого, только сейчас, после гипноза, я понял, что он делает ».


«Что именно он сделал?»


«У него была свёрнутая газета, понимаете?»


Митчелл поднялся на ноги и продемонстрировал, жестикулируя.


«Это газета, понимаете? Он просигналил, поднял руку, как будто звонил в такси. И тут подбитая машина направилась прямо к твоему отцу. Газета была сигналом убить его ».


- 3 -


Когда Кристофер обернулся и увидела его измученное лицо, Стефани сказала: «Боже милостивый, Пол, что это?»


По возвращении в гавань он не заходил в дом. Работая у окна на кухне, Стефани услышала, как хлопнула дверь машины, а затем через открытую створку увидела, как Кристофер карабкается по крутому пастбищу. Когда он не ответил на ее звонок, она последовала за ним вверх по склону. Было что-то странное, даже пугающее в том, как он нырнул в гору, как будто он потерял зрение и слух.


Стефани нашла его на кладбище Хаббарда, глядя на гадюку, которая загорала на каменном надгробии индейца Джо.


"Почему ты пришел сюда?" спросила она.


«Думать», - сказал Кристофер.


Стефани дразнила его. "О чем? Ребенок? Мы могли представить это здесь. Пришло время ».


Она положила руку ему на грудь, когда говорила с ним. Его тело было жестким и холодным. С пустыми глазами он смотрел на оцепеневшую змею. Она поняла, что он не слышал того, что она ему сказала.


"Пол, что это?"


«Я знаю, что случилось», - сказал Кристофер.


"Что случилось? Тебе? Вы имеете в виду в Китае? "


«Мне, моему отцу, Молли. Все это. Я понимаю, это. Джимми Джо Митчелл поднял руку вот так, и я понял это ».


Стефани уронила собственную руку. Кристофер задрожал. Он закрыл глаза и сжал кулаки, пытаясь сдержать дрожь, но не мог заставить свое тело подчиняться своей воле.


Стефани схватила его лицо обеими руками. Чтобы сделать это, ей пришлось подняться высоко, и ее тело прижалось к нему.


«Пол, не пытайся контролировать это, - сказала она. "Не надо".


«О, - сказал он. «О, Стеф. О Господи. Я так их любил ».


Он начал рыдать, но слезы не пошли.


«Пол, открой глаза», - сказала Стефани.


Он повиновался. Она никогда не видела столько ума или столько боли в чьих-либо глазах.


«Теперь кулаки», - сказала она. «Раскрой руки».


Стефани потерлась своим телом о его. Большими пальцами она прижала его скулы, словно пытаясь заставить потечь слезы. Кристофер все еще сильно дрожал.


" Как вы узнали?" - спросила Стефани.


«Я просто видел связи, все это».


«Что ты чувствуешь, Пол? Скажи мне."


Он покачал головой.


« Скажи мне».


«Я не могу».


"Да, ты можешь. Все, кого вы любите, мертвы. Ты хочешь сказать, что знаешь, кто их убил?


"Да."


"Продолжать. Расскажи мне больше. Кто их убил? »


«Дураки. Их убили дураки ».


Внезапно и впервые в жизни Кристофер сломался. Он обнял Стефани и прижал ее к себе. Он был невероятно силен после своих долгих трудов в Китае. Его руки были по-прежнему твердыми, как оружие. Стефани еле дышала. Она подумала, что он мог сломать ей кости. Она пробормотала его имя. Кристофер понятия не имел, что причиняет ей боль.


«Я хочу убить их», - сказал он. «Я хочу, чтобы они умерли. Мне было так одиноко, Стеф. Сначала моя мама. Потом мой отец, потом Молли. Они позволят тебе жить? Может ли мой ребенок жить в этом мире? Я один, совсем один. Потеря! Тюрьма для меня ничего не значила. Я вошел один и вышел один. И теперь, когда я знаю, я хочу убить человека, которого всегда любил. Это последнее уединение, которое сделает его завершенным. Я ненавижу их, я не знала, что смогу это сделать, Стеф ».


Он наконец заплакал.


«Господи, мне было так одиноко», - сказал Кристофер. «Так чертовски одиноко. Я заставлю их заплатить. Я собираюсь получить их за то, что они сделали. Я, Стеф. Я ничего не могу с собой поделать ».


«Хорошо», - сказала Стефани, когда его слезы залили их лица. "Хороший. Хороший. Хороший."


Восемь


_4.jpg


- 1 -


«Я всегда думала, - сказала Алиса Хаббард, - что если бы я собиралась завести любовника, я бы выбрала Дэвида Патчена; он такой невероятно умный, такой совершенно нормальный. Или женщина - Вадди всегда советовал женщину.


Алиса поддерживала дружбу с Патчен. Выйдя из гавани, Кристофер пригласил себя на воскресный обед в Нью-Йорк, и когда он прибыл, он обнаружил, что Патчен уже там пьёт херес у открытого огня. Алиса позабавила его. Пока она болтала, что-то вроде улыбки осветило его усталое лицо.


«Если Вадди был прав, может быть, мне следовало соблазнить абстракциониста Хаббарда», - сказала Алиса. «Поговорим о мести».


Вскоре после развода с Эллиотом Хаббардом она переехала в Париж, вернувшись домой в Нью-Йорк только после ранней смерти от рака Эмили, второй жены Эллиотта, художника.


«В конце концов, я ничего не сделал - ну, почти ничего - потому что в глубине души я верю в телегонию. Вы не знакомы с теорией телегонии? Считается, что более ранний партнер передаст свои характеристики потомству последующих. Порода Хаббардов настолько верна - посмотрите на своего отца и Эллиота, Пол, посмотрите на Горация и его сводного брата, как его зовут. Эллиот был со мной на протяжении многих лет. Кто знает, каких маленьких кустарников он оставил скрываться в моем ничего не подозревающем теле? »


Алиса была старухой с манерами сумасшедшей дебютантки. Еще девочкой она обнаружила, что правдивые слова заставляют людей смеяться. Она все еще говорила все, что приходило ей в голову.


Она жила в той же квартире в Центральном парке, где Пол навещал ее после развода. Ее проницательные глаза, полные смеха, все еще перескакивали с лица на лицо, пока она говорила. Ее кожа, поскольку она состарилась, стала кожистой, а волосы, коротко остриженные, были белыми, но ее изможденная фигура, как у модели, была такой же. На ней были джинсы и шелковая рубашка так же, как на Стефани.


«Я слышал, ты приобрел еще одну восхитительную девушку», - сказала Алиса Кристоферу. - Это дочь Вебстеров? Это должно означать, что с тобой все в порядке ».


«Вы знаете Вебстеров?» Кристофер был удивлен.


«Мы встретили их на Франции , мы с Уэдди много лет назад, очень унылым переходом в феврале. Мы оказались в ловушке в салоне. Герцог Виндзорский был на борту и играл на пианино, маленький морщинистый мужчина с маленькой морщинистой женой. Это было сразу после вашего исчезновения. Вебстеры не могли говорить ни о чем другом.


Алиса дала Кристоферу Perrier с ломтиком лимона в стакане и села на диван рядом с Патчен.


«Теперь ты вернулся», - сказала она Кристоферу. «Вы можете рассказать о своих приключениях? Вы пишете книгу? Вот что все делают сейчас; они рассказывают все и зарабатывают миллионы ».


«Нет книги», - сказал Кристофер.


"Нет? Неужели здесь Дэвид выкачал тебя, он и его призраки? Разве они не хотят знать каждую деталь, даже самую незначительную, даже кажущуюся незначительной? »


"Нет. Им это было совершенно неинтересно ».


"Действительно? Это правда, Дэвид? Я называю это странным - очень странным.


Она сидела на слепой стороне Патчена, поэтому ему пришлось полностью повернуть голову, чтобы посмотреть ей в лицо.


«Пол не работал на нас, когда уезжал в Китай, мы ничего не сделали, чтобы вытащить его», - сказал он. «Какое право мы имели бы допросить его?»


«Я думал, ты имеешь право делать все, что тебе нравится. Так говорит тот человек по телевизору, тот, кто преследует того мужика, который посадил Вадди в тюрьму ».


«Патрик Грэм».


"Да. Я думал, что программа о Хаббарде и Лори ужасна. На самом деле, Дэвид, тебе следовало это прекратить. Мужик - это одно, а родители Павла - другое. Прикол про мужика. . . »


«Барни Волкович», - сказал Патчен.


«Спасибо, Дэвид. Дэвид, - сказала она Кристоферу, - меня зовут; он сообщает имена, которые я не могу вспомнить. Мужик был такой обезьяной и все равно так красиво играл на спинете, что Рождество в Гавани посреди войны. Тогда все и началось, не так ли? Все в форме, все покрыты тайной. Уже тогда пахло катастрофой: взрослые люди выпрыгивали из самолетов и давали тайные клятвы. Вы были там, Дэвид?


"Нет."


«Когда же вы присоединиться с Хаббардс , Новая Шотландия?»


«Я пришел с Полом».


«На похороны Хаббарда Кристофера. да. Я помню, вы были шокированы весельем Хаббарда. Сыграл в тот день и мужик - Баха. Такое нежное прикосновение - звенеть, звенеть. Можно было подумать, что он сломает клавиатуру; руки у него были как окорока ".


Прозвенел дверной звонок. Алиса встала, чтобы ответить, затем услышала, как в замке взломан ключ, и снова села.


- Вэдди, - комфортно сказала она. «Он будет рад видеть тебя, Пол, которого он так жаждал. Я не сказал ему, что ты будешь здесь, или Дэвиду тоже; он пуглив по поводу людей из Outfit, как бы то ни было. Уодди теперь живет в Беркшире, понимаете, ест натуральные продукты и живет в солнечном доме; Уэдди невероятно гармонирует с окружающей средой ».


Она замолчала и улыбнулась двери, через которую должен был войти ее брат. Когда он вошел, Уодди немного пыхтел. На нем был небольшой оранжевый рюкзак и корзина, полная яблок Макинтоша. Увидев Патчена, он остановился, и полдюжины яблок вывалились из корзины и покатились по ковру. Вэдди встал на четвереньки и нашел их, ища под кофейным столиком.


Он натер яблоки на своей куртке. Это была выцветшая джинсовая куртка, которую когда-то носили фермеры, но с вышивкой цветов. Он дал одно яблоко Алисе и одно Патчен.


«Прямо с моих собственных деревьев в Эшфилде», - сказал он. «Без спреев и консервантов». Он улыбнулся своей мальчишеской улыбкой. Как и его сестра, Вэдди принес с собой манеры из более раннего периода жизни. « Неотравленные яблоки», - сказал он.


Все еще стоя на коленях, он повернулся, чтобы предложить Кристоферу яблоко, и, поскольку Кристофер сидел спиной к двери, впервые увидел его лицо.


«Боже мой, - сказал он. "Павел."


«Пол хотел вас удивить, - сказала Алиса.


Руки Уэдди беспомощно опустились по бокам, и он издал ржущий смех.


Меню завтрака было таким же, как и двадцать лет назад: холодная спаржа в винегрете, омлет, сыр и немецкое вино.


На этот раз Вадди не пил слишком много Рислинга. Он отказался от алкоголя. Также обычная еда; В рюкзаке он принес свой обед - пшено, творог, сырые овощи. Он проглотил несколько капсул с витаминами и минералами из ряда бутылок, которые он поставил перед тарелкой, и запил их родниковой водой, которую он привез из Беркшира в старинном зеленом кувшине.


Дискомфорт Вэдди с Патченом и Кристофером длился недолго. Вскоре он начал болтать о себе и своей жизни. Вэдди преподавал курс политологии в экспериментальном колледже в Массачусетсе, он рецензировал книги об эпохе охоты на ведьм для журнала для интеллектуалов, возделывал землю своей горной фермы. В основном он путешествовал из университетского городка в университетский городок, читая лекции о своей жизни как жертве антикоммунистической истерии в 1950-х годах.


«Вэдди - культурный герой», - сказала Алиса. «Он получает две тысячи долларов за выступление плюс учеников».


Вадди похлопал Алису по руке и издевательски улыбнулся. «Вы помните, когда мы в последний раз обедали с Алисой?» - спросил он Кристофера. «Небо падало. Но все-таки не упало. В этом лучшем из возможных миров все действительно к лучшему, Пол, - или тебе так не кажется?


«Может быть, не совсем все».


«Нет, не совсем все, но мы пара тюремщиков, ты и я, и мы знаем то, что эти невинные люди не могут знать, не так ли? Тюрьма прекрасно фокусирует разум, разве ты не нашел? "


"Да."


Вадди пристально посмотрел на Патчен. «Тебе стоит попробовать, Дэвид, - сказал он. «Может, так и будет. Я знаю, что вы не знаете, что делаете, вы, Гораций и все остальные. Но мои зрители не могут в это поверить; они идеалисты. Они подходят ко мне в кампусе, эти молодые люди, после моих лекций, и говорят: «Как ты можешь быть таким снисходительным, как ты можешь быть таким спокойным?» Они думают, что всех вас следует повесить, как нацистов в Нюрнберге. Я говорю им, что сначала мы должны выиграть войну. Затем мы судим военных преступников ».


«Вы выигрываете войну?» - спросил Патчен.


"Ну конечно; естественно. Это всегда было предложение дюйм за дюймом. Посмотри на мою жизнь. Вот что я говорю детям: посмотрите на мою жизнь и наберитесь духа. История была со мной, история с ними. Охотники за ведьмами бросили меня в тюрьму, они забрали у меня жизнь, они выгнали меня в пустыню. И вот я все еще сражаюсь ».


"Разве это не восхитительно?" - сказала Алиса. «Даже когда они оказывались массовыми убийцами, даже когда они душили искусство насквозь, Уодди оставался рядом со своими русскими. Неудивительно, что он культурный герой ».


«Алиса насмехается, - сказал Вадди, - но я ни на минуту не переставал быть революционером».


"Действительно?" - сказала Алиса. «Я думал, что вы невиновны в предъявленных обвинениях. Так ты сказал, когда тебя увозили в тюрьму.


Глаза Уэдди, мерцающие с кривой весельем мудреца, который понимает все, посмотрели через стол на Кристофера.


«Конечно, я невиновен в предъявленных мне обвинениях», - сказал он. «Пол знает, как это бывает. Чем очевиднее то, что вы не могли совершить преступление, тем меньше вероятность того, что обвинители вам поверят. Но спустя годы я обрел покой; Я вижу, что была цель, и какова была цель. Ты тоже будешь, Пол - вот почему я надеялся увидеть тебя, сказать тебе это. Вы можете этого не увидеть сейчас. Но ты будешь."


"Видеть?" - сказала Алиса. «Что увидит Павел?»


«Точная природа цели в этой безумной вещи, которая с ним произошла. Он знает, что есть цель. Он должен; Я сделал. Иначе ты не сможешь пройти через это. Что беспокоит меня не зная, что цель была -The детали. Со временем все проясняется, вы видите свет. Ты просто просыпаешься и видишь это, черт возьми ".


Патчен откашлялся. Уэдди продолжал улыбаться за столом. Теперь он был полностью лысым, и эта безволосость, вымытая блестящая кожа головы над широко раскрытыми голубыми глазами усиливали его детское рвение во взгляде.


Патчен закашлялся. Алиса налила еще вина и постучала по его бокалу, посоветовав ему выпить и вылечить эту болезнь горла.


«Я не уверен, что понимаю тебя», - сказал Патчен Вадди. «Вы имеете в виду, что были буквально невиновны в преступлениях, за которые попали в тюрьму?»


«Конечно, был», - сказал Вадди. «Как ты вообще можешь задавать такой вопрос, Дэвид? Я имею в виду, что вы директор отдела экипировки, не так ли?


«Я все еще не слежу».


"Нет?" - сказал Вадди. «Это была такая шутка. В чем было обвинение против меня? Что я совершил шпионаж как член шпионской сети Мардохея Башиана. Какие были доказательства? Башиан с самого начала сказал, что даже не знает меня. Никто в шпионской сети адресатов меня не знал. Естественно, они так сказали бы, верно? Коммунисты лгут ».


Вадди снова повернулся к Кристоферу. «Китайцы когда-нибудь поверили тебе, когда ты сказал правду?»


«В конце концов, они сказали, что сделали».


«Вы поверили им, когда они сказали, что верят вам?»


"Нет."


« Вуаля . Мордехай Башиан преследовал меня по стопам в тюрьме. 'Почему?' он бы спросил. «Какая дьявольская цель у капиталистов?» Он думал, что я шпион ФБР, что все мое осуждение было уловкой, что я сижу в тюрьме, чтобы обмануть его. Он фактически распространил эту историю. На какое-то время я потерял всех своих друзей в тюрьме и вне ее. Только Эллиот никогда не верил в это. Эллиотт был одним из вас . Если он не верил в это, как вы могли в это поверить? Как можно было в это поверить? "


«Верите, что вы были коммунистическим шпионом?» - сказал Патчен. «Почему в это было так трудно поверить? Были ваши предыстории, были свидетели ».


Вэдди поднял указательный палец. «Один свидетель, - сказал он. «Раб любви. Джоселин Фрик. Она показала, что я занимался с ней сексом. Она плакала на стенде, описывая неестественный поступок, который она совершила со мной. У меня никогда в жизни не было секса с женщиной ».


Алиса расхохоталась. «Это напоминает мне Францию », - сказала она. «Пол, ты должен спросить свою Стефани о« Франс и Вадди ».


На лице Уэдди появилось озадаченное выражение.


«Бархатный костюм, немка, бриг», - напомнила ему Алиса.


Вэдди засмеялся над собой. «Бархатный костюм », - сказал он. «Я забыл».


Алиса широко улыбнулась Вэдди; они знали анекдот, которого не знали другие. Кристофер начал задавать вопрос. Алиса шикнула ему.


«Нет, - сказала она, - мы не можем сказать, это было бы неправильно. Вы должны спросить девушку Вебстера. Давай, Вадди.


«Сначала я просто не мог этого понять, - сказал Уодди. «Когда я узнал, что замешан Волкович, я подумал, что это была личная месть. Он ненавидел меня со времен Бирмы ».


Говоря это, Вадди наблюдал за Кристофером. Он увидел, что хочет задать вопрос, и остановился.


«Он ненавидел тебя?» - сказал Кристофер. «Что случилось в Бирме?»


«Мы расстались во время пожара. Я уехал на слоне ».


«На слоне?»


«Вы должны знать историю о волшебном слоне Уэдди», - сказала Алиса.


«Это скучная история, - сказал Вадди. «Пол не хочет этого слышать. Короче говоря, я сбежал, а Волкович - нет, и япошки выкололи ему зубы штыком. Естественно он был расстроен, кто угодно будет. Но это была военная удача. Вернемся к шпионскому кольцу. В конце концов, команда знала, что я педик - меня выгнали после того, как я провалил тест на детекторе лжи. Я передал вопросы о том, что я русский шпион. Эти вопросы меня не беспокоили; Я был невиновен. Это было. Вы когда-нибудь делали минет от педика? это убило меня. "


Патчен, сидевший на стуле неподвижно и прямо, задал вопрос: «Вы все еще думаете, что это была личная вендетта?»


«Боже, нет. Волкович слишком эффективен для этого. Правда осенила меня, когда я был еще в тюрьме. Если бы я был был шпионом ФБР, я был бы бесценным для капиталистов. Я завоевал доверие всех членов шпионской сети Мардохея Башиана. Мы говорили о наших делах. Все они говорили мне одно и то же: они хорошо знали Джоселин; все они пользовались ее благосклонностью; Мардохей Башиан был ее сутенером, и они знали Мардохея как друга и прогрессивного человека. Более того, все они были членами партии или попутчиками, и все они работали на коммунизм любым способом. Они были очень увлечены политикой. Все это было правдой, никто этого не отрицал. Но это жизненно важный момент, Дэвид: каждый из них был обвинен и осужден за неправильное преступление. У них были совершенно другие задания, совершенно другие цели, совершенно иное начальство, нежели те, за которые они были осуждены. Шпионской сети адресатов не существовало, это было плодом воображения ».


Алиса вскрикнула. «Вэдди, почему ты никогда раньше не говорил?»


«Я ждал подходящую аудиторию».


«Что сказал обо всем этом Мардохей Башиан?»


«Ну, конечно, он разыграл роль шпионского мастера. Что бы вы от него ожидали? Это был его час славы ».


«Мардохей утверждал, что кольцо было настоящим?»


«Для меня да. Я же сказал вам, он думал, что я шпион ФБР. Он думал, что я трахнул бедную Джослин, проникся его операцией. «Глупая буржуазная корова!» он сказал бы. Но вернемся к делу. Все было к лучшему. Там была цель «.


Вадди внимательно посмотрел на Патчен, нежно на Кристофера, победоносно посмотрел на Алису. Он удивил свою сестру настоящим смехом; она вытерла слезы с глаз.


«Посмотрите, как чудесно это обернулось для всех», - сказал Вадди. «Волкович снова получил награду, комитет Конгресса был доволен, пресса была в восторге. Самым счастливым был международный коммунистический заговор, в том числе и я. Думаю об этом. Все, что получили Волкович и комитет, были рыбками, я и этот осел Мордехай Башиан. По-настоящему крупная рыба скрылась и продолжала оставаться русскими шпионами. Бьюсь об заклад, Дэвид знает, кто они такие. Они бы не поверили этим именам, не так ли, Дэвид? Какое развлечение! "


Вэдди протянул руку через стол и схватил Кристофера за руку. «Никогда не знаешь, - сказал он. «Это сообщение, в этом смысл. Я думал, что моя жизнь ничего не значит, в течение многих лет правда была скрыта от меня, Пол. Но если я прав - а я думаю, что прав, не так ли? - тогда я был весьма полезен в своем роде. Это проверка веры, проверка приверженности - подчиняться, когда вы не понимаете, позволять использовать себя ».


«Как Джоселин Фрик», - сказала Алиса.


- 2 -


Стефани вспомнила свою встречу с Вадди на борту « Франции» . Во вторую ночь кто-то устроил вечеринку в коридоре. Двери всех кают первого класса были распахнуты, все выставили бутылки и канапе, а пассажиры в вечерних платьях переходили из каюты в каюту, болтая и выпивая.


«Мне тогда только исполнилось четырнадцать, - сказала Стефани, - тогда я был худым маленьким ребенком. Брючные костюмы только что появились в Париже, их почти не видели на публике. Мама купила мне такую: бархатную, темно-синюю, с рубашкой с рюшами. Волосы у меня тогда были очень коротко острижены, я их остригла. Папа в шутку назвал меня Стивом.


«Я помню, - сказал Кристофер.


К этому моменту Стефани не удивила память Кристофера.


«Я надела на вечеринку свой костюм из бархатных брюк», - продолжила она. «Во время этого путешествия он пролетел через Атлантику. Корабль качается, вещи падают со столов. Половина людей там заболела и бросилась в туалеты, так что там было много бездомных мужей и жен, которые смешались вместе. Воздух был наполнен прелюбодеянием ».


«Вы наблюдали все это в четырнадцать лет?»


«Я была шпионкой, мама всегда так говорила. Как бы то ни было, я бродил один и сидел в чужой хижине, когда вошел Вадди. У меня было смутное представление о том, кто он такой. Он разговаривал с моими родителями, и я знала, что он и его сестра были вашими бывшими родственниками. На нем был бархатный смокинг, как у меня.


«Мы совпадаем», - сказал он. - Скучно по вечеринке?


«Я сказал, что мне было очень скучно.


" 'Я тоже. Меня зовут Вадди. Что у тебя?


«Я сказал, не знаю почему, Стив».


«Уэдди предложил мне сигарету из золотого футляра, как будто я курил много лет. Это полностью завоевало мое доверие. Я помню, как много хихикал, когда выдыхал. Уэдди был потрясающим сплетником. Он заметил нелепую вещь - манеры, нос, голос, одежду, что угодно - в каждом человеке на вечеринке. Он был как ребенок, очень наблюдательный, забавно-злобный. Он ни разу не спросил меня, где я учусь, или какие-то другие глупые вопросы, которые взрослые обычно задают детям. Он дал мне глоток шампанского: он принес с собой бутылку.


«Он спросил меня, нравится ли мне бархат. Я сказал, конечно. Он сказал, что его сестра не может этого вынести, не может прикоснуться к нему, не вздрогнув. Он погладил мою куртку, только рукав, и предложил погладить его. «Представьте себе дрожь! Женщины странные, - сказал он. Он закрыл дверь, повернулся и стал гладить меня, как в игру. Я знал, что это не игра. Я совсем не был шокирован или напуган - конечно, немного боялся, что меня поймают, но не боялся его ».


Стефани засмеялась. В последнем свете вечера они сидели в саду за домом на О-стрит.


«Я не думала об этом много лет», - сказала она. «Я никогда никому не рассказывала об этом, кроме своего терапевта. Дело в том, я действительно думаю об этом. Это было мое первое настоящее сексуальное возбуждение. Вэдди был действительно очень мил. Он держал меня на коленях. Уэдди немного тяжело дышал, и это меня пощекотало, от этого он казался уязвимым. Внезапно, к моему изумлению, Вэдди зажал мне руку между ног.


Стефани хихикнула. «Он прыгнул, как будто в него стреляли.


«Ты чертова девочка! - воскликнул Вадди.


«Мои волосы были подстрижены, как у мальчика, я был одет в то, что могло быть одеждой мальчика, я дал ему имя мальчика. Естественно, он думал, что я мальчик.


«В этот момент дверь открылась, и вошел хозяин каюты в облаке духов. Она была немкой. Я помню, что на этой женщине было серебряное вечернее платье. Лицо Уэдди все еще было искажено от удивления и, я полагаю, отвращения. Он посмотрел на женщину. Она посмотрела на Уэдди, который в шоке не убрал правую руку с места, где она лежала.


« Что ты делаешь в моей каюте?» - спросила женщина. Она имела немецкий акцент, ее английский был совершенен, но она сказала , V для ш и отхаркивается ее согласные.


«Просто болтаю», - ответил Вадди.


« Болтаем? Болтаете? Вы называете это болтовней? Я позову капитана, и вы поставите брррриг! - сказала женщина.


«Она была возмущена. Она устроила адскую сцену. Это произвело на меня гораздо большее впечатление, чем поглаживание Вадди. Она была Валькирией, этой женщиной, грудастой и свирепой. Она послала за сестрой Вадди и пригрозила им обоим бригом. Сестра была жестче Вэдди. Она не только спасла его от тюрьмы, успокоив женщину, но и заставила меня сказать, что все это было ошибкой ».


Стефани снова засмеялась. «Конечно, это была ошибка. Бедный Вэдди. Прошли годы, прежде чем я понял, что произошло ».


«Это все, что случилось?» - спросил Кристофер.


"Все?" Хорошее настроение Стефани все еще сияло на ее лице. «Есть люди, которые заплатили бы психотерапевту двадцать тысяч долларов, чтобы раскопать подобную историю».


Стефани взяла стакан Кристофера из его руки и встала. «Становится слишком холодно, чтобы сидеть здесь», - сказала она.


"Что случилось?" - спросил Кристофер. «Они сказали твоим родителям, были ли проблемы между Уодди и твоим отцом?»


Стефани закусила губу. «Нет, слава богу. У меня было достаточно проблем с моей совестью, чтобы я был шпионом ».


«За то, что ты шпион?»


Стефани прикусила губу, глубоко задумавшись о прошлом.


«Это интересно, - сказала она. «Должно быть, это были духи и немецкий акцент, который спровоцировал это . Я уже много лет не думал о баронессе.


«Баронесса?»


«Я так ее и называл. Я преследовал ее по Парижу. Она была женщиной-загадкой. Я бы видел ее в парке Монсо, всегда одну. Она пришла посмотреть на детей. У нее был ужасно меланхоличный вид. Так что я за ней следил.


"Вы следовали за ней?"


«По всему Парижу на несколько недель. Это то, чем я занимался после школы. Однажды я догнал ее в Aux Trois Quartiers. Она примеряла платья. Я спрятался за стойку, наблюдая за ней. Она схватила меня ».


"Схватил тебя?"


Стефани кивнула. «Она затащила меня в кабину для переодевания. На ней было нижнее белье - без комбинезона, только брюки, бюстгальтер и пояс для чулок. Это было ужасно. «Почему вы преследуете меня?» - прошипела она. Она трясла меня, как Тряпичная Энн. Я думал, что мне конец. С тех пор я боялся поясов с подвязками ».


Стефани начала уходить. Кристофер взял ее за руку. Его ладонь, спустя несколько месяцев после его освобождения, все еще была жесткой и грубой, как кусок сырого бревна.


«Закончи рассказ».


«Меня спасли. Волкович меня спас ».


"Волкович?"


«Он ворвался в раздевалку и схватил меня подальше от убийцы. По какой-то причине Барни был в Париже; он бывал в доме много раз. Он, должно быть, сам за кем-то следил. Он просто случайно оказался там ».


«А что насчет женщины?»


«От нее пахло облаками духов. Думаю, поэтому мне никогда не удавалось его надеть. Ах, анализ! "


«Но что с ней случилось?»


"Я не знаю; Больше я ее в парке Монсо не видел. Волкович поспешил меня оттуда и отвез домой. Он вытащил из меня всю историю. «Тебе нужно погладить твою маленькую задницу», - сказал Барни. Но он никогда не рассказывал обо мне. Мама сделала бы хуже, чем весло ».


«Вы помните, как выглядела женщина?»


«Только нижнее белье. Это была розовая тряпка с кружевом.


Кристофер спросил Стефани, возражает ли она против того, чтобы ее загипнотизировали.


"Загипнотизирован?" - сказала Стефани. "Для чего?"


Он рассказал ей о сержанте Джимми Джо Митчелл.


«Я не уверена, что хочу снова увидеть баронессу, - сказала Стефани.


«Но я знаю», - сказал Кристофер. «Я хочу быть уверенным, что она не была тем, кого я знал».


Кристофер никогда раньше не просил Стефани сделать что-то не совсем разумное. Она не знала, как отказаться сделать это для него.


«Хорошо», - сказала она легко. «Если бы я мог выбрать гипнотизера».


- 3 -


«Похоже на нее», - сказал Патчен. "Все возможно."


Он сунул рисунок обратно в конверт и протянул Кристоферу.


«А что , если он является ее, после того, как все эти годы?» он сказал. «Что это нам скажет?»


«Что она жива, что она на Западе».


«Думаю, это интересно. Очевидно, вам это интересно ». Патчен посмотрел на натюрморт на стене своей гостиной, как будто на нем было более дразнящее лицо, чем то, которое только что показал ему Кристофер. «Скажите, - сказал он, - как вам найти гипнотизера? Вы смотрите "Желтые страницы"? "


Патчен, у которого не было светской беседы, казалось, был готов погрузиться в болтовню. Пока он говорил, он сидел за боковым столиком. Он вынул пробку из графина с портвейном, налил два бокала вина, поставил пробку на место, поставил стаканы на поднос, протянул поднос Кристоферу. Поскольку ему приходилось делать все одной рукой, это заняло много времени.


Кристофер взял портвейн, хотя он не хотел этого, и держал его в руке. Патчен, у которого был такой упорядоченный ум, казалось, не мог вспомнить, что Кристофер не пил вина. Он предложил ему орехи из миски. Кристофер взял грецкий орех и расколол его голыми руками.


«Кажется, вы идете по следу», - сказал Патчен. «Сержанты-алкоголики, Вадди Джессап, гипнотизеры. Что вы пытаетесь найти? »


«Объяснения».


Патчен пожал плечами - самый страстный жест в его репертуаре.


«Так много людей погибло», - сказал он. «Мардохей Башиан и эта женщина, Джоселин Фрик, мертвы. Твой отец, все эти люди во Вьетнаме. Вы знали о них? Нгуен Ким, чыонг ток - убит примерно в то время, когда вас схватили. Автомобильная бомба для Чыонг Тока; Ким задушили. Были те, кто думал, что вы их убили. Ясно, что это было невозможно. Не вы. В любом случае все мертвы. Но ведь опрашивать мертвых всегда было одной из ваших специализаций, не так ли?


Патчен снова рассмотрел свой натюрморт. Этот блуждающий взгляд был не похож на него.


«У вас есть теория?» он спросил. "Вы знаете, что все это значит?"


«Вы слушали Вадди? Он назвал шпионскую сеть адресатов отвлечением. Может быть, все это время было отвлечением - просто отвлекающим маневром за другим ».


Патчен отпил портвейна. У него были проблемы с голосом. Он становился все менее и менее слышным и теперь говорил хриплым шепотом.


«Это такая же хорошая теория, как и любая другая», - сказал он. «Если мертвые женщины могут возникать из головы Стефани Вебстер в поясах с подвязками, почему что-то должно быть невозможным?»


Патчен несколько раз откашлялся. Он не мог говорить. Кристофер протянул Патчену свой портвейн, и другой мужчина его выпил. Это открыло ему горло, и он вернулся к исходной теме.


«Вы собираетесь показать это Волковичу?» он спросил.


"Я не знаю. Нужно ли мне?"


"Делай как хочешь. У тебя есть способ его найти? Я не. Насколько я знаю, Барни спит под мостами. Его квартира никогда не использовалась. Куда он идет ночью? Это тайна."


Патчен улыбнулся своей мучительной улыбкой, как будто даже его временами забавляла неумолимая подозрительность Вольковича ко всем и вся.


- 4 -


К удивлению Кристофера, Стефани понравилась еда в Тайской пагоде.


«Это мои радикальные принципы», - сказала она, поедая сильно приправленную свинину и консервированные ананасы на вертеле. «Если он из стран третьего мира, он должен быть вам полезен».


Кристофер что-то написал на клочке бумаги и отдал официантке, пока она убирала тарелки. Было поздно; Стефани и Кристофер были последними покупателями. Свет погас.


«Я думаю, они хотят, чтобы мы ушли», - сказала Стефани.


«Еще нет», - ответил Кристофер.


Твердые шаги пересекли пустую комнату. Хозяин, его мускулистое туловище натягивало тонкий материал белой шелковой рубашки, стоял у их стола.


«Привет, Понг», - сказал Кристофер. "Как твои дела?"


«Жив и здоров», - сказал Понг. «Я думал, что это ты, когда ты пришел на днях с нашим другом, но это было давно».


Понг пожал руку сначала Стефани, которая вздрогнула от его силы, затем Кристоферу. Его английский улучшился с тех пор, как он был водителем Волковича в Сайгоне, и у него появилась новая непринужденность. На мощных руках он носил дизайнерскую одежду и украшенные драгоценными камнями кольца. Он придвинул стул и сел.


Он щелкнул пальцами, раздался грохот в пустом ресторане, и симпатичная маленькая официантка принесла еще три десерта и бутылку коньяка. Она поклонилась Понгу и ушла. Понг сам налил ликер.


«Это ваша дочь, официантка?» - спросила Стефани.


«Верно», - сказал Понг. «Она учится в медицинской школе Джорджтауна. Вне службы она настоящая американская девушка. Вся семья - граждане. У нас есть специальный законопроект в Конгрессе ».


"Как вам это удалось?" - спросила Стефани.


«Друзья», - сказал он. Он поднял стакан перед Кристофером.


Кристофер облизнул губы коньяком. Понг осушил свой стакан, затем скрестил руки на коленях, скрываясь из виду.


На вьетнамском языке Кристофер сказал: «Барни - партнер или он просто помогал вам, когда вы начинали это место?»


«Барни никогда ничего не хочет для себя», - сказал Понг на том же языке. Он кивнул в сторону Стефани. «Она не понимает?»


Кристофер покачал головой. Стефани встала и пошла в дамскую комнату.


«Английский лучше», - сказал Понг. «Мне никогда не нравился вьетнамский язык. Теперь меньше. Вы хотите связаться с Барни?


«Да, но это не срочно. Вы знаете, где он? »


«Я могу передать сообщение. Может, Барни сказал тебе, что я все еще оказываю ему услугу.


Понг и Кристофер улыбнулись друг другу, два старых друга Волковича, которые понимали, что влечет за собой дружба с ним.


«Я всегда рад помочь Барни», - сказал Понг. «Это действительно было давно. Вы сейчас на пенсии? Все уходят на пенсию ».


"Да."


«Я не скучаю по жизни», - сказал Понг.


Но он это сделал. Он налил себе еще бренди, кольца вспыхивали, и предложил Кристоферу еще. Как и другие старые агенты, которых знал Кристофер, Понг любил сплетничать. Он упомянул еще два или три имени, экипировавших людей, живших во Вьетнаме.


«Все на вьетнамской стороне были замешаны в Конг - все . Барни знал это, - сказал Понг. «Никто другой этому не поверит. Даже ты, мой друг. Вы действительно любили вьетнамцев. Помнить?"


"Я помню."


«У тебя тоже было много врагов. Это было потому, что ты был хорош. Барни всегда говорил, что ты лучший.


"Барни сказал это?"


Понг опрокинул свой бренди. Глаза его наполнились слезами, и под коричневой кожей его без морщинистого молодого лица залилась глубокая румянец.


«Вы знаете Барни. Он никогда не сказал бы ничего подобного. Но ему не нравились ваши враги. Он позаботился о тебе ».


«Заботился обо мне?»


«Позаботился о своих врагах. Лучше спроси у Барни. Понг рассмеялся. «Черт возьми, это тебе поможет. Он не скажет вам, что он для вас сделал. Хотя, черт возьми, это было много ».


Стефани вышла из туалета. Понг замолчал. Но вместо того, чтобы вернуться к столу, она прогулялась по темному ресторану, рассматривая декор, туристические плакаты с тайскими сценами. Дочь Понга присоединилась к ней, и они поболтали. Понг смотрел с одобрением. Стефани, с ее аккуратным телом и рыжевато-коричневой окраской, была чем-то похожа на тайскую девушку. Ее черные волосы были менее красивыми.


"Ваша жена?" - спросил Понг.


"Нет."


«Может, тебе стоит на ней жениться. По крайней мере, она молчит. Американские женщины чертовски много болтают. Они ответят на все вопросы, они выбирают пищу. Я говорю своим дочерям: «Не ты, детка». Я бы отправил их обратно в Таиланд, если они вытащат это дерьмо. Они не хотят уезжать, они хотят быть американскими девушками - колледжем, парнями, постоянной музыкой, сумасшедшими идеями. Но не вокруг меня ».


Понг налил себе третью порцию коньяка, затем сунул пробку в бутылку и прихлопнул ее своей возбужденной ладонью. В свое время он был убийцей, умел обращаться с оружием голыми руками. Во Вьетнаме, когда он работал на Волковича, он возил с собой в машине ящик с песком; ожидая Барни, он стучал ладонью по песку, нанося сотни ударов каждый день. Его руки были подобны двум каменным топорам. Очевидно, он с удовольствием вспоминал свою молодость.


«Вы пропустили худшее во Вьетнаме», - сказал он. «Было много беспорядка, который нужно было убрать. Я помогал до тех пор, пока не приехал в Штаты ».


«Работать на Барни даже после того, как он ушел?»


«Иногда случайные заработки. Он всегда на связи ».


«Как насчет тебя, Понг? Вы поддерживаете связь? »


«Ребята приходят сюда перекусить. Я вижу некоторых из них. Я их всех помню. Барни научил меня запоминать лица - вы же делите их на три части, верно? Я сразу тебя узнал.


« Я пытался вспомнить одного парня из Сайгона , - сказал Кристофер.


"Ага? Это кто?"


"Пилот. Его звали Гас.


- Гас Кимбер, - без колебаний сказал Понг.


«Кимбер? Так его звали? "


«Тощий парень, употреблявший наркотики, плевал ни на что. Он много сделал для Барни. Это был единственный Гас, которого я знал.


«Я слышал, что его убили».


«Гас? Убит? » Понг хмыкнул. «Только не этот Гас. Его били в барах, но на этом все. Он был здесь в прошлом году, пьяный как скунс. Он где-то дает уроки полетов на Западе. Черт, подожди - он оставил карточку.


Понг щелкнул пальцами. Его дочь принесла ему коробку из-под сигар. Там было полно визиток. Понг надел очки для чтения в форме полумесяца и просмотрел их. Он нашел снимок себя на полароиде, стоящего перед пришвартованным крейсером с каютой. На снимке он был в яхтенной фуражке.


«Моя лодка», - сказал он. «Чесапикская энергетическая эскадрилья».


Вглядываясь в вершины полумесяцев, Понг наблюдал за реакцией Кристофера на это свидетельство своего богатства. Несмотря на его седые волосы, несмотря на его прошлое, очки на его круглом лице делали его похожим на ребенка, играющего со взрослыми вещами. Наконец он нашел карточку Гаса Кимбера и отдал ее Кристоферу.


Кристофер прочитал его и вернул.


«Блайт, Калифорния», - сказал Понг, глядя через линзы. - По словам Гаса, это в пустыне, недалеко от линии Аризоны. Никаких деревьев, насколько хватит глаз. Гасу это понравилось. Я помню, что ему не нравилось, что Конг стреляет ему в задницу всякий раз, когда ему приходится летать над джунглями.


Понг закрыл коробку из-под сигар и снял очки. Он уперся руками в крышку коробки и, не в силах остановиться после долгого рабочего дня, зевнул.


Он прикрыл рот одной рукой, а другую поднял, извиняясь перед Кристофером. На указательных пальцах он носил рубиновые кольца Нгуена Кима.


Девять


_4.jpg


- 1 -


«Хотите увидеть инталии?» - спросила женщина, когда Кристофер позвонил по номеру Гаса Кимбера в Блайте. У нее был оголенный американский голос, громкий и без акцента. Кристофер не знал, что это за инталии; он не спрашивал. Женщина не дождалась его ответа.


«Лучшее время, чтобы увидеть их - восход солнца», - сказала она. «Плата за получасовой перелет составляет пятьдесят долларов. Гас встретит вас в аэропорту в пять тридцать. Вы увидите табличку: Kimber Flying Service ».


Кристофер прилетел в Феникс и арендовал машину. Было уже за полночь. Проезжая на запад через пустыню, он понял, что впервые с тех пор, как покинул Китай, действительно был один. Он остановил машину и вышел. Луна зашла, и черное небо над этой пустой страной было заполнено звездами. Порыв ветра принес ему запах иссохшей пыли, как от той пыли, которую он вдохнул во время перестрелки после того, как самолет Гаса разбился в Китае.


Он поехал дальше. Еще не было пяти часов, когда Кристофер прибыл в аэропорт Блайта. В свете звезд он видел маленькие самолеты, припаркованные на перроне. За забором из проволочной сетки яростно залаяла собака, затем выскользнула из щели в проволоке и прыгнула на капот машины Кристофера. Зверь, дворняга с большим количеством эльзасской крови, зарычал на него через лобовое стекло, царапая краску, пытаясь закрепиться на гладком кузове машины.


Приближались фары, прыгая по неровной грунтовой дороге, ведущей от шоссе. Старый джип подъехал к припаркованной машине Кристофера, и из нее выскочил водитель, мужчина в стетсоне с высокой короной. Собака залаяла на него. Он схватил его за воротник и за хвост и швырнул, как мешок с мусором, в темноту. Животное с тявканьем ударилось о землю в двадцати футах от нас и умчалось.


Мужчина в «стетсоне» посмотрел через лобовое стекло. Кристофер опустил окно.


«Извини за собаку», - сказал мужчина. «Он принадлежит ночному сторожу - он отключает его, если видит чужую машину. Тяжело на краске.


Восходящее солнце, его диск все еще был невидим за восточной линией хребта, послал луч света через расщелину в скалах.


«Можешь ее просто поднять», - сказал мужчина. «Солнце взойдет, когда мы поднимемся в воздух. Вы знаете цену? »


Кристофер вышел из машины и протянул ему пятидесятидолларовую купюру. Света было достаточно, чтобы они могли видеть друг друга. Мужчина расстегнул нагрудный карман своей рубашки в стиле вестерн и, не глядя, спрятал деньги. На левом запястье он носил часы Rolex из нержавеющей стали.


"Не мог Гас сделать это?" - спросил Кристофер.


"Какие?"


«Я ожидал Гаса».


«Я Гас», - сказал мужчина с сильным техасским акцентом.


Он был худощав, на дюйм или два выше Кристофера, с худым, обветренным западным лицом, несомненно, техасец.


Его самолетом был Piper Super Cub, медленная и надежная машина. Как только они поднялись в воздух, в кабину из обогревателя поступил горячий воздух. Горы на востоке по-прежнему были пурпурными от ночи, но солнце освещало маленькие лужицы света на бесплодных склонах холмов на западе. Под ними река Колорадо, сияющая в утреннем свете, вилась через квадраты орошаемых земель, зеленых и безмятежных, как рисовые поля в Азии.


Самолет набирал высоту, немного покачиваясь, когда пересекал воду, и пролетел над унылой пустыней. Гас наклонился и указал вниз. На плоской вершине высокого холма прямо под ним Кристофер увидел очертания огромной человеческой фигуры. Он был не менее ста футов в длину. Гас подтолкнул Кристофера и снова указал: у фигуры были большие отвисшие яички. Рядом был силуэт оленя.


- Это инталии Блайта, - крикнул Гас. "Вы знаете историю?"


Кристофер покачал головой.


«Какой-то потерянный пилот нашел их в 1932 году», - сказал Гас. «Просто прилетели, и вот они. Никто их раньше не видел. С земли ничего не видно. Кто бы ни создал их, создал их, переворачивая камни, которые темные с одной стороны и светлые с другой, так что светлая сторона находится вверху ».


Гас улетел на другую площадку. Внизу было еще больше инталий, крылатые объекты, похожие на летательные аппараты, концентрические круги, похожие на мишени, мальтийские кресты и другие абстрактные узоры.


«Они повсюду, - сказал Гас. «Никто не знает, кто их сюда поместил, почему и что они означают».


«Сможете ли вы приземлиться на мезу?»


«Конечно, эта штука приземлится где угодно. Но с земли ничего не видно ».


Гас посадил Super Cub на крошечный участок неровной земли, усеянный острыми камнями, среди огромных камней. Двое мужчин вместе подошли к глубокой печати. Гас присел, длиннохвостая фигура в джинсах и ботинках, и перевернул камень.


"Видеть?" он сказал. «Черный внизу, светлый вверху. Это парень с яичками. Индейцы, которые их сделали, если это были индейцы, никогда их не видели. Вы должны быть на высоте не менее пятисот футов над палубой.


Гас осторожно поставил камень на то место, откуда он его взял, и встал. Было уже совсем светло. Ветер унес шляпу Гаса; он ловко поймал его в воздухе.


Кристофер сказал ему, кто он такой.


«Нет дерьма?» - сказал Гас. «Парень, который все это время был в Китае?»


"Да."


«Рад, что ты вернулся. Как давно они тебя достали? "


«Десять лет назад в январе прошлого года. Вы были в Сайгоне примерно в то время, не так ли?


Гас кивнул и плотнее прижал шляпу ко лбу. Ветер усиливался. Гас бросил тревожный взгляд на свой самолет, который раскачивался на ветру всего в нескольких футах от края холма.


«Это был плохой год для меня», - сказал он. «Все началось плохо. В Сайгоне в канун Нового года меня выбили из колеи. Разрезал мне лицо, разорвал мне кишки, я был в беспорядке ».


«Вы были в больнице?»


«Целый месяц. Им пришлось удалить мою селезенку, и мне наложили эту гребаную повязку от шеи до колен ».


"Невезение."


«Это было только начало. Пока я был в больнице, какой-то сукин сын украл мой самолет. Совершенно новый Piper Apache ».


"Ты получил его обратно?"


Гас покачал головой. «Нет, этой матери давно не было. Некоторое время у меня был другой самолет, но, черт возьми, я устал от этой сцены и вернулся примерно через год ».


Гас смотрел на своего Супер Детёныша. Держась за шляпу, он быстро зашагал по каменному ковру в направлении припаркованной машины. Кристофер последовал за ним.


«Вы видели парней, которые вас избивали?» - спросил Кристофер.


«Нет, я не знаю, кто они такие, черт возьми. Я вышел из «Рози» - вот где это случилось - повернул направо и замерз. Ты когда-нибудь бил Рози? У них была девушка, которая курила сигареты своей киской ».


«Я был там однажды».


«Я думаю, коммунисты его закрыли. Интересно, чем Рози зарабатывает себе на жизнь.


«Вы участвовали в драке или что?» - спросил Кристофер.


«Это была не большая борьба. Какой-то сукин сын ударил меня по шее сзади. Он чуть не убил меня; позвонки разделены, и я не знаю что все. Он, должно быть, вышиб из меня все дерьмо, пока я лежал на земле, не выходя из дома. Взял все, мои часы, пятьсот долларов, мой кошелек - я, как и все, употребил немного наркотика. Но бросила, когда вернулась домой: из любви к хорошей женщине.


Гас поспешил к самолету. Легкое, как воздушный змей, оно раскачивалось на ветру, который, как сквозняк в дымоходе, поднимался по отвесной поверхности горы.


«Вы когда-нибудь встречали там китайского пилота?» - спросил Кристофер. «Малыш, говорил с акцентом кокни?»


Гас схватился за распорку и положил на нее свой вес, чтобы поставить самолет на якорь.


«Пилот Чинка с акцентом кокни? Нет. Все пилоты, которых я знал, были ковбоями. Помогите мне перевернуть эту присоску ».


Они развернули самолет против ветра. Гас запустил двигатель и взлетел, отлетев от края холма. Самолет упал, затем взлетел над инталиями.


«Христос знает, что там могла быть щель, подобная той, о которой вы говорите», - крикнул Гас сквозь заикание двигателя. «У них было все в Наме».


- 2 -


В отсутствие Кристофера в эфир вышла очередная серия «Шоу Патрика Грэма». На этот раз Грэм рассказал аудитории о канализации.


«Вы и Волкович снова стали звездами», - сказал Патчен Кристоферу. «Глубоко под Веной Грэм показал нам реальное место, где вы присели со своим пулеметом и косили красных собак. Он знал все о кодовых машинах, все о медали Волковича ».


«Кажется, он все знает».


«Не совсем все. Не было ни слова о Дарби, ни об Илзе Волкович. Источник Грэма очень избирательный; он не дает ему всего. Можно подумать, что это сделает Волковича счастливым - он каждый раз выходит героем. Но нет."


Они шли в легком тумане по знакомой тропе через кампус Джорджтауна. Патчен снял очки и вытер их: экономно, только одна линза. Стекло, прикрывавшее его слепой глаз, полировать не было необходимости.


«Вы видели Барни?» - спросил Кристофер.


«Мы говорили по телефону. Он вообще себя не покажет. Даже Грэм не может его найти ».


"Он обеспокоен?"


"Ты мог сказать это. Он хочет, чтобы я вывернул Снаряжение наизнанку, нашел источник Грэхема, отрезал ему дингус ».


Патчен, размахивая больной ногой, сделал дюжину шагов, прежде чем снова заговорил.


«Честно говоря, - сказал он, - я не уверен, что« Экипировка »- подходящее место для поиска человека Грэхема».


Тон Патчен был ровным и сдержанным, как будто он всегда был готов поговорить с Кристофером на эту тему.


«Вы думаете, что посторонний может получить доступ к такой информации?»


«Я не сказал посторонний. Например, Дарби все еще жива. Пока все, что узнал Грэм, известно Дарби. И в эфире Дарби не упоминалось. Почему?"


«Грэм был в Москве, чтобы взять интервью у Дарби?»


«Я так не думаю, но, конечно, мы не держим его под наблюдением. Во всяком случае, это не обязательно должна быть Москва. Если на то пошло, это не обязательно должна быть Дарби. Остальные тоже живы ».


«Это мог быть я», - сказал Кристофер.


Патчен остановился, и его собака бросилась к нему, ее мокрая шерсть переливалась под натриевыми лампами.


«Да, это мог быть ты», - сказал Патчен. «Это может быть кто угодно. Это мог быть Волкович, или я, или кто-то с множественной личностью ».


Он пошел по тропинке, снова быстро шагая. Кристофер молчал.


«Я не думаю, что Волкович указывает в правильном направлении», - сказал Патчен. «Все эти материалы Грэма устарели. Все это как-то связано с тобой. Время - сразу после того, как китайцы выпустили вас. . . . » Патчен снова притормозил. "Тебе не кажется, что это странно?"


Патчен глубоко и сердито вздохнул. Доберман замер, сбитый с толку этим незнакомым сигналом своего хозяина.


«Вы думаете, что знаете, не так ли?» он сказал.


«Еще не все подробности. Думаю, я понимаю причину ».


« Tout comprendre est tout pardonner» , - сказал Патчен на своем ужасном французском. Он потер лицо, как будто после всех этих лет он мог разбудить это чувство. "Либо это?" он сказал.


Он развернулся и двинулся в противоположном направлении, оставив Кристофера одного на пути.


- 3 -


«Патчен хочет верить, что это посторонний?» - сказал Волкович. «Конечно, знает. Они всегда хотят в это верить. В Outfit никто не проник, верно? Это чертовски немыслимо. Они все вместе пошли на Фабрику дураков и спели «Песню Виффенпуфа». Они не позволили бы себя завербовать русскому крестьянину в костюме Джей Си Пенни ».


«На самом деле я не об этом хотел с вами поговорить, - сказал Кристофер.


Холодный ветер, наполненный дождем, обрушился на низкий каньон, образованный зданиями зоопарка. Они поспешили вокруг слоновьего домика ко входу; было слишком холодно, чтобы животные могли выходить на улицу. На Волковиче не было пальто, даже майки; кудрявые черные волосы на его груди были видны из-под прозрачной ткани его мокрой и просохшей рубашки. Внутри он не стал вытирать воду с волос и лица. Смотрители чистили клетки. Атмосфера сильно пахла аммиаком. Волкович вздохнул. Его мысли перескочили на другую тему.


«Когда я был маленьким ребенком в Янгстауне, штат Огайо, - сказал он, - мой отец всегда вытаскивал меня из постели посреди ночи, чтобы посмотреть, как цирк грузится и разгружается. Он был цирковым уродом. Однажды ночью, около двух часов ночи, когда я сижу на плечах своего старика и смотрю, как они сажают животных на борт, появляется этот карлик Barnum & Bailey. Карлик пьян. Он весь одет в костюм с клетчатым жилетом и цепочкой для часов, и он носит шляпу дерби. Он со своим приятелем, Силачом, тоже пьяный; они поют грязные песни. Дежурит полицейский, он подходит к карлику, размахивая дубинкой, и одарит его недовольным взглядом. «Лучше садись в поезд, приятель», - говорит коп. «Нам не нужны пьяные карлики в Янгстауне, штат Огайо». Толпа с копом, вызывает гордость у местных. «Да, - говорит толпа, - да» . «Держи мою шляпу», - говорит карлик Сильному, протягивая ему котелок. Карлик подходит к полицейскому. «Среди нас есть такие, - говорит карлик полицейскому, - которые втирали таких, как вы, в слоновье дерьмо». ”


Волкович достал арахис и покормил слонов. Его голос отражался от голых стен бетонного здания. Похоже, его не волновало, слышат ли смотрители, что он скажет дальше.


«Если бы этот гребаный Патчен оставил меня в покое, - сказал он, - Грэма уже втирали бы в слоновье дерьмо. Я бы записал это на пленку, я бы записал это на пленку, в этом не было бы никакой тайны. Просто запомни это. Ты был там, когда он вытащил меня от Грэма. Вы видели, как он целовал гребаную Конституцию.


Волкович повернулся к слонам спиной и усмехнулся, когда их хоботы искали в его кармане свежий мешок с арахисом. Он слышал, что сказал ему Кристофер пять минут назад. Теперь он был готов признать этот факт.


«Ты сказал, что хотел кое-что спросить у меня», - сказал он. "Какие?"


«Я хотел спросить вас о Гасе Кимбере. Я поехал к нему в Калифорнию ».


«Вы все еще думаете, что это он привез вас в Китай?»


«Нет, но, возможно, это был его самолет. Он говорит, что его украли ».


Волкович сосредоточенно нахмурился. Ему потребовалось всего несколько секунд, чтобы вспомнить.


«Верно, - сказал он. «Гас тоже попал в драку. Мне пришлось затащить его в армейский госпиталь по фальшивому удостоверению личности; он был всего лишь контрактником, как и все летчики. Обмундирование никогда не предоставит этим парням медицинские льготы; они были слишком низкими ».


«Был ли найден украденный самолет?»


"Ты издеваешься? Вероятно, прямо сейчас он вывозит опиум из Лаоса. Если Гас не был вашим пилотом, то кто был? "


«Кто бы ни украл его самолет. Когда я приехал в Китай, проверял ли кто-нибудь пилотов в Сайгоне? »


Волкович какое-то время наблюдал за хранителями. Их лопаты звенели о бетонный пол.


Он сказал: «Патчен их всех проверил на полиграфе».


"Сам?"


"Я не знаю. Это случилось после того, как я уехал из Сайгона ».


"Каковы были его выводы?"


Волкович позволил себе пройти еще мгновение, прежде чем ответил. «Патчен не сказал бы, - сказал он. «Он никого не подпустит к твоему футляру».


«Даже ты?»


«Особенно я. Я подумал, нам стоит пойти за тобой. У нас были все эти вертолеты. Мы могли бы заполучить тебя, если бы пошли прямо, пока ты был на острове Хайнань ».


«Это где я был?»


«В двух часах езды от Дананга, верно? Где ты думал, что ты был? Патчен считал мой план неосторожным. Он всегда думает, что я неосторожен. Он разбирался с каждой мелочью с самого начала. Думаю, он был очень осторожен. Он сам вышел поговорить с Чинками после того, как вас приговорили. Когда вы вылетели, он ушел, чтобы посадить вас в самолет ».


Волкович обнажил вставные зубы.


«Просто идеальная дружба», - сказал он.


10


_4.jpg


- 1—


В своем лондонском клубе сэр Ричард Шоу-Кондон искренне улыбался.


«Приятно наконец встретить тебя, мой дорогой друг», - сказал он. «Не могу понять, почему это заняло так много времени. Знаешь, я хорошо знал твоего отца. И у нас много общих друзей. Конечно, тебя не было дома?


Кристофер улыбнулся в ответ. Сэр Ричард потягивал Рислинг из стакана на зеленой ножке.


«Тебе следует съесть немного этого скакательного сустава», - сказал он. «Мы довольно гордимся этим. Они говорят, что это 71-й, лучший год века; вкусы гиацинтов и меда. Это из стихотворения вашего отца о немецком вине. Ты знаешь, действительно ли твой отец ел гиацинты, ха-ха?


Сэр Ричард был рад услышать от Кристофера; у него остались теплые воспоминания о Хаббарде.


«В моем возрасте, - крикнул он в телефон, когда Кристофер позвонил ему из Америки накануне, - человек живет скорее в прошлом. Очень рад видеть призраков - даже сыновей привидений, ха-ха ».


Напротив Кристофера сэр Ричард ел копченого лосося двумя вилками; он был воспитан с убеждением, что резать рыбу ножом - признак низкого происхождения. Сэр Ричард, который сейчас на пенсии, так и не достиг высших должностей в своей разведке, но стал очень высокопоставленным. Каждый день своей жизни он дважды принимал горячие ванны, и к семидесяти годам у него была розовая нежная кожа младенца. У него все еще было веселое школьное лицо. Его льняные брови и усы стали белоснежными. Под пальто на нем был школьный свитер для крикета, с вышитым синим цветом на груди безудержным львом Уорксоп-колледжа.


Кристофер оглядел столовую. Это был клуб для мужчин, которые сражались в тылу врага во время Второй мировой войны. Полдюжины участников, большинство из которых старше сэра Ричарда, ели в одиночестве за маленькими столиками. Клуб предлагал только холодный обед: с его благородным рейнским вином сэр Ричард, допив лосось, съел яйцо виски, бледно-розовый пирог с ветчиной и курицей с сырой корочкой и кучу холодной нарезанной свеклы. Его взгляд последовал за Кристофером.


«У этого места были свои великие дни, но, боюсь, они прошли», - сказал он. «Все умирают. Знаешь, их война умирает вместе с ними. Грустно, правда.


На стенах, испачканных сорокалетним табачным дымом, висели групповые фотографии подпольщиков - французов и бельгийцев в беретах, греков в кистях, югославов в крестьянских сапогах, бирманцев в саронгах. В центре каждой группы, в толстой шерстяной боевой одежде или в шортах цвета хаки и с закатанными рукавами, в зависимости от климата, стоял молодой британский офицер, руководитель группы.


«Странно, не правда ли, думать о старых вечеринках, подобных этим, выскакивающим из Москитов и Дакот при свете луны?» - сказал сэр Ричард. «Тем не менее, у них была хорошая война».


Сэр Ричард вынул бутылку с капающей водой из ведра для льда. Вино Кристофера осталось нетронутым. Он наполнил свой стакан.


«Вы спрашивали о Розалинде Уилмот», - сказал он. «Она круглая. Я уверен, что у меня есть ее номер в моей книге ».


«Может, ты отдашь его мне. Я бы хотел ее увидеть.


Сэр Ричард достал свою адресную книгу и прочитал телефонный номер Розалинды.


«Я знаю, что вы двое были большими друзьями в Вене, - сказал он, возвращаясь к своему виски. «Замечательная женщина, Розалинда. Я всегда думал, что из нее получится полезная жена - моя предпочтительнее. Но этого просто не было. Она ужасно привязана к своему младшему брату Клайву. Ему оторвало ногу в Ольстере ».


«Какие новости есть о Робин Дарби?» - резко спросил Кристофер.


Сэр Ричард оторвался от еды. На его губах появилась быстрая улыбка: так вот и задумал Кристофер!


- Знаете, очень мало, - сказал сэр Ричард. «Русские вручили Дарби орден Ленина и роскошную квартиру в Москве, и я полагаю, он советует, переводит или делает то, что герои Советского Союза делают после того, как их поймают».


«Он все еще жив?»


- Вы имеете в виду, гниение. На самом деле мы не спрашиваем. Вы приехали в Лондон, чтобы возобновить дело Дарби?


«Ничего более драматичного».


"Хороший. Я должен был подумать, что вам, ребята, хватит драмы дома в эти дни, когда вы снимаетесь на телевидении. Удивительно, то, что разрешено делать вашей прессе, потрясающе. Попробуй этот скакательный сустав.


Кристофер попробовал Рислинг. Из-за его происхождения незнакомцы всегда предполагали, что ему нравятся немецкие вина, но на самом деле он всегда находил их слишком сладкими. Кристофер поставил стакан и одобрительно кивнул.


«Что бы я хотел сделать, если бы вы познакомили меня с нужным человеком, - сказал он, - это просмотреть коллекцию фотографий клуба».


«Фотографии?»


«О командах специальных операций времен Второй мировой войны. Они все еще хранят архивы? »


«Я верю в это», - сказал сэр Ричард. - Но ведь вы не найдете фотографий своего отца. В гитлеровской Германии со своими агентами не позировали ».


«Я ищу не своего отца. Есть лицо, которое я не могу найти ».


«Чье это лицо?»


Кристофер улыбнулся. «Это то, что я надеюсь открыть. В тюрьме я пытался разобрать имена и лица всех, кого когда-либо знал. . . . »


"Для чего?"


"Чтобы скоротать время. У меня их все, кроме одного. Есть одно лицо, имя которому я не могу назвать ».


"Британский?"


«Я думаю, он, должно быть, работал с вами во время войны на Востоке».


Сэр Ричард пристально взглянул на Кристофера из-под театральных бровей. Они были настолько симметричны, что Кристофер понял, что сэр Ричард должен подстричь их, как и его усы.


«Должно быть, это был ад, - сказал сэр Ричард, - лежал в камере и не мог поместить этого парня».


"Точно."


- Думаю, стоит съездить в Лондон.


"Да."


- Знаешь, твой отец был таким, - сказал сэр Ричард. «Медведь за детали. Ничего не ускользнуло от него, ничего. Конечно, вы можете посмотреть семейные альбомы. Я тебя починю после обеда.


Престарелый официант забрал тарелки и вернулся с двумя кусочками печенья, глазированными каким-то сиропом.


- Пирог с патокой, - сказал сэр Ричард. «Слава богу, сейчас в Англии такое почти не встретишь».


Кристофер провел день в клубной библиотеке, изучая пожелтевшие фотографии. Используя большую лупу, предоставленную секретарем клуба, он изучил каждое вероятное лицо.


Наконец, на фотографии, сделанной в 1944 году, он нашел лицо, которое искал, во втором ряду группы полуобнаженных молодых азиатов, позирующих перед пагодой в джунглях. Они были до зубов вооружены винтовками и пистолетами, ножами, мечами и гранатами. Руководитель группы, высокий бородатый юноша с узловатыми коленями и лицом, полным ума, сидел в кресле. На нем был саронг и британская офицерская фуражка, а в руке он держал какой-то цветущий лист вместо оружия. Какая шутка, казалось, он говорил со своим поникшим цветком, что за шутка все это: война, смерть, джунгли, эти серьезные коричнево-желтые убийцы фотографируются.


Получив это забавное послание на протяжении десятилетий, Кристофер улыбнулся.


Согласно информации индексации, офицера звали капитан Р. Дирзинскайте, DSO, MC: странное имя для англичанина.


- 2 -


« Очень странное имя», - сказала Розалинда Уилмот. «Вот почему Робин изменил его на Дарби после войны; Литовцы, кажется, всегда называют себя после скачек, когда решают англизировать ».


Розалинда и Кристофер владели своей квартирой в Онслоу-Гарденс. Она отправила брата на вечер. Искусственная нога Клайва Уилмота висела на ремнях на вешалке в холле.


«Кто-то подставил Клайву ногу, он предпочитает это», - объяснила Розалинда. «Жалко, что ты скучал по нему. Он был одет как царский драгун. Он и Шарлотта Грестейн - вы ее помните, она пьет виски с молоком и выглядит как гепард - собираются на костюмированную вечеринку.


Но Розалинду беспокоил ее брат. Дождь стекал по оконным стеклам, и время от времени она с тревогой смотрела на улицу, думая о Клайве, скользящем по скользкому асфальту на своей опорной ноге. Фотографии этих двоих, улыбающихся в камеру перед Голубой мечетью в Стамбуле, перед пирамидой Хеопса на Английской набережной в Ницце, стояли на столах по всей комнате. Клайв был моложе Розалинды и даже красивее. Фотографии формировали странно сентиментальный мотив в комнате, украшенной Розалиндой, которую Кристофер знал в Вене.


«Я не часто думаю о Вене, - сказала Розалинда, - но когда думаю, я думаю о той битве в снегу и всей этой крови. Волкович был таким примитивом. Робин подумал, что это было ужасно смешно. Мне всегда было интересно, почему.


«Дарби… Дирзинскайте, я должен сказать?»


"Тебе следует? Ваш литовский кажется немного ржавым. Что насчет него?"


«У него было очень активное чувство юмора. Когда Волкович позвал его в тюрьму, чтобы позлорадствовать, он даже пошутил над этим. Он подарил Барни один из своих персидских ковров ».


«Я полагаю, он знал, что собирается сбежать, и не мог взять это с собой. Робин отлично подходил для того, чтобы посмеяться последним. Это было ужасно, как он насмехался над Волковичем, когда у него была Ильза ».


"Дразнил его?"


«Робин знал, что Волкович следил за ними двумя. Он целовал Ильзу на улице и ласкал ее, пока ревнивый муж тайно наблюдал за ним - вы помните, какой она была пневматической, какой она была похожа на ароматную розу, - сказала Розалинда. «Барни просто корчился. Странно то, что в глубине души Дарби и Волкович нравились друг другу ».


«Я никогда не видел особых доказательств этого».


- Все-таки они были товарищами-пролами, знаете ли. Они пошутили над этим. Сначала они разговаривали друг с другом по-русски ».


"Говорили по-русски?"


«Сначала пароли были на русском, до того, как они поменяли на Качин. Они были розоваты сами по себе ».


«Почему они остановились?»


"Я не знаю. Возможно, это было ваше присутствие. Ты был таким непрофессиональным. Ильза всегда говорила о том, что ваша мать была баронессой. « Прусская баронесса», - фыркала она с превосходством гуннов ».


Хотя черные волосы Розалинды были длинными, как у молодой девушки, с проседью. На ней были шерстяные чулки в рубчик, плиссированная юбка и блейзер, как в школьной форме. Но когда она протянула руки без колец к электрическому огню, на спинах проступили голубые вены среднего возраста. В ее ясных фиолетовых глазах было немного меньше света, чем раньше.


«Ну, - сказала она, - Вена никому из нас счастья не принесла, не так ли? Вы убили всех этих русских, Волкович убил свою жену, Робин убил себя. К черту Вену. Расскажи мне о Китае ».


Кристофер сказал ей. Как и Стефани, она была заинтересована и молча слушала, широко открыв глаза и устремив взгляд на него.


«Конечно, - сказала она, - это не могло быть просто несчастным случаем? Вас не приговорили к смертной казни за ошибку пилота? Как ты могла вынести эту мысль? »


«Какая разница?»


«Умереть за глупость? Я должен был подумать, что большая разница. Особенно тебе. Вы были довольно жуткими, знаете, в том смысле, что никогда не делали глупостей. Даже на женском теле. Ужасно редко для представителя вашего пола знать, где все находится ».


Розалинда снова согрела руки. Она не собиралась говорить об их жизни в постели; между ними никогда не было ничего, кроме секса и шуток. Но когда Кристофер описал годы, проведенные в тюрьме в одиночестве и молчании, у нее внезапно возникло острое ощущение, что это каким-то образом ее собственное тело лежало на его койке в Китае. Она раздраженно покачала головой от этой романтической фантазии. Кристофер наблюдал за ней. Она полагала, что он мог читать знаки так же хорошо, как и всегда, и знал, что она думала о прошлом.


«Робин когда-нибудь говорил о прошлом?» - спросил Кристофер.


Розалинда была поражена, но была рада другому предмету. Она удивила себя длинным ответом. "Робин? Немного. Если бы вы спросили, он бы просто цитировал свое резюме . Его родители уехали из Литвы еще до его рождения, «с небольшими рюкзаками за спиной», как он всегда говорил. Сначала они отправились в Южную Африку. Они были для Робина героями, героями. Я не знаю, прошли ли они всю дорогу, я имею в виду, по воде, но Робин произнес это так, как будто они прошли. Затем они приехали в Лондон, как раз в конце Первой мировой войны; Миссис Д. была беременна Робином, и они хотели, чтобы он родился в Англии. Он ходил в гимназию в Лондоне, кажется, в Хайгейте, и получил все премии и стипендию по востоковедению в Лондонском университете. Он получил комиссию в спецназе благодаря знанию языков - китайского, японского, странных бирманских диалектов. И, конечно, русский ».


«Он когда-нибудь говорил о Бирме?»


"Нет никогда. Конечно, все знали, что он практически Лоуренс из джунглей. Он был таким богом для охотников за головами, что им пришлось дать ему DSO, хотя он выполз из-под скалы где-то к югу от Темзы и был назван Дирзинскайте. Даже после того, как он перешел в постоянную силу службы, он настаивал на том, чтобы говорить как носильщик рыбы, вздрагивая над старыми итонцами. Они ненавидели его, они всегда держали его в поле, но они не могли обойтись без него ».


«Есть ли все еще файлы о его бирманских днях?»


Розалинда не проявила ни удивления, ни осторожности при ответе на этот неправильный вопрос. «Я полагаю, они должны», - сказала она.


«Я бы хотел кое-что узнать о его команде».


Розалинда выслушала список требований Кристофера. Это было коротко: изображение, имя, некая депеша.


«Должна ли я понять, - сказала Розалинда, - что вы хотите, чтобы я украла эту информацию из нашего реестра, ради старых времен?»


"Да."


«Очень хорошо», - сказала она.


Кристофер вручил ей билет в театр на спектакль « Король Лир» . Розалинда надела очки и осмотрела билет.


"Завтра вечером?" она сказала. «Очень стремительно, вы, амеддиканцы».


Розалинда пришла к спектаклю поздно, когда начинался третий акт. Когда погас свет, она вложила в руку Кристоферу карточку с чеком. Вещи, которые он хотел, она оставила в конверте в гардеробной театра.


«Это все, как вы и догадались», - прошептала она, когда голос Лира и шум ветряной машины наполнили театр. «Какие они были хитрые собаки. Бедный Пол, знать это все время и быть запертым в Китае ».


Одиннадцать


_4.jpg


- 1 -


В одиннадцатую годовщину своего поимки Кристофер позвонил дочери Понга, студенту-медику, и попросил ее передать ему сообщение.


Она с отвращением встряхнула своей сияющей накидкой из черных волос. «Я не знаю, как идти к нему в офис, он всегда приходит ко мне», - сказала она. «Все остальные встречи были на открытом воздухе».


«Это будет последний раз, когда вам придется его видеть».


"Вы говорите, что. Что скажет Барни?


«Он согласится».


«Хорошо, но если возникнут проблемы, тебе придется объяснить моему отцу».


«Я объясню», - сказал Кристофер. «И Барни тоже. Я увижу его сегодня вечером.


В ту ночь друзья Кристофера накормили его в клубе. Гораций Хаббард приехал домой из Китая на каникулы. Он рассказал Кристоферу о ежегодных ужинах, на которых присутствовали Патчен, Вебстер, Волкович и он сам.


«Вы имеете в виду, что вы четверо встречались каждый январь для этого ритуала?»


« Нас пятеро . Все, кроме Волковича, считали, что ты здесь духом, на своем пустом месте за столом. Мы ели суп и ростбиф, пили сентиментальные тосты, обменивались информацией о вас. Только никакой информации никогда не было. Китайцы просто не будут говорить о тебе. Даже после того, как мы открыли станцию в Пекине и Патчен отправил меня в Китай, информации не было ».


"Вовсе нет?"


«Каждый год в январе Патчен сообщал, что вы все еще живы. У него были какие-то средства знать это ».


Двоюродные братья шли вместе по улице H в направлении клуба. Легкий снегопад, первый в году, засыпал тротуары, и Гораций через плечо посмотрел на их следы. Он обнял Кристофера своей длинной рукой и импульсивно обнял.


«Снег», - сказал он. «Я думал об этих поездках на санях в гавани».


Том Вебстер прибыл в клуб раньше них. Они нашли его наверху в частной столовой, пьющим виски. В волнении он громко дышал через нос.


«Я отказался от этого», - сказал он, хватая Кристофера за руку. «Я никогда не думал, что такое случится, что ты войдешь сюда. Я действительно думал, что тебя больше нет. Он моргнул. «Десять лет этих ужинов».


Вебстер был готов расплакаться. Когда дверь открылась, было уже поздно скрывать свои чувства. Волкович осмотрел его с головы до ног и фыркнул.


«Я надеюсь, что это последний крик, в котором я должен быть из-за тебя, малыш», - сказал он Кристоферу. «Обычно Вебстер дает нам святую воду немного позже, после вина».


Волкович ударил Вебстера по руке, сильный удар, который переместил вес соперника.


«Это последний ужин, приятель, - сказал он. "Не унывать. Он воскрес."


Хохоча, Волкович обнял Кристофера и нежно встряхнул его. В перегретой комнате потрепанный твидовый пиджак Волковича пах мокрой шерстью; очевидно, он прошел какое-то расстояние по падающему снегу без пальто. Толстая резиновая подошва его мокрых ботинок оставляла на деревянном полу узор, похожий на след футбольного ботинка на содранном дерне.


Официант принес поднос. Волкович поднял своего Роба Роя в воздух.


«Отсутствующие друзья», - сказал он, блеснув зубами. «Это тост за« Веселые человечки »Патчен. По крайней мере, я рада, что нам вернули один.


Вебстер выпил, но потом отвернулся. Патчен опоздал. Он не извинился. Другие официанты ставят супницу на стол.


Волкович наполнил свою миску до отказа, сломал кусок хлеба пополам и уткнулся лицом в блюдо. Когда он наливал гороховый суп правой рукой, а левой обмакивал хлеб, его глаза были прикованы к Патчен. В середине супа ему в стакане с водой принесли двойного Роба Роя, его третьего.


Пока еда была съедена, разговоров не было. Патчен очень быстро съел свои крошечные порции.


«Почему-то, - сказал он, - я вообразил, что это будет более счастливым случаем».


Это были его первые слова. В черном костюме, который он носил зимой, он выглядел бледнее и слабее, чем обычно. Волкович, с другой стороны, был розовым после прогулки на свежем воздухе и веселым, в своей брутальной манере после выпитого им Роба Роя. Он плеснул вином в свой бокал, наполнив его до краев.


«Мы счастливы», - сказал он. «Ни хрена. Особенно Кристофер. Что десять лет? Посмотрите на него в окружении друзей, которые никогда его не забывали. Он богат, он телезвезда. Он даже близок с дочерью Вебстера. Он ущипнул Вебстера за щеку. «Разве это не так, приятель?»


Волковича не заинтересовал ответ Вебстера. Он поднял свой бокал. «Все хорошо, что хорошо кончается, малыш», - сказал он Кристоферу. «Все так говорят». Волкович щелкнул пальцами в поисках другого Роба Роя.


Как и Кристофер, как и Хаббард до него, Гораций забавлял Волькович. Он нежно улыбнулся ему, но Волкович этого не заметил; он вернулся к своей еде. Патчен положил нож и вилку на тарелку, ничего не говоря, ни на кого не глядя. Он тоже слегка улыбнулся, как будто все происходило именно так, как он ожидал.


Когда стол убрали, принесли графин с портвейном и орехами в потрепанной серебряной миске толщиной с бумагу. Когда графин достиг Волковича, он протянул его Горацию, не наливая себе ничего. Через мгновение официант принес ему пятый дубль Роба Роя.


«Еще один», - прохрипел Волкович, когда слуга поплелся прочь. Он пил из стакана так же жадно, как и в начале вечера.


«Дайте мне ваше внимание», - сказал Патчен, стуча грецким орехом по столешнице. «Я хочу кое-что сказать. Прошу прощения, Пол, что это был не самый веселый вечер, но у этих ужинов нет веселой истории. Было очень мало о чем говорить. У нас не было фактов. Мы знали, что вы сидели в тюрьме, приговорены к смертной казни. Мы не знали, увидимся ли мы снова. Некоторые из нас могли подумать, что ты ушел навсегда. Мы не знали, что с тобой случилось и почему это произошло ».


В горле Патчен пересохло. Он сделал паузу, чтобы сделать глоток портвейна. Волкович, растянувшись в кресле с откидной спинкой, скрестив одну выпуклую ногу над другой, потягивал свой напиток. Его глаза были закрыты. Пока Патчен молчал, он открыл глаза.


«Что за дерьмо», - сказал Волкович.


Патчен откашлялся. «Кувшин дерьма, Барни?»


«Мы не знали, что случилось с Полом и почему это произошло». Кто не знал? Он ушел, чтобы убить себя, потому что этот гребаный наряд повесил его сушиться, и ему это не удалось. Вот что произошло и почему ».


Волкович через стол потянулся к серебряной чаше и нашел еще один грецкий орех. Он держал его, осторожно сжав кончиками своих мясистых пальцев, под носом Патчен, как будто Патчен никогда прежде не видел грецкого ореха. Патчен взял гайку. Волкович повернулся к Кристоферу.


«Скажи им, малыш», - сказал он. «Твой сосед по комнате так чертовски чувствителен, что он не может спросить».


Кристофер улыбнулся своему старому другу и защитнику. «Скажи им, Барни, - сказал он.


Патчен, похоже, искал щелкунчик. Не было. Волкович взял грецкий орех из рук, положил его на стол и ударил ребром ладони, раздавив скорлупу. Затем он снова заговорил с Кристофером.


«Ты думал, они собираются убить твою девушку, малыш, и это все твоя вина? Разве это не так? "


Волкович ждал ответа Кристофера, ободряюще вздернув ладонь. Кристофер просто ждал, пока он продолжит.


«Он не ответит», - сказал Волкович. «Он никогда не ответил бы на простой вопрос. Зачем ему? Но он так думал - так думали все мы. Им было плевать на девушку. Они просто хотели обидеть Кристофера, потому что он причинил им боль. Поэтому он решил поехать во Вьетнам и позволить им убить его . Он собирался умереть за любовь - я видел это в его долбаных глазах, когда прощался с ним в Церматте. Скажи мне, что это неправильно, Пол.


Волкович почти никогда не называл Кристофера своим христианским именем. Теперь он претерпел еще одно изменение. Тон его голоса изменился. Он перестал ругаться. Он наклонился вперед и посмотрел на каждого из них по очереди, словно желая убедиться, что они видят трансформацию, которую он претерпел.


« Случилось так , что мы все подвели Кристофера», - сказал Волкович голосом, который был едва ли громче шепота. «Он был отрезан, его не было в экипировке, никто из нас не должен был помогать ему или даже приближаться к нему. Но мы были его друзьями. Мы сказали друг другу, что не говоря уже об экипировке, не говоря уже о рисках, мы собираемся помочь ему. Итак, мы ему помогли. Патчен помог ему выбраться из Вашингтона после того, как он вернулся сюда, и рассказал людям, которые действительно убили Кока Робина. Я помог ему вернуться во Вьетнам. Вебстер охранял свою девушку в Париже. Патчен достал деньги из сейфа в Вашингтоне и отдал ему, чтобы он мог позволить себе путешествовать. Иначе как он собирался найти людей, которые хотели его убить? Гораций должен был приглядывать за ним в Сайгоне, но он потерял его - позволь ему уйти. Мы сделали все это возможным ».


Волкович замолчал. Патчен, внимательно наблюдая, выбрал мясо грецкого ореха из подстилки перед ним и съел его. Волкович подождал, пока он не закончил. Затем, вздохнув, он схватил Кристофера за предплечье, лежащее на столе.


«Тебе не нужно было этого делать, малыш, - сказал он. «Все было потрачено зря».


"Не нужно было этого делать?" - сказал Кристофер.


«Тебе не нужно было спасать свою возлюбленную, тебе не нужно было быть жертвенным ягненком».


Волкович, казалось, не мог продолжать. Для него было почти невозможно раскрыть секрет. Он издал кряхтение, как будто пытался выбросить слова из головы или вернуть воспоминания внутрь. Внезапно он вернулся к своему прежнему «я». Он презрительно ухмыльнулся Патчену и разбил еще один орех об стол.


«Съешьте еще грецкий орех», - сказал он. «Я собираюсь угостить тебя, Патчен. Я собираюсь подтвердить кое-что для вас. Я собираюсь подчиниться твоей власти. Это дерьмо длилось достаточно долго ».


Волкович слегка встряхнул предплечье Кристофера; его локоть ударился о стол. «Вы должны были услышать об этом, когда приедете в Сайгон», - сказал он. - Гораций должен был сказать вам. Гораций, скажи ему сейчас.


Гораций был озадачен. "Что сказать ему?"


«Скажи ему, кто умер в ту ночь, когда прилетел в Китай».


- Молли, - сказал Вебстер.


«Том, заткнись», - сказал Волкович.


«Не только Молли», - сказал Гораций. «The Truong toc. Нгуен Ким ».


«Враги Кристофера», - сказал Волкович. «Парни, которые хотели убить Молли. Убей сначала девушку с красивыми ногами, чтобы немного пострадала, потом ты, малыш. Таков был план. Я изменил их гороскопы перед отъездом из Сайгона ».


«Ты убил их?» - сказал Кристофер. В его глазах была улыбка. Волкович подумал, что это благодарность и старая веселая привязанность.


«Скажем так, я сказал своему приятелю Понгу, где он может купить пару рубиновых колец по очень низкой цене». Волкович предостерегающе указал пальцем на Патчен. «Помни, Гораций никогда этого не знал», - сказал он, защищая своего бывшего подчиненного. «Это был я сам».


« Самостоятельно? Гораций был по-настоящему напуган - не из-за убийств, а из-за того, что Волкович убивал по личным причинам. "Почему?"


Волкович прикоснулся к серебряной чаше, увидел, что он оставил отпечаток пальца, и автоматически размазал его. Он допил остаток своего Роба Роя.


«Что ты имеешь в виду, почему? Я тот парень, который видел, как умер его отец, прямо у меня на глазах. Я парень, которого Кристофер вытащил из этой долбанной канализации, когда русские пробирались сквозь стену, как крысы.


Вебстер схватился за стакан и щелкнул ножкой.


«Тогда почему они убили Молли?» он сказал.


«Потому что ты позволил ей пройти мимо тебя, засранец», - сказал Волкович. «И потому, что, возможно, я потратил зря не тех людей».


Волкович, который никогда не делал ничего незапланированного, повернул голову, и его вырвало желтой струей, которая пахла ему пайками и фекалоидной гнилью тропического леса.


- 2 -


Когда они вышли из клуба, все пятеро вместе, Патрик Грэм ждал их вместе с съемочной группой. Женщина-помощница держала над головой Грэма зонтик, чтобы он не намочил падающий снег. Когда он подошел к Волковичу со своим микрофоном, девушка опустила зонтик, и Грэм принял его выражение лица, которое было перед камерой, - смесь обаяния и скептицизма.


В ярком белом свете, от которого его румяная кожа стала синей, Волкович зарычал и попятился. Он обернулся, ища кого-то позади себя. Там не было никого, кроме Кристофера. Остальные трое мужчин бросились обратно внутрь.


"Патчен!" он крикнул. "Ты-"


За стеклянными дверями Патчен поспешила прочь в просторное старое здание, в котором располагался клуб. Носильщик запер дверь, высадив Волковича и Кристофера на берег. Камера находилась очень близко к Волковичу. Патрик Грэм говорил с ним своим мощным голосом. Волкович ушел. Грэм последовал за ним. Оператор пополз назад, не сводя глаз с лица Волковича.


Волкович бросился бежать и ушел с поразительной скоростью. Кристофер тоже повернулся и побежал, не сводя глаз с приземистой фигуры Волковича. Далеко впереди, согнувшись, качая коленями, бегая как защитник, Волкович развернулся и пересек улицу против света.


Несколько шагов Грэм пробежал рядом с Кристофером, пытаясь заговорить, но тяжело дыша. «Я хочу только правды», - сказал он. В конце квартала он упал на камни здания, грудь вздымалась, волосы растрепались.


Впереди лежал парк Лафайет. Кристофер потерял Волковича из виду. Рядом со статуей Штойбена в углу парка он увидел отпечаток шиповатого гвоздя от своеобразной обуви Волковича на клочке нетронутого снега. Дальше он увидел еще один отпечаток, затем часть другого. Кристофер, ехавший с большой скоростью, последовал за ними. Он нашел его в центре парка. Волкович глубоко дышал; его одежда была скручена. На этот раз он не тронул Кристофера. Вместо этого он упал на землю, поднял горсть снега и умылся им.


Волкович протянул руку, холодную и мокрую от снега, и Кристофер поднял его на ноги. Полицейские машины с мигающими синими огнями и сиренами мчались на запад по Пенсильвания-авеню. Волкович не обратил на них внимания.


Волкович вздрогнул. В клубе после того, как он заболел, он был весь в поту. Теперь он промок и замерз. Кристофер снял плащ и протянул ему. Было время, когда Волкович отказался бы от такого жеста человеческого сочувствия. Сегодня он не спорил и не сопротивлялся; он засунул руки в рукава пальто друга и застегнул его. На мгновение он пристально посмотрел на залитый прожектором Белый дом в нескольких сотнях футов от края парка.


«После того, что случилось сегодня вечером, ты знаешь, что такое Патчен, не так ли?» он сказал.


Кристофер не ответил.


«Я знаю, что ты не хочешь знать», - сказал Волкович. «Но подумай. Кто все знал? Кто знал, что вы узнали во Вьетнаме? Кто знает, где в Париже прячется Молли? Кто вытащил меня из Сайгона? Кто знал, во сколько вы приедете в Сайгон и кого хотите увидеть? Кто говорил с китайцами о вас после того, как вас увезли? Кто был там, чтобы держать тебя за руку, когда ты вышел? Вебстер знал некоторые из этих вещей. Гораций кое-что знал. Я кое-что знал. Но только Патчен знал их всех ».


Волкович теперь сильно дрожал. Его зубы стучали.


«Вы не верите», - сказал он, обнимая себя. «Нет никакой чертовой надежды. Первым парнем, с которым мне пришлось иметь дело в этом бизнесе, был Уэдди Джессап. Последний - Патчен. Никто больше не верит в коммунистов, если вы даже предполагаете, что кто-то может быть коммунистом, вы - психическое заболевание. Меня взбивают. Тебе не сразиться с Фабрикой дураков ».


Волкович схватил Кристофера за уши и поцеловал в щеку. Затем, не сказав ни слова прощания, он ушел, как Кристофер видел его сотни раз прежде. Его одолженный плащ был слишком длинным для него. Коренастый и невысокий, шагающий по снегу, как мужик, с длинной юбкой пальто Кристофера, развевающейся до щиколоток, он с иронией выглядел как русский солдат.


Пытаться следовать за ним было бесполезно. Только благодаря удаче или по собственному замыслу Волковича Кристофер смог остаться с ним даже на пару кварталов. В примитивных хитростях шпионажа Волкович оставался мастером.


Кристофер подождал, пока он не скрылся из виду, затем пошел по Шестнадцатой улице, пока не нашел общественный телефон. Он набрал номер Патчена и, услышав сухой голос собеседника на другом конце линии, сказал: «Вы готовы?»


- О да, - сказал Патчен сквозь закупорку в горле.


- 3 -


В беспокойном сне Волкович сбросил одеяла. Беззубый, он лежал на спине, одетый в потрепанные жокейские шорты, его широкая ворсистая грудь поднималась и опускалась. Его Р-38 лежал в кобуре на столе у его головы. Его одежда была разбросана по полу, за исключением плаща Кристофера, который висел, все еще капая, над ванной в ванной, у изножья кровати.


Телефон зазвонил. Глаза Волковича распахнулись, и первое, что он увидел в сером свете зимней зари, был плащ. Он сдвинулся. Он резко сел и положил руку на пистолет, прежде чем он понял, что то, что он увидел, было всего лишь пустой одеждой, вращающейся в токе от регистра горячего воздуха.


Женщина с другой стороны кровати ответила на звонок. Она сказала «Да, немедленно» в мундштук и повесила трубку.


Волкович смотрел, как она встает с постели. На ней была серебристо-синяя ночная рубашка с кружевом на шее, ее лучший цвет, потому что он подходил к ее глазам. Он протянул руку и просунул руку ей под платье. Она была уже немолодой. Кожа на ее ягодицах теперь стала толстой, покрытой галькой, как у птицы, а когда она наклонилась, ее груди стали похожи на груши, маленькие вверху и колоколообразные внизу, но она все еще волновала его. Она остановилась, глядя на него через плечо, как на кобылу, и позволила ему погладить ее. «Я вернусь», - прошептала она, проводя окоченевшим указательным пальцем по выпуклости на его шортах и сильно ущипнув головку его члена.


Она вошла в ванную. Волкович закрыл глаза. Его кости болели. Еще не было шести часов; он лег в постель после более продолжительной пробежки, чем обычно, чтобы избавиться от слежки, всего час назад. Он снова заснул и погрузился в сложный сон. Ему показалось, что он спал несколько часов, когда его разбудил резкий небольшой звук, но на самом деле он был без сознания менее пяти минут.


Звук, который он услышал, был щелчком застежки на сумочке женщины. Она стояла у стула, одетая для улицы в плащ, засунув руку в карман его брюк. Она подняла веер с бумажными деньгами и улыбнулась ему.


«Проезд на такси», - сказала она, снова шепча. «Они хотят меня».


"Какого хрена?"


Женщина пожала плечами. Она прикрыла волосы шарфом. На ней не было макияжа. Без туши и теней для век ее светлые глаза были похожи на глаза ослепшего человека, но у нее была прекрасная улыбка.


Волкович перевернулся и закрыл глаза. Он снова открыл их и посмотрел на телефон. Он понял, что она говорила с звонившим по-немецки. Телефон разбудил ее сто раз, когда они вместе лежали в постели, но она никогда раньше не говорила по-немецки.


Волкович поднялся с постели и позвал женщину по имени, но она ушла. Он выглянул в окно через жалюзи, но ничего не увидел. Он снял эту квартиру, потому что она не выходила на фасад; все окна выходили на вентиляционные шахты и глухие стены.


Он натянул брюки и попытался надеть мокрые ботинки. Промокшая кожа сопротивлялась, и он наклонился и натянул туфли на свои толстые ноги. Измеряя время в своей голове, он знал, что его борьба с обувью потеряла моменты, когда ему нужно было надеть рубашку, поэтому он схватил плащ Кристофера с вешалки и надел его, когда он бежал через квартиру в холл. , держа Р-38 в кобуре под мышкой, под курткой.


Лифт, в котором находилась женщина, все еще находился в шахте. Это было медленно. Все здание было построено по дешевке. Волкович услышал музыку Музака, оловянную мелодию «Вальса веселой вдовы», когда дверь открылась десятью этажами ниже. Служебный лифт уже стоял на его этаже; женщина нажала обе кнопки, и обе машины откликнулись. Когда он спускался, слушая Франца Легара, Волкович увидел себя в выпуклом зеркале в углу машины и понял, что он не вставил вставные зубы. На него было направлено острие телекамеры, входящей в систему безопасности здания. Он повернулся спиной и застегнул плащ.


Через стеклянную стену, образующую фасад вестибюля, Волкович увидел, что женщина вышла на улицу. Она искала по широкой улице курсирующее такси. Она заметила одно чудо в такой час дня, поднялась на цыпочки и помахала ему. Такси остановилось на другой стороне улицы. На ней был плащ с поясом - Burberry, она так же ценила стиль, как Волькович не обращал на него внимания - и со спины, когда она выбегала на улицу, она казалась стройной и гибкой, как девушка двадцати лет.


Когда она бежала по слякоти на высоких каблуках, мужчина на другой стороне улицы наблюдал за ней. Волкович не сразу увидел его; он не мог понять, как скучал по нему. Волкович вышел на улицу, чтобы получше рассмотреть незнакомца. Было шесть часов утра - слишком рано, чтобы кто-то мог явиться с честной целью.


Теперь женщина была на полпути через дорогу. Бодрым жестом мужчина поднял свернутую газету, как будто сам подал сигнал такси. В пятидесяти футах вниз по улице машина отъехала от обочины и разогналась по мокрому снегу, занося занос и поворачивая.


« Нет! - крикнул Волкович, слюна вылетела из его беззубого рта. "Нет! Черт возьми, нет! "


Он спрыгнул с лестницы, вытащив свой Р-38. Он назвал женщину по имени. Она услышала его и обернулась. В то же мгновение она увидела, как на нее надвигается машина. Она закрыла глаза, как испуганный ребенок.


Волкович упал на колени и нацелил пистолет на машину. Прежде чем он успел выстрелить, водитель нажал на тормоз, и машина занесла боком, подняв огромный слой слякоти. Автомобиль полностью развернулся и остановился. Из машины выскочил мужчина и направил пистолет-пулемет Волковичу в голову. Волкович, который автоматически идентифицировал оружие как Кульспрута, а этот человек - как Гораций Хаббард, сложил свой P-38.


Подъехали еще две машины, образуя загон вокруг лежавшей на тротуаре женщины. Она не пострадала, но от испуга она проползла на фут или два по тающему грязному снегу, а затем остановилась на четвереньках. Ее глаза были прикованы к человеку с газетой, который сошел с тротуара и шел к ней.


Он уронил газету и помог ей подняться. Ее чудесная медленная улыбка растопила ее ледяные голубые глаза. Он всегда был таким красивым, таким тихим, таким умным. Она всегда любила его, всегда восхищалась им. Хотя она знала, что он был ее смертельным врагом, и что более добрый человек убил бы ее, убил бы Волковича, а не унизил бы их таким образом, она была рада его видеть, рада, что он все пережил.


"Павел!" - сказала Илзе Волкович. «Это правда, что сказал мне Барни: ты совсем не изменился. Никто, кроме тебя, не мог этого сделать. Мой немецкий мальчик! "


Она положила голову Кристоферу на плечо. Он вдохнул освежающий аромат ее розовых духов.


Двенадцать


_4.jpg


- 1 -


Убежище в лесу Вирджинии было оборудовано, чтобы напоминать изящный дом: ситцевые чехлы на мебели, гоночные гравюры и акварельные пейзажи на стенах. В камине весело горел огонь.


Волкович сидел на диване, закутавшись в плащ Кристофера. На переднем диване Патчен сидела неподвижно, побледнев от усталости. Он запрокинул голову и закрыл здоровый глаз. Волкович громко прочистил горло. Патчен открыл глаза и с отвращением посмотрел на дымящуюся чашку кофе на низком столике между диванами.


«Меня одолевает любопытство, - сказал Волкович. «Как ты меня преследовал?»


Он впился взглядом в Патхена, как если бы он, Волкович, был похитителем, а Патчен - пленником, которого привели сюда для допроса. Пэтчен не ответил. Ильза указала пальцем на Кристофера с безупречным маникюром. Понимание забрезжило в бдительных глазах Волковича. Он щелкнул пальцами.


«Дождевик», - сказал он. «Это был гребаный плащ».


Волкович вскочил и снял пальто. Это оставило его обнаженным по пояс. На черной циновке на его груди и спине было много белых волосков, а также множество сморщенных шрамов - воспоминаний о ран, полученных в Бирме, где волосы не росли совсем. Он провел руками по ткани пальто. Он нащупал что-то в подоле и мощным движением руки вырвал нити. Передатчик размером не больше пуговицы на манжете упал на стол. Волкович не стал его рассматривать: это был для него знакомый предмет.


«Я горжусь тобой», - сказал он Кристоферу.


Без зубов голос Волковича был другим - более тонким, менее уверенным.


Патчен сказал: «Не хочешь ли ты нам все рассказать, Барни? Это сэкономит время ».


Волкович надел плащ и застегнул его. Он проигнорировал Патчен.


«Тебе холодно, дорогая?» - спросила Ильза.


«Нет, на мне пальто моего лучшего друга», - ответил Волкович. Он ухмыльнулся. Его пустой рот выглядел как выходная рана, запекшаяся засохшей черной кровью. «Я вам скажу, что я собираюсь сказать вам, Пэтчен,» сказал он. "Ничего такого. Ни хрена. "


Патчен кивнул и встал. «Тогда я оставлю вас попрощаться с Полом», - сказал он. «Выделите столько времени, сколько вам нужно».


Он ушел. Двое мужчин, вооруженных автоматами, стояли на страже у двери. Это был единственный выход; окон не было. Они были в подвале.


«Хотел бы я иметь свои гребаные зубы», - сказал Волкович Кристоферу. Он выпил кофе Патчен и уставился на дно перевернутой чашки. Кристофер никогда раньше не видел таких манер.


«А теперь, - сказал Волкович, - помимо того, что застал меня в постели с женой, что вы и Одноглазый думаете, что у вас есть на меня?»


Кристофер был держит конверт на коленях. Он открыл ее, снял фотографию он привез из Лондона, и передал его Wolkowicz. Держа его на расстоянии вытянутой руки, Wolkowicz осмотрел его. Он фыркнул и покачал головой.


«Вот и мы, - сказал он, - милые выпускницы».


Он передал фотографию Ильзе.


«Это вы и Робин», - сказала она. «Вы оба были такими худыми . Это была ваша пагода в Бирме? »


«И некоторые из наших друзей. Обратите внимание на яп, третий слева,»сказал Wolkowicz в разговорном тоне.


Отрубленная голова японца, забитая колом, стояла во втором ряду между двумя ухмыляющимися китайскими партизанами. Обезглавленный японец носил круглые очки над широко открытыми мертвыми глазами.


«Это цветок из бамбука, который Дарби держит в руке, - сказал Волкович. «Он не мог поверить в свою удачу. Он цветет только один раз в сорок лет, и Дарби, самый большой в мире цветок любовник, был там, когда это случилось.»


С жиром карандашом, Кристофер нарисовал кольцо вокруг головы Гаса. Небрежно, Wolkowicz посмотрел на него.


- Гас, - сказал Кристофер.


Партизан, стоящий справа от отрубленной головы, несомненно, был Гасом; даже в молодости у него было морщинистое морщинистое лицо второго детства.


В течение шести вдохов Волкович поднял глаза и посмотрел прямо на Кристофера. Наконец он сказал: «Он чертовски не изменился, не так ли?»


«Настоящее имя?»


«Он никогда не говорил мне,» сказал Wolkowicz. «К 1944 году он уже использовал смешное имя. Ван это то, что мы назвали его в джунглях. Я не знаю, что они называют его в Китае в эти дни «.


«Вы поддерживали с ним связь все эти годы?»


«Мы были хорошими приятелями».


«Дарби научил его по-английски?»


«Дарби был великим человеком для улучшения рабочего класса. Все его щели походили на него, кокни. Полагаю, вы заметили акцент Гаса. Это то, что все взорвало? "


«Дарби завербовала тебя в Бирме».


Волкович махнул рукой в знак увольнения. Похоже, он говорил, что ответ был настолько очевиден, что отвечать было напрасной тратой времени. Он перешел к более интересной теме.


«Щели Дарби были действительно чем-то, - сказал он. «После того, как мы убили несколько япошек, они отрезали все головы и отрубили все шары. Потом они вскрывали их и вырывали печень. Это было похоже на «Семь гномов» - «Свисти, пока работаешь». Они ставили головы на колья, бросали тела в кусты, разжигали костры и устраивали барбекю из японской печени ...


Кристофер прервал его. «В чем была причина, Барни?» он спросил.


"По какой причине?" Волкович посмотрел на него без сожаления и угрызений совести. Он точно помнил причину, по которой он стал предателем, и через сорок лет это заставило его улыбнуться.


«Уэдди Джессап застрелил слона, - сказал он. «Это меня разозлило».


Несмотря на то, что Кристофер не подал знак, что собирается говорить, Волкович поднял руку, призывая к молчанию.


«Вы не верите ни черту, что я вам говорю, не так ли?» он спросил.


Кристофер не ответил. Wolkowicz закрыл глаза. Ильза, споткнувшись о низкий столик и ноги Кристофера, села на диван рядом с ним и взяла его за руку. Она с тревогой смотрела в лицо Волковичу.


Волкович открыл глаза и уставился на Кристофера. Сильно дернув, он убрал свою руку от Ильзы, и, когда она нащупала ее, убрал ее между его скрещенных бедер.


«Хорошо», - сказал он Кристоферу. «Вы наконец все знаете. Кому ты рассказываешь."


«Я думаю, это произошло именно так, - сказал Кристофер. «Вадди Джессап сбежал в Бирму и оставил тебя японцам. Дарби спасла вас, и пока ваши раны заживали, вы двое разговаривали. Вы говорили друг с другом по-русски? »


Волкович фыркнул, как всегда довольный интуицией Кристофера. «Я не мог описать то, что произошло на английском языке», - сказал он.


«Ты хотел заполучить Вадди. Дарби показал вам способ сделать это «.


Волкович сел и пожал плечами под плащом. Он был очень заинтересован. «Давай, - сказал он.


«Вы шантажировали Уэдди в рекомендовать вас на постоянную работу в качестве гражданского лица, и он дал вам письмо к моему отцу. В Берлине Советы выбрали вас. Кормили вам информацию, они дали вам средства. Они хотели создать репутацию для вас, быстро. Агенты всегда были невольные. Хорст Бюлов считал, что он действительно работал на американскую разведку. Мой отец восхищался вами, но что-то его подозрительным. Что это было?"


«Цехманн».


«Фридрих Цехманн был немцем, всегда и только немцем, - прервала Ильзе. «Хаббард не возражал, если Фридрих работал на Германию, пока он жил с Америкой; работа на Германию напугала русских ».


Волкович успокоил ее. «Русские хотели заставить Хаббарда подозревать Цехмана. Они хотели заставить его думать, что Цехман был советским активом. Это было безнадежно. Твой отец все это видел.


«Но он тебе доверял».


Волкович хмыкнул и резко упал. «Вы не знали своего отца. Он понюхал меня с самого начала «.


«Значит, вы убили его».


Пораженная ненавистью на лице Кристофера, Ильза снова взяла Волкович за руку. Он подчинился ее сочувствию, но не отрывал глаз от Кристофера.


«Нет, - сказал он. «Это был не я. Но мы можем вернуться к этому ».


Кристофер кивнул и продолжил.


«После Берлина вы просили дежурства в Вашингтоне. Вы сказали Директору, что думаете, что в Экипировку могут проникнуть. С помощью русских вы раскрыли дело о шпионаже "Адресаты". Там не было никакого шпионской во главе с Мордехая Bashian, хотя сам Bashian думал, что было. Русские подставили его, заставили распространять мусор и запускать фальшивых агентов. Чтобы сделать это, чтобы выдержать допрос, когда его поймают, он должен был поверить в то, что он был мастером шпионажа. Джоселин Фрик была просто глазурью на торте: обычная русская любовь к грязным картинкам в целях шантажа. Цель операции заключалась в том, чтобы бросить некоторых американских романтиков, членов партии и попутчиков охотникам на ведьм и позволить им сгореть на публике. Дым скрывал реальные активы Советов в Соединенных Штатах. Это по существу правильно? "


Волкович кивнул. Он восхищенно улыбался.


«Вы посадили Вадди в тюрьму только из мести за то, что произошло в Бирме?» - спросил Кристофер.


Wolkowicz приятно кивнул. Как Christopher угадал его тайну, он чувствовал себя в мире, как человек, поддаваясь анестетик. Это не было для него неожиданностью, что Кристофер знал так много. Факты его предательства были валяются в виде в течение многих лет. Он жил среди слепых людей; это было облегчение быть в компании кого-то, кто мог видеть.


«Давай, - сказал он.


«Вена».


«Ах, Вена», - сказала Ильзе, опустив глаза.


«Это была операция по дезинформации», - сказал Кристофер. «Русские не просто знали об этом, они это устроили. Это превзошло их самые смелые мечты. Они не могли поверить, что американцы и британцы могут быть настолько глупы, чтобы поверить в то, что русские не знают, что в заброшенной канализации, в двадцати пяти футах ниже подошв их ботинок, находятся пятьдесят человек и десять кодовых машин. Все прошло так хорошо, команда и британцы так увлеклись этим, что русские подумали, что это была американская операция против них, - что мы просто делали вид, что верим всему тому дерьму, которое они нас кормили ».


Волкович был доволен собой. Мгновение он смотрел в потолок, смакуя веселое воспоминание.


«Вы правы,» сказал он. «Они не могли в это поверить. Но это не главная причина. Они не могли выдержать расходы. Они должны были изобрести много лжи для нас ошибку, и это заняло больше и больше персонала. Они имели половину гребаный КГБ в Вене, оставаясь всю ночь, написание фиктивных кабелей для нас перехватывать. Он разорен их дезинформации бюджет. "Что ебать вы думаете , ребята , что вы делаете со всеми этими рублями? Москва твердила. Кроме того , они были напуганы до смерти, потому что определенное количество трафика должен быть подлинным. Они были достаточно умны , чтобы проверить , что в Вашингтоне едва. Кто - то должно было решить каждый день , которые настоящие русские секреты , чтобы разослать за прослушивают линию. Ничего особенного и не было передано, но вы можете получить ваш чертов голова оторвали в России двадцать лет после того, как вы сделали ошибку. Это дало им гадит «.


В своем презрении к бюрократам Волкович не делал различий между русскими и американцами. По его опыту, один был таким же глупым и слепым, как и другой.


«Экипировка и британцы хотели верить, что канализация существует на самом деле. Хотел ? Черт, они должны были. Это заставляло их выглядеть чертовски хорошо, что они не могли устоять перед этим. 'Какой переворот!' Так говорили на Фабрике дураков ».


Он поискал по лицу Кристофера знак того, что он согласен с ним в этом вопросе.


Но Кристофер хотел остановиться на этой теме. «Итак, русские решили прекратить нашу операцию и не знали, как это сделать», - сказал он. «Они придумали роман между Ильзой и Дарби».


Ильзе покраснела. «Несмотря на то, что это подделка, я был шокирован,» сказала она. «Это был такой фарс. Вы помните , Дарби и меня целовал в Санкт - Антон , где вы и Розалинда могли видеть нас? Так противно. Вы были настолько шокированы, Пол! Какой хороший друг Барни ты. Но вы не сказали ему. Боже мой, беда , что вызвало!»


руки Ильзе дрогнули, как будто, чтобы покрыть другой румяна, но ее лицо было мертвым белым. Без ее макияж, она напоминала актрису, которая, после того, давая производительность своей жизни, снимает грим и это, наконец, свободной, чтобы быть собой.


«Это не было русских, которые тянули от фальшивого похищения в Вене,» сказал Кристофер. «Барни не собирались давать им Ильз в качестве заложника. Он использовал свои человек. Потом, Ильзе пошел фиктивным. Двое из вас жили вместе в тайне. Ильзе везде ходил, тайно, по поддельным документам.»


«Берлин, Сайгон, Париж, всегда скрывается, всегда новое место. Это было так дорого, даже русские жаловались. Но мне нравилось быть невидимым для всех, кроме Барни. Он держал наш брак жив «.


Она дала Wolkowicz ее милую улыбку. С любопытной мягкостью, он положил руку на ее голова и погладил ее по волосам. Она была окрашена золотой блондин, Блондер, чем даже его цвет в молодости Ильзе в. Это было очень странно видеть его нежность. Это продолжалось только одно мгновение. Он отпустил ее и поманил пальцем на Кристофера, манит следующие слова из его рта.


«Дарби», - сказал Кристофер.


Wolkowicz посмотрел в камин. На его лице появилась широкая улыбка.


«Расскажите мне, что, по вашему мнению, произошло», - сказал он.


Даже Ильза улыбалась, забыв о своей ошибке со Стефани; она снова была счастлива.


«Дарби все равно взорвали, прикончили», - сказал Кристофер. «Британцы были после него. Даже Пэтчен сказал мне, в то время как он знал о нем. Русские решили позволить вам поймать крупного советского шпиона. Это была операция, еще одна вещь, направленная на то, чтобы заработать себе репутацию коммунистического убийцы. Для того, чтобы сделать вас еще более надежными «.


Волкович рассмеялся в чистом восторге от сообразительности Кристофера.


«Вы действительно сделали есть время подумать в Китае,» сказал он. «Русские снова запаниковали. Какой-то перебежчик - настоящий, а не одно из их заводов - знал о Дарби. Робин устал. Он хотел уйти на пенсию и заняться ботаникой, поэтому сказал - сказала Дарби , а не русские - пусть Волкович поймает меня. Почему бы не превратить плохую ситуацию в выигрыш для нашей стороны? »


«Русские не возражали против огласки?»


«Они собирались получить огласку в любом случае. Британцы шли сразу за Дарби. Так был Патчен. Это была адская работа - опередить их. Патчен не хотел позволять мне это делать - британцы жаловались ему, что я пытаюсь их смутить. Вот почему мне пришлось использовать Фоли ».


«Он не знал о британцах?»


«Фоли? Кто бы сказал Foley что-нибудь? Все были счастливы в конце концов, за исключением британцев. Русские перехитрили капиталист, Фоли сделали политические очки, у меня есть еще одно украшения, и так же вам. И Дарби должен культивировать свои орхидеи в Крыму «.


«Вы дали ему яд, чтобы убить его охранников?»


Волкович поколебался, затем пожал плечами. Какое это имело значение?


«Вы были там, когда я это делал», - сказал он.


«Это было спрятано в книге?»


« Маньчжурский кандидат . Две иглы, в связывании. Русские большие на яд и книги , которые стреляют людей , и все это дерьмо. Это заставило Darby смех, но он получил его из тюрьмы «.


«Тебе понравилась Дарби?»


Wolkowicz был действительно поражен вопросом. « В избранное ему?» он сказал. «Да, он мне понравился. Дарби и ваш отец , и вы- это те люди , которых я любил в своей жизни. До сегодняшнего дня, Дарби был единственным , кто знал меня. Это было для меня проблемой. Перестаньте говорить, Пол. Вам не нужно знать что - нибудь еще о моей карьере. Я хочу , чтобы объяснить две вещи, то мы бы лучше назвать Пэтчен «.


Ильза с тревогой посмотрела в лицо Волковичу и снова взяла его за руку, массируя волосатую спину и опухшие суставы.


«Я создал твой отец,» сказал Wolkowicz. "Ты знаешь что. Вы знали его, как только Грэм положить, что дерьмо о том, как он умер на воздухе. Файл на матери был поддельным. Русские положить его вместе. Это был один верный способ зацепить Хаббард. Он был настолько проклятым умным это было почти невозможно, чтобы нейтрализовать его. Там был только один предмет, на котором он не был интеллигентным ваша мать. Он не поверил бы, что она умерла. Мне очень жаль, Пол, но это так, как это было. Я посадил файл на него, я создал встречу с Бюлами; он должен был принести оставшуюся часть файла гестапо на своей матери. Мы сказали, что файл превратились в материале захватил русские. Это была приманка «.


Волкович говорил ровным, ясным голосом, не задумываясь. Он приводил факты, приводя дело в порядок.


«Я не знал, что они собираются убить его», - сказал Волкович. «Я думал, что это будет уловка, что он проведет несколько лет в России, а потом его обменяют на кого-нибудь. Когда я сказал, что не убивал твоего отца, это было чушь. Можешь поспорить на свою задницу, я убил его. Я убил его, будучи слишком тупым, чтобы видеть, что будет дальше. Я больше никогда не совершал этой ошибки ».


Волкович страдал. Внезапно он не выдержал, чтобы его трогали, и после очередного перетягивания каната заставил Ильзу отпустить его руку. В ее глазах стояли слезы. Она поцеловала Волковича в лицо. Он не сопротивлялся, не отвечал и даже не двигался.


«Теперь о тебе», - сказал Волкович, заставляя себя двигаться дальше. «Сначала в Вене, а затем в связи с делом Дарби, я хотел, чтобы вы были рядом из-за того, что я сделал с Хаббардом. Я полагал, что я мог сделать это, защитить вас. Потом я увидел, что ты такой же, как он, гребаный гений. Вы, Хаббард и Дарби - единственные гении, которых я когда-либо встречал. Вы знаете, что делает человека гением? Умение видеть очевидное. Практически никто не может этого сделать. Ваш отец мог, большую часть времени. Иногда Дарби могла. Я думаю, что вы все это время. Я не знаю, как ты остался жив «.


В горле Волковича пересохло. Он резко закашлялся в кулак, затем вытер ладонь об диван. Пустому воздуху он сказал: «Мы могли бы использовать здесь немного воды». Он знал, что в комнате есть скрытые телекамеры и микрофоны, и что где-то Патчен смотрит и слушает.


«Как только я понял, какой у тебя разум, - сказал Волкович Кристоферу, - я хотел, чтобы ты был внутри меня, чтобы я мог контролировать информацию, которая доходит до тебя. Если бы вы были на улице, Христос знает, что вы узнали бы. Я был прав. Вы ушли от меня и посмотрите, что случилось. Вы начали обнюхивать гребаное убийство, вы получили вьетнамец все всколыхнули, вы напугали россияне до смерти. Просто , прежде чем отправился в Китай, вы были близки к тому , что пугал их «.


«К чему я был близок?»


"Я не знаю. Как бы то ни было, русские не хотели, чтобы их обвиняли. Может, они сбили президента, а может, и нет. Я не знаю. Я не насрать. Они хотели убить тебя. Я не мог допустить, чтобы это повторилось снова. Китай был единственным местом на земле, где никто, даже не русские, могли бы получить у вас. Все лучше, чем умереть, Пол «.


"Что-нибудь?"


Волкович сделал резкий жест отпущения, как будто вопрос Кристофера был насекомым, от которого нужно отбиваться.


«Я связался с китайцем Гасом», - сказал Волкович, торопясь. «Я сказал ему, какой ты горячий агент. Я заставил Понга сломать шею Гасу Кимберу, а китаец Гас украл его самолет. Вы думали , что я лгал вам о ТОС Чыонг и Ким, но я убить ублюдков , чтобы защитить вас; Я думал , что русские могут быть запущены их каким - то образом. Даже если бы они не были, почему ебут они должны жить , чтобы убить тебя? Я все это сделал «.


Волкович остановился, чтобы дать Кристоферу возможность выступить. Но он ничего не сказал.


«Позвольте мне сказать вам еще кое-что», - сказал Волкович. «Я сделаю это снова. Ты сидишь здесь, а не лежишь под землей, гребаная куча костей ».


"Молли тоже?" - спросил Кристофер. "Вы бы сделали это снова?"


Волкович покачал головой. На мгновение он стал нетерпеливым, в своей старой грубости. Затем он, казалось, понял, что его ответ был важен для Кристофера, и сделал все, что мог. «Я должен был знать, что они ударили ее после того, как начали операцию. - Русские - упрямые ублюдки, - сказал он. «Я думал, что Вебстер был достаточно умен, чтобы держать Молли внутри, где они не могли добраться до нее. Я был неправ. Это я был виноват. И ответ - да: я бы сделал это снова, если бы ты остался в живых ».


На этот раз, лицо Wolkowicz показал, что он чувствовал. Она светилась любовью и облегчением. Он снова обнял Ильз. Кристофер никогда не видел Wolkowicz в таком настроении, со словами акробатики из него. Казалось, он уверен, что Кристофер мог ничего понять, простить что угодно, если бы он мог видеть его только как он на самом деле.


Признание Wolkowicz в освободило его от ужасного бремени. На самом деле он сказал: «Я чувствую себя лучше.»


Он упал на диван, исчерпаны. Ильзе взгляд с Wolkowicz Кристофера радости в ее бледные глаза. Она была счастлива. Так было Wolkowicz.


Кристофер задал еще один вопрос. Как и все остальные, это не было вопросом. «Ты вообще не работал на русских, не так ли, Барни?» он сказал. «Вы работали на себя».


Волкович и Ильза, улыбаясь, посмотрели друг другу в глаза.


«Не говорите русским , что,» сказал Ильзе «они будут так разочарованы. Знаете , почему я это сделал?»


"Да. Потому что Барни просил тебя об этом.


Кивнув, Ильза взяла Кристофера за руки. «Я люблю эту обезьяну», - сказала она. «Разве это не смешно, такая девушка, как я?»


Кристофер посмотрел на Wolkowicz. «Ты все это,» сказал он, «повернул себя в этом, чтобы получить Уэдди Джессапу? ”


«Чтобы заполучить всех долбанных Уодди», - сказал Волкович. Внезапно он рассмеялся своим фыркающим смехом, полным насмешек и презрения. «Господи, - сказал он. «Я никогда этого не осознавал. Это была классовая борьба - я против Фабрики дураков. Я чертовски красный! »


Преодолевая веселье, Волкович и Ильза взялись за руки и поделились этой восхитительной шуткой с Кристофером.


Кристофер, оплакивая своих мертвых родителей, мертвую Молли и мертвую жизнь, понял, что это было его истинное возвращение домой. Он закрыл лицо и издал глубокий горловой звук.


Ильза подлетела к нему и убрала его пальцы с глаз.


«Я знаю, что это сложно, Пол, - сказала она. «Но то, о чем здесь говорит Барни, - это операции, а не чувства. Мы всегда любили тебя. Всегда."


- 2 -


У главного следователя Оборудования была теория. Он считал, что такой человек, как Волкович, который однажды задержался под пытками, сломается, если ему будут угрожать пытками во второй раз, потому что он слишком хорошо знал, чего ожидать. Патчен не позволил ему попробовать.


«Если вы угрожаете, вам, возможно, придется ее выполнить», - сказал он.


«Со мной все в порядке».


Следователь ненавидел Волковича, который навсегда лишил Службу возможности доверять своим мужчинам и женщинам. Экипировщики всегда были изгоями, но жили достаточно счастливо, потому что полностью доверяли друг другу. Они считали, что в Аутфит невозможно проникнуть: его люди слишком патриотичны, слишком умны, слишком идеалистичны. Теперь величайший из агентов Оборудования оказался врагом; Оказалось, что всегда был врагом. Почему? Как? Следователь был готов использовать все, чтобы получить от него правду: дубинки, электричество, воду, хирургические инструменты.


«Нет», - сказал Патчен. «Оставьте его эго в покое. Волкович всегда считал нас слишком цивилизованными. Все расстроит, если он заподозрит, что ошибался ».


Перед началом допроса Волкович попросил о встрече с Патчен. Он хотел попросить его относиться к Понгу цивилизованно.


«Я просто хочу, чтобы вы осознали, что Pong чистый», - сказал Волкович. «Он просто делал мне одолжение, передавая вещи Грэму. Он не знал, что проходил. Понг - американец-патриот ».


"Я знаю это."


"Хорошо. Только не связывайся с ним ».


Он впился взглядом в Патчена, как будто у него была сила заставить его заплатить, если он посмел причинить вред Понгу, верному агенту Волковича. Волкович всегда ожидал, что его поймают. Его статус заключенного не изменил его личности.


Допрашивающие использовали бессонницу, наркотики, полиграф и бесконечную ретрансляцию допросов. Волкович не пытался уклоняться от вопросов, которые ему задавали. Следователи не всегда были удовлетворены его ответами. Волкович в прошлом пережил десятки тестов на детекторе лжи, но иглы до сих пор чертили нормальные линии. Они прыгали только тогда, когда он был задан вопрос о Christophers. Любой вопрос о Ilse производства дико непостоянные начертания.


«Я никогда не видел ничего подобного», - сказал оператор полиграфа. «Он, должно быть, патологический лжец».


Патчен внимательно изучил записи. «Нет, - сказал он. «Он просто не чувствует вины». Он провел пальцем по нервным пикам, отмеченным именами Ильзы и Кристофера. «С любовью, да», - сказал Патчен.


Раз в неделю Волковичу показывали документальный фильм о государственном психиатрическом учреждении в Арканзасе. Безнадежно безумные были заключены там в условиях невероятной грязи и убожества. Волкович наблюдал, как они дерутся, совокупляются, испражняются и мажут себя фекалиями. Из этого места никого не выпускали. Он смотрел фильм раз за разом с бесстрашным презрением. На него это не подействовало. Он предположил, что это была своего рода методика «промывания мозгов», разработанная учеными. Он подумал, что это было не так эффективно, как штык и деревянный брусок.


После первых трех месяцев допроса Волкович попросил пианино, и с разрешения Патчена в его комнату на час каждый день перемещали модель спинета. Его охранники, гибкие молодые люди в синих джинсах, которые небрежно несли свои Кульспруты, как мальчики, идущие по кампусу с палками для лакросса, были так же удивлены, как и все остальные, нежностью его прикосновений к клавиатуре. Каждая нота, передаваемая через наушники, которые они использовали для отслеживания каждого звука, была чистой, свободной и отдельной от всех остальных. Иногда, если дверь открывалась на мгновение, когда Волкович играл, несколько мелодий Баха или Моцарта доносились сквозь звукоизолированный дом. Главный следователь возражал против фортепиано. Услышав пианино, Ильзе будет знать, что Волкович жив и находится с ней в доме, и это уменьшит психологическое давление на нее.


«Это одна из уловок Волковича», - сказал следователь.


«Тогда пусть он нас перехитрит еще разок», - ответил Патчен. «Это будет много значить для него».


Сам Волкович был удивлен, когда ему подарили пианино. У него в комнате не было ничего, даже книги или газеты. У него не было ни одеял, ни простыней; в комнате поддерживалась температура, которая делала их ненужными. На нем был комбинезон с обрезанными рукавами и ногами, чтобы не было достаточно длинного куска ткани, чтобы его можно было использовать в качестве петли для палача или удушающего шнура. Из-за того, что ему не разрешали пользоваться бритвой, его борода отросла.


Он знал, что допрос был завершен, когда в его комнату вошли охранники с инструментами для парикмахерских. Они сбрили его седые бакенбарды и подстригли волосы.


В тот день Патчен пришел навестить его. Это была их первая встреча с того утра, когда поймали Волковича.


Молодой охранник принес складной стул. Он открыл ее, и Патчен сел. Патчен был одет в легкий костюм. Это означало, что времена года изменились. Вдали от окон, от шума и запахов Волкович стал еще более заядлым читателем подсказок. В течение нескольких месяцев у него практически не было подсказок для чтения. Он понятия не имел, что с ним будет. Он был уверен, что у Патчен есть на него какой-то план. Он ждал, пока он это откроет.


«Спасибо за пианино», - сказал Волкович.


В обрезанном комбинезоне волосатый Волкович выглядел как обезьяна в комбинезоне. Патчен годами игнорировал его внешность. Теперь он не обращал на это особого внимания.


«Я рада, что тебе удобно», - сказал Патчен. «Ты выглядишь немного тоньше. Должно быть, это как-то связано с отказом от спиртного. В Робе Рое много калорий ».


Волкович почесал себя - своего рода сигнал, что он не изменился, что он все еще может отплатить любезностью оскорблением.


«Что, - спросил Патчен, - ты собираешься делать сейчас?»


Волкович заложил ладонь за ухо, как будто ничего не слышал, но Патчен не повторился. Волкович не ответил, даже не шутя.


«Вы захотите увидеть Ильзу перед отъездом», - сказал Патчен. «Супружеский визит».


Другой мужчина мог улыбнуться или выдать что-то движением руки, но Патчен сидел неподвижно и ничего не выражал.


«Прежде, чем я уйду?» - сказал Волкович. «О чем ты, черт возьми, говоришь?»


«Вы все выдохлись, - говорят они. Ты можешь уйти ».


Патчен встал, чтобы уйти.


«Минуточку», - сказал Волкович. «А как насчет суда?»


"Испытание? Боюсь, что нет, Барни. Для тебя нет грандиозного финала. Вас не разоблачат как советского агента. Это разрушило бы Снаряжение. Извините."


Волкович, растянувшись на койке, сердито посмотрел на Патчен.


«Ты думаешь, это спасет Наряд, а не меня?» - сказал Волкович. «Если вы позволите мне уйти, я могу сразу вернуться к Грэму и взорвать всю эту долбаную историю».


Патчен пожал плечами. «Если вы думаете, что он поверит вам, идите к нему. Что ты скажешь? Что ты передал ему все это через Понг? Что вы намеревались уничтожить себя, лучшего агента в истории русских, чтобы разрушить Снаряжение?


"Это правда."


«Да», - сказал Патчен. «Но это безумие».


«Ты думаешь, я не смогу это сделать? Такие придурки, как Грэм, будут верить во что угодно, лишь бы это было то, что они хотят слышать. Он будет в восторге от мысли, что русские управляют Экипировкой уже тридцать лет. Это все объяснит. Ты еще большая кучка придурков, чем он думал ».


«Возможно, ты прав, Барни».


Волковичу пришлось наклониться вперед и приложить ухо к уху, чтобы услышать Патчен.


«И последнее, - сказал Патчен. «Я знаю, почему ты это сделал. Но почему русские это сделали? Почему ты? Что было о тебе? "


Волкович фыркнул. Вопрос Патчен дошел до него так, как никогда не случалось с месяцами наркотиков и бессонницы.


«Кто ебет вы думаете , что они собирались на работу?» он сказал. «Уэдди Джессап?» Он махнул рукой в знак отпущения.


«Нет, не останавливайся сейчас», - сказал Патчен. «Я хочу знать ваше мнение».


Тридцать лет недовольства Патченом и ему подобными перетекли на Волковича. «В Бирме, прежде чем он сбежал от японцев, Вадди сказал мне, что я сын рабочего», - сказал он. «Это, придурок, ключ. Я принадлежу к низшим сословиям. Как и Дарби. Мы были козырями КГБ, детка. Русские хотят убивать таких, как вы. Они будут использовать вас, но вы не в счет. Посмотрите на британцев. Филби, Берджесс, Маклин, Блант - все представители буржуазии. Все жертвенные агнцы. Русским на них наплевать, им наплевать на британскую разведку. Обмундирование было целью, потому что целью были Соединенные Штаты ».


Патчен кивнул. У него больше не было времени на это интервью. В телекамеру в углу голой, освещенной комнаты он сказал: «Заходите, пожалуйста».


Охранники принесли Волковичу его одежду - один из его пиджаков из полиэстера в клетку, пару слаксов, рубашку для сушки мокрым способом и галстук, свежевыстиранный и отглаженный. Они вручили ему конверт с часами и бумажником.


«Удачи», - сказал Патчен, готовый уйти.


Волкович автоматически пересчитал свои наличные - семьдесят шесть долларов - на пятнадцать долларов меньше, чем у него было, когда его схватили. Затем он вспомнил, как Илза махала ему веером счетов в спальне: ее стоимость такси.


«Подождите, - сказал Волкович. «А как насчет Ильзы?»


Патчен казался удивленным, что он спросил.


«О, - сказал он. «Она останется с нами. Вы хотите знать, что с ней все в порядке. Вы можете написать ей, она может написать вам. Мы дадим вам номер почтового ящика для вас и один для Илзе. В дни рождения вы можете совершать два телефонных звонка в год. В письмах вам нужно будет дать ей номер, по которому она будет звонить. Достаточно ли этого заверения? "


Волкович понял план Патчен.


«Если вы откроете рот, если хоть одно слово из того, чем вы были последние тридцать лет, появится в печати, даже если русские сделают это за вас против вашей воли, мы переместим ее».


"Куда?"


«Убежище. Скажем, в Арканзасе. Если она расскажет им правду о себе, она никогда не уйдет ».


«Она могла прожить тридцать лет», - сказал Волкович.


«Не понимаю, почему бы и нет», - ответил Патчен.


Он повернулся и вышел из комнаты.


13


_4.jpg


- 1 -


Волковичу завязали глаза в машине и в маленьком самолете, который увез его из дома в Вирджинии. Он понятия не имел, где это было. Он знал, что найти его не в его силах. Из-за Патчена ему пришлось бежать от русских. От них он получит еще несколько месяцев допросов, еще наркотиков и, в конце концов, Россию для себя и убежище для Ильзы.


Тем не менее, он не был без надежды, не без ресурсов.


Люди Патчен выпустили Волковича из машины на Четырнадцатой улице и проспекте Конституции. Не оглядываясь, он целенаправленно шел по улице мимо серых правительственных зданий, которые всегда напоминали ему город мертвых. Спеша подняться на холм мимо Национального пресс-клуба, Волкович немного фыркнул. Он был не в форме после месяцев заключения. Он вспотел. Была весна - люди ели бутерброды в парках среди грядок с жонкилями и тюльпанами. Волкович автоматически заглянул в витрины магазинов, чтобы увидеть отражения людей, стоящих за ним. Улица кишела толпой во время обеденного перерыва; Он знал, что они специально пустили его в это дело, чтобы ему было труднее заметить его наблюдение.


В банкомате он использовал свою банковскую карту для снятия денег. Он зашел в дешевый магазин одежды на улице F и купил пару брюк с уже застегнутыми наручниками, куртку, рубашку, галстук, нижнее белье, туфли и носки. Он оставил одежду, которую дал ему Наряд, вместе со всеми передатчиками, которые могли быть вшиты в швы, в гардеробной и снова вышел на улицу. Он пошел на север, остановившись у телефона-автомата. Он набрал номер и получил незнакомца. Он сказал: «Это прачечная в тот же день. Если вы не заберете свои рубашки до окончания работы сегодня, нам придется передать их Доброй воле ». Удивленный человек на другом конце провода сказал: « Что? ”


Волкович повесил трубку. Мужчина в пиджаке из хлопчатобумажной ткани и репсовом галстуке поспешил ближе, чтобы услышать, что сказал Волкович, если он еще раз позвонит. На другом телефоне, через квартал или два, Волкович наугад набрал другой номер и сказал то же самое слово в слово второму незнакомцу.


Теперь Волкович мог видеть всех мужчин позади себя - шестеро из них, две пешие команды. Здесь не было толпы, которая могла бы их спрятать. Он провел своих преследователей на участок Четырнадцатой улицы, который принадлежал торговцам наркотиками, грабителям и проституткам. Однажды мятежники сожгли эту часть города, и некоторые магазины до сих пор заколочены. Девушки и мужчины, слонявшиеся перед массажными салонами, порносайтами и барами, мало обращали внимания на Волковича. Их клиентурой были толстые мужчины среднего возраста в дешевой одежде. Но они повернулись по улице настороженно, как животные, нюхающие ветер, когда заметили мужчин, следовавших за Волковичем. Им здесь не место. Они были слишком молоды, слишком красивы. Все они носили одинаковую одежду.


В магазине Волкович купил дешевый складной нож. Вернувшись на тротуар, он смотрел в лица шлюх, пока не увидел то, что искал. Девушка, которую он выбрал, была молодой, не старше шестнадцати лет. Ее кожа была тусклой, как будто она ежедневно меняла оттенок на цвет пепла. Ее глаза были мечтательными от глубокого веселья вечно одурманенных наркотиками. Она затащила Волковича в дверной проем и рассказала ему школьную шутку. Волкович засмеялся.


«Я хочу подшутить над приятелем», - сказал он. «Видишь того парня, который смотрит в окно позади меня, похоже, он не знает, срать ему часы или заводить его?»


Мечтательный взгляд девушки остановился на мужчине в жакете из плотного хлопка.


"Этот?"


Волкович кивнул. Он сказал ей, чего хочет от нее.


«Черт, мужик», - сказала девушка. "Ты спятил."


Волкович дал ей пятидесятидолларовую купюру.


«Ты все еще сумасшедший».


Он дал ей еще пятьдесят.


«Девочки, вы делаете это все время», - сказал он. «Копы не будут об этом беспокоиться».


Он дал ей складной нож, завернутый в стодолларовую купюру. «Я буду прямо за тобой», - сказал он. «Тебе лучше поторопиться».


Девушка свернула свои двести долларов в цилиндр, как сигарету, и сунула его под платиновый парик. Человек в джинсовой куртке был заменен на острие другим человеком, который перешел улицу, чтобы занять его место, и теперь он послушно ждал на пешеходном переходе, пока изменится сигнал « Не ходить», чтобы он мог занять свое место. на противоположном тротуаре.


Девушка заговорила с ним. На ней были золотые сапоги до бедра, пояс с подвязками и мини-юбка. Она приподняла юбку, чтобы показать ему сердце на трусиках бикини. Мужчина в жакете из хлопчатобумажной ткани улыбнулся ей и покачал головой. Он сошел с тротуара, желая, чтобы свет сменился, затем снова включился. Некоторые из других членов группы наблюдения весело улыбались. Если бы они были людьми Волковича, он бы уволил их за разоблачение. Он пошел обратно тем же путем, которым пришел. Водитель машины, ожидавший у светофора, отчаянно огляделся, пытаясь понять, сможет ли он развернуться.


Девушка настаивала, шепча на ухо мужчине в жакете из хлопчатобумажной ткани. Он попытался отойти. Она погладила его брюки. Потрясенный, он оттолкнул ее. Она достала из-под парика складной нож Волковича и с мечтательной улыбкой ударила его ножом в бедро. Затем она побежала, оставив нож в ране.


Волкович вскочил в такси, которое остановилось на светофоре, и когда оно уехало, он увидел девушку, бегущую через улицу против света. Никто за ней не следил.


Следующие две минуты за Волковичем никто не следил. Это было все, что ему было нужно.


- 2 -


Спускаясь к набережной через губчатую лужайку летнего коттеджа Понга в Чесапикском заливе, Волкович почувствовал запах форзиции и магнолии. В свете полной луны он мог различить бледные цвета цветущих деревьев - как девушки в бальных платьях, вышедшие на прогулку в сад, как могла бы сказать Джоселин Фрик. Козодой пел с ивы, и пестрые воды залива плескались о берег.


Волкович не обращал внимания на красоту ночи; он искал людей Патчена за поникшими деревьями. Он знал снега России и жару Бирмы и считал природу бездумным и непримиримым врагом. Он никогда по своему выбору никогда не гулял по деревне, он никогда не был на пикнике, он не знал имени ни одной певчей птицы или полевого цветка, он никогда не был на пляже для удовольствия.


Экипировка научила его плавать. Его наставником был Уэдди Джессап. « Doucement , Варнава, это легко», - посоветовал Вадди, когда молодой WOJG Wolkowicz метался в бассейне, противопоставляя свои силы воде. «Помните учение Лао-цзы», - сказал Вадди; «Слабость всегда побеждает силу». Вэдди повернулся лицом и легкими движениями ускользнул сквозь дрожащий зеленый свет под поверхностью.


У пристани крейсер с каютой Понга сиял в лунном свете, весь тик и хром, с тайским флагом. Волкович поднялся на борт. Ключи были спрятаны в маленьком магнитном ящике на корме. Он нашел их и открыл люк кабины. Внутри, в тайнике под палубой, Волкович обнаружил заряженный пистолет Понга, хорошо смазанный и запечатанный в шести слоях пластиковых пакетов. Это был четырехствольный дерринджер калибра .357 magnum, который назывался «КС» - оружие палача, достаточно мощное, чтобы оторвать верхнюю часть черепа, но не точное, чем ширина ковра. В тайнике тоже был «нож для выживания» - на самом деле нож для убийства, острый как бритва; у него была ярко-оранжевая пробковая ручка, чтобы он плавал, если упал в воду. Волкович засунул оба оружия за пояс, затем запустил двигатель и тронулся с места.


Лодка двинулась в залив, оставляя пузырящийся фосфоресцирующий след. Других кораблей в поле зрения не было, но по обоим берегам Волкович мог видеть сгруппированные желтые огни спящих городов. Он направился на юг, пока не перестал видеть огни. Залив здесь был шире, и путь света, падаемый луной, тоже казался шире.


Волкович почти не замечал этого. Они не имели отношения к делу; но это была не единственная причина, по которой он их игнорировал. Волкович вспоминал сцены из своего детства.


Это его удивило. После допроса в Вирджинии его память была не очень хорошей. Все подробности его жизни, или почти все, всплыли на поверхность. Акт вспоминания всего странным образом заставил его забыть обо всем. Он не мог вспомнить имена людей, которых знал всю свою жизнь, он не мог вспомнить детали операций. Все больше и больше, как будто он стал очень старым человеком, он обнаруживал, что вспоминает вещи из глубокого прошлого, которые он считал забытыми. Теперь, когда он плыл по Чесапикскому заливу в конце весенней ночи, его память была заполнена его долгой детской прогулкой по Азии на плечах его отца. Как ни странно, то, что он помнил об этом, - это сон - восхитительный сон, уткнувшись головой в грубую шерсть отцовского пальто, и во сне слышать шарканье отцовских валенок милю за бесконечной милей, слышать издалека лай собак, слышать хлопанье крыльев, как стая уток поднимается из пруда, слышать голоса, кричащие по-русски в лесу. Волкович понял, что всю свою жизнь он слышал эти звуки во сне. Во сне он чувствовал запах снега, скотных дворов и еды. Даже сейчас, когда ему приснилось, ему снился аромат заплесневелого черного хлеба или запах репы, вынутой из холодной влажной земли Сибири. Он вспомнил также все, что произошло в джунглях с Вадди. Об этом он не говорил на допросе. Во всем остальном, в каждой детали, он охотно признался. Он был рад избавиться от этого.


Волкович выключил мотор и ходовые огни. Лодка Понга плыла по великолепной глади бухты. Волкович забрался на крышу хижины и посмотрел сначала невооруженным глазом, а затем в бинокль на все 360 градусов горизонта, чтобы убедиться, что он был совершенно один. Ничего не двигалось. На берегу на склоне холма мигал навигационный стробоскоп, и он мог слышать автомобили на шоссе, дальше вглубь суши.


Методично работая, он достал из ящика резиновый плот и надул его. Он положил его за борт и привязал к лодке с помощью лески. Затем он протащил якорь, прикрепленный к тяжелой цепи, по палубе и погрузил его - сначала якорь, затем цепь, понемногу, в плот. Плот прогнулся под весом.


Волкович снова запустил двигатели и очень медленно направил лодку к изголовью бухты. Он привязал колесо и пошел за корму, таща плот за борт. Держась за веревку, которая была обвита вокруг стойки, но развязана, он сел в плот. Он чуть не перевернулся под дополнительным бременем его двухсот фунтов, но затем поплыл, сильно ударив дном о воду с лодки. Волкович отпустил леску, и лодка с горящими огнями и булькающими двигателями направилась к берегу.


Волкович обернул якорную цепь вокруг своего тела, встав на плот, чтобы перекинуть ее через плечи и вокруг талии. Когда он был закреплен, он снова сел и достал нож для выживания и тупой пистолет палача. Он выстрелил из пистолета в воздух, пробный выстрел. Он сильно ударил его по ладони, повредив мясистую основу его большого пальца. Он взвел курок и зажал его под левой подмышкой.


Волкович вынул нож из ножен и выбросил ножны за борт. Оно унесло сильным течением. Затем, работая неуклюже из-за того, что он был обмотан якорной цепью, он резкими, уверенными ударами разрезал плот, одну воздушную камеру за другой. Когда воздух зашипел, он услышал, как Вадди Джессап сказал: «Твой отец рабочий, Варнава? Тогда мы умираем за него ».


«К черту», - сказал Волкович.


Плот уже тонул. У него было только время действовать. Он бросил нож в воду, схватил пистолет и положил большой палец на спусковой крючок. С последней улыбкой для этого последнего акта хитрости, Волкович протянул руку позади него, прижал дуло дерринджера к затылку и нажал на курок.


Отдача вырвала пистолет из мертвой руки, и он упал в море. Плот перевернулся и уплыл вслед за покачивающейся оранжевой ручкой спасательного ножа. Вместе Волкович и пистолет упали вниз. Пистолет утонул в иле. Якорь вонзился в дно и удержался.


Цепь была недостаточно тяжелой, чтобы преодолеть плавучесть крепкого тела Волковича. Течение привело его к концу якорной цепи, и там он парил, раскинув руки, в осколках лунного света, пронизывающих поверхность воды, вокруг его разбитого черепа был ореол крови и мозгов.


ПОСЛЕСЛОВИЕ


Лори


_4.jpg


Потянув за собой гибкий флаер, Кристофер поднялся на гору над гаванью. Дэвид Патчен, находившийся выше по тропинке, остановился на кладбище Хаббарда. Была суровая ранняя зима, и между надгробиями лежали глубокие сугробы.


Патчен вошел внутрь, пройдя по обнаженным ветром местам, чтобы не оставлять следов, и прочитал надписи на маркерах. Волкович умер пять лет назад.


«Странно насчет Волковича», - сказал он. «Ильзе хотела кремировать его. У нее была какая-то тевтонская идея развеять его прах по Берлину, месту рождения их любви. Но мы не посмели уничтожить тело. Это создало бы еще одну теорию заговора ».


Как и предполагал Волкович, открытие его тела вызвало бурю расследований и огласки. Это было классическое убийство из шпионского триллера. Патрику Грэму не терпелось поверить, что Обмундирование заставило замолчать своего самого героического агента пулей. Кто знал, какие грязные секреты он хотел защитить?


Волкович был похоронен на Арлингтонском национальном кладбище с флагом на гробу и всеми медалями, прикрепленными к его трупу. В конце концов, сказал Патчен, он был настоящим американским героем. Похороны освещали все сети, но до конца это была история Патрика Грэма.


«Это последний секрет Барни Волковича», - произнес Грэм своим голосом перед камерой, когда на заднем плане раздались выстрелы и стрельба из винтовок. «Его хоронят со всеми воинскими почестями, и мы можем только задаться вопросом, являются ли его скорбящие, возможно, также его убийцами. Барни Волкович, можете быть уверены, не хотел бы, чтобы мы узнали правду. Свою клятву хранить в тайне он хранил до конца ».


Патчен отряхнул камень индейца Джо, затем сдул рыхлый снег, застрявший в углублениях букв, высеченных вторым Аароном на граните.


«Вы рассказали ей об индейском Джо?» он спросил.


Кристофер посмотрел на маленького ребенка, который сидел на санках. «Еще нет», - сказал он.


Маленькая девочка скатилась с гибкого летчика и, волоча его за собой за веревку, сама двинулась по тропинке. Она шла решительным шагом, глубоко вздыхая, время от времени останавливаясь с детским любопытством, чтобы изучить какой-нибудь предмет по пути - скалу, покрытую сосульками, стаю ворон. Кристофер последовал за ним, и Патчен, пробираясь сквозь вздымающиеся сугробы, снова присоединился к нему на тропинке. Он не торопился; он был доволен тем, что шел за ребенком. Казалось, ему доставляет удовольствие наблюдать за ней.


«В той мере, в какой это может когда-либо закончиться, - сказал Патчен, - дело Волковича закончилось. Как бы он вздрогнул, если бы услышал, как я называю это «делом Волковича», как если бы это было так. . . чертова история любви. Но так оно и было. Вы поверили ему, когда он сказал, что он похитил вас в Китае, чтобы спасти вашу жизнь? »


"Да. Конечно. Все, что он делал, он делал по личным причинам ».


«Он никогда не был чьим-либо агентом. Как мы могли, как русские могли столько лет думать, что он будет работать на нас? Это было не в его природе ».


Был Сочельник. Патчен остановился и посмотрел на долину. Ветер поднял снег; на мгновение он висел на синей горной вершине, а затем исчез.


Как пепел Хаббарда.


Патчен посмотрел на Кристофера, чтобы убедиться, что они снова думают о том же. Кристофер улыбнулся. Оба улыбнулись. Они знали друг друга так давно; они знали настоящую правду о стольких вещах. Но они почти ничего не знали. Вот что заставило их улыбнуться.


Ребенок достиг вершины холма. Она развернула сани и села. Кристофер предупредил. Она была слишком мала, чтобы спускаться одна. Патчен тоже окликнул. Здесь была страшная опасность. Не колеблясь ни секунды, ребенок оттолкнулся и начал спускаться по склону. Сани опустились и набрали скорость.


"Осторожно!" - сказал Патчен.


Бегуны запели, сани понеслись по крутой тропе, нырнули среди скал и каменных стен и полетели (как Кристофер знал, что это казалось маленькой девочке) вниз по голым ветвям деревьев внизу. Двое мужчин не смогли его остановить.


Они побежали за ним по склону горы, Кристофер пробирался по скользкой земле длинными топорными шагами, Патчен скользил и падал на больную ногу. Внизу сани наехали на сугроб и перевернулись. Ребенка выбросили. Стефани, ее мать, наблюдала из окна. Она выбежала из дома с развевающимися черными волосами и упала в сугроб.


Ребенок не пострадал. Кристофер вырвал ее из рук Стефани. Его дочь смотрела на него огромными ясными серыми глазами. Она только начинала говорить предложениями.


«Я не боялась», - сказала она.


«Да, Лори, я знаю», - ответил Кристофер, его сердце было переполнено любовью, а голос дрожал от страха.


Примечание автора


_4.jpg


Персонажи и события в этой книге полностью вымышлены и не предназначены для того, чтобы напоминать кого-либо, кто когда-либо жил, или что-либо, что когда-либо происходило. Для получения подробной информации о жизни в китайской тюрьме во время режима Мао Цзэдуна я консультировался с превосходным узником Мао Бао Руо-Ванга (Жан Паскуалини) и Рудольфом Хелмински (Penguin Books, 1976) и другими источниками, но опыт Кристофера выдуман. . В более раннем романе говорилось, что у Кристофера был старший брат, любимый ребенок его родителей. Читатели Тайной вечери признают, что это были необоснованные сплетни.


К. МакКи.