# Райх Кристофер. Райх Кристофер сборник

Райх Кристофер

## Райх Кристофер. Райх Кристофер сборник

Райх, Кристофер Бегущий 974k "Роман" Детектив, Приключения Райх, Кристофер Принц риска 863k "Роман" Детектив, Приключения Кристофер Клуб патриотов 911k "Роман" Детектив, Приключения Райх, Кристофер Первый миллион 1085k "Роман" Детектив, Приключения Райх, Кристофер Банкир дьявола 851k "Роман" Детектив, Приключения Райх, Кристофер Правила мести 905k "Роман" Детектив, Приключения Райх, Кристофер Правила предательства 777k "Роман" Детектив, Приключения Райх, Кристофер Номерной счет 1277k "Роман" Детектив, Приключения Райх, Кристофер Правила обмана 884k "Роман" Детектив, Приключения Райх, Кристофер Вторжение в частную жизнь


Бегущий


Глава 1


В девять ноль-ноль теплым июльским вечером в Баварских Альпах Эрих Зейсс вышел из дверей отведенного ему барака и быстрым шагом направился по траве к сгоревшей конюшне, в которой размещался туалет для заключенных. Он был одет в бесформенную серую форму, на которой не было ни звания, ни знаков различия. На его голове не было кепки. Только его надменная походка и бесстрашная осанка выдавали в нем офицера Германского рейха. Вдалеке последние лучи солнца венчали заснеженные вершины туманным оранжевым ореолом. Более близкие и менее ангельские двойные заборы из колючей проволоки и череда сторожевых вышек на тонких ножках окружали участок площадью в пять акров, где проживали три тысячи побежденных солдат.

Лагерь военнопленных 8, как его официально обозначила оккупационная армия Соединенных Штатов, располагался на широком лугу на западной окраине Гармиша, некогда шикарного курорта, который в 1936 году принимал зимние Олимпийские игры. Еще тремя месяцами ранее комплекс служил штабом Первой горнострелковой дивизии немецкой армии. Как и Гармиш, он избежал войны, возможно, не пострадав от непогоды, но не тронутый ни одной бомбой или пулей. Сегодня в массивных каменных зданиях и низких деревянных хижинах разместились те, кого, как слышал Сейсс, американский офицер назвал "отбросами и скот немецкой армии".

Сейсс улыбнулся про себя, подумав, что "верный и проверенный" больше подходит под это, затем пробежал несколько шагов по щебеночной дороге, которая делила лагерь пополам. В отличие от его расслабленного поведения, его настроение было неспокойным, головокружительной смесью беспокойства и бравады, от которой его желудок делал кульбиты, а сердце бешено колотилось в четырехсотметровом забеге. Слева от него тянулись бараки для заключенных, ряд прочных трехэтажных зданий, построенных для двухсот человек, теперь заполненных тысячей. Дальше виднелась видавшая виды хижина, в которой размещалась радиорубка, а в десяти метрах за ней - личные покои начальника лагеря. В конце дороги едва виднелись высокие деревянные ворота, обмотанные колючей проволокой и обрамленные прочными сторожевыми вышками. Ворота обеспечивали единственный вход и выход из лагеря. Сегодня вечером это была его цель.

Через десять минут он был бы либо свободен, либо мертв.

Он прибыл в лагерь в конце мая, его перевезли из госпиталя во Вьенне, где он восстанавливался после попадания русской пули в поясницу. Это ранение было для него третьим на войне и самым серьезным. Он пострадал от этого в арьергардном бою против передовых частей Девятой армии Малиновского, поддерживая оборонительный периметр, чтобы его люди могли пересечь реку Кеннси и войти в американскую зону оккупации до официального окончания боевых действий ночью 8 мая. Сдаваться русским не было вариантом для солдат, на нашивках которых были двойные руны СС.

Через неделю после операции у его постели появился круглолицый американский майор, чересчур заботящийся о его здоровье. Он спросил, как его почка, и признался, что человеку на самом деле не нужна селезенка. Все это время Сейсс знал, чего он добивался, поэтому, когда, наконец, майор потребовал его имя, он назвал его добровольно. Он не хотел, чтобы его нашли через два месяца съежившимся в будуаре своей возлюбленной или прячущимся под стогом сена своего соседа. Откинув свой больничный халат, он поднял левую руку так, чтобы можно было прочесть вытатуированный на ее светлой стороне номер группы крови СС . Американец сверил номер группы с тем, что был записан в его планшете, затем, как бы объявляя пациента выздоровевшим, улыбнулся и сказал: "Эрих Зигфрид Зейсс, союзные державы идентифицировали вас как военного преступника и вы подлежите немедленному переводу в соответствующее место содержания под стражей, где вы будете содержаться под стражей до момента вашего суда". Он не сообщил никаких подробностей о характере преступлений или о том, где они предположительно произошли – на Днепре, Данубе, Вистуле или Амблеве, хотя Сейсс признал, что это могло быть любое из этих мест. Майор просто достал пару наручников и пристегнул его правую руку к металлической раме кровати.

Вспоминая тот момент, Сейсс сделал паузу, чтобы закурить сигарету и уставиться на огненный силуэт окружающих его гор. Он снова обдумал обвинение и покачал головой. Военные преступления. Где закончилась война и начались преступления? Он не испытывал отвращения к себе за поступки, от которых другие, более слабые люди, возможно, испугались бы. Как офицер, поклявшийся в верности Адольфу Гитлеру, он просто делал то, что ему говорили, и действовал настолько благородно, насколько позволяли или не позволяли обстоятельства. Если союзные державы хотели судить его, прекрасно. Он проиграл войну. Что еще они могли сделать?

Подавив свой гнев, Сейсс срезал путь за залом, затем пересек грязное приусадебное поле, заваленное тюками дров. Сумерки принесли тишину в лагерь. Заключенных держали взаперти в их бараках до рассвета. Солдаты, освобожденные от дежурства, спешили в город выпить позднего пива. Те, кто остался, собрались в своих комнатах для горячих партий в покер и джин-рамми. Теперь он шел медленнее, соблюдая неуклюжий темп человека, которому некуда идти. Тем не менее, на его лбу выступили капельки пота. Он рискнул взглянуть на наручные часы, прикрепленные скотчем высоко на его предплечье. Три минуты десятого. Сегодня вечером все будет зависеть от времени.

В пятидесяти футах от нас одинокий часовой завернул за угол уборной. Заметив Сейсса, он позвал: "Эй, Фриц, иди сюда. Пора ложиться спать. Что ты делаешь на улице?"

Сейсс подошел к генералу, довольный, что он точно уложился в график. "Просто нужно пописать", - ответил он по-английски. "Водопровод испортился и полетел к чертям. Впрочем, никаких обид. Это было делом рук Ивана, не твоих ". Рожденный от матери-ирландки и отца-немца, он вырос, взаимозаменяемо говоря на обоих языках. Он мог декламировать Йейтса с проказливым акцентом дублинца и цитировать Гете с презрительной бранью швабца.

"Просто дай мне свой пропуск и заткнись". Сейсс достал из кармана желтую бумажку и протянул ее. В пропуске указывалось на нерегулярно функционирующую почку в качестве основания для разрешения посещать уборную в любое время.

Часовой изучил квитанцию, затем указал на свои часы.

"Пора спать, Фриц. Комендантский час через пять минут".

"Не волнуйся, Джо. У меня будет достаточно времени для моей истории. И не забудь стакан теплого молока. Я не могу заснуть без этого ".

Часовой вернул ему пропуск, даже выдавив из себя смех. "Просто сделай это быстро".

Сейсс сказал: "Да, сэр", затем направился к уборной. Американцев легко соблазняли иностранцы, которые могли говорить на их языке, и он быстро воспользовался их болтливостью, используя любой предлог, чтобы задать тщательно замаскированные вопросы о безопасности лагеря. То, что он узнал, было полезно для человека, нацеленного на побег. Двадцать четыре солдата были выставлены на ночную вахту – по одному на каждой из одиннадцати башен, окружавших лагерь, десять ходили по периметру территории и трое в кабинете начальника лагеря, расположенном сразу за воротами. Только семеро из ста пятидесяти человек лагерного гарнизона находились в Германии дольше трех месяцев. Остальные были солдатами на замену – зелеными солдатами, которые никогда не стреляли из оружия в гневе. Самое интересное – полковник Дженкс, солдафон толщиной с тростинку, который командовал лагерем, запретил использовать фонари клига, установленные на сторожевых вышках, за исключением чрезвычайных ситуаций. В качестве причины он назвал нехватку дизельного топлива, но слухи в лагере говорили об обратном. Дженкс продавал нефть за доллары на черном рынке.

Зайдя в уборную, Сейсс в последний раз затянулся сигаретой, затем бросил ее в канаву со щелями, проходящую по всей длине конюшни. Несмотря на отсутствие крыши и постоянный ветерок, гуляющий по зданию, вонь была невыносимой. Он мрачно улыбнулся. По крайней мере, ему больше не пришлось бы терпеть эти особые трудности.

Двумя неделями ранее лагерной врач Петер Хансен передал ему, что его присутствие требуется в Мюнхене. Люди, чьи намерения не могут быть подвергнуты сомнению, сказал он. Могущественные люди, от решений которых зависело будущее Отечества.Kameraden. Что касается личности патриотов, которые просили присутствия Сейсса, Хансен больше ничего не сообщил. Он также не смог объяснить природу их интереса к нему.Камераден - вот и все, что он сказал. И этого было достаточно. Однако он смог снабдить нас несколькими предметами, необходимыми для совершения побега: наручными часами, кинжалом и, конечно же, пропуском. С остальным Сейсс справился сам.

В уборной он действовал быстро. Сняв тунику и штаны, он вывернул их наизнанку, затем надел их обратно. Зеленое сукно бильярдного стола, потемневшее от краски из автопарка лагеря, придало одежде тот же оливково-серый оттенок, что и форма американского пехотинца. Он подбежал к углу конюшни, упал на одно колено и зарылся в землю. Земля была рыхлой и легко отходила. Минуту спустя он нашел то, что искал. Он встал и отряхнул грязь с того, что казалось помятым судном, затем надел его на голову. Его "шлем" на самом деле был футбольным мячом для лагеря, спущенным, разрезанным надвое и выкрашенным в тот же тускло-зеленый цвет, что и его туника.

Сейсс высунул голову из уборной. Часовой поворачивал налево, мимо последней казармы. Он продолжал путь к юго-западному углу лагеря, прежде чем вернуться, чтобы встретиться с офицером стражи и провести ежевечернюю проверку постелей в бараках Fox, Golf и отеля - или Fichte, Goethe и Hegel Haus, как назвал их какой-то скрытый интеллект из Виттенберга. Он не возвращался по крайней мере в течение одиннадцати минут. Швейцарские часы доктора Хансена засекли время его перемещений за последние двенадцать ночей.

Сейсс двинулся, как только часовой исчез. В тридцати ярдах от него находился лагерный склад, а в пятидесяти ярдах за ним – кухня американской офицерской столовой - его пункт назначения. Выйдя из уборной, он направился через футбольное поле. Он держал плечи расправленными, а голову высоко поднятой. В пятидесяти футах над его правым плечом возвышалась сторожевая вышка, и в этой сторожевой вышке находился неопытный двадцатилетний парень, страстно желавший пострелять из Браунинга 30-го калибра, из которого он не стрелял с последнего дня тренировок.

Голос кричал на него с башни. "Джейкобс, это ты?"

Сейсс вздрогнул, но продолжал идти. Он поднял руку в приветствии, но его жест не удовлетворил того, кто был в башне.

"Это ты, Конлан?" - раздался голос. "Ты единственный придурок, который ходит так, будто у него в заднице заступ".

Сейсс знал, что должен ответить. Ободренный тем фактом, что он должен, по крайней мере, выглядеть как солдат, он поднял голову к парапету и заорал: "Заткнись, черт возьми! Разве ты не знаешь, что Джерри спит?"

Ответа с вышки не последовало. Рефлекторно он расправил плечи. Первая очередь поразила бы его спину точно в центр. Наконец, голос ответил: "Миллер, это ты?"

Сейсс отмахнулся от него, и мгновение спустя тень лагерного склада поглотила его. Он пробежал к дальнему углу и выглянул из-за него. Это был рывок на сорок ярдов по открытой местности к задней части походной кухни. Каждое дерево внутри комплекса было срублено, чтобы улучшить зону обстрела сторожевых башен. Пройди это, и он рисковал быть втянутым в разговор с опоздавшим часовым или клерком по пути в радиорубку. Тогда пропуск доктора не принес бы ему никакой пользы. У него не было выбора, кроме как бежать. Подтянув брюки, Сейсс стащил "шлем" со своей головы и бросил его на землю. В западном конце лагеря пара часовых исчезла внутри гостиничных бараков. Заселение в кровать в Hegel Haus.

Взгляд налево от него. Главная дорога была пустынна.

Собравшись с духом, он вспомнил правило, которому его учили в офицерской академии. В бою бесстрашный солдат должен следовать максиме Ницше "жить в опасности". Только таким образом можно было добиться победы. Это была одна из причудливых крылатых фраз, которые старые профессора цитировали, чтобы убедить своих студентов в том, что война была естественным порождением немецкого интеллекта и, следовательно, законным занятием.

"Жить опасно", - прошептал он, его губы скривились в иронии.

И, сделав глубокий вдох, он побежал.

Сначала он бежал неуверенно, его шаги были короткими и неуклюжими.

Его швы были сняты двумя днями ранее, и у него не было другого выбора, кроме как ждать до этого момента, чтобы оценить серьезность своих травм или, что более важно, степень их заживления. В любой момент он ожидал, что его настигнет какая-нибудь демоническая боль, скрытая его бездействием. Никто не пришел, поэтому он ускорил шаг. Краем глаза ему угрожала тень сторожевой башни, но он не заметил никакого движения на ее парапете. В альпийской ночи он был мимолетной тенью. Он надавил сильнее, наслаждаясь мягким шуршанием травы под ногами. Его ноги казались сильными и гибкими. Ноги бегуна, напомнил он себе. Ноги чемпиона. И затем он был там, прижимаясь к кухонной стене.

Сейсс прижался спиной к зданию. Скользнув в угол, он посмотрел направо. Двуколка Власова, запряженная двумя лошадьми, была припаркована перед кухней. Торговец с черного рынка приходил каждое воскресенье вечером в восемь тридцать, привозя множество сувениров, украденных из мертвой армии: боевые знамена, пистолеты "Вальтер", пулеметы "Шмайссер", называйте что хотите. И, конечно, всевозможные военные награды. Ходили слухи, что сувениры принесли большую прибыль солдатам союзников, которые никогда не видели сражений. "Люгер" обошелся в семьдесят пять долларов. Автоматическая винтовка Маузера в два раза больше. Он задавался вопросом, сколько принесет Железный крест.

Сейсс метнулся в центр кухни и упал на траву. Хижина была построена на цементном фундаменте на высоте шестнадцати дюймов над землей в качестве защитной меры от разлива реки Лойзах, которая протекает через луг в ста ярдах к югу. Он скользнул под деревянную раму и пополз к передней части кухни. Здесь земля была грязной, пропитанной стоками после дневного ливня с грозой. Теперь он двигался медленнее, осторожно высвобождая каждое колено и локоть из грязи. Его руки были вымазаны красной глиной. Он потер большой и указательный пальцы друг о друга, наслаждаясь их зернистой текстурой, и воспоминание о другом дне заполнило его разум.

Он увидел, как устраивается на блоках, раскидывая руки по мелкой охристой грязи. Положив пальцы вдоль линии старта, он занес сначала одну ногу, затем другую за спину. Внезапно толпа пробормотала как один, общий вздох ста тысяч зрителей, и он понял, что это Джесси Оуэнс, американец, который стоит в двух рядах справа от него и останавливается. Он поднял голову, и мир рухнул на узкую дорожку, протянувшуюся перед ним в вечность, и там, едва видимая, белая лента, которая окутает его славой его страны. Он почувствовал, как поднимается в блоках, его тело задрожало от предвкушения, став инструментом физического самовыражения.Macht zur Sieg. Воля к победе. А затем щелчок стартового пистолета. Взрыв толпы, когда он выскочил из очереди. Темное пятно, мелькающее справа от него там, где раньше никто не проезжал, мгновенное осознание того, что все потеряно, что гонка принадлежала американцу и что Белый лев Германии потерпел поражение.

Он открыл глаза, и рев толпы стих, сменившись треском летней саранчи.

Сейсс потащил свое тело вперед. Он мог слышать голоса, доносящиеся откуда-то сверху. Громкий голос американца остановил его. Это был Дженкс, начальник лагеря.

"Меня не волнует, принадлежал ли этот меч самому Герману Герингу, я не откажусь за него от двух пятидесятифунтовых мешков муки. Максимум, что я могу предложить, - это один пакет муки, пачку сгущенного молока и мешок риса из Луизианы. Прими это или оставь ".

"Яйца", - сказал Власов. "Мне нужны яйца".

"Никаких яиц, друг. Яйца предназначены только для американцев. Вместо этого я дам тебе немного персиков. Что ты на это скажешь?" Голос Дженкса звучал встревоженно, он все еще новичок в своей роли спекулянта на войне.

"Да, все в порядке", - сказал Власов через мгновение. Сейсс предположил, что он чех, еще один славянин, у которого нет дома, куда можно вернуться. Американцы называли их DPs – перемещенные лица.

Подогнув плечо под грудь, он попытался перевернуться на спину. Может быть, ему удалось бы мельком увидеть, как обстоят дела, через щель в половице. Пространство для обхода было слишком узким, и он вернулся в положение лежа. Жук пробежал по его руке и перебрался на заднюю часть шеи. Он поднял руку, чтобы отбить его, но замер, когда его рука коснулась пола. Он стиснул зубы, желая прогнать насекомое. Его ножки пощекотали его плоть, затем он исчез. Он продвинулся на несколько дюймов вперед. Заключение душило его.Поторопитесь, - призвал он Дженкса и Власова. Он почувствовал, что его дыхание участилось, паника приближалась шаг за шагом. Никто не сбежал через главные ворота. Идея была безумной.

Слушая, как Дженкс обменивает продукты питания заключенных, Сейсс почувствовал, как его страх отступает, а на смену ему приходит ярость. Мешок зерна вместо пистолета. Две коробки шоколада за серебряный значок "Раненый". Тысячу пайков на генеральскую фуражку. Неудивительно, что население лагеря наполовину умерло от голода. Наконец-то Дженкс сказал это. Пятнадцать буханок хлеба за Железный крест. Двадцать батонов плюс коробка "Лаки Страйкс", если в ней были дубовые гроздья. При упоминании о Железном кресте рука Сейсса переместилась к его собственной шее. Конечно, она была голой. Его собственные награды были конфискованы в больнице в Вене. Его держали как улику, как ему сказали. Этот маленький и красивый кусочек металла, за который он пролил свою кровь, сегодня вечером был признан стоящим нескольких буханок хлеба и пачки сигарет. Сейсс был не в настроении ценить такую гротескную иронию.

"Что дальше?" - спросил Дженкс. "Это все? Мы закончили здесь?"

"Это все, полковник", - сказал Власов.

"Хорошо. Загружай свой фургон и убирайся отсюда к черту". Когда шаги раздались над ним, Сейсс поднес запястье к глазам и сосредоточился на тритиевых стрелках часов. Восемь минут десятого. Проверка постели шла полным ходом. Добрался ли уже офицер стражи до своих казарм?

Он пополз вперед, пока не оказался под крыльцом, которое тянулось с южной стороны кухни. Прохладный ветерок коснулся его лица. Власов неуклюже ходил взад и вперед, неся свою вечернюю зарплату. После четвертого похода в the wagon он вернулся на кухню и поговорил с Дженксом. " Все сделано, полковник. Увидимся на следующей неделе".

"До следующей недели, мистер Власов. Мои парни откроют ворота, как только увидят тебя в твоем фургоне. Продолжай, сейчас же".

Власов буркнул что-то на прощание и вышел из комнаты. Кухонная дверь открылась и закрылась. Сейсс выскользнул из-под крыльца и приподнялся на одно колено. Власов стоял в темноте, курил свою обычную сигарету, прежде чем сесть в свой фургон и покинуть лагерь. Сейсс мгновение пристально смотрел на него. Его учили ненавидеть ублюдочного славянина, не уважать этого человека без родины, этого охотника. Но все, что он видел, был противник. Человек, который встал у него на пути.

Сунув лезвие кинжала в рот, он схватился за перила и вскочил на крыльцо. Он приземлился бесшумно. Один шаг, и он оказался рядом с Власовым. Развернув его, он зажал ему рот рукой, затем вонзил кинжал в основание горла. Власов хрюкнул, дернулся один раз и затих. Продолжая сжимать нож, Сейсс по одной руке снял с чеха куртку-рефрижератор. Он убрал кинжал и осторожно опустил тело на землю. Чистое убийство.

Сейсс взглянул на свои часы. Двенадцать часов пополудни. К этому времени вахтенный офицер добрался до своих казарм. В любой момент мог прозвучать свисток, возвещающий о пропаже заключенного. Три коротких удара, пауза, затем еще три. Ворота оставались запертыми до тех пор, пока Дженкс не разрешит все. Заставляя себя поторопиться, он взял с крыльца фуражку Власова и надел ее на свою голову, не забыв заправить свои гладкие светлые волосы под козырек. Он успел надеть куртку чеха, когда открылась кухонная дверь. Полковник Дженкс вышел на крыльцо, медленно вытягивая шею, как осторожная черепаха. Без сомнения, он услышал предсмертный хрип Власова и решил посмотреть, не случилось ли чего. Заметив тело чеха, он сделал непроизвольный шаг вперед. Когда он поднял голову, он смотрел на Эриха Зейсса.

Сейсс рефлекторно дернулся, прижимая полковника к двери и одновременно зажимая ему рот рукой. Дженкс посмотрел в его бледно-голубые глаза, и на мгновение Сейсс увидел отражение своего собственного страха на лице американца. Он подумывал о том, чтобы нанести Дженксу удар по голове, оставив его без сознания. Никому не было дела до мертвого чеха, но американский офицер, убитый немецким военнопленным? За ним погналась бы целая армия. Затем он услышал жалобный голос Дженкса, предлагающего Власову двадцать буханок хлеба за Железный крест, и его рассудок испарился.

"Скажите мне, полковник, - прошептал он, - сколько буханок хлеба нужно за кинжал офицера СС?"

Глаза Дженкса сузились в замешательстве. "Но ты не был..."

Прежде чем он смог закончить свою мысль, Сейсс вонзил лезвие ему в грудь. Он вытащил нож и ударил его снова. Глаза Дженкса выпучились. Он закашлялся, и струйка крови украсила щеку Сейсса. Сейсс чувствовал, как она согревает его кожу, стекает по лицу, касается губ. Он попробовал кровь своего врага, и его сердце бешено забилось. Он сделал глубокий вдох, желая, чтобы демон прошел, но было слишком поздно, и он знал это.

Улыбаясь, он позволил дикости овладеть им.

Когда он снова стал самим собой, он потянулся за кинжалом, но тот был либо насажен на кость, либо настолько скользок от крови, что не мог высвободиться. Он опустил тело Дженкса, затем опустился на колени рядом с ним, ища автоматический кольт с перламутровой рукояткой, который полковник с такой гордостью демонстрировал на бедре. Тщеславные американцы. Все до единого хотели быть похожими на Паттона. Он вынул пистолет из кобуры и сунул его в карман.

Стараясь сохранить самообладание, Сейсс сошел с крыльца и взобрался на фургон. Куртка Власова была скользкой от крови, но в темноте она казалась всего лишь сильно испачканной. Он коротко дернул поводья. Двое гнедых как один подняли головы, затем повернулись налево и пошли к воротам. Проходя в тени сторожевой башни, он взглянул вверх и увидел нос пулемета 30-го калибра, свисающий с парапета, а за ним солдата с детским лицом, наводящего его на прицел. Впереди грунтовая дорога проходила через луг, прежде чем поворачивать налево и исчезать в лесной завесе, спускающейся с горы. Солдат подошел к фургону, держа свой карабин в одной руке. Сейсс наклонился над поводьями, чтобы прикрыть куртку. Его правая рука нырнула в карман за успокаивающей тяжестью пистолета Дженкса. Он мог только надеяться, что он был заряжен. Опустив глаза, он прошептал "Спокойной ночи"

"Ага", - проворчал охранник. "Увидимся в следующее воскресенье". Он похлопал гнедого по крупу, затем повернулся к воротам, распахнул их и махнул рукой, чтобы фургон проезжал.

Раздался свисток, когда он был в пятидесяти ярдах дальше по дороге.

Мгновение спустя огни клига погасили фургон. Раздалось несколько выстрелов. Но не было видно никакой фигуры у поводьев.

Эрих Зейсс исчез.

Белый Лев был свободен.


Глава 2


В кафе внизу снова играли Дитрих. "Лилли Марлен" в третий раз за это утро, а было еще без десяти. Радуясь возможности отвлечься, Девлин Джадж отодвинул стул от стола и вышел на балкон своего офиса на пятом этаже. Теперь музыка звучала четче. Приглушенный голос Дитрих отражался от булыжников и разносился по каньону жилых и офисных зданий, смешиваясь со звоном велосипедных звонков и горячим сладким ароматом свежеиспеченных круассанов.

Нервно напевая, Джадж позволил своему взгляду блуждать по крышам Парижа. Яркое солнце осветило ландшафт из плитки цвета охры и зелени, его блестящие лучи стерли всю жизнь копоти. Триумфальная арка стояла на страже в конце квартала. Сквозь тонкую утреннюю дымку возвышающиеся известняковые равнины казались такими близкими, что их можно было потрогать. Если бы он поднялся на цыпочки, то мог бы зацепиться за макушку Эйфелевой башни. Обычно зрелища заставляли его сердце подпрыгивать. Сегодня он счел этот взгляд обыденным. Его работа тоже не привлекала его внимания. С момента прибытия тремя часами ранее он был не в состоянии сосредоточиться ни на чем , кроме бабочек, которые прочно и безраздельно завладели его кишечником.

Сегодня был тот самый день. Ему ни черта не было нужно, чтобы заставить его сердце биться быстрее, чем оно уже было.

Приказав себе вернуться к своему столу, он надел очки для чтения, одернул манжеты и, покорно вздохнув, взял дневник в кожаном переплете, с которым бился все утро. Выцветшим синим шрифтом было написано об обеде, который Адольф Гитлер в августе 1942 года давал в Вольфшанце, его штабе на поле боя в Восточной Пруссии. Гитлер долго разглагольствовал о хронической нехватке рабочей силы на крупнейших заводах страны и приказал увеличить поставки иностранных рабочих на Родину.Он использовал слово "Склавенарбайт". Рабский труд. Эта информация была бы полезна завтра, когда судья лично встретится лицом к лицу с автором дневника и выслушает уверенные опровержения толстяка. В открытом судебном заседании это оказалось бы убийством.

Перспектива заставила Джаджа впервые за это утро улыбнуться.

Выбрав закладку из аккуратной стопки в два дюйма глубиной, он написал номер в начале и вставил его в дневник. Он вздохнул. Номер 1216, и впереди еще почти три года войны. Скопировав цифры в свой юридический блокнот, он переписал соответствующие детали кропотливым шрифтом, который он разработал за пять лет работы адвокатом. Аккуратность приносит ясность, а ясность - порядок, напомнил он себе. В надлежащем юридическом споре не было места для путаницы. Это относилось к простейшему случаю воровства. Это имело двойное значение для самого важного испытания в истории цивилизованного человечества.

Судья Девлин Парнелл прибыл в Европу не просто как адвокат, а как член Международного военного трибунала, величественного юридического органа, созданного союзными державами – Россией, Великобританией, Францией и Соединенными Штатами - для суда над лидерами Третьего рейха за военные преступления. Действия были настолько отвратительными, настолько оригинальными в своем варварстве, что они заслуживают новой и уникальной классификации: преступления против человечности.

Судья был назначен в отдел допросов. Это были парни с жестким взглядом, которым было поручено вытягивать из обвиняемых компрометирующие показания, чтобы их красноречивые коллеги могли превратить их в фарш на суде. Это была не первая команда, но он все равно был счастлив. Каждый адвокат на Манхэттене, включая тех, кто работал вместе с ним в офисе прокурора США, хотел войти. Судебные процессы по военным преступлениям попали бы на первые полосы газет, а люди, стоявшие перед судом, были бы такими же знаменитыми, как Рут или Ди Маджио. Хотя он усердно лоббировал это место, мотивы судьи имели мало общего с продвижением по службе. Они также не были сформированы какими-либо альтруистическими наклонностями. Только как член Международного военного трибунала он мог раскрыть подробности того, что случилось с его братом, Фрэнсисом Ксавьером, рукоположенным священником-иезуитом и армейским капелланом, убитым в Бельгии семь месяцев назад. Что еще более важно, только будучи членом IMT, он мог иметь право заставить виновных заплатить.

Сегодня был тот самый день.

Зазвонил телефон, и судья набросился на него.

Но это был всего лишь водитель из автотранспортного предприятия, подтвердивший, что его заберут завтра утром. В шесть часов было нормально? Им понадобился час до Орли и еще час на перелет в Мондорф-ле-Бен. Майор должен был быть в "Пепельнице" ровно к девяти часам. Судья сказал, что будет готов, и повесил трубку.

"Мусорный бак" на сленге означал отель Palace в Люксембурге, пятизвездочный отель princess, который был превращен в тюрьму строгого режима. Внутри его облупленных оштукатуренных стен в плену находились пятьдесят нацистов самого высокого ранга. Шпеер, Дениц, Кейтель: бесстыдные предатели Национал-социалистической рабочей партии. И, конечно, Герман Вильгельм Геринг, жизнерадостный принц Гитлера, и человек, допрос которого был поручен судье.

Он продолжил чтение, историческое значение его работы придало ему решимости, которую он иначе не смог бы проявить. Десять минут спустя он решил, что дальнейшее продвижение бесполезно. Очки слетели, дневник упал на пол. Он просто не мог сосредоточиться. Лучше вообще не работать, чем рисковать плохим продуктом. Поднявшись из-за стола, он закрыл за собой балконные двери. Музыка больше не отвлекала, просто досаждала. Самый известный эмигрант Германии, поющий английские слова на любимую мелодию Гитлера. Почему песня вызвала у него такую тоску по дому?

Расхаживая по периметру своего тесного кабинета, судья вытащил дюжину книг по юриспруденции из разбросанных по ним мест и вернул их на полки. Он не был высоким мужчиной, но ширина его плеч и обхват шеи служили гарантией того, что на него никогда не обращали внимания. Эта сила также проявлялась в его спине, которая была широкой и мускулистой, как у юноши, который толкал бочки с канадским виски в местном кафе speakeasy. Его руки тоже были толстыми и компактными, что противоречило его ухоженным ногтям и обручальному кольцу, которое он по-прежнему носил только для того, чтобы придать им красивый вид.

У него было хитрое лицо игрока со сверкающими карими глазами и улыбкой, которая сулила неприятности. Его черные волосы были коротко подстрижены и разделены бритвенным пробором. И это коварное выражение лица, придающее фигуре бойца, придавало ему тлеющую двусмысленность. В Эль-Марокко его заставили ждать даже с бронированием на руках. В Cotton Club ему сразу показали лучший столик в заведении. Но у Джаджа не было проблем с примирением своих физических противоречий, поскольку в них он прочитал свою собственную тайную историю. Он был местным негодяем, выдававшим себя за представителя закона. Исправившийся грешник, который молился громче остальных, не для того, чтобы Бог мог лучше услышать его, а чтобы озвучить свои собственные неумирающие сомнения.

Закончив расставлять по местам тяжелые юридические тома, он осмотрел офис в поисках чего-нибудь еще неуместного. Книжные полки были забиты до отказа, корешки располагались по высоте. Дюжина юридических блокнотов возвышалась на буфете. Как обычно, его стол был безупречен. Один угол украшала фарфоровая кружка с отколотыми краями и букетиком заточенных карандашей, другой - календарь, посвященный дню армии, на котором официозным красным шрифтом была указана дата - понедельник, 9 июля. За настольной лампой с зеленым козырьком стояли две маленькие фотографии – его единственная уступка, придающая его шестинедельному офису ощущение домашнего уюта.

На одной был изображен высокий, дородный мужчина с волнистыми темными волосами, щеголяющий яркими нашивками "Фордхэм Рэмс", его беззаботная улыбка и привычная сутулость выдавали серьезную хватку, с которой он прижимал биту к плечу. Судья поднял рамку и стер с нее дневной налет пыли, затем вернул ее на место. Его брат, Фрэнсис, не был хорошим игроком в мяч. Он был неуклюжим в перчатке и медлительным, как бык. Но дай ему быстрый мяч, и он выбил бы его из парка. Что-нибудь еще, забудь об этом. Он падал, раскачиваясь на четырех подачах. Слова "полный отсчет" нигде не было в его лексиконе.

Вторая фотография была меньше, потертая и помятая за тысячу дней, проведенных в бумажнике судьи. Улыбающийся четырехлетний ребенок приветствовал камеру, темные волосы разделены пробором и причесаны, как у его отца, глаза широко раскрыты от волнения, как будто жизнь была чем-то, чем он не мог насытиться. Судья тоже вытер пыль с фотографии, вернув улыбку своего мальчика с равной долей тоски и гордости.

Он привез с собой в Европу еще несколько напоминаний о доме – часы–брелок из стерлингового серебра, подаренные ему его старым боссом Томасом Дьюи, когда Дьюи был всего лишь специальным прокурором, а еще не губернатором штата Нью-Йорк; маленькое, украшенное резьбой распятие, принадлежавшее его брату, и фотографию его родителей, умерших десять лет назад, - но все это он хранил в своем ящике стола. Адвокату лучше всего сосредоточиться на своей работе, так его учили, и личные сувениры были не более чем костылями для расфокусированного ума.

Удовлетворенный тем, что его офис был в презентабельном виде, он подумывал о возвращении к своему столу. Посмотрев на кресло с низкой спинкой, он бессознательно сделал шаг назад, как будто оно было наэлектризовано. Даже в хорошие дни он не был терпеливым человеком. Сегодня он был откровенно пугливым. Чья-то рука легла на его запястье, и он начал крутить свои часы круг за кругом. Он не мог вспомнить, когда приобрел эту привычку, только то, что это было очень давно. Что ждало, как не благородная форма пытки?

Последняя партия документов прибыла вчера в полдень. Сорок семь картотечных шкафов, набитых тремя тысячами фунтов официальной правительственной корреспонденции, собственность Главного управления безопасности Рейха на Принц-Альбрехтштрассе 8, Берлин – штаб-квартира "СС", или шютцштаффеля - личной черной гвардии Гитлера. Шпионы судьи наверху в "C & C", занимающиеся каталогизацией и сопоставлением, сказали ему, что это те бумаги, которых он ждал: приказы о передвижении, списки раненых, отчеты после боевых действий, в которых отражена ежедневная боевая история элитных дивизий СС. Где-то внутри была информация о том, кто убил его брата. Вопрос был только в том, чтобы найти это.

Сегодня был тот самый день.

Резкий стук в дверь прервал его колебания. В кабинет вошел невысокий, помятый офицер с редеющими седыми волосами и в очках в тонкой оправе. Его форма была похожа на форму судьи. Темно-оливковый пиджак, рубашка цвета хаки с галстуком и светлые брюки в тон. "Розово-зеленый", на военном жаргоне. Как и Джадж, он был адвокатом и носил на лацкане пиджака эмблему корпуса генерального судьи-адвоката.

"Я думаю, вам лучше пойти со мной", - сказал полковник Боб Стори, начальник отдела контроля документации IMT. "Возможно, мы нашли наш горшок с золотом".

"Что это? У тебя есть имя?"

"Просто пойдем со мной. У тебя будет достаточно времени, чтобы задать вопросы позже ".

Судья схватил свое пальто и выбежал из кабинета. Коридоры дома 7 по улице Пресбург были заполнены гражданским и военным персоналом. Дня не проходило без того, чтобы где-нибудь в Германии не обнаруживалась кладовая документов. На прошлой неделе в пещере в горах Гарц было найдено 485 тонн дипломатических бумаг. За неделю до этого архив Центрального командования Люфтваффе был обнаружен в соляной шахте в Оберзальцберге, Австрия. Все, что касается удаленной деятельности, которая может быть истолкована как военные преступления, было отправлено сюда. Учитывая масштабы зверств нацистов и их склонность документировать каждое свое действие, на это ушло чертовски много бумаги.

Судья следовал за Стори на близком расстоянии, двое отмечали быстрый темп. Он был обеспокоен двойственностью своего старшего коллеги. Если они нашли горшок с золотом, почему он не был более взволнован? В конце концов, Боб Стори был его партнером в этом деле с самого первого дня – его болельщиком, его неофициальным командиром, а совсем недавно, как полагал судья, его другом.

Он подошел к Стори в свой самый первый рабочий день, прося его помочь с личным делом. Его старший брат, Фрэнсис Ксавье, был убит в декабре прошлого года в Мальмеди, объяснил он. Может ли Стори присмотреть за какими-либо документами, которые могли бы пролить свет на факты, связанные с инцидентом? Это была история, которую хорошо знал каждый американец, запечатленная в коллективной памяти страны заголовками, полными огня и язвительности: "ЗАХВАЧЕННЫЕ солдаты УБИТЫ В МАЛЬМЕДИ", "100 СОЛДАТ ХЛАДНОКРОВНО РАССТРЕЛЯНЫ" и, возможно, наиболее красноречиво: "УБИЙСТВО!" Стори немедленно согласился.

Вот подробности: утром в воскресенье, 17 декабря 1944 года, колонна американских военнослужащих, в основном военнослужащих батареи В 285-го батальона наблюдения полевой артиллерии, ехала на юг по двухполосной проселочной дороге в восточной Бельгии. День был солнечный, температура выше нуля. Землю покрыло немного снега. Мужчины путешествовали в колонне из тридцати транспортных средств – джипов, носителей оружия, тяжелых грузовиков и двух машин скорой помощи, достигнув деревни Мальмеди в 12:15. Территория была надежно под американским контролем. Указатели маршрута прошли ранее в тот же день, и за час до этого несколько других подразделений прошли тем же путем без происшествий. Но когда батарея В проходила через Мальмеди, пришло известие, что в нескольких милях к юго-западу были замечены немецкие патрули. (Хотя массированное немецкое контрнаступление, которое стало известно как "Битва в Арденнах", было начато за день до этого, сообщений о боевых действиях в этом конкретном секторе не поступало.)

Батарея B продолжалась, как и планировалось. В нескольких милях от Мальмеди, после проезда перекрестка Бауньез, пересечения пяти проселочных дорог, конвой внезапно попал под прямой огонь колонны немецких танков менее чем в полумиле от нас. По меньшей мере пять транспортных средств были подбиты, а их пассажиры убиты или ранены. Остальные немедленно остановились, многие искали защиты в овраге рядом с дорогой. Быстро приближающиеся немецкие танки продолжали вести огонь, как из пулемета, так и из пушки. Две минуты спустя танк "Пантера" смел с дороги головной джип батареи B. Перед лицом значительно превосходящих сил американские солдаты – среди них отец Фрэнсис Ксавье Джадж, S.J. - сдались.

Немецкая колонна была, по сути, ведущим элементом Боевой группы Пайпер, или оперативной группы Пайпер, быстро атакующей силы из ста пятнадцати танков, ста самоходных орудий и 4500 человек, которым было поручено прорвать американские позиции и устремиться к реке Маас. В то время как основная часть кампфгруппы продолжила движение мимо перекрестка Бауньез, отделение было оставлено позади, чтобы разобраться со своими пленными. Сто тринадцать солдат были согнаны в окружающие поля и разоружены. Несколько минут спустя немцы открыли огонь по ничего не подозревающим пленным. После того, как стрельба прекратилась, два немецких солдата прошли по полю, расстреливая раненых американцев. Удивительно, но из ста тринадцати американцев, собравшихся на поле к югу от Мальмеди, сорок спаслись, притворившись мертвыми и скрывшись в окрестных лесах, когда представилась возможность.

Это многое, что судья знал. Он собрал информацию из существующих записей: интервью с выжившими во время резни, заявления пленных немецких солдат, которые сражались в составе оперативной группы, а также описания боевых действий, данные офицерами, которые были поблизости в то время. Тем не менее, через семь месяцев после теракта он не смог опознать офицера, который отдал приказ стрелять.

Судья закрыл дверь в кабинет Стори, отказавшись от предложенного места. "Итак, что у тебя есть?"

Стори достал из ящика стола картонную папку и подвинул ее к себе через стол. "Боюсь, хорошие новости и плохие новости".

"Как это?" Судья развернул папку так, чтобы она была обращена к нему правой стороной вверх. К обложке была прикреплена розовая маршрутная карточка. Он прочитал, кому принадлежал файл, и покачал головой. Его усилия сузили список подозреваемых до трех человек, и если он не знал их лично, то был хорошо знаком с их досье. "Он был моим дальним прицелом. Парень был олимпийцем, черт возьми. Можно подумать, он должен что-то знать о честной игре. Что все решило?"

"Продолжай. Читать. Но, Девлин, я предупреждаю тебя, это будет нелегко ".

Судья сделал паузу, прежде чем открыть обложку, и вознес молитву за своего ушедшего брата. Внутри был один документ, объемом в две страницы, безукоризненно напечатанный на полевой бумаге СС. Это был отчет "после боя", составленный неким лейтенантом Вернером Плошке. Судья отважился бросить нерешительный взгляд на Стори, затем глубоко вздохнул и прочитал.

_

В 13:02 17 декабря 1944 года была замечена колонна американских джипов и грузовиков, проезжавшая через перекресток N-23 и N-32, направлявшаяся на юг по дороге Линьевиль-Сен-Вит недалеко от города Мальмеди. Лейтенант Вернер Стернебек немедленно вступил в бой с противником. Два танка "Пантера" выпустили по шесть снарядов каждый из своих главных орудий. Четыре американских транспортных средства были уничтожены. Еще пятеро были повреждены при выполнении маневров уклонения. Стернбек направил свой танк в голову американской колонны и выстрелил из пулемета поверх голов американцев, чтобы добиться их немедленной капитуляции. Командир боевой группы, майор Йохен Пайпер, приказал выкачать весь бензин из разрушенных автомобилей, а те транспортные средства, которые были в рабочем состоянии, конфисковать. После этого он продолжил свое продвижение с основным элементом ударной группы и покинул район.

Майор Эрих Зейсс, теперь командующий, приказал всем американским солдатам отправиться на соседнее поле, где их разоружили и обыскали на предмет предметов, имеющих разведывательную ценность. Сорок шесть пар зимних ботинок и восемьдесят толстых курток были переданы полевому квартирмейстеру сержанту Штайнеру. Затем Сейсс приказал вывести на поле "Пантер" 107, 111, 83 и 254 и "Тигров" 54 и 58. Все оружие было направлено на заключенных. В 14:05 он приказал артиллеристам и пехоте арьергарда открыть огонь по американцам. Стрельба длилась ровно десять минут. Было израсходовано две тысячи двести сорок четыре раунда. После этого Сейсс вышел на поле боя вместе с сержантом Ричардом Бидерманном и при необходимости нанес смертельный удар.

_

Судья отложил газету. Значит, так оно и было. Все, что он искал. Все, что ему было нужно, чтобы добиться осуждения. Сейсс уже был где-то в американской тюрьме. Как офицер СС, он подлежал автоматическому аресту, когда был схвачен. Тогда это был всего лишь вопрос времени, пока он не предстанет перед судом. Но если судья ожидал нескольких приступов удовлетворения, он был разочарован. Никакой всплеск адреналина не согрел его шею. Победный румянец не окрасил его щеки. Все, что у него было, - это имя, несколько документов и знание того, что примерно через год где-то в Германии пол провалится с виселицы и Зейсс умрет. Закон никогда не казался таким бесплодным.

"Я полагаю, это поставит точку", - сказал он, изо всех сил стараясь придать своему голосу жизнерадостную интонацию. "Нам даже не нужно будет привлекать кого-либо из наших очевидцев. Товарищи Сейсса подписали ему смертный приговор. Это точно будет палач ".

Стори коротко кивнул. "Здесь тоже есть несколько фотографий".

Судья непроизвольно поморщился, и едкая жидкость в его животе потекла снова. "О? Чьи они?"

"Немец. Они грубые, так что не думай, что тебе нужно смотреть. Я подумал, что это моя обязанность сообщить вам. Естественно, они станут частью прокурорского досье ".

"Хорошие новости и плохие новости", - сказал он.

Стори протянул ему пачку фотографий толщиной в дюйм. 8 х 10 секунд. Судья пробормотал "спасибо", затем начал перебирать их. Он почувствовал, как его сердце забилось быстрее, горло непроизвольно сжалось. Это была классическая реакция на бегство. То, что он чувствовал в суде, когда его главный свидетель опроверг его показания по делу Кросса. Первые несколько снимков показали шестьдесят или семьдесят ГИ, разбросанных по вспаханному полю. Некоторые солдаты были раздеты до нижнего белья, другие были полностью одеты. Все они были мертвы. Фотограф отказался от пейзажей ради портретов. Судья уставился на лица дюжины убитых солдат. Один все еще привлекал его внимание.

Обнаженный по пояс американский солдат лежал на снегу, череда идеальных отверстий по диагонали пересекала его торс справа налево. Одна рука была вытянута, как будто махала на прощание. На открытой ладони образовалась воронка. Отличный выстрел. Лицо было застывшим от удивления и ужаса, рот приоткрыт, глаза широко раскрыты. Тем не менее, его было легко узнать. Густые черные волосы, подбородок с ямочкой, пытливый нос – "нос ищейки", как назвал его судья, – шрам над бровью и, конечно, глаза, широко раскрытые и обвиняющие. Даже после смерти Фрэнсис Ксавье Джадж принимал меры своего младшего брата.

Сейсс приказал всем пулеметчикам открыть огонь по пленным, было израсходовано две тысячи двести сорок четыре патрона.

Судья стоял совершенно неподвижно, текст отчета о результатах эхом отдавался в его голове. Он молча крикнул Фрэнсису бежать, упасть на землю. Он видел, как его брат поднял руки в воздух, мог слышать молитву, слетающую с его губ: Да, хотя я иду через долину смертной тени, я не убоюсь зла, ибо Ты со мной; твой жезл и твой посох утешают меня. Он был свидетелем того, как беспокойство на лице сменилось страхом, затем ужасом, когда первые выстрелы разогнали зимний холод.Будь ты проклят, Фрэнсис. Выходи на палубу!

Он перешел к следующей фотографии, и его разочарование переросло в гнев.

На снимке был изображен офицер СС в камуфляжной форме, стоящий в поле, его сапог надежно уперся в спину солдата с подветренной стороны. Одна рука была зажата вокруг пряди волос, приподнимая голову, другая приставила пистолет к затылку обреченного солдата. У офицера были светлые волосы, а его лицо было испачкано грязью. На его шее висел железный крест. Другой был приколот к его груди. Герой. Четыре серебряных бриллианта на нашивке на его воротнике указывали на его звание майора. Другой мужчина стоял позади него, смеясь.

Зейсс вышел на поле боя вместе с сержантом СС Рихардом Бидерманном и при необходимости нанес смертельный удар.

Судья бросил фотографии на стол, отвернулся от Стори и закрыл глаза. Он думал, что его неустанные раскопки приучили его к потере брата, что его глубокое знание способа и обстоятельств смерти Фрэнки каким-то образом заглушило рану. Он был неправ. Рассказ немца о резне – такой фактический, такой холодный, тривиальный - в сочетании с откровенными фотографиями вскрыл его обиду и заново окрестил свою боль.

"Ты в порядке?" - спросил Стори.

Судья попытался ответить, но не осмелился заговорить. Его горло внезапно стало неподъемным, ноги слабели с каждой секундой. Каким-то образом ему удалось мрачно кивнуть.

Стори похлопал его по руке. "Как я уже сказал, есть и плохие новости".

Судья бросил на Стори уничтожающий взгляд, не обращая внимания на слезу, скатившуюся по его щеке. Что может быть хуже, чем видеть фотографию своего единственного брата, последнего члена вашей семьи, убитого на пустынном поле в чужой стране?

"Плохие новости?"

"Это Сейсс", - сказал Стори. "Он сбежал".


Глава 3


Джип помчался по Елисейским полям, мимо уличных кафе, переполненных военнослужащими, и кинотеатров, рекламирующих американские фильмы. Флаги всех цветов и национальностей торчали из парапетов и дверных проемов по всей длине бульвара: Звезды и полосы, Юнион Джек, Серп и молот, и повсюду le bleu, blanc et rouge – французский триколор. Образцы флагов, воспоминания о Дне победы, украшали случайный балкон. марсельский креп, возможно, поблек под летним дождем, но от этого не стал менее гордым.

Судья сидел в задней части джипа, одной рукой держась за шасси, а другой положив на колени объемистую папку оливкового цвета. Открытый воздух был тонизирующим средством для его одурманенной головы. Все знали, что ты не смешиваешь выпивку, и то же самое следует сказать об эмоциях, подумал он. Гнев, раскаяние, разочарование, потеря – Господи, он пропустил по рюмке каждого. Взгляд на файл отрезвил его. На его обложке по трафарету были выведены буквы "UNWCC" – Комиссия Организации Объединенных Наций по военным преступлениям – а внутри были все факты, слухи и полуправда, которые комиссия собрала о военных действиях майора Эриха Зигфрида Зейсса, бывшего офицера Ваффен СС. Последнее дополнение было сделано всего час назад.

Пересекая площадь Согласия, джип загрохотал по морю булыжников, объезжая Обелиск, древний масонский символ, который прославлял победу Наполеона над британцами в Египте, а позже послужил моделью для монумента Вашингтону. Восточный порыв ветра принес с собой привкус Сены: морской воды, мха и привкуса каприза. Справа от него стояли инвалиды - величественный каменный арсенал, расположенный в начале травяной аллеи длиной в пять футбольных полей. Сам "Маленький генерал" был похоронен где-то внутри его прохладных стен.

Куда бы Джадж ни посмотрел в этом городе, его окружала история, и все это имело отношение к войне. Он задавался вопросом, было ли глупо позволять личной неприязни препятствовать его участию в том, что обещало стать основополагающим историческим событием его времени. Он покачал головой. Война. Империя. Месть. Уменьшите их, и что у вас получилось? Гнев. Алчность. Гордость. История была всего лишь выражением личной обиды.

Два швейцара, одетые в темно-бордовые пальто, ждали у подножия лестницы, ведущей к отелю Ritz. Судья спрыгнул с заднего сиденья джипа, высоко зажав досье под мышкой, и направился вверх по широким ступеням. Боб Стори притянул его к себе, когда они вошли в вестибюль.

"Я уже говорил с судьей Джексоном и сделал заявление от вашего имени. Он самый справедливый человек, которого я встречал, но он может быть резким. Помни, нам чертовски повезло, что он вообще здесь. К счастью, он видит нас. Давайте примем это за хороший знак. Просто будь вежлив и позволь ему говорить ".

Судья Джексон был помощником судьи Верховного суда Роберта Джексона, главного американского обвинителя на предстоящем процессе по военным преступлениям и фактическим организатором Международного военного трибунала. Он был в Париже в течение дня, направляясь в Германию, чтобы разведать места для судебных процессов по военным преступлениям. Судья встречался с ним однажды, короткая встреча в Вашингтоне, чтобы поблагодарить за его назначение в IMT. Он помнил крепкое рукопожатие и стальные серые глаза, мягко произнесенные слова и то чувство миссии, которое они успешно передали. Это был один из самых гордых дней в его жизни.

"Честно, я не сомневаюсь", - сказал судья. "Разумно, это другой вопрос".

"В наши дни ты в первую очередь солдат, а уже потом юрист", - предостерег Стори. "Честность - это больше, чем вы имеете право ожидать". Его лицо смягчилось, и он подмигнул. "Что касается разумного, ну, об этом просто не может быть и речи".

Вестибюль был отделан мрамором, зеркалами и бархатной мебелью, инкрустированной сусальным золотом. Судья потратил минуту, поправляя галстук и расчесывая волосы. Он потянул за каждую манжету, убедившись, что один дюйм хлопка выступает за пределы рукава и не более. Будь он проклят, если произведет паршивое впечатление. Только Господь мог видеть ваше сердце, его учили. Все остальные судили о тебе по твоей внешности. Его форма была безупречна. Сшит на заказ от Brooks Brothers. Габардин, и тоже не из дешевых: Супер 100 на всем пути. Это стоило почти месячной зарплаты после выплаты алиментов. Бросив на себя последний взгляд, он направился к лифту.

Солдат, в первую очередь, да? Если Джексон видел это таким образом, ему не о чем было беспокоиться.

"Судебные процессы по военным преступлениям - это переломный момент, майор", - сказал Роберт Джексон со своего места во главе стола для совещаний из красного дерева. "Определяющий момент в истории. Впервые мы рассматриваем войну как преступление, а агрессоров - как преступников. Мы показываем миру, что ведение агрессивной войны больше недопустимо. Испытания - это не просто символ высшей мощи, но и высшей морали ".

Судья кивнул, сказав "Абсолютно, сэр". Он сидел справа от Джексона в гостиной роскошного люкса на втором этаже отеля. Стори сел рядом с ним, и судья почувствовал его руку, занесенную над своей рукой, готовую успокоить его, если вердикт будет не в их пользу. Он изо всех сил пытался прислушаться к совету Стори и позволить Джексону вести все разговоры. Обычно это было бы легкой задачей. Он бы не осмелился прервать человека с положением Джексона. Глава отдела по борьбе с трастом в министерстве юстиции, генеральный прокурор при Рузвельте, затем место в высшем суде страны. Это была карьера, о которой судья мечтал . Однако сегодня ему потребовалась вся сила самообладания, чтобы не перегнуться через стол, не схватить старика за галстук и не сказать ему поторопиться, черт возьми, и покончить с этим.

"Когда ты присоединился к нашему маленькому отряду, майор, ты взял на себя обязательство", - продолжил Джексон. "Не только для ваших коллег-членов IMT, но и для вашей страны, и, осмелюсь сказать, для всего цивилизованного мира, чтобы увидеть, как наш взгляд на мораль возвращается домой. Выйди, и ты окажешь всем нам медвежью услугу ".

Судья не пропустил угрозу, скрытую в словах Джексона. Не было сомнений, что его собственная карьера подвергнется наибольшему риску. Его просьба была достаточно проста: немедленный перевод в подразделение, которому поручено выследить Эриха Зейсса; командование расследованием, если возможно. Прогноз не выглядел многообещающим.

"Я ценю вашу заботу, сэр", - сказал он. "Естественно, я снова займу свою должность, как только найду Сейсса и верну его под стражу".

"А ты будешь?" ухмыльнулся Джексон уголком рта. "Любезно с твоей стороны сообщить мне. Скажи мне, у тебя есть хотя бы смутное представление, когда это может быть?"

"Нет, сэр". Судья забыл, что судья Верховного суда тоже может быть саркастичным.

"И есть какие-нибудь предположения, куда подевался Сейсс?" И снова судья сказал "нет". Стори ранее рассказала ему подробности побега. Сейсс убил двух человек, включая начальника лагеря, затем выбрался из главных ворот на виду у лагерной охраны – двух часовых на земле, двоих на вышках, у каждого из которых был пулемет 30-го калибра.

Двенадцать часов спустя никакой информации о его местонахождении получено не было.

"Я позвонил в подразделение военной полиции в Гармише ранее этим утром", - вызвался судья. "Предварительное расследование только что завершилось. Подключается контрразведка, как и отдел уголовного розыска, но штаб Третьей армии еще не передал дело. Дежурный офицер заявил, что они ищут кого-то должным образом квалифицированного."

Джексон воспринял новость скептически, переведя взгляд на Стори. "Это так, Боб? Насколько я понимаю, Дженкс - первый офицер, убитый немцем с момента капитуляции. Можно подумать, что у Джорджа Паттона к этому времени была бы дюжина людей, приставленных к делу. Третья армия, это его команда, не так ли?"

"С рабочей силой туго", - сказал Стори, опустив плечи в извинении. "Мы теряем тонну солдат каждый день. Половина отправляется домой, половина на склады R & R по пути в Японию. Вдобавок ко всему, CIC готовится к проведению важной операции через десять дней. Действительно крупная сделка под названием "Тэлли Хо". Забавные названия они придумывают ".

Но Джексон не улыбался. Он переводил взгляд со Стори на Судью, как будто пытаясь угадать, над каким планом они вдвоем работали. "Тэлли Хо?"

"Это зональное мероприятие, - продолжил Стори, - большая вечеринка, организованная для привлечения нацистов, которые до сих пор ускользали из наших сетей. Большинство из них - эсэсовцы, приговоренные к автоматическому аресту, которые так и не удосужились сдаться полиции. В общей сложности планируется участие семидесяти тысяч военнослужащих в четырех группах армий. Как я уже сказал, это большое дело ".

Судья был впечатлен глубиной знаний Стори. Начальник отдела контроля документации был посвящен в большее количество информации, чем он предполагал.

"А Геринг?" - спросил Джексон, возвращая свои крокодильи глаза к Судье. "Кто будет заниматься им в это время?"

На этот раз у судьи был заготовлен ответ. "Прошу прощения, сэр, но испытания начнутся не раньше, чем через несколько месяцев. Если меня не будет неделю, у меня все еще будет достаточно времени, чтобы провести тщательный допрос заключенного ".

"И что именно заставляет вас думать, что вы могли бы помочь, майор?" Судья прочистил горло, воодушевленный возможностью изложить свое дело. "Я десять лет проработал офицером полиции, прежде чем пришел в бар, сначала в синей куртке, затем в качестве детектива. Последние четыре года я работал в отделе убийств."

"В Германии?" Джексон вмешался, поднимая голову. Он улыбался.

"Нет, сэр", - ответил судья, сохраняя дружелюбное выражение лица. "В Нью-Йорке. На самом деле, Бруклин."

"Ах, без сомнения, это объясняет, почему вы знакомы с географией южной Германии. Ты хорошо ориентируешься в Баварии, не так ли? Вы когда-нибудь бывали в Гармише, майор? Или вообще в Германию, если уж на то пошло?"

Джексон был не просто саркастичен. Он был подлым. "Нет, сэр. Это была бы моя первая поездка. Тем не менее, я свободно говорю по-немецки. Я знаком с немецкими обычаями."

"Я знаю все о вашем тевтонском происхождении, судья. Однако причудливые истории, которые ваша мать рассказывала вам в детстве, мало применимы к выслеживанию и поимке обвиняемого военного преступника. Сейсс - опытный боевой офицер и, как я вижу из его досье, уроженец именно этого региона." Джексон глубоко вздохнул, и судья почувствовал, что встреча подходит к быстрому и неудовлетворительному завершению. "Естественно, майор, я знаю о вашем личном интересе к Сейссу. Это была одна из причин, по которой мы вообще взяли тебя в IMT. То, что случилось с твоим братом, было ужасно. И мне жаль. Но трагедии, подобные этой, слишком часто происходят на войне. Если бы они этого не сделали, никто из нас не сидел бы здесь сегодня, не так ли?"

Судья услышал последние несколько слов и прошептал их себе под нос вместе с судьей Джексоном. "Нет, сэр".

"Хорошо. Тогда ты поймешь, когда я отклоню твою просьбу о переводе. Герман Геринг должен быть осужден по всем пунктам. Он гораздо важнее, чем какой-то мелкий эсэсовский хулиган. Мы не собираемся преследовать Сейсса и его коллег в судебном порядке до следующего года. Он мелкая сошка в схеме вещей. Конечно, твой брат понял бы это. В конце концов, он был иезуитом. Это вопрос логики, чистой и простой. Джеззи любят Аквинского." Джексон наклонился вперед и похлопал судью по предплечью. "Хорошо поработай с Герингом, и я назначу тебя ведущим обвинителем на вторичных процессах. Я уверен, что Сейсс к тому времени снова будет под стражей. Как тебе это?"

Судья встрепенулся от прикосновения. Что подумал Джексон? Он променял бы своего брата на повышение в IMT? "Сэр, я умоляю вас передумать".

"Решение окончательное. О переводе не может быть и речи ". Джексон стукнул рукой по столу, как молотком, затем поднялся, одергивая застежки своего жилета. "Передай мои наилучшие пожелания Германну. Ты знал, что они называют его "Жирной штукой"? Я слышал, это сводит его с ума ".

Судья поднялся вместе с ним, и когда он заговорил, его голос утратил прежнюю почтительную сдержанность. "Этим утром мы получили неопровержимые доказательства того, что Эрих Зейсс приказал убить наших мальчиков в Мальмеди. Это то доказательство, ради которого прокурор убивает: отчет, написанный его собственными людьми, изобличающий его на месте преступления. Конечно, я осознаю свою ответственность перед судом и моей страной, но Фрэнсис был моим братом. Мои обязанности перед ним превыше всего ".

"Пожалуйста, майор, давайте не будем усложнять это больше, чем это должно быть ..."

Наконец, настала очередь судьи прервать. "Я провел всю свою взрослую жизнь в качестве служителя закона", - утверждал он. "Меня учили преследовать тех, кто нарушает закон, и учили использовать свои мозги и рассуждения, чтобы гарантировать, что они не сделают этого снова. Впервые я могу использовать то, чему научился, чтобы проявить некоторую справедливость по отношению к кому-то из моих близких. Если я не сделаю все, что в моих силах, чтобы привлечь к ответственности человека, убившего моего брата, – животное, хладнокровно убившее семьдесят американских мальчиков, – все мои годы работы в полиции, все мое время в баре будут потрачены впустую ".

"Фигня", - продолжил Джексон, называя свой тон и повышая его на ноту. "При всем моем уважении к вам, майор, и вашему брату, у вас нет ни единого шанса найти Эриха Зейсса, как у снежного кома в аду. Вы будете тратить время всех, особенно свое. Теперь, если это все, ты свободен ".

"Нет, сэр", - возразил судья. "Это еще не все. Если я не получу этот перевод, я планирую немедленно сложить с себя полномочия ".

"И что именно делать? Найти его самому? В одиночку ты не выберешься из Парижа целую неделю. И если бы ты это сделал, что тогда? У тебя есть машина? Бензин?" Джексон хрипло рассмеялся. "Прочитай свои документы о призыве, сынок. Вы вступили в армию Соединенных Штатов во время войны. Ты служишь на благо своей нации на досуге. У тебя нет полномочий подать в отставку ".

Судья посмотрел на Стори в поисках поддержки, но его коллега постарше отошел к окну и стоял, глядя вниз на Вандомскую площадь, качая головой. Внезапно Джадж понял, что зашел слишком далеко, что позволил своему желанию почтить память брата взять верх над здравым смыслом. В конце концов, он разговаривал с помощником судьи Верховного суда. Тем не менее, он не мог сейчас сдаться. "Черт возьми, сэр, все, о чем я прошу, это дать Эриху Зейссу шанс изучить закон в полной и надлежащей мере. Ты сказал, что хочешь, чтобы я помог донести до дома нашу новую мораль. Прекрасно. Позвольте мне начать с него. Если бы Сейсс убил твоего брата, разве ты не хотел бы сделать то же самое?"

Глаза Джексона расширились – от гнева, удивления и, возможно, как надеялся судья, даже понимания, – затем он повернулся и гордо вышел из гостиной. "Я вернусь через минуту, майор. Сядь и постарайся не создавать из себя помеху. Боб, пойдем со мной".

Судья налил себе стакан воды из хрустального графина, затем рухнул на желтую кушетку, глубоко вздохнув. Сделав глоток, он услышал голоса Джексона и Стори за дверями спальни, поднятые в не совсем дружеской беседе. Откровенный обмен мнениями, как сказали бы газеты. Он просто надеялся, что Стори выступал за его перевод, а не против военного трибунала. Где-то там, в прошлом, он в спешке нарушил субординацию. Его единственным утешением было то, что Фрэнсис сделал бы то же самое для него.

Закрыв глаза, он вспомнил, когда в последний раз видел своего брата, 2 августа 1943 года. Отъезд Фрэнки в Англию. Они вдвоем прощаются, одни среди десятитысячной толпы, собравшейся на пирсе 4B Бруклинской военно-морской верфи. Фрэнсис был одет в солдатскую форму оливкового цвета с капитанскими нашивками, приколотыми к одному лацкану, и крестом Спасителя на другом. Ему предстояли десять дней бурного моря, тесноты и паршивой еды, не говоря уже о нацистской волчьей стае, дышащей ему в затылок, и он никогда не выглядел счастливее.

"Эй, парень, не строй из себя героя", - сказал судья, подражая грубому голосу Спенсера Трейси и похлопывая своего брата по руке. Фрэнсис не мог насытиться Трейси."Город мальчиков", "Женщина года", "Отважный капитан" – это были его любимые фильмы.

"Это Божье решение", - стоически ответил Франциск. "Не мой".

"Эй, Фрэнки, я пошутил. Что ты собираешься делать, в любом случае? Бросать Библии в Гитлера?"

Наконец, улыбка. "Если бы это могло остановить войну на день раньше, я бы, конечно, остановил". Фрэнсис был выше на четыре дюйма и перевешивал его на добрых семьдесят фунтов. Если бы Римско-католическая церковь обязала дать обет голодания, он бы никогда не закончил семинарию. Судья подошел для последнего объятия. Он поцеловал своего брата в щеку и позволил притянуть себя ближе. Он знал, что должен быть тем, кто идет. Фрэнсису было сорок три года. Без очков он не мог видеть дальше подола своей сутаны и плакал, как ребенок, глядя на фотографии. Это был он во всем. Нарисовать самую трудную работу и улыбаться по этому поводу.

"Я люблю тебя", - сказал судья.

Фрэнсис долго и пристально смотрел на него, сбитый с толку чувствами своего брата. Факт был в том, что эти двое никогда не были особенно близки. Слишком много проповедей со стороны Фрэнсиса. Он говорил об огне и сере с тех пор, как ему исполнилось двадцать три, а судье тринадцать. Покайтесь все грешники, иначе вы будете низвергнуты в бездну. За ожиданием, ответственностью и, после развода Джаджа, негодованием скрывалась тройственная любовь. Как и сказал Джексон, он был "Джеззи". Один из воинов Христа Игнатия Лойолы. Чего ты мог ожидать?

"Не беспокойся обо мне, Дев. Со мной все будет в порядке ". И затем, как будто для того, чтобы доказать свою точку зрения или, оглядываясь назад, возможно, свою непобедимость, он снял с шеи кожаный ремешок, сдернул распятие и передал его Судье. "Помни, Дэв, Господь заботится о своих".

Судья открыл глаза, вспоминая фотографии, которые он видел этим утром. Франциск, распростертый на грязном поле, с дюжиной пулевых отверстий, его последнее благословение. Сапог Сейсса в спине солдата. Нет, Фрэнки, больше он этого не делает. В наши дни вам приходится заботиться о себе.

Джексон и Стори вернулись в гостиную час спустя. Если решение и было достигнуто, их мрачное поведение не выдавало этого. Судья встал, желая сделать последнее заявление, но Джексон заговорил прежде, чем у него появился шанс.

"Хотите верьте, хотите нет, но я понимаю вашу дилемму. Вы привели убедительные доводы в свою пользу. И если я не признаю закон, стоящий за вашим аргументом, я признаю чувство. Никогда не стоит недооценивать ценность эмоций для жюри. Или страсть. Иногда достаточно одной слезинки, чтобы разрушить самую надежную защиту, хотя я буду благодарен тебе, если ты оставишь моего брата в покое, если когда-нибудь будет следующий раз ".

У судьи больше не было проблем с тем, чтобы следовать совету Стори держать рот на замке. Любой юрист мог бы распознать преамбулу к хорошим новостям. Одна вещь беспокоила его. Почему, черт возьми, Стори выглядел таким мрачным?

Раздался стук в дверь, и Стори бросилась открывать. Посыльный, одетый в обноски песочного цвета, с аварийным шлемом под мышкой, передал желтый конверт, попросив Стори подписать квитанцию. Стори нацарапал свою подпись, затем передал конверт Джексону, все время избегая пытливого взгляда судьи.

"Я полагаю, это ваше", - сказал Джексон, протягивая конверт судье.

Судья разорвал телеграмму. В нем говорилось: "Согласно устному приказу Верховного Главнокомандующего Вооруженными Силами Европы. Майор Девлин Парнелл Джадж, ДЖАГ, немедленно переводится на временное исполнение обязанностей в канцелярию главного маршала Третьей армии Соединенных Штатов под командованием генерала Джорджа С. Паттона. Продолжительность перевода не должна превышать семи дней и закончится в 00:00 часов 14 июля 1945 года. Каждый член этой команды должен оказывать этому офицеру любую помощь, которую он попросит. Подпись: генерал Дуайт Д. Эйзенхауэр ".

Судья хотел улыбнуться. Он добился перевода в третью команду Паттона, и ни много ни мало с благословения Эйзенхауэра. Но что-то в телеграмме обеспокоило его. Читая это во второй раз, его глаза наткнулись на слова, которые оставили его волнение мертворожденным. "Продолжительность перевода должна составлять семь дней". Семь дней! Ему потребовался бы день только на то, чтобы съездить в Бад-Эльц и ознакомиться с обстановкой. Перевод был едва ли лучше, чем полный отказ. Если когда-либо он и одерживал пиррову победу, то это была она. Вот и все для удрученного взгляда Стори.

"Я не могу позволить тебе путешествовать по всей Европе по своему усмотрению", - объяснил Джексон. "Это ускорит ход событий. Делай свою работу, найди его и возвращайся. Надеюсь, я делаю тебя счастливым ". Судья поклонился, как того требовали приличия. "Да, сэр, я ценю ваши усилия от моего имени. Спасибо тебе ".

Джексон неторопливо подошел к буфету и налил себе стакан скотча. "Кстати, в Бад-Тельце вы должны чувствовать себя как дома. Главный маршал - это парень по имени Маллинс. Позвонить в колокольчик?"

"Это, должно быть, Спаннер Маллинс, сэр?"

"Если Спаннер - это какое-то прозвище для Стэнли, то да, так и было бы. Ваш бывший начальник участка рад видеть вас на борту. Сказал, что Тэлли Хо ужасным образом истощает его ресурсы. Он спросил, может ли вам быть предоставлено более длительное пребывание, но мне пришлось ему отказать. Сказал ему, что ты слишком хороший человек, чтобы проигрывать бесконечно."

Судья снова пробормотал "спасибо". Он был рад отчитываться перед Маллинсом, но вряд ли удивлен. Половина Нью-Йорка была в Европе. Его командиром на допросах был Джон Харлан Амен, бывший окружной прокурор Бруклина. Телфорд Тейлор, известный адвокат с Парк-авеню, который завербовал его после окончания юридической школы, также работал под началом судьи Джексона, и теперь, кто должен появиться, как не Спаннер Маллинс, командир двадцатого участка в течение десяти лет в качестве полицейского Нью-Йорка. Он слышал, что его бывший босс был прикреплен к персоналу Паттона. Он должен был догадаться, что это будет в кабинете главного маршала.

"Завтра утром я лечу в Нюрнберг", - сказал Джексон. "Если вы хотите поймать попутку, будьте в аэропорту Орли в девять часов. Семь дней, майор. В следующий понедельник я хочу, чтобы вы в "Пепельнице" в Люксембурге начали допрос "Жирной дряни". Это понятно? О, и, судья, еще одна последняя вещь. Ты отправляешься в распоряжение Паттона. Убедитесь, что ваша обувь начищена."

Вернувшись в свой офис на 7 улице Пресбур, Боб Стори запер дверь и бросился к своему столу. Открыв шкаф у окна, он достал потертый черный телефонный аппарат, потянув за шнур позади него, чтобы он мог установить аппарат на своем столе. Сняв трубку, он набрал девятизначный номер в Лондоне.

Женщина ответила после трех гудков. "Персонал".

"Мне нужно поговорить с Уолтером Уильямсом, пожалуйста. Это его племянник, Виктор ".

"Спасибо тебе. Я проведу тебя прямо до конца ".

Прошло две минуты, пока на линии не раздался глубокий, хриплый голос. "Это ты, Боб? Мы в безопасности?"

"Да, Билл, линия свободна", - сказал Стори. "У нас здесь складывается довольно интересная ситуация. Военный преступник сбежал, и один из парней Джексона хочет отправиться за ним ".

"Адвокат? Ты шутишь?" "Я полагаю, что все мы когда-то занимались этим ремеслом в нашей жизни. В отличие от нас, этот занимался захватывающими вещами, прежде чем присоединиться к бару ".

Стори провел первую часть года на задании для своего друга "Билла". Путешествуя в тылу русских, он сопровождал команду юристов Красной Армии, когда они разбирались с предполагаемыми военными преступниками. Обычно обвиняемых приводили в суд на рассвете, судили к обеду и расстреливали в сумерках. Это не было проявлением справедливости. Просто сила.

"Это правда?" - спросил Билл. "Не оставляй меня в подвешенном состоянии".

"Так случилось, что этот человек в своей прошлой жизни был блюстителем порядка".

"Мы называем их полицейскими за пределами Техаса", - засмеялся Билл. "Расскажи мне подробности".

Стори передал новости о побеге Сейсса, интересе судьи к немецкому офицеру и его успехе в получении перевода в Третью армию Паттона, управление главного маршала. Он даже дословно процитировал текст приказов Эйзенхауэра. Фотографическая память была одним из качеств, которые сделали его такой привлекательной находкой.

"И когда судья уезжает?"

"Завтра утром", - сказал Стори.

"Что ж, ты был прав, что дал мне знать, Боб. Большое спасибо. Я прослежу, чтобы мы не спускали с него глаз. В конце концов, мы бы не хотели, чтобы мальчик доставлял нам какие-либо неприятности ".


Глава 4


Настойчивый стук в дверь спальни пробудил его ото сна.

"Герр Зайсс, пора просыпаться. Ты должен немедленно одеться и прийти в салон ".

"Софорт", ответил Сейсс, его голос сразу же стал четким. Прямо сейчас.

Подняв голову с пуховой подушки, он прищурился в темноте и усилием воли сфокусировал взгляд на комнате. Медленно, неохотно, это подчинилось: шкаф, куда он повесил свою одежду; ночной столик, на котором для него был установлен таз с водой для умывания; дамасские занавески, задернутые, чтобы не пропускать утренний свет. И вместе с этим воспоминания о прошлой ночи.

Освободившись из лагеря, он бросил фургон и направился в лес. Его целью была лесовозная дорога, которая проходила вдоль гребня горы – двухмильный забег в гору. Его возбуждение от того, что он свободен, прошло после первого наклона, оставив ноги дрожащими, а легкие горящими. Вряд ли это самая большая надежда его нации. Чтобы подкрепить свою решимость, он ухватился за стыд из-за того, что чуть не сорвал побег, но за последние полмили и это чувство исчезло. Гнев перенес его через гребень горы, его ярость из-за жалкого состояния, в котором его оставили Дженкс, Власов и вся военная машина союзников.

Он сразу заметил "Мерседес", спрятанный в березовой роще так, что был виден только его хромированный нос. Пара фар вспыхнула один раз, и двое мужчин, одетых в официальную деловую одежду, выбрались из кабины. "Поторопитесь, герр штурмбанфюрер", - прошептал один. "В багажник. Олимпикштрассе свободна только до одиннадцати вечера."

Приблизившись к ним, Зейсс присмотрелся к машине: Mercedes touring sedan 1936 года выпуска, черный, со спицевыми колпаками, шинами whitewall, а на сетчатой решетке радиатора красовался малиновый значок, на котором витиеватым белым готическим шрифтом была выведена буква B - символ Bach Industries: крупнейшего производителя вооружений в Германии. Он думал, что узнал это; теперь он был уверен. До войны он сотни раз ездил на этой самой машине.

Наконец, он понял, кто его вызвал. Оставался только один вопрос: почему?

Это было шесть часов назад.

Сейсс подошел к ночному столику и плеснул водой себе в лицо, затем на грудь и шею. Вытираясь, он пересек комнату, чтобы раздвинуть шторы. Солнечный свет залил спальню. Он открыл окно, и волна горячего воздуха окатила его. Было не шесть утра, а шесть вечера. Он проспал восемнадцать часов без просыпу.

В шкафу висели три комплекта одежды. Он выбрал пару коричневых брюк и белую рубашку. Надевая их, он уставился на свое тело в зеркале. Его лицо и предплечья были окрашены в насыщенный горный коричневый цвет, но все остальное было призрачно-бледным. Шрам от пули русского оставил уродливый розовый рубец длиной в четыре дюйма над его талией. Он мог легко пересчитать свои ребра. Его руки, однако, сохранили свой тонус.

Однажды он сделал тридцать семь подтягиваний, чтобы выиграть соревнование батальона по фитнесу. Он был менее доволен своей осанкой. Поздно раскрывшийся парашют сдавил три позвонка в его позвоночнике и оставил его слегка перекошенным, с наклоном примерно на дюйм влево. Его волосы стали почти белыми под горным солнцем, но лицо было слишком худым, его омрачал затравленный взгляд, который он видел у стольких других солдат и поклялся никогда не перенимать себя. Когда-то женщины находили его красивым. Они сказали ему, что у него добрый рот и проникновенные глаза. Подойдя ближе к зеркалу, он изо всех сил пытался найти намек на сострадание, которое они видели. Он не мог.

Застегнув рубашку, он схватил блейзер от loden и в последний раз оглядел себя. Его шок был мгновенным и ошеломляющим. В ответ на него смотрел гражданский. Человек, который никогда больше не наденет форму своей страны. Человек, который проиграл войну. Щеки вымыты, волосы причесаны, одежда в порядке, он больше походил на сельского сквайра, чем на беглеца из американского лагеря для военнопленных. Ему пришла в голову мысль, что он предает товарищей, которых оставил в восьмидесяти милях отсюда, в загоне с колючей проволокой. Он отклонил это. Любой человек, который хоть немного пострадал на войне, знал, что никогда нельзя сомневаться в своей удаче. Удача была как путевка на выходные: никогда не приходила слишком рано и всегда слишком быстро уходила. Кроме того, Сейсс не предполагал, что в ближайшее время уйдет в отпуск.

Гостиная виллы Людвиг не изменилась с начала войны. Диваны в стиле Людовика XV, обитые бордовым ситцем, занимали все стены. Bosendorfer grand, всегда отполированный так, как будто специально для выступления в этот вечер, делил свой уголок с бессмертной финикийской пальмой. А со стен свисала одна и та же череда унылых пейзажей Каспара Фридриха. Мавзолей для живых, заметил Сейсс, входя в зал с мраморным полом.

"Эрих, так приятно видеть тебя", - объявил Эгон Бах, поднимаясь с кресла с высокой спинкой. "Спит великий целитель? Ты выглядишь в форме, учитывая все обстоятельства ".

В каждой большой семье есть свой коротышка, и Эгон Бах, младший из семи детей Баха, претендовал на титул. Он был очень невысоким и очень худым, а его коротко подстриженные каштановые волосы, на целый дюйм выше уха, красноречиво говорили о его любви ко всему фашистскому. Однако именно его видение удержало его от активной службы. В его черепаховых очках были линзы с такими толстыми стеклами, что его обсидиановые глаза смотрели на вас с конца пьяного коридора. Но Сейсс никогда не слышал, чтобы он жаловался на свои физические недостатки. Вместо этого Эгон присоединился к семейному бизнесу и использовал свое положение единственного наследника в представительском люксе, чтобы принести ему славу, которой никогда не добьется поле битвы. Какую бы неприязнь он ни испытывал, оставшись за бортом матча, он направил ее в свою работу. Последнее, что слышал Сейсс, он был назначен в исполнительный совет фирмы, самым молодым членом на тридцать лет.

"Привет, Эгон. Я приношу извинения за то, что заставил твоего отца ждать ".

"Не извиняйся перед отцом", - бодро сказал он. "Извинись передо мной".

"Ты?"-спросиля. Сейсс пожал руку невысокого мужчины, обнаружив, что пожатие прохладное и липкое. "Ты позвал меня сюда?"

Самодовольная улыбка. "Я управляю фирмой уже год".

Сейсс с трудом представлял себе маленького человечка, на два года младше его, управляющим таким гигантом, как "Бах Индастриз". Немного похоже на Геббельса, управляющего рейхом. "Я не слышал, что твой отец ушел на пенсию".

"Он этого не сделал - по крайней мере, официально. Американцы держат его под домашним арестом. В прошлом году он перенес серию инсультов, которые сделали его слабым. Он умрет еще до осени".

Не улыбайся, Эгон, или я надену на тебя наручники, подумал Сейсс. "И как получилось, что вы избежали интереса союзников? Они основательная компания ".

"Тщательно, но прагматично", - ответил Эгон, чувствуя его гнев, делая мудрый шаг назад. "Мы пришли к соглашению. Меня объявили необходимым для восстановления Германии ".

"А ты? Браво". Сейсс поднял бровь, но решил больше не углубляться в тему. Баки всегда заключали какие-то соглашения с теми, кто был у власти. Монархи, республиканцы, фашисты. Неудивительно, что Эгон о чем-то договорился с американцами. Подойдя к окну, Сейсс выглянул из-за кружевных занавесок. В пятидесяти метрах от нас двое американских солдат стояли на страже у входа на подъездную дорожку виллы Людвиг. "Где они были, когда я приехал прошлой ночью?"

"На службе, конечно. В противном случае, я бы встретил тебя сам ".

Действительно, договоренность. Достаточно, чтобы очистить Олимпикштрассе от военной полиции на час, но не для того, чтобы избавиться от постоянной охраны. Все оказалось сложнее, чем говорил Бах. " А твоя семья? Как твои братья справились?"

Эгон снял очки, и когда он протирал их галстуком, его беззащитные глаза скосились. "Фриц был убит в Монте-Кассино год назад. Хайнц был в ваших краях, в излучине Днепра на Украине. Очевидно, его танк получил прямое попадание. Это был один из наших: Panzer IV от нашей Essenmetalwerke. Какой позор". Этот урод, похоже, был больше обеспокоен поломкой оборудования, чем смертью своего брата. "Ты знал о Карле. Семь убийств, прежде чем он перелетел через Ла-Манш."

"Да, я слышал". Баки, может быть, и высокомерная компания, но они были храбрыми. Трое из четырех сыновей погибли. Фюрер не мог требовать большего ни от одной семьи. "Мои соболезнования".

Поставив стаканы на место, Эгон достал два пива из бара cherrywood side. "За павших товарищей".

"Пусть их воспоминания никогда не будут забыты".

"Хакер-Пшорр" был теплым, но все же любимым напитком Сейсса, а его горьковатое послевкусие воскресило воспоминания о времени, проведенном с семьей Бах. В этой комнате он слушал, как Ханс Фризше, голос немецкого DNB, объявил об аншлюсе с Австрией, а год спустя - об аннексии Суданской области. В этой комнате он получил приказ об отмене его отпуска в августе 1939 года. В этой комнате он опустился на одно колено и попросил единственную женщину, которую он когда-либо любил, выйти за него замуж. На мгновение он позволил себе плыть по течению своих горько-сладких воспоминаний. Прежде чем он смог остановить себя, он спросил: "А Ингрид?"

"В Зонненбрюке, забочусь об отце". Бахам принадлежали дома во всех уголках Германии. У каждого было имя. Зонненбрюке был их роскошным охотничьим домиком в Гимгауэрских Альпах. "Она всегда хотела быть врачом", - добавил Эгон. "Теперь у нее есть шанс".

"А Вилимовский?" Эгон резко покачал головой. "Сбит на востоке год назад. Жаль, что девушка овдовела так рано, хотя я беспокоюсь о мальчике. Всего шесть. " Внезапно он замер, его голос повысился на ступеньку. "Тебе не интересно, не так ли?"Или ты был таким все это время?

Сейсс встретился с непристойным взглядом Эгона, но его мысли были с Ингрид, а время было ясным осенним днем 1938 года. Они встречались год, и он приехал в то утро, чтобы провести свой абонемент на выходные на вилле Людвиг, прежде чем продолжить обучение пехоты в Брансуике. Вопреки воле своего отца она решила изучать медицину. Поскольку евреям было запрещено практиковать, росла нехватка врачей, и она стремилась порвать со своей семьей. Даже сейчас он мог видеть ее, когда она упала на диван в той преувеличенной манере, которая приводила в бешенство ее отца, - идеально уложенный беспорядок платиновых волос и рубиново-красная помада.

"Я решила снять собственную квартиру", - сказала она после того, как они выпили по чашке чая.

"Для чего?" он спросил. "У тебя здесь достаточно места. Кроме того, твой отец этого не допустит."

"Я хочу, чтобы мы были одни. Ты мог бы приходить ко мне в любое время, когда захочешь. Меня тошнит от врывающихся Фрица или Хильды. Эгон наблюдает за нами через замочную скважину ".

"Не будь глупым. Тебе всего восемнадцать." Ему был двадцать один год, и он был воплощением мудрости.

"Почти девятнадцать", - кокетливо ответила она, проводя пальцем по серебряному шрифту, вышитому на его левом предплечье. LAH:Leibstandarte Adolf Hitler. "Офицер, назначенный в телохранители фюрера, не должен спрашивать моего отца каждый раз, когда он хочет меня видеть".

Эрих обдумал дилемму. Ему не нравилось признавать, что он был приверженцем правил. Ранее в тот же день они поспорили о ее макияже и одежде.

Придерживаясь партийной линии, он поймал себя на том, что говорит, что слишком много помады не по-немецки и что брюки унижают ее женственность. Он даже заявил, что эсэсовца нельзя видеть с "женщиной в брюках". При этих словах Ингрид разразилась смехом, и через мгновение он присоединился к ней. Он знал, что то, что он сказал, было нелепо, но неконтролируемая часть его натуры заставила его защищать философию партии. Он был, прежде всего, хорошим национал-социалистом. По правде говоря, он обожал ее облегающие блузки и мягкие локоны. Идея провести ночь наедине с Ингрид Бах была невыносимой.

"Я думаю, музейный квартал был бы лучшим местом для начала поисков, не так ли?" Ингрид вскрикнула от восторга и притянула его к себе.

Направив его руку к своей груди, она поцеловала его совсем не по-немецки.

"Я сказал, ты все еще не заинтересован?" Эгон повторил.

"Конечно, нет", - отрезал Сейсс, его внимание снова было приковано к "здесь и сейчас". Он был зол на себя за то, что позволил своим эмоциям свободно править. Поджав челюсти, он принял сухой тон, которому учат всех офицеров СС. Sachlichkeit, так это называлось. Способность смотреть на обстоятельства со строгой объективностью. "Пожалуйста, передайте мои наилучшие пожелания ей и мальчику".

"Я обязательно это сделаю", - грубо рассмеялся Эгон. "Хотя я не уверен, что она будет слишком довольна. Ты знаешь, она так до конца и не оправилась."

"Это было другое время", - сказал Сейсс, отвечая на свои собственные обвинения, а также на обвинения своего ведущего. "У одного были обязательства".

"Как член партии, я понимаю. Как брат Ингрид, я придерживаюсь другой точки зрения. Ты причинил ей сильную боль ". Сейсс допил свое пиво и поставил пустой стакан. Пять минут слушал гнусавый рев Эгона, и он вспомнил, как сильно ненавидел этого наглого ублюдка. Его тошнило от светской беседы. Он рисковал своей жизнью, чтобы быть здесь, и убил двух человек в процессе. Пришло время приступить к делу.

"В любом случае, как ты меня нашел?"

"Это было легко, как только я понял, что ты будешь в списке военных преступников союзников. И все же, я бы подумал, что в свое время ты научился выполнять приказы. Это было глупо - убить начальника лагеря. Он был с нами, ты знаешь."

"Это было необходимо".

"Это было опрометчиво. Еще один нацист в бегах ничего не значит для американцев. Но вам пришлось убить офицера. Черт возьми, чувак, о чем ты думал?"

Сейсс напряг мышцы на шее, когда его гнев вспыхнул. Что мог Эгон Бах знать о необходимости отомстить за своих товарищей? Чтобы очистить свою душу кровью твоего врага? О красоте смотреть в глаза человеку, когда он умирает от твоей руки? Гнев маленького мужчины разжег его нетерпение узнать причину, по которой ему было велено приехать в Мюнхен. Но будь он проклят, если спросит.

Чтобы умерить свое беспокойство, он сцепил руки за спиной и сделал медленный круг по комнате. Его взгляд упал на участок стены, где раньше висела копия золотого партийного значка Альфреда Баха, высшей награды, которой нацистская партия награждала гражданских лиц. На его месте была фотография Альфреда Баха с Эдвардом YIII, английским монархом, который отказался от своего трона, чтобы жениться на разведенной американке. Потрясенный, он внимательнее рассмотрел другие фотографии, висящие рядом. Цветная фотография, на которой Адольф Гитлер благодарит Альфреда Баха за кресло ручной работы, подаренное ему на пятидесятилетие, была заменена на фотографию Баха постарше в компании Чарльза Линдберга, знаменитого американского летчика. На другом изображен Альфред Бах, пожимающий руку Уинстону Черчиллю, около 1912 года.

"Неразумно носить свою преданность на виду", - подхватил Эгон с другого конца комнаты. "В наши дни трудно встретить кого-либо, кто добровольно вступил в партию, не говоря уже о том, кто фактически привел нашего фюрера к власти. Мы - нация страдающих амнезией. Национал-социализм мертв, Эрих ".

Но Сейсса не интересовали извинения за косметический отказ Баха от вечеринки. "А Германия?"

"Отечество никогда не умрет. Мы с тобой этого не допустим. Что сказал Гердер о чуде нашей страны – ее духе?"

"Это будет процветать, пока жив хоть один немец", - процитировал Зейсс из древнего учебника.

"Именно. Тогда поторопись. У нас есть четверть часа до прибытия наших гостей. Я представляю, как ты умираешь с голоду". Когда Сейсс последовал за Эгоном Бахом в коридор, он остановился, чтобы в последний раз взглянуть на гостиную. Ветка хризантем украсила уголок, ранее отведенный для национал-социалистического баннера. Бронзовый бюст Гитлера, отлитый Фрицем Тодтом, был заменен точной копией Давида Микеланджело. И, конечно, был вопрос с фотографиями.

Комната изменилась.

Это был Эрих Зейсс, который этого не сделал.


Глава 5


Они шли вниз, вниз, вниз по выложенным белой плиткой катакомбам, освещенным мигающими лампочками в стальных сетчатых клетках, по проходу, такому узкому и сырому, что Сейсс чуть не поддался недавно приобретенной клаустрофобии. И вот, триста тридцать семь ступенек спустя, они прибыли. Путь им преграждала серая стальная дверь, достаточно большая, чтобы запереть котельное отделение линкора "Бисмарк". Над ним слова LUFTSCHUTZBUNKER 50 PERSONEN были написаны идеальным черным шрифтом. Бомбоубежище. Пятьдесят человек.

Эгон навалился плечом на дверь и толкнул ее. "Возможно, немного драматично, но необходимо. Моим коллегам тяжело посещать главный дом."

"Вы хотите сказать, что они не могли поместиться в багажник "Мерседеса"?" Сухо спросил Сейсс.

Эгон не смеялся. "Тогда продолжай. Это не те люди, которых заставляют ждать ".

Первой мыслью Сейсса было то, что он никогда не видел приюта, украшенного так роскошно. Подземное убежище было обставлено как вестибюль отеля Adlon в Берлине: темно-синие ковры, журнальные столики из тикового дерева, изящные диваны. Не хватало только вавилонского фонтана, извергающего воду из хобота слона, и елейного метрдотеля, жаждущего проводить их к столику.

Двое мужчин постарше стояли в ожидании в центре комнаты. Приветствуя их, Эгон повернулся к Эриху и сказал: "Я полагаю, вы знаете мистера Вебера и мистера Шницеля".

"Добрый вечер, джентльмены. Прошло некоторое время." Сейсс обменялся крепким рукопожатием с каждым мужчиной, сопровождаемым коротким кивком и хрустящим щелчком каблуков. Он работал с обоими во время войны, и если они не были друзьями, то уж точно были хорошо знакомы. Роберт Вебер был вице-председателем северогерманского алюминиевого концерна, крупнейшей металлургической компании страны. Артур Шницель был финансовым директором FEBA, монолитного химического концерна.

"Вы хорошо выглядите, майор", - сказал Вебер. "Позвольте мне поздравить вас с побегом".

"Да, поздравляю", - каркнул Шницель, - "хотя мы могли бы обойтись без театральности".

Сейсс ответил с натянутой улыбкой, пронзительно глядя в серые глаза старика, пока тот не отвел взгляд. Во время его пребывания на посту адъютанта рейхсфюрера СС Гиммлера по промышленным вопросам его задачей было обеспечить удовлетворение потребностей в рабочей силе, необходимой для запуска их заводов на полную мощность. В те дни он был золотым мальчиком Гиммлера, отвечал за ведение переговоров по контрактам между наиболее важными промышленными концернами Германии и Главным управлением СС по перевозке иностранной рабочей силы, в основном евреев и мишленов из Польши и России. Внезапно стало ясно, почему они встречались в бункере после воздушной атаки, а не в гостиной Эгона. Как и он, Вебер и Шницель разыскивались союзными державами за военные преступления. Рабский труд, без сомнения. Не всех можно было объявить "необходимыми для восстановления Германии".

"Джентльмены, это не кофейный клатч", - сказал Эгон, порхая между ними в своем обычном неистовом темпе. "Нам нужно многое обсудить, а времени мало. Угощайтесь бренди и сигарами, тогда давайте начнем ". Шницель и Вебер налили себе по щедрой порции ИЗОПА, затем заняли свои места на бордовом бархатном диване. Сейсс сел напротив них, выбрав антикварное кресло. Нет ничего лучше небольшого дискомфорта, чтобы сосредоточить разум на текущих делах.

"Германия в руинах", - заявил Эгон Бах, проскользнув между Шницелем и Вебером. "У нас нет электричества. Канализации - капут. С апреля почта не доставлялась. У нас больше нет правительства, полиции или даже футбольной команды. Уголь дороже икры, а сигареты стоят больше, чем они оба вместе взятые.VerrьCkt! Сумасшедший!"

"Мы разделенный народ", - сказал Вебер, принимая эстафетную палочку. Одетый в строгий черный костюм, с моноклем в глазу, он был воплощением своей родной Пруссии. "Союзники разделили страну на четыре зоны оккупации. Британцы захватили Рур и север. Французы, Рейнланд и Саар. Американцы контролируют центр от Баварии до Нидерсахсена, а русские украли восток ".

"Наша индустрия в руинах", - продолжил Шницель. "Франкфурт, Кельн, Мангейм – все выровнено. Молодой Бах потерял здесь семьдесят из своих девяноста растений. Шестьдесят процентов его производственных мощностей уничтожено ". Невысокий седовласый мужчина, потерявший правую ногу на Сомме в 1916 году, Шницель носил свои костыли и аккуратно подколотые брюки с большей гордостью, чем любую медаль. Друзья и враги одинаково знали его как "Аиста". "Мне вряд ли стало лучше. Пятьдесят пять процентов моих фабрик повреждены и не подлежат ремонту ".

"Но его можно спасти", - добавил Вебер. "Ни одну из наших компаний не заставляли полностью останавливать производство. Дайте нам пять лет, и мы сможем вернуть наш выпуск к тому, что было до войны. Ключом к возрождению Германии является перестройка нашей промышленности ".

"Если нам будет позволено это сделать", - сказал Эгон. "Союзники запретили нам реконструировать наши заводы. Они хотят демонтировать кузницы, доменные печи и сталелитейные заводы, которые пережили войну, и вывезти их во Францию и Англию, даже, не дай Бог, в Россию. Бригада американских инженеров планирует демонтировать наш пресс весом 15 000 тонн на следующей неделе. Они, вероятно, отправят эту чертову штуковину в Нью-Джерси и будут использовать ее для изготовления орудий для своих линкоров ".

Присев на краешек своего сиденья, Сейсс слушал в напряженном молчании. Рассказ о разграблении его страны разжигал его гнев, как ветер раздувает огонь. И хотя он ничего не сказал, в голове у него все перемешалось. Что могло быть настолько важным, что Вебер и Шницель рисковали арестом, чтобы увидеть его? К чему эта длинная преамбула? Откуда такая убедительность в их голосах, умоляющий блеск в их глазах? Не было необходимости убеждать его. Он был солдатом. Он сделал то, что ему сказали.

Он воображал, что его вызвали из Гармиша, чтобы помочь Акамераду бежать из страны – Борману, возможно, Эйхману, может быть, даже фюреру. Ходили слухи, что Гитлер был жив, что трупы в рейхсканцелярии принадлежали его двойнику и сестре Евы Браун. Очевидно, что это был не тот случай. Разговор больше касался состояния экономики, чем какой-либо военной цели. В замешательстве у него возник тот же вопрос, что и тогда, когда он запрыгнул на заднее сиденье "мерседеса" Эгона почти сутки назад. Что они приготовили для него?

"Ходят слухи, что они собираются затопить угольные шахты", - говорил Вебер. "Отправьте наших солдат во Францию в качестве принудительной рабочей силы".

"Постоянный конец нашей способности вести войну", - посетовал Шницель. "Германия должна стать пастушеским государством с аграрной экономикой".

"Подумай о Дании", - сказал Эгон. "Без садов Тиволи". Встав, он подошел к боковому столику, на котором стояла масштабная модель Gertie для игры в кросс, чудовищной двухсотмиллиметровой пушки Баха. Он взял в руки полевое ружье, восхищаясь им со всех сторон, как если бы это было яйцо Фаберже. "Союзники конфисковали наше оружие. Для немца противозаконно иметь даже табельное оружие. Нам даже не разрешается хранить жир из наших печей, чтобы не использовать его для изготовления взрывчатки. Нам не останется ничего, чем можно было бы защититься ".

Вебер вынул монокль из глаза. "И в этом, герр Зайсс, заключается наша проблема. Мы собрались здесь сегодня не для того, чтобы оплакивать наши финансовые потери. В глубине души у нас есть более серьезные проблемы. Посмотри вокруг себя. Американцы выводят свои войска из нашей страны и отправляют их в Тихий океан в рамках подготовки к вторжению в Японию. Война разорила Британию. Через несколько недель выборы, и разговоры о том, что Черчилля отправят на навозную кучу. Вы можете представить, к чему это приведет нас и нашу аграрную экономику ".

Сейсс кивнул, быстро сделав свои собственные выводы.

"Ты сражался против русских", - сказал Эгон. "Как вы думаете, что господин Сталин сделает с танками и пушками, которые сейчас стоят вдоль Эльбы?" Как вы думаете, он отправит их обратно в Россию-матушку? Конечно, нет. Он доставит их к нашей границе и будет ждать. Он будет ждать, пока американцы вернутся домой, а британцы уйдут. Он будет ждать, пока наши фабрики больше не остановятся, а наши прессы не будут демонтированы, и многие из нас будут на полях доить голштинцев и пасти отары овец, засунув большие пальцы в свои аграрные задницы. Это то, что он будет делать. И тогда он нападет. Я даю ему два дня, пока он не будет на Рейне".

Вебер читал лекцию Сейссу дулом своего монокля, его голос потрескивал от лихорадочной интенсивности. "Сегодня мы живем как покоренный народ. Но американцы такие же, как мы. Они не злая раса. Каждый день они работают над тем, чтобы у нас было достаточно еды, чтобы наша канализация больше не засорялась и чтобы у нас было несколько часов электричества. Большевики не слеплены из одного теста. Они с востока.Untermenschen. Недочеловеки. Потомки Чингисхана. Было бы лучше умереть, чем подчиниться их воле!"

Вебер звучал как передовица из Der Sturmer, подумал Зейсс. К сожалению, все, что он сказал, было правдой.

"Я согласен, что Сталин - ублюдок", - вырвалось у Сейсса, больше не способного сдерживать свое разочарование. "Я согласен, что демонтаж нашего промышленного потенциала представляет серьезную угрозу для способности нашей страны защитить себя. И что мы не можем допустить, чтобы наши шахты были затоплены. Но, джентльмены, что вы хотите, чтобы я с этим сделал? Я солдат, а не политик. Скажи мне занять вражеский хребет, я могу собрать своих людей, составить план и атаковать. Попросите меня убедить американцев не превращать Германию в аграрное государство, я не знаю, как я могу помочь ".

"Эти двое не так далеки друг от друга, как вы могли подумать", - сказал Вебер, сверкая глазами.

Эгон Бах успокаивающе поднял руку. "Мы понимаем ваше замешательство. Просто выслушай нас. Поначалу мы тоже скептически относились к нашей способности окрашивать конечный результат. Но ситуация слишком важна, чтобы позволить судьбе беспрепятственно идти своим чередом ". "Тогда скажи мне, что ты хочешь, чтобы я сделал". Несмотря на свои размеры, комната начала давить на него. В воздухе повисла бледная струйка дыма. Даже при том, что в четырех светильниках горели лампочки, убежище, казалось, становилось все тусклее и тусклее.

Эгон поднял обе руки перед собой, похлопывая по воздуху. "В свое время, Эрих. В свое время." Сейсс сидел прямо, как шомпол. Он знал, что чем длиннее предисловие, тем опаснее задание.Sachlichkeit, прошептал он, тяжело вздохнув.Дисциплина.

"Тринадцать лет назад мой отец созвал группу джентльменов, недовольных сложностями немецкой политики", - сказал Эгон. "Депрессия заставила замолчать заводы нашей страны. Наша собственная фирма была на грани краха. Гости отца разделяли те же мрачные перспективы. Крупп. Thyssen. Rocher. Люди, которые построили сталелитейные заводы, прокатные станы, литейные цеха и верфи, которые дают силу нашей стране ".

Эгон сделал паузу, повернув свою совиную голову, чтобы посмотреть каждому в глаза. Он был завораживающим маленьким подонком, Сейсс дал бы ему это так много.

"Отец понял, что только один человек мог спасти их. Адольф Гитлер, лидер Национал-социалистической рабочей партии. Гитлер перевооружил бы нацию и привел бы нас к войне. И хотя перспектива войны была не из приятных, как бизнесмен, он понимал, что это единственное решение их проблем. Но в ноябре 1932 года нацистская партия была на грани краха. На последних выборах они уступили коммунистам тридцать пять мест. Хуже того, они были почти банкротами. Геринг пришел к отцу и признался, что без немедленного денежного вливания партия не сможет оплатить гору счетов, которые она выставила на выборах. Невыполнение своих обязательств было бы катастрофой. Эрнст Рем и его штурмовики угрожали взбунтоваться и вышвырнуть Гитлера. Если бы это произошло, у президента Гинденбурга не было бы иного выбора, кроме как искать канцлера от левых. Соглашение с коммунистами было даже возможно, Боже упаси.

"Отец предложил своим коллегам присоединиться к нему в новой лиге промышленников. Не из тех, кто станет тратить время на споры о квотах и тарифах за ужином из семи блюд в Horchers. Но такой, который сосредоточил бы их усилия на том, чтобы повлиять на надлежащее политическое направление Отечества. Он даже придумал название для своего тайного собрания угольных баронов, сталелитейных магнатов и производителей железа: "Круг огня".

"Огненный круг", - повторил Шницель, и слова слетели с его языка облаком голубого дыма.

Благодарная улыбка Эгона была подобна снятию шляпы. "Решение отца было простым. Сначала они заплатили бы долги нацистов. Затем, как один, они отправились бы в Берлин и потребовали, чтобы Гинденбург назначил Гитлера канцлером. Старик был землевладельцем, как и они. Он бы послушал. Остальное, как говорится, уже история. Два месяца спустя, 30 января 1933 года, Гинденбург назначил Гитлера канцлером Германии. "Бах Индастриз" была спасена ".

Сейсс улыбнулся про себя, вспомнив фразу, которую знал наизусть каждый школьник.Когда Бах блухт, значит, блухт Дойчланд; когда Бах процветает, значит, процветает Германия. Вот и все, что касается судьбы и воли людей.

"За последние недели мы вернули "Круг огня" к жизни", - сказал Эгон. "К нам присоединились друзья, коллеги, даже бывшие участники соревнований, которые разделяют наши тревоги. Почему, спросите вы? По одной-единственной причине. Чтобы гарантировать, что Германия останется нетронутой еще долгое время после ухода наших оккупантов ".

Если бы Сейсс был наедине с Эгоном, он бы подумал, что молодой человек шутит.Чтобы гарантировать, что Германия останется нетронутой. Такого рода бахвальство было его визитной карточкой. Но когда его произносили в компании Шницеля и Вебера, людей, закаленных войной не меньше, чем любой ветеран фронта, его слова приобретали серьезность, обычно отрицаемую его молодостью.

Аист рассмеялся, и напряжение в комнате рассеялось. "Именно тогда к нам пришел ответ. Германия должна стать незаменимой для американцев".

"Незаменим?" - спросил Сейсс.

"Незаменимый", - повторил Шницель, улыбаясь. "Союзник".

Сейсс тоже улыбнулся, но недоверчиво. "_ Союзник?_"

"Да", - сказал Шницель. "Их солдаты души не чают в наших женщинах и детях. Многие из их семей происходят из Отечества. Почему ты так шокирован?"

Сейсс сжал челюсти, глядя на Аиста как на сумасшедшего. "МАСС потратили последние три года на то, чтобы выбить из нас все дерьмо, и ты ожидаешь, что они повернутся и поцелуют нас в щеку?"

Вебер кашлянул один раз - грубый звук, который в Пруссии сошел за смех. "Конечно, нет. Сначала нам придется дать им пинка под зад ".

В раздражении Сейсс поднял руки, затем позволил им упасть. "Если немецкий народ должен стать союзником американцев, кто должен стать нашим общим врагом?"

Трое мужчин сочли замечание забавным, их совместный смех был долгим и низким, как отдаленный гром.

"Отношения между американцами и русскими щекотливы", - сказал Вебер, когда их веселье иссякло. "Красная армия ограничила американцам и британцам доступ в Берлин, однако городом должны управлять все три державы. Первые американские войска прибудут через два дня, чтобы занять свою постоянную позицию. Сколько пройдет времени, прежде чем они вцепятся друг другу в глотки?"

Щеки Шницеля пылали от возбуждения. "Сталин превзошел себя в Польше и Чехословакии. Он пообещал свободные выборы, но позаботился о том, чтобы его марионетки были на месте в обеих странах. Он нарушил соглашение, которое он заключил с мистером Рузвельтом и мистером Черчиллем в Ялте четыре месяца назад. У нас есть достоверные сведения, что американцы недовольны ".

Сейсс пожал плечами. "И что? Вы ожидаете, что Эйзенхауэр пересечет Эльбу из-за того, что Сталин установил несколько блокпостов и захватил немного больше земли, чем было согласовано?"

"Конечно, нет", - возразил Аист. "Мы ожидаем, что ты приведешь ему гораздо более вескую причину".

"Я?"

"Да, ты", - прошипел Эгон, и в комнате воцарилась тишина. "Терминал. Это американское кодовое название конференции, которая состоится в Потсдаме через неделю. Там будут урегулированы положения, регулирующие репарации – меры, которые будут включать урегулирование наших границ и ослабление нашей промышленной мощи. Новый американский президент Трумэн будет присутствовать, как и Черчилль и Сталин. Было бы жаль, если бы случилось что-то, что обострило бы напряженность между этими тремя великими союзниками. Лично я могу думать только об одном. И это работа солдата, а не политика ".

Работа солдата.

Сейсс встал и прошелся по периметру комнаты. Итак, вот оно: еще одна вылазка в тыл врага. Он должен был знать, что это было что-то в этом роде. Зачем еще выделять его? Он говорил по-русски, как комиссар. Его английский достался ему от матери. Он провел практически всю войну, скитаясь по недружественной территории. Как ни странно, он почувствовал облегчение, бремя невежества наконец-то спало с его груди.

"Что именно ты имеешь в виду?"

Эгон Бах достал из кармана сигару и закурил ее. "Рано или поздно пламя демократии зажжет колыбель коммунизма. Мы хотим, чтобы ты зажег искру ".


Глава 6


Штаб-квартира оккупационной армии Соединенных Штатов, Военного правительства Баварии, располагалась в казармах и классных комнатах бывшей академии СС в Бад-Тельце, сонной деревушке, примостившейся на берегу реки Изар в двадцати милях к югу от Мюнхена. Академия была впечатляющей: трехэтажное каменное здание, выкрашенное в насыщенный кремовый цвет, с крутыми остроконечными крышами, которые тянулись непрерывным квадратом вокруг плаца размером с Эббетс-Филд. В каждом углу плаца на страже стояли рощи зрелых тополей. В центре возвышался флагшток, Звезды и полосы которого привлекали внимание теплым утренним бризом.

Девлин Джадж выпрыгнул из джипа, как только тот остановился, и последовал за своим водителем в здание. Поднявшись на несколько ступенек, он вышел в широкий коридор, уходящий в обоих направлениях, насколько хватало глаз. Это место было таким же оживленным, как Центральный вокзал. Непрерывный поток солдат сновал взад и вперед, словно притягиваемый магнитной силой. Для мужчины их униформа была безупречной, их осанка такой же. Это точно была команда Паттона. "Плюнь и полируй" и "кровь и кишки".

Судья две минуты ходил по коридору. Широкая черная полоса проходила по центру каменного пола. Через каждые пятьдесят футов пара солдат низко опускалась на колени, энергично поддерживая его блеск. Его сопровождающий повернул направо, ведя его вверх по широкой винтовой лестнице. У основания каждой ступеньки было нарисовано другое слово.Entschiedenheit.Mut.Lauterheit. Решительность. Мужество. Честность. Со стен, как полотнища, свисали черные лоскутки парчи. Между ними готическим шрифтом были написаны названия элитных дивизий СС: "Дас Рейх", "Викинг", "Тотенкопф". По всей Германии солдаты союзников работали, чтобы стереть с лица земли все следы нацистской партии. Свастика была объявлена вне закона во всех формах. И все же здесь все выглядело так, как будто Паттон поддерживал святилище худшему элементу немецкой армии: СС.

Наверху лестницы двое мужчин снова повернули направо и продолжили путь до конца коридора, где группа военных полицейских в сверкающих белых шлемах и ремнях Сэма Брауна такого же цвета стояла по стойке смирно возле открытой двери. Над дверью висел маленький красный флажок с четырьмя золотыми звездами. Однако вместо того, чтобы войти в офис, сопровождающие судьи прошли мимо него, остановившись у следующей двери вниз. Написанная от руки табличка гласила "Оккупационная армия Соединенных Штатов, главный маршал". Он постучал один раз, затем открыл дверь и позволил судье пройти перед ним.

"Заходите сюда, детектив", - прогремел знакомый голос. "На двойном". Поднявшись из–за стола - все его шесть футов четыре дюйма роста, Стэнли Маллинс пересек комнату, приветственно распахнув руки. "Привет, Дев. Я не могу выразить вам, как мне жаль отца Фрэнсиса. Потеря для всех нас ".

"Привет, Спаннер. Долгое время."

Маллинс притянул его к своему плечу, прошептав ему на ухо: "В наши дни это полковник Маллинс, если вы будете так добры. Босс немного придирчивый."

Судья принял протянутую руку и крепко пожал ее. "Значит, это полковник Маллинз".

Маллинс вздернул подбородок, но не смог ожидаемо подмигнуть. "Рад видеть тебя, парень. Ты поступил правильно, придя в гости ".

Насколько было известно судье, нога Маллинса никогда не ступала на старую землю, но певучий акцент был очевиден безошибочно. Он был не просто высоким, а крупным, и двадцать фунтов, которые он прибавил с тех пор, как Судья видел его в последний раз, придавали ему не только обхват дуба, но и солидность. Его волосы поредели, в них было больше соли, чем перца, они были искусно расчесаны на прямой пробор и уложены горстью бриллианта. Цвет его лица был румянее, чем запомнился судье, а голубые глаза чуть более подозрительными. На первый взгляд он был ирландцем, но Боже упаси тебя пошутить о его любви к хорошей пинте. Из пяти поколений копов Маллинс не притронулся ни к одной капле. Не трезвенник, заметьте, просто мужчина, который ценил контроль. И контроль был написан на нем всем: в его униформе с достаточно четкими складками, чтобы резать масло, и рубашке, пропитанной достаточным количеством крахмала, чтобы стоять на параде; в его походке, длинных, точных шагах, каждый из которых был заранее отмерен, каждый идеально выполнен; и больше всего, подумал судья, в его позе, осанке, такой жесткой, такой прямой, что даже стоя на месте, она передавала собственную кинетическую агрессию.

"Я помню, ты присоединился к нам пару лет назад", - сказал судья, когда Маллинс перестал пожимать ему руку. "Что это было?"

"Три года и еще немного".

"День Святого Пэдди, не так ли?" Маллинс устроил ирландские поминки, чтобы оплакать свой уход из полиции. Судья получил приглашение, но не явился. К тому времени Бруклин был закрыт для посещения. "Я хотел зайти и проводить тебя. Мне жаль."

"Чепуха, парень. У тебя были дела поважнее, чем попрощаться со своими старыми парнями. Я следил за тобой по газетам. Помощник прокурора Соединенных Штатов Девлин Парнелл, судья – самый настоящий "бандит" Бруклина. Скажи мне, Дев, чего ты добиваешься в эти дни? Двадцать шесть? Двадцать семь?"

"Что-то вроде того". На самом деле, это было двадцать девять. Пятьдесят восемь из шестидесяти дел выиграно за четырехлетний период. Карьера, построенная на спинах коррумпированных городских чиновников, теневых строительных подрядчиков и профсоюзных головорезов. Он заслужил прозвище "бандит" за то, что упрятал за решетку Вика Фацио, мелкого угонщика, который хотел закрепиться на территории Лепке под названием "убийство по найму", заключая контракты на устранение совершенно незнакомых мужчин и женщин, не связанных с рэкетом.

"Неплохой номер без потерь", - подозрительно усмехнулся Маллинс. "Ты не платишь со скамейки запасных, не так ли?"

"Что? И ты потерял веру в меня? Никогда".

Маллинс рассмеялся, погрозив пальцем. "Вот мой меткий стрелок. Просто помни, я знал тебя до того, как ты обратился ".

"Да, я помню", - сказал судья. "Ты не дашь мне забыть". Он тоже засмеялся, но не так весело, думая, что напоминание о долгах, которые ты никогда не сможешь вернуть, беспокоит тебя больше всего.

Маллинс положил руку ему на плечо, направляя к покрытому шрамами директорскому столу и паре деревянных школьных стульев, стоящих перед ним. "Что ж, парень, я рад снова увидеть тебя. Ты чертовски долго ждал, чтобы войти в игру. Честно говоря, я уже начал сомневаться."

Судья предпочел проигнорировать скрытое наказание, намек на невыполненный долг. Это был деликатный вопрос, даже сейчас, когда он носил оливково-серую форму и кепку кампании. Дело в том, что Томас Дьюи, специальный прокурор штата Нью-Йорк, назначенный президентом Соединенных Штатов, лично попросил его остаться. Армии нужны тела, сказал он. Не возражает. И, конечно, не такой проницательный ум, как у Джаджа. Если он хотел помочь своей стране, ему следовало начать дома. Очистите Нью-Йорк. Это практически было приказом.

Тела, а не умы.

Воспоминание об этих словах и вежливом адвокате, который их произнес, вызвало гордую дрожь вдоль позвоночника судьи. Для ребенка, выросшего на улицах Бруклина, это был комплимент, который он всегда мечтал получить. Итак, он остался. Но по мере того, как война тянулась год за годом, по мере того, как его продвигали по службе быстрее, а покрой его костюмов улучшался, внутренний голос протестовал против того, что ему слишком нравятся размеры его кабинета, что он тратит слишком много времени на то, чтобы поправить ямочку в виндзорском узле, и что он слишком усмехается при виде своего имени на дешевой газетной бумаге.

Судья устроился в кресле, отбросив свой портфель в сторону. Он рассказал о своем назначении в Международный военный трибунал четырьмя месяцами ранее, о своем недавнем открытии, что Эрих Зейсс был ответственен за смерть Фрэнсиса, и о своем стремлении к переводу в подразделение, расследующее побег Зейсса. "Надеюсь, ты не возражаешь, что я навязываюсь тебе".

Маллинс оторвал взгляд от никелевой сигары, которую разворачивал. "Нет, я не знаю, парень. Я совсем не возражаю. И хулиган для тебя. У тебя есть семья, перед которой ты должен отвечать. Я представляю, как твоя жена гордится тобой. Тереза, не так ли?"

Судья тихо рассмеялся, удивленный остротой памяти Маллинса, затем вспомнил, что он был на свадьбе. "Мария Тереза О'Хара. Итальянцы и ирландцы разделились посередине. Такой же полукровка, как я." Он виновато улыбнулся. "Мы больше не вместе".

Маллинс чиркнул спичкой и поджег сигару. "Что ты имеешь в виду под "не вместе"?"

"Мы развелись два года назад".

"О?" - спросил я. Лицо Маллинса сморщилось за облаком голубого дыма. Развод не входил в лексикон ирландца. "Мне жаль это слышать".

"Мы долгое время отдалялись друг от друга до этого. Она хотела работу на Парк-авеню, знаете, в фирме "Белая обувь", в спортивном клубе, выходные за городом. Я выбрал другой путь – Дьюи, офис прокурора США, работаю по выходным. Это был единственный закон, который я знал ".

Маллинс вытащил сигару изо рта и навалился всем телом на стол, пытливые голубые глаза не удовлетворились оправданием, когда правда была так близко. "Это был мальчик, упокой, Господи, его душу?"

"Райан?" Это означало, что у Маллинса хватило безрассудства прямо подойти и спросить. Было ли это из-за сплетен в нем или из-за отца-исповедника, Джадж не знал. Но он не мог отрицать сочувствия в своем голосе. Несмотря на все свои недостатки, Маллинс заботился о людях под своим командованием, как о собственных сыновьях. "Я не знаю. Да, может быть. Когда он ушел от нас, мы больше не могли использовать его для устранения наших разногласий. В любом случае, никто из нас не слишком старался после этого ".

Маллинс опустил глаза, громко вздохнув, затем мягко опустил оба кулака на рабочий стол. " Да, полиомиелит. Мистера Рузвельта тоже чуть не убили. Бедный мальчик, у него почти не было шансов. Он сейчас с Господом. По крайней мере, это нас может утешить." Он затянулся сигарой и откинулся на спинку стула. "Я сожалею об отце Фрэнсисе. Он был хорошим парнем, не так ли?"

И на этот раз судья почувствовал укол. Хорошее яйцо. Он был плохим парнем: склонный к насилию мальчишка, направлявшийся в исправительное учреждение штата, пока не вмешался Спаннер Маллинс. Жалость к себе злила его, пока он не осознал, что это такое. Маллинс не слишком тонко дал ему понять, кто был главным.

"Да, он был", - беспристрастно ответил судья. "Фрэнсис всегда был хорошим человеком".

"И этот ублюдок, Сейсс, вы говорите, что он ответственен за это?"

Судья похлопал по портфелю рядом с собой, радуясь возможности погрузиться в воспоминания. "Свидетельство очевидца, написанное собственной рукой немца".

"Я так и предполагал. Иначе ты не сидел бы здесь передо мной ".

Внезапно Маллинс вскочил со своего стула, затушил сигару, обошел стол и жестом пригласил судью присоединиться к нему. "Тогда снимай свою одежду, парень. Босс хочет поздороваться перед своей полуденной поездкой."

"Паттон?" - спросил я.

"Кто еще?"

"Так это и есть судья? На мой взгляд, он не похож на такого подлого сукина сына. Впусти его, черт возьми. Впусти его!"

Генерал армии Джордж С. Паттон-младший прошелся по комнате с энергией необузданного жеребца. Блистательный в коричневых бриджах и черных ботинках для верховой езды, с револьвером с перламутровой рукояткой на боку и сигарой, зажатой в зубах, он был олицетворением американской победы: дерзкий, высокомерный, с россыпью звезд на униформе – всего судья насчитал двадцать четыре - более чем ошеломляющий.

"Я вижу, добрался сюда в спешке", - сказал он. "Я восхищаюсь мужчиной, у которого под задницей горит огонь".

Судья был уверен, что протянутую руку нужно крепко пожать. "Это честь для меня, сэр".

Паттон похлопал его по руке, бросив на Маллинса вопросительный взгляд. "Вы уверены, что это тот человек, полковник? Я не уверен, что он действительно такой свирепый ублюдок, как ты рекламировал ".

Маллинс широко улыбнулся, сцепив руки за спиной. "Это он и есть, генерал. Просто слегка подтолкни его. Поверьте мне, он крепче бульдога и, по крайней мере, вдвое умнее ".

Паттон взревел и пнул белого бультерьера, спящего у его ног. "Слышал это, Вилли, ты, желтый ублюдок?"

"Вилли" в честь Вильгельма Завоевателя, вспомнил судья. Пес заскулил и спрятал голову под лапы. Трое мужчин стояли в центре роскошного офиса Паттона. В дальнем конце комнаты стоял широкий сосновый стол, обрамленный звездно-полосатым орнаментом и цветами Третьей армии Соединенных Штатов. Позади письменного стола французское окно поднималось от полированного деревянного пола до лепного потолка, который сам по себе был шедевром. В центре потолка была нарисована акварель с изображением Аполлона в его золотой колеснице, рассекающего облака и бросающего молнию с высоты, которая казалась высотой в сто футов, но на самом деле была всего около пятнадцати. Двойные руны СС "вспышки", как их называли, украшали воротник его мундира.

Это был подходящий языческий образ, подумал судья, но к тому времени Паттон снова заговорил.

"Я ценю, что вы отошли от своих обязанностей в Люксембурге и протянули нам руку помощи. Судебные процессы по военным преступлениям являются важным событием. Солдат обретает свою славу на поле боя. Место для адвоката - это зал суда. Я уверен, что это было нелегкое решение. Если ты хочешь уйти, скажи об этом сейчас. Я не хочу, чтобы ты бросал все на полпути ".

"Нет, сэр", - громко сказал судья, отвечая на заразительную браваду Паттона. "Я сожалею только о том, что перевод временный. Я буду с тобой семь дней. Я надеюсь, что этого времени окажется достаточно ".

"Черт возьми, майор, за тридцать шесть часов я развернул всю Третью армию вокруг своей оси и проехал сотню миль в самую дерьмовую погоду, какую вы когда-либо видели, чтобы сменить моего хорошего друга, генерала Маколиффа, в Бастони. Если бы я мог поддерживать движение сорока тысяч человек в течение трех дней в снежную бурю, находясь под огнем противника, вы могли бы найти одного паршивого немца из семи ".

"Да, сэр". Вот это было снова. Раскатистый голос. Умышленный кивок. Дайте ему пулемет, укажите путь, и он был бы на вершине через секунду, вопя как банши, когда он штурмовал вражеский дот. Паттон оказал такое сильное влияние на мужчину.

вживую генерал выглядел старше, чем на своих фотографиях. Он был высоким мужчиной, лысым, за исключением корки седых волос. Его лицо было румяным, с обветренным оттенком, который говорил о часах, проведенных на свежем воздухе. Его глаза были цвета твердого голубого агата, он измерял ими дальность стрельбы из бетонных оружейных щелей. Его рот был искривлен в постоянном неодобрении. Первые слова, которые вы ожидали бы услышать от него, были "fuck", или "shit", или "piss", и вы бы не были разочарованы. Старше, подумал судья, но чертовски подтянутый для шестидесятилетнего мужчины.

Зажав сигару в уголке рта, Паттон обнял судью за плечи и повел его в угол комнаты. "Маллинс сказал мне, что это личное дело между вами и майором Сейссом?"

"Сейсс был руководителем сцены в Мальмеди. Он отдал приказ открыть огонь".

"А твой брат, священник, он был там?"

"Фрэнсис Ксавье. Он никогда не должен был быть впереди ".

Но Паттон, казалось, не слышал. Глаза сморщились от отвращения, он уставился в пол, медленно качая головой. "Трудно поверить, что человек калибра Сейсса мог совершить такое. Он выступал за свою страну на тридцати шести Олимпийских играх, вы знаете. Боши называли его "Белый лев". Он был национальным героем ".

Судья не был уверен, был ли Паттон потрясен поведением Сейсса или пытался его защитить. Паттон тоже был олимпийцем.

Он представлял Соединенные Штаты в современном пятиборье на играх 1912 года в Стокгольме. Возможно, это объясняло нотку гордости в его голосе.

Паттон с ворчанием стряхнул с себя задумчивость и вышел в центр комнаты. Время близости закончилось, его жизнерадостные манеры восстановились. "Я так понимаю, вам известны подробности побега Сейсса. Честно говоря, я в ярости. Мы не можем допустить, чтобы у немецкого народа возникла мысль, что они могут убивать наших мальчиков и это сойдет им с рук. Офицер, не меньше. Я этого не потерплю, понимаешь?"

Он начал медленное шествие к двери, одной рукой похлопывая Судью по спине. "Понадобится что-нибудь, звони мне. Не беспокойтесь о том, чтобы пройти через надлежащие каналы. Это все чушь собачья. Если есть проблема, я хочу услышать это от вас напрямую. И если ты не сможешь найти меня, поговори с Маллинсом. Это понятно?"

Судья сказал "да".

Паттон развернулся лицом к Маллинсу, тыча сигарой в его мускулистую грудь. "И, полковник, помните, что говорилось в приказе от Айка. Не забудьте оказать Major Judge всяческую любезность и удобство ".

"Да, генерал". Судья поймал саркастический взгляд, обменявшийся между ними, и ему пришла в голову мысль, что, несмотря на их рвение, эти два гордых человека могут быть раздражены тем, что им навязали следователя не из их рядов. Ободряющая рука и восторженный голос Паттона стерли идею так же быстро, как она появилась.

"Теперь, майор", - рявкнул он, "возьмите оружие из арсенала и убирайтесь отсюда к чертовой матери. Я не хочу слышать от тебя ни одного чертова слова, пока ты не найдешь Сейсса ".

Судья понял сообщение громко и ясно. Паттон был там, если это было необходимо, но только в самых крайних случаях. Отсалютовав, он последовал за Маллинсом из комнаты.

"Еще кое-что, майор", - крикнул Паттон из-за своего стола.

Судья замер, просунув голову в дверь. "Да, сэр?"

"Не приводи ко мне этого сукина сына. Просто убей его ".


Глава 7


Вернувшись в кабинет Маллинса, Джадж рухнул в кресло напротив стола своего нового командира. Воспользовавшись моментом, чтобы отшлифовать свои характеристики для чтения, он бегло осмотрел офис. Паркетный пол, потрепанный письменный стол, американский флаг в одном углу, полковой флаг в другом, и в центре всего этого, сверкая улыбкой лепрекона, Стэнли "Спаннер" Маллинс. В его голове зазвучали слова любимой мелодии Гершвина: "Кажется, старые времена снова стали новыми".

Открыв свою сумку, он достал досье UNWCC и подвинул его через стол. "Ты видел досье на этого парня?"

Маллинс поднес его к нему, восхищаясь его весом. "Похоже, герр Зайсс уже некоторое время привлекает внимание наших коллег в Вашингтоне".

"Да, слишком долго".

Поставив локоть на стол, судья просмотрел содержимое папки. Зейсс впервые появился на радарах союзников осенью 1942 года, объяснил он, в качестве младшего офицера, прикрепленного к айнзатцгруппе В, действовавшей из Киева на русском фронте. Айнзатцгруппы, или "боевые коммандос", были плохими парнями. Профессиональные убийцы. Следуя по следам наступления немецкой армии, они методично собирали евреев, цыган, коммунистов – практически любое меньшинство, которое считали неподходящим для включения в Тысячелетний рейх, – и убивали их. Он появился во второй раз в Польше весной 1943 года, как раз вовремя, чтобы возглавить роту штурмовиков в рейде в Варшавское гетто. Восемнадцать месяцев спустя его тень упала на путь Фрэнки в Арденнах. Оглядываясь назад, не было особого сомнения в результате. У Фрэнсиса не было ни единого шанса.

Маллинс провел сломанным ногтем по титульному листу. "Здесь сказано, что он местный парень, родился и вырос в Мюнхене. Twenty-one Lindenstrasse."

Судья тоже запомнил адрес и стремился посетить это место. "Есть идеи, где это находится?"

"Нет. Господи, парень, ты что, не разглядел, в какое место влетел? Город был разрушен на восемьдесят процентов. Даже если бы у него все еще был дом, скорее всего, он и близко к нему не подойдет ".

Возможно, подумал Джадж, но это была такая же логичная отправная точка, как и любая другая. Помогая Маллинсу перевернуть страницу, он продолжил с того места, на котором остановился. "Отец Сейсса был владельцем фабрики. Ничего о матери. Ни слова, выжил ли кто-нибудь из них на войне. У него был один брат, педик, который купил себе билет в один конец до Равенсбрюка в тридцать девятом."

"Они убили его, потому что он был мальчиком из Нэнси?" Маллинс испуганно захохотал. "Немного грубовато, вы бы не сказали?"

Судья просто покачал головой. Еще одно непонятное преступление среди тысячи других. Что напугало его больше, так это преданность, которую Сейсс продолжал демонстрировать своему правительству после того, как они убили его брата. "Истинно верующий", - подумал он, и от осознания этого у него по рукам побежали мурашки. Поднявшись со стула, он обошел стол, чтобы лучше просмотреть файл с Маллинсом.

К внутренней стороне обложки была прикреплена цветная фотография Эриха Зейсса, сделанная при его аресте. Сейсс стоял прямо перед камерой, одетый в темно-черную тунику с заостренным черным воротником, на груди у него была идентификационная табличка с его именем. Он был почти красив. Более жесткая версия голубой крови с Восточного побережья, подумал судья. Приблизив снимок, он в сотый раз запомнил черты лица: линию волос – высоко надо лбом с хрупким вдовьим косичком; очертания губ – тонкие и решительные; откровенный взгляд, да, особенно взгляд. Мужчина не мог скрыть свои глаза. Они были бледными, почти прозрачными. Даже в одежде заключенного Сейсс выглядел уверенным в себе. Не самоуверенный, как бандиты, которые работали на голландца или Лучано, но решительный. И кое-что еще тоже. Слово всплыло в голове судьи. Безжалостный.

Истинно верующий.

Придвинув папку к себе, он вынул фотографию и отложил ее в сторону. Он вернул свое внимание к стопке бумаг, выбрав двухстраничный отчет и передав его Маллинсу. Это был перевод отчета о ходе боевых действий, представленного Первой танковой дивизией СС 17 декабря 1944 года. "Вот наши доказательства".

Маллинс прочитал отчет без комментариев, сделав паузу только для того, чтобы вытащить из пепельницы наполовину выкуренную сигару и снова зажечь ее. Судья зачитал отчет вместе с ним. Когда он закончил, он знал, что, как и Фрэнсис, у него тоже было более высокое призвание.

"Жестокий ублюдок", - вздохнул Маллинз, покусывая сигару в уголке рта. "На твоем месте, Дев, я бы последовал совету генерала. Убей его и покончим с этим ".

Судья странно посмотрел на Маллинса, как будто он неправильно расслышал. "Это противозаконно, Спаннер".

Маллинс подозвал его к себе, изогнув палец и криво улыбнувшись. "Это Германия, парень. Здесь нет закона ".

Начни с самого начала, учил его Маллинс. Так он и сделал.

"Что насчет убийства этого полковника Дженкса?"

"Боюсь, генерал Паттон не сообщил вам некоторых неприглядных подробностей, связанных с убийством. Похоже, наш парень Дженкс был не самой прямой стрелой. Говорят, ему делали операцию на стороне. Второй убитый, этот чех, Власов, был его напарником. Эти двое заключили выгодную сделку на бегу: нацистские сувениры в качестве еды ".

"Вы хотите сказать мне, что Дженкс морил голодом заключенных, чтобы набить собственные карманы?" Судья предположил, что он не должен быть удивлен. Последние два года Манхэттен был переполнен сувенирами с Тихого океана – самурайскими мечами, японскими флагами, семейными фотографиями, извлеченными из бумажников погибших солдат императора. Предполагалось, что рано или поздно товары из Германии вернутся в Штаты.

"Но мама - это слово", - сказал Маллинс. "Это грязное дело не делает покойного полковника Дженкса менее патриотичным. Наша задача - научить Джерри не связываться со своими американскими надзирателями ".

Судья выдавил кривую улыбку. Согласен или нет, он понимал пагубное влияние негативных связей с общественностью. "Ты был в том лагере? Легко улизнуть?"

"Пока нет", - сказал Маллинс. "Но это не Синг-Синг, если ты это имеешь в виду. Несколько товарищей Сейсса все еще отдыхают там. Скрепите их, если нужно. Может быть, у кого-нибудь будут для тебя интересные новости ".

"Бодрящий" на сленге полицейских означало физическое запугивание подозреваемого, чтобы заставить его говорить. По сути, это означало выбивать дерьмо из человека, пока он не сознается. Под руководством Маллинса Судья стал мастером-практиком. Но через несколько лет он отказался от этого. Он всегда придерживался странного представления о том, что человек невиновен, пока его вина не доказана, и что мозги сильнее мускулов.

"В любом случае, это начало", - сказал он. "Какую помощь ты можешь мне оказать?"

"По последним подсчетам, у нас двенадцать команд, рассредоточенных веером по нашей зоне оккупации, двести офицеров и триста рядовых, чья главная миссия в жизни - выследить этих нацистских ублюдков. Официально они являются частью CIC – контрразведки. Только десять человек были полицейскими на родине, и еще меньше говорят на жаргоне. Как ты думаешь, почему я так рад тебя видеть?"

Прежде чем судья успел саркастически отмахнуться, в комнату ворвался невысокий чопорный офицер. Щеголяющий тонкими, как карандаш, усиками, с волосами, окрашенными гамамелисом, он был похож на Эррола Флинна из "Бедняка" – немного толще, без дерзкого подбородка и бесцельно блуждающего правого глаза.

"Добрый день, Маллинс", - сказал он, прежде чем повернуться к судье и предложить руку. "Хэдли Эверетт, дивизион G-2. Я координирую разведывательные операции здесь. ОШИБКА. СЕСТРА. Рад видеть тебя на борту ".

Судья заметил звезды-близнецы, приколотые к каждому погону, и вскочил со своего стула в позу напряженного внимания. "Генерал Эверетт. Для меня это большое удовольствие, сэр ".

"Вольно, майор". Эверетт оглядел его с ног до головы, как будто он был бродягой, просящим десятицентовик. "Не многие мужчины добиваются перевода из Айка. Впечатляет. Я просто надеюсь, что ты справишься с задачей ".

Новости распространяются быстро, подумал Судья. Он не мог не заметить огромное кольцо на пальце Эверетта. Выпускник Вест-Пойнта. Они назывались "Выбивающие кольца". Военный эквивалент "человека из Гарварда" – естественный враг судьи в офисе прокурора США. Призвав на помощь всю свою невозмутимость, он улыбнулся. "Что ж, сэр, я, конечно, не хотел бы разочаровывать генерала Эйзенхауэра".

"Хорошая мысль. Тем не менее, если вам понадобится помощь в поиске пути, не стесняйтесь кричать ".

"Спасибо, сэр, но я думаю, что справлюсь".

Работа судьи по сбору информации о деятельности Германа Геринга привела его к контакту с членами каждого из упомянутых Эвереттом отделений.

MIS означало военную разведку, группу, ответственную за сбор информации о численности и намерениях вражеских сил. Их целью было определить, кто будет атаковать, где и когда. Допрос заключенных, шпионаж в тылу, фоторазведка попали в их компетенцию. Теперь война закончилась, они остались без работы.

CIC, или контрразведка, была обеспокоена безопасностью американских войск на местах. Их задачей было выявить все организации или группы людей среди гражданского населения, которые могли быть враждебны американским силам. В оккупированной Германии это означало выслеживание военных преступников и других немцев, подлежащих автоматическому аресту.

SIS расшифровывалась как signals intelligence – подслушивающие устройства и взломщики кодов.

Судье не понравилось, что этот балагур говорит ему, что делать, поэтому он перешел в наступление. "Я так понимаю, фотография Сейсса была разослана по всем полицейским подразделениям вокруг зоны".

"Боюсь, не все из них", - ответил Эверетт. "Провода все еще оборваны в некоторых местах, и это чрезвычайно напряженное время для нас. Считай, что все в порядке. Но мне было поручено предоставить любые ресурсы, которые мы сможем собрать ".

Это был двойной разговор, если он когда-либо его слышал. Только время покажет, сдержал ли Эверетт свое слово. "Я хотел бы предложить, чтобы мы отправили курьеров с копиями фотографии во все подразделения CIC и военной полиции в нашей зоне. Мы начнем с армейского уровня и пройдем наш путь через полк, дивизию и так далее. Должно быть изготовлено достаточное количество копий, чтобы передать их нашим коллегам в британской, французской и российской зонах ".

"Вы можете забыть о русских", - сказал Маллинс. "Иван не играет в мяч".

"Скорее", - сказал Эверетт, проводя пальцем по усам. "Лучше держаться подальше от наших советских товарищей. Тогда продолжайте, майор. Мне не терпится услышать, что еще у тебя на уме ".

Судья немного расслабился, радуясь, что Эверетт воспринял его план. "Сейсс ничем не отличается от преступника в бегах. Он может быть на своей родной территории, но если мы распространим слух, что мы за ним охотимся, и если мы предложим какую-то награду, кто-нибудь, где-нибудь узнает его. Как отметил генерал Паттон, он был олимпийцем. Это может сработать как на нас, так и против нас. С одной стороны, значительная часть населения может узнать его. С другой стороны, если его считают героем, они могут колебаться, передавать ли его нам. Несмотря ни на что, мы даем понять, что серьезно настроены поймать этого ублюдка ".

"О, мы серьезно, парень-о", - вмешался Маллинс, и судья понял, что отсутствие поддержки с этой стороны не будет проблемой.

Он продолжил. "Давайте поместим фотографию на первую страницу "Звезд и полос", "Янк" и всех газет на немецком языке, которые печатаются прямо сейчас. Сколько мы можем предложить в качестве награды?"

Эверетт потер подбородок, одним глазом глядя на Маллинса, другим сверля дыру в полу. "Как вы думаете, что могло бы сработать, полковник?"

"Пятьсот было бы неплохо".

"Одна проблема, - возразил Эверетт, - немцам не разрешено хранить нашу валюту. Я бы посоветовал дать им сигарет, но это создало бы впечатление, что мы потворствуем черному рынку ".

"Пятьсот - это слишком много", - сказал судья. "Все, включая его дядю, будут говорить, что он видел Сейсса. Пусть это будет товар стоимостью в сто долларов в местном магазине PX ".

"Готово", - сказал Эверетт.

"Каков статус местной полиции?" - спросил Судья. "Есть какая-нибудь помощь в распространении информации?"

"Это зависит от города, - ответил Маллинс, - но не ожидайте многого. Почти каждый полицейский был нацистом. Люди, занявшие их место, вряд ли похожи на твоих Элиотов ".

"Часть славы денацификации, майор", - объяснил Эверетт, который перехватил перча в дверях по пути из кабинета Маллинса. " Все квалифицированные люди, которые нам нужны для восстановления этой проклятой страны, находятся вне пределов досягаемости. Нацисты все до единого. Мы остаемся с отбросами ".

Судья нахмурился. Они могли быть "отбросами", но они, безусловно, были предпочтительнее альтернативы.

"Тогда удачи, майор", - сказал Эверетт, лениво отдавая ему честь. "Помните, генерал Паттон хочет сообщить хорошие новости о Тэлли Хо президенту, когда тот прибудет в Берлин на следующей неделе. Я уверен, что он был бы рад сообщить ему, что Сейсс арестован. Или мертвый. Я надеюсь, что семи дней будет достаточно ".

Это было не так, но судья не имел права голоса в этом вопросе.

"Тогда снимай свою одежонку", - сказал Маллинс, надевая куртку и направляясь прямиком в коридор. "Я покажу тебе оружейный склад, выберу тебе что-нибудь поприличнее.45, как будто мы вернулись домой в могучем два-ноль. Твой кабинет внизу. У тебя есть три собственных придурка, которыми ты можешь командовать. Мы бы не хотели, чтобы Айк думал, что мы не помогаем вам изо всех сил ".

Вот оно снова, предел его вежливости. "А мой водитель?" Спросил судья, следуя вплотную за ним. "Я бы хотел выйти на Линденштрассе сегодня днем".

"Приеду завтра утром в шесть. Насколько я помню, ты ранняя пташка." "Завтра?" - спросил я. Судья выругался себе под нос. Его семь дней сократились до шести.

Маллинс бросил на него злобный взгляд через плечо. "Я не услышу никаких жалоб, большое вам спасибо. Нелегко найти кого-то, кто знает дорогу в этой части страны за такой короткий срок. Кроме того, ты должен быть доволен. Твой шофер получил Серебряную звезду. Мы подобрали тебе героя, чтобы убедиться, что ты не попадешь ни в какие неприятности ".

Судья стиснул зубы и ускорил шаг. Ты должен был бежать, если хотел не отставать от Спаннера Маллинса.


Глава 8


Эрих Зейсс был знатоком разрушения. Ему достаточно было услышать свист снаряда, чтобы узнать его калибр; уловить винтовочный выстрел, чтобы угадать его направление, взглянуть на руины и понять, кто и что их разрушило. Поэтому, глядя на разрушенный фасад трехэтажного здания в убогом, разбомбленном районе южного Мюнхена, ему понадобилось всего несколько секунд, чтобы воссоздать действие, которое превратило его в шатающуюся, безвольную развалину. Непрерывный пулеметный огонь оставил в здании тысячи отметин. Огонь от фосфорной гранаты украсил окна гирляндами из непроницаемой сажи. Любой дурак мог видеть, где танк протаранил нижний этаж, оставив дом покосившимся и нуждающимся в опоре.

Сейсс представил, как американские войска карабкаются вверх по дороге, каждое отделение прикрывает огнем следующее, как медленно, неумолимо они занимают позицию вокруг дома. Он мог слышать тук-тук-тук стрелкового оружия, глухой стук пулемета, приглушенный рев гранат и, перекрывая все это, крики раненых. Городские бои были медленными, потными и невообразимо громкими. От одного воспоминания у него пересохло во рту и он стал липким. Где-то во время решающего сражения было пущено в ход артиллерийское орудие; семидесятипятимиллиметровая гаубица, судя по размеру пробоины в стене высоко на втором этаже. Конечно, это был конец. У парней, защищавших дом, не было бы другого выбора, кроме как бросить его и двинуться дальше по дороге к следующему участку земли, за который стоило умереть. Еще один кусочек Германии, поглощенный безжалостным зеленым приливом.

Сейсс высунул голову из-за груды пустых ящиков из-под боеприпасов, которые последние двадцать минут служили ему прикрытием, и в последний раз оглядел улицу. Удовлетворенный тем, что за зданием не наблюдает ни один недружелюбный взгляд, он пересек дорогу и побежал трусцой по дорожке перед домом, аккуратно пробираясь через поле мусора. Он задержался у входа достаточно надолго, чтобы прочитать адрес, написанный на покрытой сажей латунной табличке. 21 Lindenstrasse. Он одарил меня бесчувственной улыбкой. Главная.

Поспешив внутрь, он совершил быструю экскурсию по первому этажу, через салон, гостиную, кухню. Его глаза осмотрели оставшийся пол в поисках отпечатков ботинок, окурков, любых признаков недавнего посещения. Он не увидел ничего, что могло бы его встревожить. Временами ему приходилось на цыпочках пробираться по грубым перекладинам, которые поддерживали настил. Услышав странное трепыхание, он замер и посмотрел вверх. Сквозь разорванные половицы он мельком увидел потолок своей спальни тремя этажами выше. Кончик его занавески мягко ударился о стену, затем откинулся.

Прошло двадцать лет с тех пор, как он жил на Линденштрассе. В возрасте восьми лет его отправили в школу, сначала в государственные военные казармы в Брауншвейге, затем в Академию СС в Бад-Тельце. Дом всегда был просто промежуточной станцией между отправками. Если он ожидал приступа ностальгии, он ошибался. Его единственной печалью было состояние самого дома. Почти весь настил был вырван, вероятно, для использования в качестве дров. Само собой разумеется, что мебель, картины, ковры и разнообразные безделушки, из которых состоял его дом, исчезли. Даже обои были грубо сорваны. От дома осталась лишь шелуха.

"Отец?" позвал он вполголоса. "Я дома".

Его шепот замер внутри бесплодной оболочки, и он беззвучно рассмеялся. Он понятия не имел, где может быть его отец, да его это и не волновало. Прошло шесть месяцев с тех пор, как он видел его в последний раз, во время ланча по пути к австро-венгерской границе. Там сидел он, Отто Зейсс, седой и пузатый, гордый обладатель номера национал-социалистической партии 835, одной из старейших в альте кампфер, громко заявляя за своим эрзац-кофе и эрзац-сосисками, что отступление немецкой армии на всех фронтах было уловкой.Уловка! И что в любой день Гитлер мог развязать его секретное оружие, разрабатываемое в ракетных лабораториях в Пенемюнде, и война закончилась бы вот так мгновенно. Союзники вынуждены капитулировать, русские отброшены к Сталинграду, немецкая армия снова одерживает победу, забирая трофеи всей Европы. Сейсс назвал разговоры своего отца о секретном оружии притворством, утверждая, что война закончилась уже два года назад, и что ему следует как можно скорее убраться к черту из Мюнхена, если он хочет выжить в предстоящей битве. Его отец отреагировал соответствующим образом, назвав его предателем и трусом. То же самое, что он называл своей жене шесть лет назад, когда она заявила, что не желает поддерживать тирана, отправившего ее младшего сына в лагерь для военнопленных. Только в тот раз он подкрепил свои замечания жестоким правым хуком, который навсегда отправил его жену домой в Дублин с раздробленной челюстью.

Сейсс вернулся к входной двери, прежде чем рискнуть подняться наверх, и осмотрел дорогу в обоих направлениях. Линденштрассе была пустынна. Некогда благородные таунхаусы были подчищены и заброшены, весь район был предоставлен самому себе. Ни одного солдата или немца не было видно. Успокоенный, он направился к главной лестнице. Примечательно, что она была цела, за исключением перил, которых нигде не было видно. Он быстро поднимался, перепрыгивая через две ступеньки за раз, останавливаясь только тогда, когда достиг вершины.

Третий этаж состоял из трех комнат. Спальня его родителей занимала северную половину. Южная половина была разделена на две комнаты для Сейсса и его младшего брата Адама. Он заглянул в комнату Адама, представляя долговязого, склонного к спорам мальчика с копной волос медового цвета и его собственными голубыми глазами. Он на мгновение замер, ища какое-нибудь напоминание о своей потере, ожидая проблеска раскаяния, даже надеясь, но ничего не последовало. Адам был просто еще одной жертвой войны. То, что он никогда не надевал форму и не брал в руки винтовку, мало что значило.

Сейсс продолжил путь по коридору и вошел в свою комнату. Подойдя к противоположной стене, он опустился на одно колено. Ковер из стекла, известкового раствора и пыли толщиной в дюйм покрывал пол. Он расчистил небольшой круг, затем подсунул пальцы под нагревательную решетку, сильно дернул и отложил ее в сторону. Он осторожно просунул руку в прямоугольную пустоту. Его пальцы поползли вправо, к неглубокой полке, которую он вырезал еще мальчиком, чтобы спрятать свою коллекцию французских открыток, фотографий "предприимчивых" француженок в оттенках сепии . Стена грязи защекотала кончики его пальцев. Сбитый с толку, он полез дальше в дыру, но замер, услышав вой приближающегося двигателя. Через мгновение к нему присоединился другой двигатель, затем еще один. Целая гребаная колонна бронетехники продвигалась по Линденштрассе!

Сейсс вытащил руку из отверстия и поднял глаза над подоконником. Два джипа и бронетранспортер, битком набитый солдатами, были в нескольких сотнях метров от нас и приближались. Эгон предупредил его, что американцы сделают поиск убийцы Дженкса главным приоритетом. В свете невероятной информации, которой он обладал, Сейсс поступил глупо, не прислушавшись к предостережению. В течение трех часов прошлой ночью Эгон обсуждал самые интимные детали Терминала: место встречи лидеров союзников в Потсдаме, их распорядок дня, предлагаемые меры безопасности, даже адреса в зеленом пригороде Бабельсберг, где Черчилль, Трумэн и Сталин будут проживать во время конференции. Разведданные были намного лучше, чем мог ожидать любой солдат, и, если они были точными, поступали с самых высоких уровней американского командования. Сейсс взял за правило подвергать сомнению такие вещи.

Снаружи рычание моторов становилось все громче. Сейсс прижался к стене, бросая взгляд в окно каждые несколько секунд. Одна рука опустилась к его поясу, но "Люгера", который он искал, там не было. Его единственной защитой от любопытных американцев был аккуратно сложенный першильшайн в нагрудном кармане. В документе, выданном оккупационным правительством, говорилось, что некий сержант Эрвин Хассельбах свободен от каких-либо связей с нацистской партией и имеет право на любую работу. Подписанный генерал-майором Третьей армии, он был тем, что в наши дни сошло за удостоверение личности. Документ получил свое прозвище от стирального порошка Persil. Держи аперсилшайн, и ты был чист.

Он, конечно, принял другие меры предосторожности. Вместе со своими документами Эгон предоставил немного черной краски для волос, пару отцовских очков для чтения и какую-то дешевую, плохо сидящую одежду. С ним все было бы в порядке, если бы кто-нибудь не присматривался слишком пристально.

Сейсс снова выглянул в окно. Черт! Маленькая процессия двигалась по Линденштрассе так, словно катилась по трамвайным путям. Теперь его сердце билось очень быстро. Он был весь в поту. Приступив к мысленной разведке своего дома, он спланировал побег, если солдатам действительно предъявят обвинение в его аресте. Двигайся сейчас, и он смог бы добраться до первого этажа вовремя, чтобы выйти через черный ход. Его взгляд метнулся к открытому вентиляционному отверстию. То, что лежало внутри, было необходимо для его предстоящего путешествия. Его паспорт в Потсдам, так сказать.

Сжав кулак, он заставил себя подождать еще секунду. Ни один беглец в здравом уме не вернулся бы в свой дом. Это было первое место, куда заглянул бы любой полицейский. Следовательно, ни один полицейский не подумал бы, что он настолько глуп, чтобы пойти туда. Следовательно, ни один полицейский не стал бы тратить время на проверку этого места, особенно после того, как они узнали, что его дом находился в пригороде Мюнхена, который был стерт с карты.

Осмелившись взглянуть еще раз, Сейсс отметил, что транспортные средства не проявляли никаких признаков замедления. Если уж на то пошло, они двигались быстрее. Один за другим они с грохотом проносились мимо, оставляя за собой лишь клубы пыли. Ему хотелось смеяться. Он всегда так делал, когда выбирался из трудной ситуации.

Вернувшись на пол, он запустил руку в вентиляционное отверстие отопления. На этот раз он протянул руку так далеко, как только мог, наткнувшись на завесу грязи и протиснувшись сквозь нее. Его пальцы коснулись тупого металлического предмета. Взявшись, он резко провел им по земляному стволу, пока тот не прошел через прямоугольное отверстие и не сел на пол у его ног.

Коробка из чистого серебра была размером и шириной с книгу в твердом переплете. На его обложке были выбиты двойные молнии, обозначавшие SS. Под рунами, выгравированными аккуратным курсивом, было имя Сейсса. Когда-то в коробке были его медали.

Приказав себе расслабиться, он снял обложку и рассортировал содержимое, каталогизируя каждый предмет, даже когда рассовывал их по карманам. Старый складной складной нож, эсэсовского образца, заточенный как бритва. Один бумажник, в нем тысяча рейхсмарок. Два собачьих жетона, снятых с мертвых солдат. И, наконец, завернутая в лист вощеной бумаги, прочная белая карточка с черной полосой, пересекающей ее по диагонали сверху донизу. Набирайте кириллицу, а не западные буквы. Правительство выдает удостоверение личности некоего полковника Ивана Тручина, бывшего сотрудника российского НКИД или тайной полиции.

Сейсс провел пальцем по краям открытки, восхищаясь ее безупречным состоянием. Нескольким российским солдатам были выданы официальные удостоверения личности. Еще меньшему количеству людей удавалось поддерживать их в сколько-нибудь приличном состоянии. Документ, выпущенный самим Коминтерном, с подписью Лаврентия Берии, который теперь действительно был редкостью, и в котором говорилось о важности полковника Трухина для революции. Сейсс осторожно сунул его в нагрудный карман. Его билет до терминала. Ничто другое не привело бы его обратно в его дом.

Но Сейсс еще не совсем закончил. Последняя вылазка в его подростковое убежище принесла парусиновый ремень, черный, потрепанный от времени, с проушинами и пряжкой, покрытой ржавчиной. Пояс был ничем не примечателен, за исключением его удивительного веса. Около килограмма, если он не ошибся. На поясе были вырезаны десять продолговатых карманов. В каждом находилось по сто граммов золота, выплавленного на частном литейном заводе СС под Франкфуртом. Тонкие слитки были помечены как "немонетарное" золото из–за их меньшей чистоты - всего 0,95 по сравнению со стандартом Рейхсбанка в 0,99. Было сложно и дорого очищать золото, извлеченное из канделябров, обручальных колец, очков, часов, зубных пломб и тому подобного. На каждом слитке был герб Третьего рейха: орел, держащий в когтях сплетенную Свастику.

Сейсс затянул ремень пониже талии, заправив поверх него рубашку, затем похлопал себя, чтобы убедиться, что его не видно. Эгон снабдил его двумя тысячами американских долларов, суммой, значительно превышающей его потребности. И все же Сейсс предпочитал быть благоразумным. Интеллект Эгона Баха был первоклассным, но его планирование было слишком тщательным, в нем сквозили причудливые амбиции и точные графики кабинетного генерала.

Зейсс должен был повести отряд людей в советскую зону оккупации, проехать двести километров по главному коридору до Берлина и проникнуть в охраняемый анклав Потсдам. Бывшие члены команды Сейсса были выслежены и завербованы. Хорошие люди, все. Контакты были установлены по всему маршруту путешествия – в Гейдельберге, Франкфурте и самой столице Германии. У него был бы доступ к конспиративным квартирам, уточненным разведданным и, самое главное, к советскому оружию, транспорту и униформе.

Однако, оказавшись в Потсдаме, он был бы предоставлен самому себе. Он знал цели. То, как он решил их выполнить, было его выбором. До начала конференции оставалось всего пять дней, и Эгон ясно дал понять, что вскоре после этого он должен действовать. Что-то о том, чтобы обеспечить соблюдение последней воли лидеров страны.

Остальное, сказал Эгон, само о себе позаботится. Домино, он смеялся. Один падает на спину следующему.

В последний раз просмотрев тщательно продуманный план, Сейсс отобрал те элементы, которые могли бы пригодиться, и отбросил остальные. Несмотря на то, что логистика Эгона произвела на него впечатление, он также настороженно относился к ним. Информация текла двумя путями. По его мнению, операция и так была слишком масштабной. Он беспокоился, что Вебер, или Шницель, или кто-то из их приспешников в Круге огня, могли счесть детали такого плана полезными для обмена его свободой от своих американских повелителей. Затем, конечно, был Эгон собственной персоной. Его непростая договоренность с американцами заставила Сейсса нервничать. Действительно, очень нервничал.

В коробке остался последний предмет. Фотография молодой пары, стоящей перед сверкающим фонтаном. По привычке он перевернул его, чтобы прочитать дату и место, хотя вряд ли нуждался в напоминании: 3 сентября 1938 года, Нюрнберг. Боже мой, он выглядел великолепно, его униформа была в самый раз, его ботфорты начищены до блеска. Ингрид тоже. Как принцесса, она была и всегда будет. Он провел ногтем по ее лицу, представляя ощущение ее щеки. Глядя в ее глаза, он видел только душевную боль, которая должна была последовать – его резкое прощай, отмененная свадьба, неспособность даже объясниться – и на него накатила волна стыда.Sachlichkeit, напомнил он себе. Ты отдал ее за Отечество. Он практически выучил письмо Дарре наизусть: "Таким образом, Управление расы и расселения отклоняет ваше заявление о браке на основании нарушения раздела IIC… Он вздрогнул при воспоминании, хотя его вера в вердикт не уменьшилась, затем продолжил свое мысленное recital...so чтобы чистота Отечества не была еще больше подмочена.

И с этим воспоминанием пришло другое, не об Ингрид, а об Эгоне, которое, учитывая его нынешние обстоятельства, было, пожалуй, более уместным. Это было в ноябре 1940 года. Серое пятничное утро в Мюнхене. Двое мужчин стояли в большом вестибюле штаб-квартиры Bach Industries после совещания по производству вооружений. Эгон приподнялся на цыпочки, с красным лицом, отчитывая Сейсса грубым указательным пальцем.

"Все, что вам нужно было сделать, это попросить вашего вышестоящего офицера об исключении, - ругался он, - и вам было бы разрешено жениться на Ингрид. Она опустошена, Эрих. Что такое одна восьмая, в любом случае? Она - Бах, черт возьми. Фюрер ознакомился с генеалогическим древом, составленным Управлением по вопросам расы и переселения. Вы сами знаете, что он не обращает внимания на подобные вещи, когда это важно для Отечества. Я сам попрошу его сделать исключение. Он будет только рад услужить."

Разозленный прозрачной уловкой Эгона, Сейсс выдавил из себя короткое "Нет, спасибо". Эгон спорил от имени семейного концерна, а не Ингрид. Почему-то он думал, что союз с "Белым львом" может спасти фирму от будущих трудностей. Чушь! Вопрос о том, может ли Сейсс получить исключение, не имеет значения. Это был вопрос принципа. Офицер сознательно не причинил вреда своей собственной стране. Кровь есть кровь, и считалось, что любой иностранный штамм, превышающий восьмую часть, бросает тень на родословную страны. Все это было в Нюрнбергских постановлениях.

"Ты трус, Эрих", - выплюнул Эгон через минуту. "Ты слишком боишься государства, которому служишь. Я восхищаюсь вашей преданностью, но наступает момент, когда мужчина отстаивает то, что принадлежит ему. Если бы ты любил Ингрид, ты был бы женат сегодня ".

И затем что-то внутри Сейсса сломалось. Только что он стоял по стойке смирно, а в следующее мгновение хлестнул Эгона по лицу своими кожаными перчатками, отчего у него отлетели очки, и заставил его упасть на колено. "Заткнись!" - прошипел он. "Заткнись! Что вы знаете о мужестве или самопожертвовании? Ты, маленький Эгон Бах, который ведет свою войну, сидя в стеганом кожаном кресле и за столом из красного дерева? Ты еврей, пойми. Не немец.Еврей. У тебя нет права судить меня ".

И, произнеся эти слова, он, наконец, поверил в них. Эгон был евреем. И Ингрид тоже была такой.

"Мне жаль, Эрих. Мне жаль. Успокойся, черт возьми!"

Сейсс изменил направление движения руки в середине полета, хлопнув перчатками по бедру вместо самодовольного лица Эгона. Потеря самоконтроля была достойна сожаления, признак того, что его сердце еще не было полностью подчинено воле его фюрера. Туго натянув мягкую черную кожу на каждую руку, он вздохнул с облегчением. Очки Эгона лежали рядом с его ботинками. Сейсс наклонился, протер их носовым платком и передал своему новому врагу. "В следующий раз думай, прежде чем говорить".

Почти пять лет спустя он не забыл тот инцидент или взгляд, полный неприкрытой ненависти, которым были встречены его прощальные слова. И у Эгона тоже не было. Он бы поставил на это.

Задумчиво кивнув, Сейсс сунул фотографию в нагрудный карман за удостоверением полковника Тручина. В комнате стало тепло и душно. Муха зигзагами рассекала воздух, ее непрерывное жужжание сверлило ему ухо. Он закрыл крышку и вернул коробку в тайное место. Он начал чувствовать беспокойство. До железнодорожной станции был добрый час ходьбы, и он не хотел опоздать на свой поезд. Его персилшайн годился на билет домой в один конец, указанный для целей миссии как Гейдельберг. Да, решил он, он должен уйти сейчас. Опустившись на колени, он установил нагревательную решетку на место. И когда его пальцы вдавили металл в пол, он испытал странное ощущение на задней части шеи, скорее похожее на щекотание перышком основания головы.

Убирайся, прошептал знакомый голос.Ты был здесь слишком долго.

Через секунду он был у окна, бросив молниеносный взгляд вдоль улицы. Никаких приближающихся машин. Никого не было видно. Он повернул ухо к ветру, прислушиваясь. Ничего. Он вздохнул с облегчением, довольный, что на этот раз инстинкт обманул его.

Затем он услышал это. Одинокий автомобиль, бредущий по Линденштрассе.

И он замер.


Глава 9


Девлин Джадж вышел из квартиры для холостых офицеров в шесть утра, горя желанием начать поиски Эриха Зейсса. Воздух был прохладным и влажным, рассветный туман быстро рассеивался, открывая безоблачное небо. Птицы щебетали повсюду в зеленом пологе, затенявшем улицы Бад-Тельца.

У обочины был припаркован одинокий джип. Увидев судью, худощавый, плотный солдат выпрыгнул из-за руля водителя и вытянулся по стойке смирно. "Доброе утро, майор", - позвал он. "Первый сержант Даррен К. Хани к вашим услугам".

Судья отдал честь в ответ. "Ты был нужен мне вчера, сержант. Где ты был?"

"Я прошу прощения", - сказала Хани. "Дороги в этой стране в ужасном состоянии. Это было все, что я мог сделать, чтобы добраться сюда прошлой ночью. Полковник Маллинс лично ввел меня в курс дела."

"Неужели он?" Судья подавил ухмылку. Вместо того, чтобы послать ему Хани, Маллинс сам ввел его в курс дела. Он хотел, чтобы не было вопросов о том, кто руководил расследованием. "Итак, я так понимаю, вы знаете, кого мы ищем и почему?"

"Да, сэр. И если я могу воспользоваться моментом, я хотел бы выразить свои соболезнования. Мне жаль твоего брата."

Судья отклонил замечание с благодарной улыбкой. "Итак, сержант, вы вызвались добровольцем на эту охоту на бекаса или Маллинс втянул вас в это втягиванием?"

"Вызвался добровольцем, сэр". Лицо Хани потемнело, как будто его честность была поставлена под сомнение, и он еще больше выпятил грудь из-за этого. "Пришло известие, что генералу Паттону нужна помощь в поимке беглеца. Такого рода работа как раз по нашей части. Тридцать второй CIC в Аугсбурге, то есть. Мы называем себя "Охотниками на нацистов". Наша миссия - выследить фрицев, которые еще не сдались полиции. Это наш первый шанс поймать того, кто убил нескольких наших парней ".

Судья улыбнулся неприкрытому энтузиазму своего сопровождающего, подумав, что невысокий парень неплохо вписался бы на крыльце на Атлантик-авеню. Даже в шлеме Хани был ниже на голову. У него были голубые глаза карточного шулера и улыбка, такая же широкая, как и его южный акцент. На первый взгляд он выглядел образцовым солдатом. Пиджак в стиле Эйзенхауэра, плотно застегнутый поверх рубашки и галстука цвета хаки; оливково-серые брюки, аккуратно заправленные в начищенные до блеска спортивные ботинки. Но его пистолет 45-го калибра был ковбойским, висел низко на бедре и был готов к быстрому извлечению.

Судья бросил свой портфель на заднее сиденье джипа, затем вытащил из кармана листок бумаги. "Линденштрассе, двадцать один, знаешь, где это?"

"Провел четыре месяца в этой части страны. Думаю, мне лучше." Хани отмахнулась от газеты, обошла джип и запрыгнула за руль. "Та часть города была обстреляна вдоль и поперек. B-17 уничтожили железнодорожную станцию неподалеку оттуда, и пехота разнесла ее, захватив город ".

"Так мне говорили, но именно там Сейсс вырос. Я надеюсь, мы сможем поговорить с соседом, почувствовать, что он за парень. Кто знает? Может быть, нам повезет, и мы застанем его спящим в своей старой кровати ".

"Скорее найди петуха, разогревающего яйцо", - сказал Хани, откидывая назад шлем, как будто это был его воскресный Стетсон. "И если ты попросишь у меня прощения, я уже могу сказать тебе, что за парень Сейсс. Майор войск СС. Пережил шесть лет войны целым и невредимым. Он выжил, сэр. Он и близко не подойдет к этому месту. Ставлю доллар против десяти центов, он в Италии, пока мы говорим ".

Судья сел рядом с водителем, устремив на него серьезный взгляд. "Если бы ты верил в это, ты бы не вызвался добровольцем. А теперь давайте убираться отсюда к чертовой матери".

Хани завела двигатель и развернула джип по широкой дуге, ускоряясь по узким улочкам и выезжая из города. Откинувшись на спинку стула, Судья почувствовал странное покалывание внизу живота. Искра в новом деле. Волнение от незнания того, что ждет за углом. Мелочное возбуждение, от которого он отказался, когда ушел из полиции. Все это было усилено его присутствием на родине врага, и в течение нескольких минут он был искренне счастлив. Но вскоре эти чувства угасли, придавленные свинцовой тяжестью, свисающей с его веб-пояса. Он взглянул на Кольт Коммандер 45-го калибра, уютно устроившийся в поцарапанной кожаной кобуре. Девять пуль в обойме и одна в рыле. Ожидая действия, снимите предохранитель и взвейте курок. Таким образом, вам не придется всем весом давить на спусковой крючок, чтобы произвести первый выстрел. Теперь все это возвращалось.

"Похоже, ты долгое время была за границей", - сказал он, разглядывая два ряда разноцветных лент, которые украшали грудь Хани.

"Обо всей моей жизни", - ответила Хани. "Я вышел в ноябре 42-го. Операция "Факел" – высадка в Северной Африке. Добрался автостопом до Сицилии, затем высадился на берег в Анцио. Сказать тебе правду, я готов вернуться домой ".

"Где это?" - спросил я.

"Место, о котором вы никогда не слышали. Харлинген, Техас. Королева долины Рио-Гранде".

"Ты прав. Никогда не возглавляй это. Но что я знаю? Я из Нью-Йорка." "Да, сэр", - сказала Хани, одарив его своей лучшей дерьмовой ухмылкой. "Своего рода шоу".

Судья принял упрек со смехом, затем перевел взгляд на прочный угловой выступ, поднимающийся перпендикулярно от центра переднего бампера. Последние пятнадцать минут он пытался понять, что, черт возьми, это было. Загнанный в угол, он указал на это и попросил Хани объяснить.

"Оборотни", - ответил техасец. "Фрицы, которые не хотят сдаваться. Они стали натягивать проволоку поперек дорог по ночам. Если вы на мотоцикле или едете в одном из этих джипов с опущенным лобовым стеклом, струна гармошки может снести вам голову. Они пока никого не убили, но они ослепили пару и сделали еще нескольким приличную стрижку. Это железо отлично режет проволоку."

Судья почувствовал тревожный укол в животе. "Их там много?"

"Оборотни?" Хани пожал плечами, и его рука коснулась рукояти пистолета. "Ходят слухи, что, возможно, их целая орда скрывается в горах к югу отсюда. Я сам в этом сомневаюсь. Сказать по правде, большинство фрицев так же устали от всей этой чертовой неразберихи, как и мы. Тем не менее, время от времени мы находим того, кто не хочет приходить по собственной воле ".

"Звучит опасно", - сказал он.

Хани отмахнулась от этого предложения. "В наши дни не нацисты такие уж плохие. Это жены или подруги, которые защищают их. Буквально на прошлой неделе симпатичная молодая фрейлейн набросилась на меня с вилами ". Он кивнул головой для пущей убедительности. "Она не шутила. Нет, сэр."

Среди "фруктового салата" на груди Хани выделялась характерная лента красного, белого и синего цветов. Судья признал в нем Серебряную звезду, о которой упоминал Маллинс, награду, присуждаемую за необычайную храбрость в бою. Переведя взгляд, он сменил различные оттенки лент Хани на серое пространство дороги, простиравшееся перед ними. Сейчас он был в Германии, на оккупированной территории в стране другого человека. Менее двух месяцев назад более шести миллионов немецких солдат получили приказ сложить оружие. Имело смысл, что некоторые были расстроены тем, что больше не были хвалеными "суперменами", о которых любил хвалиться Гитлер.

Некоторое время двое мужчин ехали молча. Хани не отрывал глаз от дороги, ведя джип так, словно они участвовали в ралли по пересеченной местности: включал мощность в поворотах, тормозил в последний момент, ускорялся на прямой. Судья вцепился одной рукой в приборную панель, а другой в свое сиденье, опасаясь, что его выбросит из автомобиля. Увидев, что стрелка спидометра достигла шестидесяти, он тяжело сглотнул. Ему никогда не нравилось водить, и, по сути, у него даже не было прав. В детстве он был слишком беден, чтобы иметь машину. В настоящее время он был слишком занят. Чтобы ослабить свое беспокойство, он пересмотрел меры, которые ввел в действие накануне днем, чтобы добиться быстрого задержания Эриха Зигфрида Зейсса.

Сначала он отправил курьеров на мотоциклах в штаб шести групп армий США, дислоцированных в американской зоне оккупации в Германии. Каждый курьер привез фотографию Эриха Зейсса и письмо, подписанное генералом Джорджем С. Паттоном, в котором говорилось о его недвусмысленном желании, чтобы Зейсс был схвачен. Были даны инструкции скопировать фотографию и распространить ее среди всех подразделений военной разведки, а также в каждом подразделении военной полиции вплоть до уровня взвода.

Затем он передал ту же фотографию по проводам в редакции "Старз энд Страйпс" в Париже и Риме, "Янк" в Лондоне и четырех крупнейших немецкоязычных газет - "Миттейлунген", "Франкфуртер прессе", "Хессиш пост" и "Школьный курьер", – которые вместе могли похвастаться тиражом в три миллиона экземпляров. Через двадцать четыре часа каждый солдат от Сицилии до Стокгольма проснулся бы с изображением Белого Льва на первой странице своей любимой газеты. А в воскресенье, когда появились немецкие газеты, появилось и большое количество соотечественников Эриха Зейсса.

Но судья на этом не остановился. Он провел час, излагая свое дело Радио Люксембург, панъевропейской станции, контролируемой Америкой, пока они не согласились передать описание Сейсса и краткое изложение его преступлений во время их ночной четырехчасовой программы на немецком языке. Берлинское радио, контролируемое силами Сталина, было менее сговорчивым.

Наконец, он организовал отправку джипов с шестнадцатидюймовыми громкоговорителями для патрулирования крупнейших городов сектора, выкрикивая имя Сейсса, его описание и, самое главное, новость о том, что за информацию, ведущую к его аресту, предлагается вознаграждение в сто долларов.

Сеть была заброшена.

Джип поднялся на небольшой холм, откуда открывался беспрепятственный вид на окружающую местность. Шафрановые поля тянулись по обе стороны дороги, моря ярко-желтого цвета колыхались на легком ветерке. За ними коричневые холмы, расчищенные для возделывания, тянулись к горизонту. Обгоревший остов танка "Тигр" покоился, как оскверненная святыня, на вершине соседнего холма. В сотне ярдов от него ссутулилась его цель: сарай, пробитый снарядом, его крыша, покрытая дранкой, висела клочьями. Однако более странным, чем пейзаж, был прогорклый запах, который разносил теплый ветер. Судья ожидал, что Германия будет пахнуть скорее пороховым дымом, чем прокисшим молоком.

Несколько минут спустя джип въехал на окраину Мюнхена. То, что сверху выглядело как мертвый город, на самом деле было очень даже живым. На каждом углу американская военная полиция контролировала шеренги военнопленных в серой форме, расчищающих завалы на забитых дорогах. Мужчины и женщины, одетые не более чем в лохмотья, спотыкались о развалины дворцов в поисках щепок дерева, сломанных труб и расколотых кирпичей - всего, что можно было спасти. В их полуприкрытых глазах мелькнуло одно и то же послание ненависти и негодования, как будто поражение было постыдной болезнью, переданной им американцами. Хуже всего, однако, был запах. Кислый запах, который он заметил в сельской местности, превратился в спелую вонь, от которой слезились глаза. Он вытащил из кармана носовой платок и прикрыл нос, изо всех сил стараясь не дышать слишком глубоко.

"Лучше привыкни к этим духам", - сказала Хани. "Мы считаем, что под всем этим погребено более тридцати тысяч человек..." Он указал рукой на обломки вокруг него. "Это дерьмо. И лето только начинается. Эта вонь будет усиливаться, прежде чем станет лучше ".

Судья оставался немым, вид такого большого разрушения, такого большого страдания лишил его способности говорить. Рефлекторно он схватился за свои наручные часы, крутанув их вокруг запястья. Ему нужно было отвлечься. Что угодно. Он представил, что от Брюэрз-Роу осталась груда щебня. Биргартен Шеффера, Райнгольда, Пуласки, все разрушено до основания. От плохо сформированных картинок у него заболел живот.

"Все в порядке, майор", - сказала Хани, с сочувствием глядя на него. "Если бы это не коснулось тебя, ты бы не был человеком".

Судья сел прямее, прислонив ботинок к шасси. Он хотел спросить что-нибудь ужасно глупое, вроде: "Почему?" или "С какой целью?" Он увидел Фрэнсиса мертвым и замороженным в бельгийской грязи, и его жалость исчезла. На его месте расцвела всеобъемлющая ненависть к Гитлеру, Германии и жалкой системе, которая могла привести к такому разрушению. "Ублюдки заслужили это".

"Что они и сделали", - ответила Хани. "Все равно, это довольно паршиво".

Судья не хотел встречаться с серьезным взглядом своего водителя. "Просто доставь нас к дому Сейсса. Twenty-one Lindenstrasse."

Хани вел джип по переполненным улицам, время от времени притормаживая, чтобы свериться с дорожной картой, разложенной у него на коленях. Они пересекли мост, затем с грохотом проехали мимо кирпичной стены, возвышающейся над кучей щебня и строительного раствора высотой с уличный фонарь. На стене висел большой плакат, на котором чувственная женщина в обтягивающем платье приветливо смотрела на них, хлопая себя по заду. Слово Verboten было выведено жирными буквами по трафарету на ее стройной фигуре.

Хани указала большим пальцем на соблазнительную фрейлейн. "Правило номер один Айка: никаких братаний с врагом. Это штраф в шестьдесят пять долларов. Недельная зарплата пропала, вопросов не задано. Никаких разговоров с ними, никакой выпивки с ними и, конечно же, никаких дружеских отношений с ними." Он ухмыльнулся, как непослушный подросток. "Конечно, ты женатый мужчина. Нет необходимости объяснять вам правила генерала Эйзенхауэра ".

Судья подыграл саркастическому подтруниванию Хани. "Не сбрасывай меня пока со счетов. Это кольцо просто для показухи. Поддерживает честность девушек в офисе. Я в разводе уже два года."

"Разведен? Жаль это слышать ".

"Не будь. Наступает время, когда лучше всего просто все порвать. Положи конец всеобщим страданиям. Понимаешь, что я имею в виду?" Он попытался улыбнуться, но почувствовал себя так, словно съел лимон. По какой-то причине слова Хани взволновали его, прозвучав как осуждение, а не примирение. Судья воинственно посмотрел на небо. Где-то там, наверху, Фрэнсис в последний раз посмеялся за его счет.

"Нечестивый из нечестивых", - любил повторять он, ругая своего брата с кончика пальца иезуита. Это был спор, который они так и не разрешили. Единственная проблема, которую они никогда не могли обойти. Для Фрэнсиса Ксавье мужчина и женщина, однажды поженившись, не развелись. Не тогда, когда они произвели на свет мальчика. И, конечно, нет, когда они сидели вместе и смотрели, как умирает тот мальчик. Священные узы, сказал он. Узы, которые невозможно развязать.

Судья уставился на какой-то разрушенный ориентир, желая, чтобы щелчок пальцев избавил его от чувства вины. Не о разводе, заметьте. Какая была альтернатива, когда вид вашего супруга воскрешал в памяти все ошибки, которые вы когда-либо совершали, каждый совершенный вами грех и цену, взимаемую кровью маленького мальчика, чтобы исправить их? Когда прошло три года с тех пор, как муж и жена обменялись улыбкой или шуткой, не говоря уже о супружеской постели? Нет, у джаджа не было ни капли вины из-за развода.

Это был Фрэнсис, который преследовал его.

Сто раз, прежде чем уйти, Джадж убеждал себя извиниться перед своим старшим братом. Произнесите пятьдесят "Аве Мария". Сотня Отцов наших. Что бы этот всезнающий, самодовольный сукин сын ни хотел, чтобы он сделал, чтобы загладить свою вину. Фрэнсис был его единственным кровным родственником. Какое это имело значение, если Судья пал ниц перед алтарем материнского послушания? Но, нет, это был не его путь. В его вселенной Фрэнсис был единственным человеком, которому не разрешалось выигрывать спор. Единственный, перед кем извиниться было невозможно.

Судья выдавил из себя грубоватый смешок, хотя и проклинал себя за то, что был упрямой задницей.

Хани приветствовал улыбку с видимым облегчением и продолжил с того места, на котором он остановился. "Еще одно, майор: держитесь подальше от черного рынка. Немцам не разрешается держать доллары США. Их собственная валюта ломаного гроша не стоит, поэтому они готовы обменять практически все, что у них есть, на сигареты или чулки ". Он наклонился ближе, как будто хотел доверить секрет. "И помните, текущая цена за коробку "Лаки Киз" составляет пятьдесят баксов".

Судья уловил идею, все в порядке. Здесь правила не имели большого значения. Маллинс сказал это лучше.Это Германия, парень. Закона не существует.

Пять минут спустя Хани остановила джип на обочине дороги и указала на трехэтажное бетонное пугало, последнее сооружение, оставшееся стоять во всем квартале. "Когда она дует. Дом номер двадцать один по Линденштрассе."

Судья положил руки на приборную панель и встал, пристально глядя на здание. Это было типичное здание времен Вильгельма: крутая мансардная крыша со слуховыми окнами, массивные террасы, выходящие на окна второго этажа, вход с колоннадой. Или, по крайней мере, так было раньше. Это место подверглось некоторому удару. Огонь уничтожил половину этого. Один угол был снесен, и в нем было достаточно отверстий, чтобы сделать его похожим на швейцарский сыр.

"Хотите верьте, хотите нет, но раньше это был отличный район", - сказала Хани. "Не твой Саттон-Плейс, но определенно твой Верхний Вест-Сайд".

Судья бросил на Хани раздраженный взгляд. "Я думал, ты из Техаса?"

"У меня есть сестра на Манхэттене. Я навещал ее однажды."

"Только один раз?" Судья начал думать, что в Хани и его Серебряной звезде было нечто большее, чем казалось на первый взгляд. "Ну, сержант, что вы на это скажете? Может быть, нам взглянуть?"

Но Хани уже выбрался из джипа, вытаскивая пистолет и взводя курок одним плавным движением. "Я собирался предложить то же самое. Если я не ошибаюсь, я заметил, как кто-то подглядывал за нами из окна верхнего этажа. На сколько ты готов поспорить, что это мистер Сейсс собственной персоной?"

Судья спрыгнул на землю, выхватил пистолет и бросился через улицу. "Разве ты ничего не сказал в ответ

там про петуха и яйца?"

"Я?" Хани развернулась, замедляясь достаточно долго, чтобы одарить Джаджа своей уже знакомой ухмылкой. "Что, черт возьми, я знаю о цыплятах? В Техасе у нас есть бычки."

А потом они оказались внутри дома.


Глава 10


Судья последовал за Хани к дому, его шаг перешел на трусцу, затем на бег. Он взбежал по ступенькам через парадную дверь и, добравшись до фойе, врезался в спину своего водителя.

"Притормози", - предупредила Хани, указывая на отсутствующий пол. "Ты же не хочешь закончить там, внизу".

Судья подошел к краю выложенного белой плиткой фойе. От деревянного пола были оторваны большие куски, обнажив решетку из перекладин диаметром не более шести дюймов. Тут и там был виден потолок подвала. В основном, однако, он мог видеть только темноту и гадать, как далеко было до пола подвала. Он поднял ухо вверх, напрягаясь, чтобы уловить звук шагов.

"Иди к задней двери и никого не пропускай", - приказал он Хани, направляя пистолет в сторону полутемного коридора, ведущего в заднюю часть дома. "Скорее всего, кого бы вы там ни увидели, это скваттер, кто-то ищет место для ночлега, может быть, раздобыть немного дров. Давайте поговорим с ним. Я сомневаюсь, что это Сейсс, но кто знает, может быть, он видел его где-то, может быть, он знал его до войны. Понял?"

Хани с энтузиазмом кивнула, не веря ни единому слову. "Понял".

"И сержант", - добавил судья, его голос был жестче, чем ожидалось. "Будь поосторожнее с этим огнестрельным оружием".

"Да, сэр". Хани изобразил улыбку, но в его голосе не было прежнего дружелюбного тона. "Но я буду благодарен тебе, если ты не будешь указывать мне, как обращаться с моим пистолетом". Скользнув мимо судьи, он взобрался на перекладину и проворно направился к задней части дома.

Судья последовал за ним секундой позже, посчитав движение более трудным. Узкая балка выглядела как натянутый канат. Под ним звезды света отражались от луж, увлажнивших пол подвала. Он прикинул расстояние в двадцать футов. Долгое, жесткое падение на бетон. Глаза прикованы к перекладине, руки раскинуты по обе стороны от него, он продолжил, двигаясь быстрее по мере того, как росла его уверенность. Достигнув лестницы, он взлетел с дьявольской скоростью. Единственный полет выдал его плохое состояние. Он бросил курить пять лет назад, но его легкие казались уставшими и непригодными. Слишком много бессонных ночей, разгоряченных кофе, отбивными и конституционным бурбоном.

Он остановился на площадке первого этажа, чтобы глотнуть воздуха и прислушаться к шагам. Ничего. Он постоял мгновение, готовый тронуться в путь, рука взведена, пистолет касается его щеки. Через шесть лет после того, как он сдал свой щит, пистолет удобно лежал в его ладони, как библия проповедника. Курок взведен, предохранитель снят. Все это возвращалось к нему.

Взбегая на второй лестничный пролет, он наслаждался внезапным приливом адреналина. Это то, что ему нравилось в работе полицейского: загонять подозреваемого в угол, задерживать беглеца, катарсический порыв передачи виновной души в руки правовой системы. Однако слишком часто аресты не приводили к вынесению обвинительных приговоров. Обвинения были сняты за отсутствием улик. Мелкий хулиган не внес залог. Ленивый прокурор провалил дело. Судья не мог спокойно видеть, как его работа не выполняется, поэтому он стал адвокатом.

Он медленно поднялся на последний лестничный пролет, позволяя своему дыханию восстановиться. Его прибытие на верхний этаж встретил сумрачный коридор. Он различил голос, тихо напевающий в комнате дальше по коридору справа от него. Он отбросил.45 в сторону, его палец ласкал плавный наклон спускового крючка, странно живая тяжесть оружия обещала возмездие, если не справедливость. Мужская фигура промелькнула в дверном проеме, затем исчезла из поля зрения, даже не взглянув в его сторону. Силуэт, подсвеченный утренним солнцем. Странно, подумал Судья. Он взбежал по лестнице, как раненый слон-бык. Почему парню не было любопытно, кто еще был в здании?

Отбросив всякую видимость скрытности, он тремя большими шагами пересек коридор и оказался в залитой солнцем комнате. Резкий утренний свет бил ему прямо в глаза, заставляя щуриться. Легион пыли взметнулся в воздухе. В комнате пахло обугленным деревом и заплесневелой краской.

Мужчина стоял у дальней стены, между его рук был натянут тонкий ремень, и он ни на что на свете не был заинтересован в том, чтобы измерить зияющую дыру, указанную высоко между двумя окнами. На нем были мешковатые серые брюки и синяя рабочая куртка, темная раллийная кепка, низко надвинутая на лоб. Очки в роговой оправе скрывали его глаза. Он все еще напевал.

"_Hдnde auf dem Kopf_," Judge shouted. "Руки за голову. Медленно повернись."

Мужчина подпрыгнул при звуке голоса судьи, быстро развернулся, делая, как ему сказали. Когда он увидел направленный на него пистолет, он снова прыгнул. "Пожалуйста", - выпалил он. "Я друг".

"Медленно подойди ко мне", - сказал Судья. "Сейчас же!" Это был первый раз, когда он заговорил по-немецки с момента прибытия, и четкие, официозные слова помогли ему справиться с задачей.

"Меня зовут Лихт", - сказал мужчина, его дрожащий голос был высоким. "Я из городского строительного управления. Пятое бюро, секция А. Я прикреплен к офису полковника Аллена." Он слабо улыбнулся, затем поднял руку от головы, чтобы указать на отслаивающиеся стены. "Знаешь, всему этому придется пасть духом. Огонь, обстрел, Господи, даже балкам капут. Сухая гниль, я бы сказал. Держу пари, что дураки, живущие здесь, даже не знали. Это никогда не подойдет для офицерского клуба ".

Но судья не слушал. Его внимание было приковано к лицу мужчины, а также к его рукам, чтобы он не сделал какого-нибудь резкого движения.

"Заткнись и сними свою кепку. Положи это на свою сторону ".

Лихт мгновение колебался, прежде чем подчиниться. Кепка камнем упала на пол, и для встревоженного слуха Джаджа она произвела примерно столько же шума. Копна черных волос упала на лоб Лихта. Он отбросил их назад и выпрямился, выдавив нервную улыбку. Судья изучал черты его лица, стараясь не терять зрительный контакт, когда доставал фотографию Эриха Зейсса из нагрудного кармана. Держа его на уровне дула своего пистолета, он сравнил одно лицо с другим. Животное, которое приказало убить своего брата испуганному строительному инспектору , стоящему в десяти футах от него. Подбородок. Губы. Нос. Все были более или менее одинаковыми, но он не мог быть уверен.

"Теперь твои очки. Сними их и отойди от окна".

Лихт сделал вызывающий шаг вперед, страх превратился в упрямство. "Я никуда не уйду, пока ты не положишь пистолет. Я уже сказал тебе, кто я. Если вы хотите ознакомиться с моими документами, я буду счастлив оказать вам услугу. Война длится уже больше двух месяцев. Пора прекратить эту бессмыслицу ". И пока он говорил, произошла интересная вещь. Солнце поднялось на рею на дюйм выше, и луч света попал мистеру Лихту из Мюнхенского строительного управления, бюро пять, секция А, прямо в лицо, пробившись сквозь линзы его очков и осветив сияющие голубые глаза, застывшие за ними.

Судья никогда раньше не видел глаз такого цвета.

"Пожалуйста, сними очки", - повторил он.

Его голос был спокойным, даже негромким, но сердце билось на пределе возможностей. Сунув фотографию Сейсса в карман, он сделал шаг назад, желая сохранить безопасную дистанцию между ними. Он поймал его. Sturmbannfuhrer Erich Siegfried Seyss. Белый лев Германии. Убийца Фрэнсиса Ксавье Джаджа.

Глядя на этого человека, им овладело чувство, не похожее ни на что, что он испытывал раньше. Его шея покраснела, живот затвердел, и у него возникла настоятельная потребность очень быстро моргнуть, не для того, чтобы прогнать слезы, а чтобы ослабить крещендо ненависти, разрывающееся в его ушах. Он больше не смотрел на Лихта, строительного инспектора, а на Зейсса, майора СС, которому нравилось тыкать ботинком в спину раненых американцев в качестве прелюдии к тому, как выпустить пулю им в мозг.

"Сними очки!" - крикнул он, его спокойствие было далеким воспоминанием.

Сейсс пожал плечами, затем снял черные рамки, сложил их и сунул в карман куртки. "Если ты пожелаешь".

Судья пристально посмотрел ему в лицо. У него не было иллюзий насчет того, чтобы получить какое-то представление об этом человеке, хотя бы на мгновение понять, что движет этим бесчувственным зверем. Он только хотел прочитать выражение его лица, когда тот разрядил всю обойму ему в живот и оставил ряд пулевых отверстий поперек туловища, имитирующих раны, от которых погиб Фрэнсис.

"Главный судья, там все в порядке?" Голос Хани, доносившийся с первого этажа, удивил его. Взгляд Сейсса метнулся в сторону коридора, и Джадж крепче сжал пистолет, ожидая, что эсэсовец бросится на него.

Да, ты кровожадный ублюдок, нас двое. Это конец пути.

Но Сейсс не двигался. Во всяком случае, он выглядел более расслабленным, чем раньше, как будто Хани была именно тем человеком, которого он ждал. Однако внутри судья знал, что он вспотел.

Опустив пистолет так, чтобы дуло было направлено в грудь Сейсса, он немного сдвинул палец. Спусковой крючок впервые снялся с предохранителя, и в тишине, окутавшей комнату, был слышен щелчок. Его рука рефлекторно напряглась, мышцы приготовились отразить сильный удар пистолета. Он услышал, как Маллинс прошептал ему: "Это Германия, парень. Здесь нет никакого закона ". Паттон рявкает: "Не приводи ко мне этого сукина сына. Просто убей его ".

"Нет, - сказал себе судья. Он бы не пошел по этому маршруту. Внизу лежит тьма. Там, внизу, лежит прошлое. Комнаты для допросов пропитаны застарелым потом и пролитой кровью. Раздробленные скулы и сломанные носы, которые проложили кратчайший путь к истине. Его собственная неспящая история.

И внезапно волна гнева достигла пика, разум возобладал над местью.

"Милая", - крикнул он через плечо. "Поднимайся сюда на двойном. Мы поймали нашего человека ". Затем, обращаясь к Зейссу по-немецки: "Ты очень хорош, Зейсс. Но, боюсь, ты использовал не измерительную ленту, а свой ремень. Ты находишься под..."

Сейсс двинулся прежде, чем последнее слово слетело с его губ, прыгнув на него, как будто со стартовой площадки. Судья нажал на спусковой крючок, но Сейсс уже был рядом с ним, его рука сомкнулась на дуле пистолета, используя плечо, чтобы вырвать его из его хватки.

Пистолет выстрелил, раз, другой, не попав в цель, высоко и широко, грохот расколол большую комнату. Кулак ударил его в живот, и судья согнулся пополам, выронив пистолет, услышав, как он со звоном упал на пол. Он выбросил левую руку, чтобы оттолкнуть Сейсса, а правую поднял к его подбородку, но немца там уже не было. Молниеносная рука мелькнула под ударом, застегиваясь на его тунике. Сейсс низко пригнулся, описал полукруг и ударил его через плечо. Судья с кряхтением приземлился на спину, и мгновение спустя Сейсс был на нем сверху, коленом прижимая его к земле, дико ухмыляясь . Он поднял пистолет правой рукой и приставил дуло прямо к своему лбу.

"Что, черт возьми, там происходит?" кричал "Милая". "Майор, ты в порядке? Отвечай в ответ!"

Сейсс приложил палец к губам судьи и прошептал: "Скажи "да"."

"_Gehen-sie zum Teufel_. Иди к черту". "Все в порядке", - сказал Сейсс, его английский был безупречен, акцент, пожалуй, слишком невыразителен. "Оставайся на месте, и мы спустимся через секунду".

Он сильнее прижал пистолет ко лбу, и Судья мог видеть, что он решает, убивать его или нет. Это было бы опрометчивым решением. Сейссу он был нужен, чтобы выбраться из дома. В противном случае, он был бы заперт в перестрелке с Хани. Внезапно давление ослабло, и Сейсс поднял его на ноги. Он был очень силен для гибкого мужчины.

"Теперь, главный судья, вы собираетесь сопроводить меня вниз по лестнице. Будь милым, и ты поедешь домой, чтобы увидеть свою прекрасную жену в Америке ".

Сейсс толкнул судью по коридору, удерживая его в узде свирепым захватом руки. Судья подумал о том, чтобы попытаться предупредить Хани, но отказался от этой идеи. Он должен был предположить, что Сейсс не обманул его. Пришло время посмотреть, чего стоила эта Серебряная звезда.

Двое мужчин медленно спускались по лестнице. Когда они достигли площадки второго этажа, Сейсс прижал Судью к стене и зажал ему рот рукой. Выхватив пистолет у своего пленника, он направил его вниз и выпустил пулю в пол. Прежде чем судья смог пошевелить мускулом, пистолет снова уперся в ребра. Сейсс не сводил глаз с лестницы внизу, когда звук пули затих. Его уловка выманить Хани провалилась. С первого этажа не доносилось ни звука. Никто не появился.

Двое мужчин продолжили спускаться по лестнице.

"Чтобы ты знал в следующий раз, - дружелюбно сказал Зейсс, - если кто-то из нас, немецких ублюдков, окажет сопротивление, надлежащая процедура - застрелить его".

"Я буду иметь это в виду", - сказал Судья. "Отдай мне мой пистолет. Мы вернемся наверх и сделаем это снова. Обычно я не совершаю одну и ту же ошибку дважды ".

"Я уверен, что ты не понимаешь, хотя должен сказать, что на твоей форме немного легкомысленно с ленточками. Вы новичок в игре, не так ли? Если бы я не слышал, что вы говорите по-английски, я бы принял вас за немца. Или это ты? Возможно, еврей, достаточно умный, чтобы уехать до войны?"

Они спустились еще на одну ступеньку.

"Моя мать приехала из Берлина", - ответил он. "Со свадьбы".

Судья смотрел прямо перед собой, прикидывая, куда он может упасть, чтобы дать Хани четкую линию огня, или ему следует просто пожертвовать собой и прыгнуть. Это было бы достаточно просто. Не было перил, чтобы предотвратить его падение. Если бы у него была хоть какая-то уверенность, что Хани убьет Сейсса, он бы не стал дважды думать об этом.

"Да, Свадьба. Конечно. Я должен был уловить акцент. Домой, к рабочему классу. Рассадник коммунизма.

Если вы не возражаете, я скажу, что ваша форма немного изящна для сына революции. Кем ты был на гражданской улице?"

Еще один шаг вниз.

"Адвокат".

"Хм", - нараспев произнес Сейсс, как будто впечатленный. "Ваша армия обычно отправляет адвокатов за беглецами, или это привилегия, предназначенная исключительно для военных преступников?"

Судья возненавидел его еще больше за то, что у него было чувство юмора. "Хотите верьте, хотите нет, но раньше я был полицейским. Наверное, я немного подзабыл."

"Вы не услышите от меня никаких жалоб". Сейсс приставил дуло пистолета к челюсти судьи и повернул его лицо, чтобы лучше видеть его. "Теперь, когда ты упомянул об этом, ты выглядишь как полицейский. Челюсть слишком квадратная, нос слишком любопытного оттенка. Ты бы хорошо поработал в гестапо. Они используют свое оружие только тогда, когда их заключенные находятся под стражей ".

"О? Это звучит как стандартная тренировка СС. Или Мальмеди был особым событием?"

Сейсс ухмыльнулся и покачал головой, не отвечая, и судья пожалел, что не убил его, когда у него был шанс.

Они достигли первого этажа. Сейсс подтолкнул судью к началу лестницы, затем так же быстро поддержал его, высунув голову в коридор позади него, посмотрев налево, затем направо. По-прежнему не было никаких признаков Хани, и Судья начал нервничать, гадая, что же на уме у дерзкого техасца. Прогнившие поперечные балки, которыми был перекрыт первый этаж, представляли собой решаемую проблему. Спустившись на последний лестничный пролет, Сейсс должен был бы отдать своего заложника. Двое мужчин не смогли бы на цыпочках пройти по балкам вместе. Он надеялся, что Хани поняла то же самое. Для него настало время действовать, торговаться, сделать чертов выстрел. Кого волновало, попадет ли он в судью, по крайней мере, у него была бы открытая мишень.

Внезапно Сейсс подтолкнул его к краю площадки, прошептав ему на ухо: "Извините, майор, но ваши услуги больше не требуются. Это было приятно.Bon voyage." И с этими словами он столкнул своего заложника с лестницы.

Судья споткнулся в пустоте, поворачиваясь при падении, выбросив руку в сторону Сейсса. Одна рука коснулась брюк немца, зацепила порез на кармане, порвала его, одновременно подтягивая Зейсса в опасной близости к краю. Сейсс опустился на колено, упираясь ладонью в деревянную площадку, чтобы остановить движение вперед. Его штаны порвались, и пара собачьих жетонов вывалилась наружу. Но размахивание руками судьи было напрасным. На мгновение он завис, парализованный, затем упал в подвал.

У него так и не получилось.

С тошнотворным стуком он ударился о выступающий лонжерон, ветер сорвал его с места в большой спешке. Он приземлился в сидячем положении, а долю секунды спустя инерция сбила его с ног. Соскользнув с балки, он обхватил руками расколотый лонжерон и остановил свой полет.

И все же, даже когда он падал, Хани показал себя. Судья заметил его тень, мелькнувшую на стене салона, услышал его голос, кричащий "стой!", затем дюжина выстрелов прогремела на лестничной клетке. Сейсс добился своего в серии буллитов, все в порядке. Осколки штукатурки оторвались от стены и полетели на голову судьи. Пять секунд спустя стрельба стихла.

Хани позвала: "Ты в порядке?"

Повиснув на перекладине, судья ответил: "Забудьте обо мне. Иди и достань этого сукиного сына. Сейчас же!"

Звук ботинок Хани, поднимающихся по лестнице, был его единственным ответом.

Задыхаясь, он вонзил ногти в мягкое дерево и попытался подтянуть ноги к балке. Тысяча игл вонзилась ему в живот, останавливая его движение на полпути и угрожая его хватке за перекладину. Кряхтя, он опустил ноги и выпрямил руки, переплетя пальцы. Его мышцы загорелись. Взгляд ниже не придал особого спокойствия. Он ошибался насчет того, что до пола подвала было двадцать футов. Было двадцать пять, по меньшей мере. Ему повезло бы выжить с двумя сломанными ногами.

И мысль о неудаче в поимке Сейсса, о поражении, увенчавшемся не только его собственной некомпетентностью, но и его смертью или ранением, вызвала у Судьи внезапную, неутомимую ярость. Вскрикнув, он сильно размахнулся ногами и занес лодыжку над балкой. Еще одно ворчание, и он распластался на перекладине.

Мгновение спустя Хани появилась на верхней ступеньке лестницы. Увидев судью, он сбежал вниз по лестнице и помог ему слезть с балки в фойе.

"Он ушел. Выпал из заднего окна."

Судья смотрел на него сквозь пелену разочарования и ненависти к самому себе. "Почему ты не пошел за ним?"

"Не думал, что смогу его поймать, если хочешь знать". Хани бросила на него удрученный взгляд, как будто разочарованная отсутствием благодарности со стороны судьи. "Кроме того, сначала позаботься о себе. Будет еще один день ".

"Да, так и будет". Судья, прихрамывая, вышел из парадной двери дома 21 по Линденштрассе, глядя в голубое немецкое небо. Спазм пронзил его спину, и, скривившись, он поклялся сделать все, что в его силах, чтобы вытащить Эриха Зигфрида Зейсса.


Глава 11


Ингрид Бах проснулась от резкого выстрела из винтовки, доносившегося каскадом из долины. Открыв глаза, она уставилась в потолок и ждала следующего кадра. Раскол! Она вздрогнула. Прошла запятая тишины, грубой и пустой, затем эхо выстрела просвистело над верхушками деревьев и покинуло луг.Черт бы побрал американцев, подумала она про себя.Прекратят ли они когда-нибудь охотиться на мою драгоценную серну? Вопрос рассеялся, как струйка дыма. Они перестанут убивать грациозных горных антилоп, когда покинут страну. Не раньше.

Ингрид еще несколько секунд лежала неподвижно, наслаждаясь последним спокойствием, которое у нее было до позднего вечера, затем встала с кровати и подошла к окну. Прогноз прошлой ночи предсказывал облачное небо и ливни. Люди привыкли шутить, что единственная вещь, более неточная, чем прогноз погоды, - это бюллетень с фронта. Раздвинув шторы, она выглянула из окна. Небо было матово-голубым, без единого облачка. Прогнозирование не улучшилось, но, по крайней мере, война закончилась.

Открыв окно, она подставила голову утреннему солнцу. Воздух был свежим и бризом, в его складках скрывался оттенок тепла. Нависшие над ее плечом вершины Фурка и Вассерхорна, молчаливо охраняющие вход в узкую долину, которая летом утопала в палитре зелени, а зимой пряталась под снежным покровом. В сотне ярдов от ее окна изгибался берег кристально-голубого озера, поверхность которого играла на освежающем ветру. Ее взгляд перфекциониста уловил полоску обнаженного дерева на беседке на лугу Агнес, где она была замужем. Она бы откопала банку с краской в гараже и первым делом подкрасила карниз.

Начав таким образом составлять список дел, которые нужно выполнить в течение дня, Ингрид закрыла окно и целенаправленно направилась в ванную, где приготовила туалетный столик. Сотня взмахов щеткой для волос sterling от ее матери, ополаскивание холодной водой лица и шеи, затем несколько мазков макияжа. Она была разочарована, увидев, что ее любимая помада Guerlain "Passion de la Nuit" почти израсходована. Румяна и тушь, которые ее муж тайком привез из Парижа, закончились несколько месяцев назад.

Когда-то дом был полон предметов роскоши со всех уголков постоянно расширяющегося рейха: русских мехов, датской ветчины, польской водки и, конечно, французской моды – платьев, шарфов, косметики. Все это ушло на поддержание домашнего хозяйства в рабочем состоянии.

Закончив наносить помаду, она подошла ближе к зеркалу, чтобы в последний раз себя осмотреть. Как обычно, она была ошеломлена своей невзрачной внешностью. Ее глаза были обычного голубого цвета, не бледные и не особенно яркие. У нее был слегка удлиненный, величественный нос с едва заметной ямочкой на кончике. "Патрицианка", как назвал это ее отец, и это был его величайший комплимент. Летнее солнце покрыло ее щеки веснушками. Ее единственной загадкой и достоинством были ее губы, которые были полными, правильной формы и естественно малинового цвета. Что совсем не типично для женщины арийского происхождения, ей сообщил профессор евгеники из Университета Гумбольдта, как раз перед тем, как он попытался ее поцеловать. Что же тогда мужчины находили таким привлекательным? Конечно, не ее волосы. Вырезанные так, чтобы закрывать лоб и ниспадать на плечи, они были густыми и прямыми, как сноп летней пшеницы, но, к сожалению, вряд ли соответствовали цвету. Когда-то у лучших парикмахеров Мюнхена она была яркой платиновой блондинкой, но теперь волосы приобрели слегка желтоватый оттенок, а ее ужасные коричневые корни стали слишком заметны. Скоро настанет день, когда она наберется храбрости и вступит в бой с помощью пузырька перекиси в аптечке.

Ингрид быстро оделась, натянув черное шерстяное платье, принадлежавшее одной из горничных. Она предпочла бы бежевые брюки, бордовый кашемировый свитер и шелковый платок на шее, но жир, краска и пот мало что сделали для улучшения творений Шанель и Баленсиаги. Выйдя из своей спальни, она спустилась по главной лестнице в большой зал. В огромном зале было тихо, как в могиле, каждый ее шаг мрачным эхом отражался от сводчатого потолка и обшитых панелями стен.

В лучшие времена Зонненбрюке мог похвастаться штатом из десяти горничных и четырех слуг, не считая шеф-повара. Ингрид как сейчас могла их видеть: Софи вытирает пыль с семейных портретов; Женевьева полирует серебро; герр Либготт творит свое волшебство на кухне. Все, кроме одного, ушли, когда закончилась война. Бахи были париями. Живые напоминания о кровавом грехопадении Германии. Остался только Герберт, самый продолжительный слуга семьи и мажордом. В восемьдесят лет ему больше некуда было идти. В эти дни Ингрид полагалась на себя, чтобы поддерживать порядок в Зонненбрюке.

Спустившись на первый этаж, она продолжила путь через холл и прошла через кладовую дворецких на кухню. Три месяца назад она бы нашла, что здесь кипит жизнь даже в этот ранний час – на крюке для запекания висит копченый олень, в медных котлах кипит свежеприготовленный шпатель, на разделочной доске громоздятся горы краснокочанной капусты. Этим утром похожая на пещеру комната была пуста, за исключением пожилого мужчины, который, подперев голову рукой, сидел на табурете рядом с раковиной.

"Герберт?" она сказала. "В чем дело?"

Львиная серая голова поднялась. "_Kein mehr Brot_," responded Herbert Kretschmar. "Хлеба больше нет". Несмотря на резкое изменение обстоятельств в семье Бах, он по-прежнему носил традиционный черный сюртук и полосатые фланелевые брюки профессионального дворецкого. "Что мы подадим мастеру Паули на завтрак?"

Ингрид бросилась к хлебной кладовой. Разделочная доска была усыпана крошками. "Но паек был рассчитан на три буханки".

"На прошлой неделе мы получили только два. Мы - четыре рта, даже если твой отец не ест так много. Я должен был предвидеть обстоятельства. Прости меня".

Ингрид тронула его за плечо. "Нет, Герберт, это моя вина. Я должен был обменять на большее. У нас есть только два дня, пока мы не сможем получить наши следующие пайки. Мы справимся." Она добавила жизнерадостные нотки в свой голос. "Пойдем, пожарим нашему маленькому ангелочку сосиску на завтрак. Мы скажем ему, что это особое угощение ".

Открыв шкафчик для мяса, она обнаружила последнюю сосиску, свисающую с маленького крючка. Она выложила его на стол и разрезала на шесть ломтиков. Из овощного отдела она достала картофелину и положила ее в кастрюлю с водой вариться. Осталось полчашки домашнего ежевичного джема. Там еще оставалось немного муки, миска с вишнями и несколько яблок. На сегодня с них было бы достаточно. Но как насчет завтрашнего дня? Что, если бы пайки продолжали сокращаться? Они не могли вечно есть картошку. Бросив щепотку соли в кастрюлю, она почувствовала, как ее руки свело судорогой от страха.

Продолжай двигаться, настойчиво посоветовал голос.Продолжайте двигаться, и ваши проблемы останутся позади.

Вняв совету, она озаботилась тем, чтобы подать завтрак на стол. Но даже самые занятые руки не могли отвлечь ее от этого постоянного нытья. Обеспечение дома было обязанностью папы, затем ее мужа. У нее было мало опыта обращения с подобными вещами. Со смущающей остротой она вспомнила свою последнюю поездку к их банкиру герру Нотнагелю в Мюнхен. "Мне очень жаль, фрау графиня, - сказал он с удушающей добротой, - но ни у вас, ни у вашего отца больше нет ни малейшего права на ваши семейные счета. Все было записано на имя твоего брата."Лекс Бах" – указ фюрера о передаче всех активов "Бах Индастриз" ее единственному оставшемуся в живых брату Эгону. Вступает в силу 2 августа 1944 года. Награда Эгона за информирование Адольфа Гитлера о громком недовольстве ее отца продолжающимся ведением войны.

Ее оставили в Зонненбрюке, семейном охотничьем домике, спрятанном в юго-восточной части страны, где она жила с тех пор, как бомбардировщики союзников начали вторгаться на границы рейха. Это был скорее отель, чем дом: двадцать гостевых апартаментов и десять спален – все с отдельными ванными, два обеденных зала, большой бальный зал, зимний сад, бесчисленные салоны, шесть лестниц, отдельно стоящая коптильня и семь немых официантов. Все это переделано, чтобы выглядеть как один из нелепых замков безумного короля Людвига. Она осушила медный котелок и разрезала картофелину пополам, чтобы хватило Герберту и Паули. Она не была голодна. Накрывая на стол, она провела инвентаризацию того, что осталось в домике, что она могла бы обменять на товары черного рынка. Она продала последние гобелены несколько месяцев назад. Дилер в Мюнхене предложил две тысячи рейхсмарок, зная, что это стоит в десять раз больше. Она согласилась. Чтобы покрыть зарплату персонала, она была вынуждена расстаться с несколькими ценными масляными красками - портретами из семейной галереи, написанными знаменитым британским художником Джоном Сингером Сарджентом. Осталась только одна ценная вещь: винный погреб ее отца. По последним подсчетам, в сыром склепе под кухней лежало четыреста шестьдесят шесть бутылок марочного французского вина. Petrus, Lafitte-Rothschild, Haut Brion -les vins nobles du Bordeaux. Она не обращала внимания на стеклянные витрины, полные ее драгоценных мейсенских статуэток и ваз. Нежный бело-голубой фарфор был ее единственным недостатком. Собираемый с детства, каждый предмет хранил заветное воспоминание. Это было единственным правом Паули, полученным от рождения.

Тогда это было бы вино.

Она сообщила Герберту о своем решении, затем поспешила из кухни и поднялась по лестнице для прислуги на второй этаж. Взглянув на часы, она увидела, что было почти восемь часов. Пора будить ее сына.

Паули уже встал с кровати и, сидя на полу, гонял миниатюрный танк взад-вперед по ковру. Он был крепким ребенком со спутанными светлыми волосами, не доходящими до решительных голубых глаз. С тех пор, как закончилась война, его мучили кошмары. В школе распространился слух, что Красная Армия пересекает Чехословакию, чтобы вторгнуться в южную Германию, поджаривает детей немецкого происхождения на вертелах, а затем скармливает их своим войскам. Она говорила ему, что подобные истории нелепы, но, как у любого шестилетнего мальчика, у него было богатое воображение.

Опустившись на колени, она подарила Паули его утренний поцелуй и спросила, как ему спалось. "Отлично", - сказал он весело. "В следующем году я присоединюсь к "Пимпфен", и тогда я смогу сражаться с "грязными красными". Фюрер будет гордиться мной".

Пимпфен был начальным уровнем Гитлерюгенда. Мальчик присоединился, когда ему было десять, и оставался до четырнадцати. В Пимпфене, Гитлерюгенде, фолькштурме детей учили сражаться до того, как они научились читать. Убийство считалось добродетелью, а не грехом.

Проведя рукой по его локонам цвета слоновой кости, она снова объяснила, что война закончилась. Не было бы больше Пимпфена, не было бы больше Гитлерюгенда. Для ребенка, который никогда не знал покоя, концепция была трудной для понимания.

"Если война закончилась, почему папы нет дома?"

Ингрид приподняла его подбородок, пока он не встретился с ней взглядом. Было страшно, как он был похож на своего отца. "Разве ты не помнишь, что я тебе говорил, милая? Папа не вернется домой ".

Паули опустил глаза в пол, схватил свой баллон и яростно водил им вверх-вниз по ноге. Она позволила ему поиграть вот так несколько мгновений, затем проводила его в ванную и помогла ему почистить зубы и умыть лицо. Она выбрала для него одежду, и когда он одевался, она услышала, как он поет слова гимна, который она слишком хорошо знала.

"_Die Fahne hoch, die Reihen jest geschlossen, SA marschiert in ruhig jesten Schritt. Kameraden die Roifront und Reaktion erschossen_."

Он продолжал, слова песни Хорста Весселя, священного гимна нацистов, сорвались с его губ так же легко, как раньше с ее слетала Молитва Господня. Когда он, наконец, примет близко к сердцу, что война закончилась, а его папа не вернется домой?

Невольно вздрогнув, она вывела его из комнаты и повела вниз по лестнице на кухню.

Завтрак имел ошеломляющий успех. Паули радостно воскликнул, увидев тарелку дымящейся колбасы с картофелем и стакан свежего молока. Герберт сидел рядом с ним, развлекая хозяина дома историями об охотничьих вечеринках прошлого. Ингрид изучала их обоих, тревожно покусывая ноготь. В течение шести лет ей удавалось избегать лишений, налагаемых войной. Она была богата. У нее были влиятельные друзья. Она была Баха. Найти и оплатить товары на черном рынке не было проблемой. Но через шесть месяцев после того, как Эгон украл семейный бизнес, возникла новая реальность. Содержание Зонненбрюке – еда, электричество, персонал, лекарства – было убийственно дорогим. К январю она была на мели.

Вскоре после этого она посетила Эгона на вилле Людвиг, чтобы попросить еще денег, и, похоже, он ждал этой просьбы. Да, он приторно улыбнулся, он был бы счастлив одолжить ей немного денег. Скажем, пять тысяч марок, если она будет сопровождать высокопоставленного гостя и обеспечит ему приятный ужин. "Все, что необходимо, Ингрид. Я уверен, что вы с фельдмаршалом Шернером отлично поладите. В конце концов, это то, что у тебя получается лучше всего ". И чтобы подчеркнуть свой смысл, или быть Эгоном, просто чтобы быть грубым, он ущипнул ее за зад и послал ей воздушный поцелуй шлюхи. Разъяренная и донельзя униженная, она дала ему пощечину по лицу и поклялась никогда больше с ним не разговаривать.

Но вид Поли, поглощающего свою скудную трапезу, заставил ее усомниться, не поступила ли она опрометчиво, не возобладала ли гордость над необходимостью. На мгновение ее парализовал страх. Что произойдет, когда она больше не сможет покупать свежее масло, цыплят и краснокочанную капусту на черном рынке? Вино только завело бы ее так далеко. Месяц, возможно, два. Тогда как бы она кормила Паули? С еще сосисками, фаршированными опилками? Хлеб, присыпанный песком?

Она встала так резко, что ее сын испуганно вскрикнул.

Продолжай двигаться, приказал лихорадочный голос внутри нее.Не оглядывайся назад!

Заставив себя улыбнуться, она сказала ему, что должна навестить дедушку, и выбежала из комнаты. Она взбежала по задней лестнице, на ходу снимая с шеи фартук для сервировки. Достигнув площадки первого этажа, она прислонилась головой к стене. Глубокие вдохи мало помогали облегчить ее беспокойство. Было несправедливо, что от нее следовало ожидать, что она будет содержать домашнее хозяйство, готовить, убирать, чинить вещи и заботиться о своем отце и ребенке. Она была Бахом, черт возьми! Были другие, которые выполняли эту работу.

Продолжайте двигаться! Ответил голос, но теперь он звучал так же испуганно, как и она.

Я не могу, захныкала она.Я не хочу. Затем последовал самый страшный ответ из всех, тот, который преследовал ее все больше с каждым днем, а обстоятельства ее семьи ухудшались.Почему? Если не на что надеяться, то почему?

Напуганная своими мрачными мыслями, она выпрямилась и вытерла глаза. Каким-то образом слезы ослабили ее беспокойство, и когда она дошла до двери в спальню своего отца, к ней вернулось не только самообладание, но и уверенность. Она отдохнула несколько секунд, переводя дыхание и набираясь храбрости. Ее пальцы танцевали в волосах, направляя выбившиеся пряди на место, словно по наитию. Закрыв глаза, она вознесла краткую молитву о том, чтобы сегодняшний день был хорошим для ее отца. Затем она постучала и открыла дверь.

В комнате было темно. С кровати донесся затрудненный хрип ее отца. Альфред Бах все еще спал. Она задернула шторы, затем подняла жалюзи и распахнула окно. Солнечный свет ворвался в комнату, когда порыв ветра оживил неподвижный воздух.

"Доброе утро, папа", - сказала она, нежно сжимая его плечо.

Глаза старика затрепетали, затем открылись. "Доброе утро".

Ингрид улыбнулась. Он говорил "доброе утро" независимо от того, в какое время дня с ним здоровались. "Как тебе спалось? Ты видел маму в своих снах?"

"Доброе утро", - повторил он.

Ингрид сохранила улыбку на лице, но ее сердце упало. Болезнь истощила его. Очертания его тела едва просматривались под одеялом. "Доброе утро", - прошептала она.

Время от времени на ее отца приходили моменты ясности. "Aujhellungen", - назвал их доктор. Этот термин обозначал рассеивание облаков. В те дни папа снова был самим собой, раздавал приказы направо и налево, жаловался на свой артрит, проклинал решение этого придурка Гитлера отложить вторжение в Россию, чтобы он мог провести отпуск на Балканах. Она надеялась, что сегодня может быть один из таких случаев.

Альфред Бах качнулся вперед, и руки Ингрид упали на прочные ремни безопасности, свисающие с кровати. "Ингрид, моя дорогая дочь", - сказал он. "Как я люблю тебя.

Она распустила завязки. "Я тоже люблю тебя, папа".

"Как Бобби?" - спрашиваю я. Всегда вопрос о ее муже. "С ним все в порядке".

"Он придет на вечеринку?"

Ингрид застенчиво улыбнулась. В последнее время ее отец вбил себе в голову, что каждый день был его днем рождения. "Мне так жаль, папа, но Бобби не сможет прийти. Его эскадрилья расквартирована на востоке. Он, наверное, летит прямо ..."

"Нет, нет", - перебил Альфред Бах. "Он, должно быть, в своем поместье. В конце концов, он аграф. Не забывай об этом. Он несет ответственность перед своей землей. Мужчина должен следить за вещами ".

Альфред Бах любил обширные участки земли своего зятя в восточной Померании почти так же сильно, как титул, который сопровождал их.Graf Robert Friedrich von und zu Wilimovsksy. И, конечно, она была графиней, хотя ее притязания на титул были сомнительными теперь, когда Красная Армия захватила поместья ее мужа.

Они были парой, Вилимовски и Бакс. Две легендарные семьи Германии, одна обездоленная и разоренная, другая скоро будет.

Она знала Бобби всю свою жизнь. Он был смуглым, гибким мальчиком – она никогда не могла думать о нем как о мужчине, – который любил изящные лодки, быстрые машины и еще более быстрые самолеты. Но он не был плейбоем. Боже, нет. Он не пил и не курил. К ее огорчению, ему даже секс не очень понравился. Он сделал предложение в полночь, в канун Нового, 1939 года, в "Бристоле" в Берлине, рейхсмаршал Геринг стоял рядом в качестве его секунданта. Может быть, это было шампанское, или его танцующие карие глаза, или тот факт, что ранее в тот день она узнала, что носит ребенка. Какова бы ни была причина, она сказала "да" тогда и там. Она очень любила Бобби. Но она не была влюблена в него. По крайней мере, не тогда, и – если бы она придерживалась утренней темы немигающего самоанализа, возможно, никогда.

Эрих украл это у нее. Не способность любить так сильно, как способность доверять, которая была необходимым условием любви. Она видела его сейчас таким, каким он всегда навещал ее, одетым в свой официальный вечерний костюм, светлые волосы строго зачесаны со лба, бронзовая кожа сияет в контрасте с его самой черной из черных униформ. На его шее висел золотой медальон, награда, врученная фюрером в тот же вечер в честь лучшего спортсмена Отечества. Через год после своего поражения на Олимпийских играх Эрих Зейсс вернул себе уважение своей страны, выиграв три соревнования на чемпионатах Европы, все с решающим – или, как хвалил его Адольф Гитлер, произнося тосты, – "германским" перевесом.

Он не был самым красивым мужчиной, которого она когда-либо видела, возможно, даже не в комнате той ночью, но в нем были спокойствие, самообладание, которые сами по себе привлекали. Он неохотно улыбнулся, как будто юмор был товаром в дефиците. У него был дар терпения, он умел заставлять других подходить к нему и молчать до тех пор, пока кто-то не будет уверен, услышал ли он хотя бы слово, которое ты проболтался в том первом потоке приветствий, поздравлений и вообще бесстыдного заискивания. Но самым привлекательным из всех его качеств была его уверенность, чистая и невысказанная. Для всех, кто видел его той ночью в Берлине, сидящим на возвышении слева от фюрера, он, конечно, был новой Германией. Возрожденное Отечество.

И когда он появился рядом с ней поздно вечером, не только улыбаясь, но и кланяясь, когда просил следующий вальс, его бриллиантово-голубые глаза были прикованы к ней, как будто она была ценнее любой медали, она нарушила все свои кокетливые заповеди и немедленно согласилась.

Он был замечательным танцором.

Это было восемь лет назад, поняла Ингрид, почти с точностью до сегодняшнего дня.

"Бобби не придет на вечеринку сегодня вечером", - сказала она своему отцу. "Но я пригласил всех твоих друзей. Меллары, Клинсманы, Шредеры."

В ящике ближайшего шкафа хранились лекарства ее отца. Лидокаин следует вводить дважды в день. Аспирин. Морфий в те дни, когда его боль была невыносимой. У нее не было лекарства, чтобы обострить его разум. Она ввела лидокаин и убедилась, что ее отец проглотил аспирин, затем спустилась вниз, чтобы приготовить для него легкий завтрак.

Она увидела машину, когда проходила мимо входной двери по пути обратно в его комнату.

Большой американский седан пронесся по подъездной дорожке, на его переднем бампере развевался красный флаг. Перед ним ехала пара мотоциклов, а сзади ехал джип. Поставив поднос отца, она подошла к окну. На лугу Паули мчался к машинам с разинутым ртом и ободранными коленями. Посетители были редки. Кроме отряда солдат, размещенных в начале подъездной дорожки, якобы для того, чтобы держать ее отца под домашним арестом, и вездесущих солдат, бегающих по лесу и убивающих ее серн, в Зонненбрюке побывала только группа друзей. При таком дефиците бензина это была просто слишком долгая экскурсия.

Кортеж остановился прямо перед входной дверью. На маленьком красном флажке были изображены три золотые звезды. Она должна была принять генерала. Она молилась, чтобы он не принес плохих новостей. Она не была уверена, что сможет вынести что-то большее. Она смущенно поправила волосы и провела рукой по платью. Одна часть ее была в ужасе от своей внешности, другая гордилась этим. Проклиная свое неуместное тщеславие, она позволила волосам рассыпаться где попало, затем открыла дверь и ступила на кирпичный портик. Она сразу узнала офицера, вышедшего из задней части седана: Лесли Карсуэлл, генерал, который командовал войсками, присматривающими за папой. Она встретила его во время допросов, проводимых, чтобы установить, годен ли ее отец для суда. Он был высоким и выдающимся, с аккуратными седыми волосами, жесткими бровями и грубоватым лицом, на которое можно было повесить альпинистские веревки. Старше, но неплохо выглядит. Южанин, если она правильно запомнила. Как и многие американцы, он отказался ходить как солдат, небрежно пересекая подъездную дорожку, как будто совершал воскресную прогулку.

"Мисс Бах, рад видеть вас снова", - позвал он, протягивая руку.

"Добрый день, генерал. Чему я обязан таким удовольствием?" Бросив взгляд через его плечо, она заметила, что его водитель и другие члены его свиты оставались на своих местах. Странно.

"Визит вежливости, мэм".

"О? Я не знал, что американским мужчинам разрешено общаться с гуннами ".

"Тот самый гунн?" Карсвелл хлопнул рукой по своему бедру. "Почему с этим прекрасным акцентом ты говоришь так же по-английски, как сама королева".

Ингрид вежливо улыбнулась. У нее не было иллюзий относительно способности Карсвелла влиять на условия содержания ее отца. Один звонок может отправить папу в камеру восемь на десять, болен он или нет. "Папа настаивал, чтобы все дети бегло изучали английский", - ответила она. "Он был большим другом мистера Черчилля".

"Я полностью за улучшение отношений между прекрасным немецким народом и нами, американцами. На самом деле, это и есть причина моего визита. Я подумал, что нам было бы полезно обсудить, чем занимался твой отец в последние месяцы войны."

"Он был болен", - парировала она, защищаясь. "Ты это знаешь".

Карсвелл усмехнулся, как будто произошло недоразумение. "Я имею в виду, до этого. У некоторых парней из разведки было несколько вопросов о степени его сопротивления. Не многие из главных псов Гитлера пошли против него и остались в живых ".

"Отец поговорил, вот и все. Возможно, ему и не нравился фюрер, но он определенно не собирался ставить под угрозу производство. В первую очередь он был предан нашим солдатам ".

"И ты согласился?"

"Война - это мужское дело, генерал. Мнение двадцатипятилетней женщины не имеет особого значения."

Незнание избавило ее от соучастия. За то, чего она не знала, она не могла нести ответственность. Это было сшитое вручную оправдание, изношенное за эти шесть лет, и в последнее время она вообще начала видеть его насквозь. Нельзя было просто закрыть глаза и притвориться, что ничего не происходит. Невежество было просто другим видом вины.

"Может быть, и так, мисс Бах, но мне было бы очень интересно их послушать. Вы случайно не были в Casa Carioca в Гармише? Это довольно милое заведение ".

Увидев волчью ухмылку Карсвелла, Ингрид внезапно поняла, зачем он пришел. Ему было наплевать на оппозицию папы фюреру. Он хотел переспать с ней. Многие женщины позволяли брать себя в любовницы американским солдатам. В обмен на свою компанию они получали сигареты, чулки, шоколад и даже духи – все это готовая валюта на черном рынке. У нее не было иллюзий, как они зарабатывали на свое содержание. Любовница была просто украшенным бриллиантами словом для обозначения шлюхи.

"Мне жаль, генерал, но я просто не мог. Кто-то должен присматривать за папой, а мой сын все еще не знает, что делать с вашими солдатами, разбившими лагерь на нашей подъездной дорожке. Может быть, в другой раз."

Карсвелл всегда был джентльменом. Приподняв кепку, он сказал, что придет снова на следующей неделе, хотя бы для того, чтобы справиться о здоровье ее отца. "И мисс Бах, если я могу вам чем–нибудь помочь – чем угодно - дайте мне знать".

Ингрид оставалась снаружи, пока кортеж объезжал мраморный фонтан и ускорялся по подъездной дорожке. К своему вечному стыду, она даже обнаружила, что машет рукой.

Папиного вина хватило бы ненадолго.


Глава 12


"Тогда вот он, самый счастливый человек в Германии".

Стэнли Маллинс ворвался в больничную палату в порыве чувства собственной важности, заняв позицию в изножье кровати судьи. "Я не знаю, принесет ли тебе сломанное ребро "Пурпурное сердце", парень, но я, конечно, могу подать заявку".

Судья ткнул пальцем в полосу бинтов, обернутую вокруг его торса, и поморщился. Единственная медаль, которую он заслужил, была медаль за монументальную неумелость. "Просто вытащи меня отсюда, Спаннер", - сказал он. "Нам нужно как можно скорее добраться до Гармиша. Сейсс в Мюнхене, и единственные люди, которые могут догадаться, почему, - это его приятели в том лагере. Чем скорее мы поговорим с ними, тем лучше ".

Маллинс постучал пальцем по своему носу. "Ты почуял его запах, не так ли? Вот и моя ищейка. Позвольте мне перекинуться парой слов с документами. Они, кажется, думают, что тебе нужно несколько дней, чтобы поправиться."

Судья приподнялся на локте, качая головой, прежде чем Маллинс смог закончить свои слова. Машинописный текст его приказов прокручивался перед ним, как лента новостей на Таймс-сквер: Временное дежурство. Семь дней. Истекает в полночь, в воскресенье 15 июля. У него оставалось пять дней, и он спугнул добычу. Это было не совсем то начало, на которое он надеялся.

"Расслабься, Дэв", - успокаивал Маллинс. "Ходят слухи, что Сейсс в городе. Мы удвоили патрулирование, установили две дюжины блокпостов на дорогах и провели выборочные проверки личности в случайных точках по всему городу, все в соответствии с вашими собственными инструкциями ".

Ключевое слово "случайный", с отвращением подумал судья. Не было времени, чтобы передать новое описание Сейсса войскам, патрулирующим город. У большинства даже не было возможности увидеть его фотографию. Они остановили бы каждого блондина мужского пола выше пяти футов ростом. Черноволосый шестифутовый мужчина в очках прошел бы незамеченным, нетронутым и беспрепятственным. Тем не менее, судья знал, что это лучше, чем ничего, поэтому он оставил свои жалобы при себе.

Маллинс жестом велел ему подвинуться и сел на кровать рядом с ним. "Прежде чем я разыщу ближайшего костолома, Дев, я хотел бы поговорить".

Судья напряженно сел. "Да?"

"Теперь скажи мне честно, ты хорошо себя чувствуешь?"

"Бывало и лучше, но нет причин держать меня привязанной к Эбеду".

Водянистые глаза Маллинса наполнились беспокойством. "Ты уверен? Ты знаешь мое правило отсылать человека, когда он выложился меньше чем на сто процентов. Это единственный способ, которым я могу заботиться о тебе ".

"Это ребро, Спаннер. Даже не сломанный, просто треснувший. Но спасибо, что спросил ".

Маллинс постучал пальцем по своему лбу. "А здесь, наверху? Все так, как должно быть?"

"Конечно".

"Хорошо. Хорошо." Маллинс улыбнулся, но что-то в его взгляде изменилось. Его опасения по поводу благополучия судьи оправдались, он перешел к более важным вопросам. "Я не хочу совать нос не в свое дело, парень, но что произошло там, на Линденштрассе? В одну секунду ты говоришь сержанту Хани, что у тебя есть свой человек, в следующую - мистер Сейсс приставляет пистолет к твоей спине, ты прыгаешь лебедем с лестницы, а он убегает."

"Я нашел его наверху. Он был безоружен, притворяясь кем-то вроде строительного инспектора. Я позвал Хани, а потом он..." Судья отвел глаза, молясь, чтобы они не приобрели какой-нибудь ужасный оттенок малинового.

"Он что?"

"Он..." У судьи не хватило слов. Он задавал себе тот же вопрос с тех пор, как Хани оттащила его от прогнившей перекладины ранее этим утром.Что там произошло? И его невысказанное следствие.Почему ты не убил его? Услышав, как слова дословно слетают с губ Маллинса, он снова покраснел от стыда и унижения. Ибо позади них маячил вопрос гораздо большей важности: что, если его неудача пристрелить Сейсса была вопросом не атрофированного рефлекса, а атрофированного нерва? "Черт возьми, Спаннер, он просто был быстрее меня. Он набросился на меня и выхватил пистолет. Что я должен был сказать?"

"Дев, ты был в одной комнате с этим ублюдком. Ты забыл, что он сделал с твоим братом?"

"Конечно, нет", - возразил судья. "Что? Ты ожидаешь, что я пристрелю его на месте? Последнее, что я слышал, что решение о наказании человека зависит от суда ".

Маллинс придвинулся ближе, его внушительная масса была такой же угрожающей, как и бурная совесть судьи. "Просто с такого расстояния тело мужчины похоже на широкую стенку сарая. Как ты мог промахнуться? Предохранитель снят, отбить удар. Забавно, что почетный выпускник академии забыл об этом ".

"Это было восемнадцать лет назад, но если это делает тебя счастливым, я не забыл".

"Ну, тогда, парень, если дело не в технике, проблема, должно быть, в чем-то другом". Румяная рука опустилась на плечо судьи, приняв на себя основную тяжесть раздражения Маллинса. "Что случилось с молодым бандитом, которого я подобрал на улицах? Ты был моим собственным Джимми Салливаном. Скажи мне правду, Дев, когда ты вручал свой значок детектива, ты вложил свои яйца вместе с ним?"

Судья отбил руку, в то время как где-то внутри него лопнула перевязь. "Иди нахуй, Спаннер".

Лицо Маллинса покраснело, и когда он заговорил, его голос был едва слышен как шепот. "Ты можешь называть меня Спаннер, как только приведешь Сейсса. До тех пор, тебе будет разумно помнить о своих манерах. Для тебя это полковник Маллинз".

Судья был сыт по горло глупыми играми Маллинса. "Тогда ты тоже можешь сказать полковнику, чтобы он шел нахуй!"

Маллинс улыбнулся. "Вот и мой парень. Просто хотел убедиться, что из тебя не выкачали дух. Надежда еще есть ".

Бывший лейтенант из двадцатого участка Бруклина поднялся и неторопливо вышел из комнаты, пробормотав, что отправился на поиски врача, который мог бы выписать "парня". Судья уронил голову на подушку, задаваясь вопросом, содержали ли слова Маллинса крупицу правды. С тех пор как он попал в больницу, он снова и снова проигрывал свою конфронтацию с Сейссом. Он продолжал видеть, как Сейсс бросается на него, чувствуя тот приступ нерешительности, когда его палец застыл, и он позволил нацистской свинье взять над ним верх.

"_ Что случилось с молодым бандитом, которого я подобрал на улице? Ты был моим собственным Джимми Салливаном._"

Судья безуспешно пытался уклониться от ответа на вопрос. Он был не из тех, кто зацикливается на прошлом. Ему не нравилось вспоминать те дни. Честно говоря, у него было отвращение оглядываться назад. Слишком много рискованных ситуаций, слишком много необъяснимых совпадений. Ему было неловко осознавать, каким ничтожным был его успех. Но резкость слов Маллинса развеяла его сомнения и перенесла его в юность – в единственный день, который действительно имел значение: 24 мая 1926 года. И воспоминание об этом было таким острым, таким кристальным, что он вздрогнул, даже когда сидел, обливаясь потом, на своей бугристой больничной койке.

Это был крик, который он запомнил больше всего. Крик старика, когда они ударили его дубинкой.

Дев и мальчики весь день болтались возле кондитерской "Мэриэнн", пили яичный крем и играли в четвертаки в переулке за домом, когда проходил парад. Сотня итальянских мужчин и женщин, одетых в свои лучшие воскресные наряды, маршировали по улице Пуласки – черные костюмы, фетровые шляпы, у каждого мужчины были усы, у каждой женщины шаль – все они собрались вокруг двухэтажного макета Святой Марии Терезы из папье-маше, который несли на своих плечах.

"Посмотри на них", - пошутил Арти Фланнаган. "Только что с корабля". "Среди них нет ни одного настоящего американца", - сказал Джек Барнс.

Но именно Мучи Уиллс наиболее красноречиво выразил свои чувства. "Чертовы макаронники!"

Эскапада была идеей Мучи. Следуйте за патроном общества домой, дайте ему носком по голове и возьмите деньги с тарелки для сбора пожертвований. Этот парень мог бы легко нести сотню. Итальянцы не были ленивы, как ирландцы. Глупый, может быть, но не ленивый.

Двадцать лет спустя Джадж все еще чувствовал свой первоначальный приступ нежелания: острую боль в животе, внезапную потерю дыхания. Он и раньше капризничал. Прогуливал школу, однажды вломился в пивные, даже помог каким-то умникам глубокой ночью разгрузить несколько дюжин ящиков самогона в Шипсхед-Бэй. Но это было по-другому. Это было ограбление. Он знал это и все равно не сказал ни единого чертова слова.

Итак, они сделали это, как и сказал Мучи. Они маршировали позади парада, пока он не рассеялся. Они ждали возле крошечного ресторана, пока верующие ели, пили и поднимали крышу, а когда вечеринка закончилась, они последовали за ИИ Падроне домой, в его квартиру во Флэтбуше. Судья мог видеть их всех, как будто он наблюдал за сценой, разворачивающейся на киноэкране. Мучи, Джек, Арти и Дев сидели на крыльце этого захудалого многоквартирного дома. И, конечно, Il Padrone. Это был парень постарше, пятидесяти лет, худощавый, с серебряным поясом на груди, украшенным десятком итальянских слов. Увидев трех рослых подростков так близко, он вздрогнул, затем, избавившись от страха, улыбнулся и приподнял шляпу. "Буона нотти", - сказал он. Добрый вечер.

"Ты в Америке", - ответил Мучи Уиллс, поднимая дубинку над головой. "Учись говорить на гребаном английском".

Остальное произошло быстро. Мучи опускает домкрат на шею старика, костлявая рука молотит в воздухе, безнадежно пытаясь защититься. Арти и Джек, и да, Дев тоже, наносили свои лучшие удары, не глядя, куда попадают их рабочие ботинки. Затем Мучи убирал их прочь, желая заполучить парня для себя, бил его дубинкой снова и снова, пока кровь не потекла у него изо лба, и он не рухнул на колени. Все они истерически смеялись, выкрикивая "Гребаный макаронник!" снова и снова.

И этот крик! Это была не боль, даже не страх. Это было хуже. Это было разочарование. Этого не произошло в Америке. Вот почему он уехал из Палермо, или Неаполя, или откуда он, черт возьми, был родом. Этот крик!

Откуда ни возьмись, Арти Фланаган закричал: "Господи, копы!" Парни были так сосредоточены на том, чтобы поколотить старика, что никто из них не заметил, как патрульный крутит дубинкой на углу 17-й улицы и Ньюкирк. Он был медведем-копом с челюстью, похожей на паровую лопату, и голосом, от которого волосы вставали дыбом. Увидев распростертого на тротуаре старика, он крикнул мальчикам, чтобы они немедленно остановились, и направился к ним походкой чистокровного скакуна. Судья вспомнил, как думал, что большой парень не может двигаться так быстро. Это было невозможно.

Мучи схватил деньги из пальто итальянца и понесся с ними по улице. Арти и Джек последовали за ним. Но Дев не сдвинулся с места. Его ноги отказывались двигаться. Он стоял как вкопанный, слушая жалкое нытье иммигранта. Дело в том, что итальянец перестал издавать какие-либо звуки за минуту до этого.

Его приговорили к трем годам колонии для мальчиков. Двое за преступление и один сверху за то, что не сотрудничал с судом, то есть не сдавал своих друзей.

Производивший арест офицер, патрульный Стэнли Маллинс, представился семье судьи, когда они покидали зал суда.

"Да, сэр, у вас тухлые яйца, мистер судья", - сказал он, глядя вниз со своего высокого мыса." Жаль, что он попал в такого рода неприятности в столь раннем возрасте ".

Все вокруг кивали. Всхлип и шмыганье носом от пристыженной матери. Удар по голове от отца Дэва. Ухмылка Фрэнсиса, семинариста.

"Тем не менее, я верю, что в мальчике есть что-то хорошее", - продолжил Маллинс. "Нужен мужчина, чтобы постоять за своих друзей. Более взрослому мужчине еще предстоит понять, когда он сделал что-то не так, и признаться. Да, в этом есть маленькая золотая жилка. И, если вы не возражаете, сэр и мадам, я хотел бы помочь вам найти это ".

Маллинс поговорил с судьей, и приговор был сокращен до двух лет условно. Со своей стороны, Дев "наведывался" в участок на Уилсон-авеню каждый вторник, четверг и субботу в течение двух лет. Он ничего не узнал о работе в полиции. В его обязанности входило расчищать конюшни в задней части участка и заниматься боксом с командой участка. Более крупные мужчины выбили из него дух. Но только так долго. Юный Дев всегда был быстрым учеником.

И у него была еще одна работа, о которой Маллинс не сказал своим родителям. Каждый понедельник и среду днем, ровно в 3:30, Дев появлялся у задней двери пивоваренной компании F & M Schaefer Brewing Company, занимающейся с момента принятия Закона Волстеда производством содовой для рутбира и "почти пива", и в течение трех часов он перетаскивал пятидесятигаллоновые бочки с их лучшим пивом из чана в гараж, загружая их в грузовики Mack Bulldog с любопытной рекламой "Услуги Хоффмана по перевозке". На боковых панелях. Его зарплата составляла доллар в час – кругленькая сумма, даже если он никогда не получал ни цента. Каждый цент достался недавно получившему повышение сержанту стражи, который спрятал их в ячейке для наличных в своем столе. Девять месяцев спустя Дэв и сержант Маллинс отправились в дом синьора Альфонсо Партенца, президента Благотворительного общества Санта-Мария-Тереза, безработного поденщика и отца десяти детей.

"Пожертвование на общее дело", - сказал Маллинз синьору Партенце, протягивая новый бумажник из телячьей кожи, в котором хранилась украденная сумма в двести шестнадцать долларов. "Самое меньшее, что мы могли сделать, чтобы твоя больная шея почувствовала себя немного лучше".

"Grazie", ответил Партенца, благодарный, но не настолько доверчивый, чтобы не пересчитать деньги. В конце концов, это была Америка. Не так уж сильно отличается от Италии.

Все это вернулось к Джаджу, когда он лежал в тихой комнате, морщась от боли в ребрах, копчике и, самое главное, от собственного беспокойного сознания.

Что случилось с маленьким бандитом, которого я подобрал на улице?

Все еще здесь, ответил судья, найдя в себе голос борьбы. Может быть, немного заржавел, но от этого не хуже. И в следующий раз он последует совету Сейсса. Сначала стреляй, а вопросы задавай потом.

Стук в дверь спас его от дальнейших размышлений.

Даррен Хани вошел в комнату, держа шлем подмышкой.

"Джип внизу. Готов, когда будешь готов ".

Судья откинул простыни и с гримасой свесил ноги с края кровати. "Ты свяжешься с моим приятелем в Париже, заставишь его поработать над этими именами?"

Хани запустил руку в свой шлем и достал зеленый полиэтиленовый пакет с жетонами для собак, который он извлек из подвала на Линденштрассе, 21. "Полковник Стори сказал, что немедленно свяжется с регистрацией Грейвса. Ему понадобится пара дней, чтобы выяснить, были ли эти двое убиты или просто военнопленные. Однако он просил передать тебе, что их не было в Мальмеди."

"Итак, как ты думаешь, что Сейсс делал с этими бирками?"

"Я не думаю, что Сейсс рискнул бы пойти к нему домой за какими-то сувенирами. Обычно, если Фриц идет домой, то это для того, чтобы раздобыть немного денег или повидаться с девушкой, может быть, перекусить чем-нибудь приличным. Ты разглядел его поближе, чем я. Вы видели, чтобы он нес что-нибудь еще?"

"Нет. Ничего особенного".

"Не унывай", - продолжил Хани, его улыбка вернулась на место. "Зейсс в Мюнхене. Он знает, что мы преследуем его. Пусть он будет нервным. Насколько я понимаю, теперь его очередь совершить ошибку ".

Судья в цвете. Он не мог сказать, была ли Хани грубой или просто бестактной. Прежде чем он смог что-либо сказать в свою защиту, вернулся Маллинс с врачом на буксире. Врач осмотрел его и признал годным к путешествию. Пятнадцать минут спустя он и Маллинс стояли у больницы, ожидая, когда Хани подогонит джип.

"Тогда удачи", - сказал Маллинс, пожимая свою мясистую лапу. "Если нашим немецким друзьям в лагере 8 не захочется разговаривать, вспомните, чему я вас учил. В свое время ты был довольно хорошим практиком."

"Да", - сказал судья, отводя взгляд. Твой собственный Джимми Салливан. "Я буду иметь это в виду".

Маллинс схватил его за подбородок и приблизил их лица друг к другу. "Серьезно, парень. Ты позволил ему уйти один раз. Теперь ты портишь и мое имя тоже".


Глава 13


Дорога в лагерь 8 заняла два часа, неуклонный подъем через поля летней кукурузы и холмистые возвышенности, пронизанные журчащими ручьями. Послеполуденное небо было бледно-голубым, исчерченным туманно-кучевыми облаками. По узким проселочным дорогам ехало несколько машин, но движение, тем не менее, было интенсивным. Десятки тележек, нагруженных всевозможными предметами домашнего обихода – стульями, комодами, зеркалами и, конечно же, одеждой, – тащились по обеим сторонам шоссе. Каждого сопровождала жалкая стайка женщин и детей, иногда даже мужчины. Некоторые из них были немцами , возвращающимися в свои дома, другие - иностранцами, брошенными безжалостным течением войны. По оценкам из Вашингтона, более шести миллионов из этих перемещенных лиц перемещались по Германии, как обломки гитлеровского безумия.

Судья не отрывал глаз от дороги. Не желая признаваться ни Хани, ни самому себе, как Сейсс напал на него, он промолчал. Гусеницы разъяренных танков выцарапали из асфальта большие дерны, и непрерывное сотрясение джипа по этим бороздам изматывало его и без того больное тело. Через час он онемел от этого, видя свой постоянный дискомфорт в власянице собственного пошива. Как бы Франциск приветствовал недавно обнаруженное благочестие своего младшего брата! Ирония вызвала неохотную улыбку на губах судьи.

Иногда джип проезжал мимо брошенного танка "Шерман", полугусеничного или шеститонного грузовика, припаркованного под странным углом, наполовину на дороге, наполовину вне ее. Во время стремительного захвата вражеской территории транспортные средства были брошены там, где они сломались.

Ровно в десять часов они подошли к воротам, ведущим в корпус 8 для военнопленных. Начищенный до блеска капрал с карабином М-1, перекинутым через плечо, указал дорогу к командному пункту. Хани остановила машину возле коттеджа из камня и сосны, который напомнил Джаджу недорогое жилье в Катскиллсе, где он останавливался во время своего медового месяца. Его жена назвала это "У Гроссингера без класса". Это был первый залп в их битве за направление его карьеры, но он был слишком молод, слишком сильно влюблен, чтобы заметить.

Несколько сотен немецких солдат столпились на игровом поле напротив КП. Их туники были грязными, лица изможденными. Большинство сбились в небольшие группы, выкуривая общую сигарету. Из их рядов доносился удушающий запах грязи и пота.

Войдя в КП, Джадж и Хани были встречены начальником лагеря.

"Доброе утро, джентльмены", - сказал полковник Уильям Миллер. "Я с таким нетерпением ждал встречи с тобой. Пойдем со мной". Он был ниже ростом, чем судья, лысый и в очках, с намеком на брюшко пьяницы. У него были аналитические карие глаза, тонкие усики и бледный цвет лица, свидетельствовавшие о давней любви к своему рабочему столу. Сын священника, подумал Джадж; сильный [?] конформист, наслаждающийся своим первым шансом заставить людей веры подчиниться.

Миллер подтолкнул их к паре стульев, установленных перед его столом. "Пожалуйста, сядьте. Чувствуй себя как дома ".

Судья в последний раз взглянул на свои записи и любезно улыбнулся, прежде чем начать допрос. Отчет первичного следователя был кратким, если не просветляющим, состоящим из описания места преступления и лишенного воображения пересказа побега. Однако не было предпринято никаких усилий, чтобы выяснить, как Зейсс раздобыл орудие убийства, соответственно, кинжал офицера СС, или как ему удалось пройти незамеченным триста ярдов открытого пространства.

"Полковник Миллер, - начал он, - нас не интересует незаконная деятельность полковника Дженкса. Какие бы у вас ни были опасения по этому поводу, пожалуйста, оставьте их в покое. Мы здесь, чтобы поговорить о том, как Эриху Зейссу удалось выбраться из этого лагеря. У тебя есть какие-нибудь идеи, как кинжал попал к нему в руки?"

"Без понятия", - серьезно заявил Миллер, его взгляд метался, как маятник, между Судьей и Хани.

"Разрешалось ли Сейссу покидать лагерь в любое время?"

"Нет".

Судья бросил на Хани покорный взгляд. Односложные ответы были идеальны при перекрестном допросе, но Миллер был дружелюбным свидетелем – по крайней мере, теоретически. "Разрешается ли кому-либо из заключенных покидать лагерь в любое время?"

"Большинство уезжает каждый день. Мы организуем детали работы, чтобы помочь в Гармише. Некоторые заключенные работают на фермах, убирая урожай. Другие помогают на кухнях отелей и ресторанов в городе, моют посуду, подметают пол. Я могу предоставить вам список заведений. Имейте в виду, это черная работа, а заключенные находятся под постоянной охраной. Отряд солдат сопровождает каждую группу."

Теперь они к чему-то приближались. "Сколько их?"

"Два или три солдата на каждую команду из десяти заключенных".

Хани усмехнулась. "Извините, что я так говорю, полковник, но разве это не похоже на пару куриц, охраняющих стаю лисиц?"

Миллер покраснел, но, к его чести, не отреагировал.

"Но Сейсс так и не ушел?" Судья приступил к допросу.

"Майор Сейсс был военным преступником первого класса, ожидающим перевода в соответствующее место содержания. Он все время был прикован к лагерю. Кроме того, он находился под наблюдением врача. Он был не в состоянии работать ".

"Просто чтобы сбежать, да?" - добавила Хани.

Судья продолжил, прежде чем Миллер смог возразить. В конце концов, Хани была сержантом и не имела права так неуважительно разговаривать с офицером. "И как обыскивают заключенных, когда они возвращаются в лагерь?"

"Их тщательно обыскали".

"Обыскали?" - заорал Хани, и на этот раз судья заставил его замолчать укоризненным взглядом. Было ясно, что любой мог пронести кинжал контрабандой. Рабочие бригады за пределами лагеря по восемь-десять часов в день под присмотром пары подростков-солдат. Судья был удивлен, что у заключенных к настоящему времени не было целого арсенала ножей для стейка для начала. "Когда вы упоминаете состояние здоровья Сейсса, вы имеете в виду пулю, которая пробила его селезенку?"

"Он ежедневно посещал лагерного врача. Местного врача из Гармиша звали Питер Хансен. Армейская политика заключается в использовании туземцев, когда это возможно. Естественно, нам самим было очень интересно поговорить с доктором Хансеном. К сожалению, его больше нет дома ".

Судья ничего не сказал, решив скрыть свое разочарование в поисках дальнейших подробностей. "А Хансен был военнослужащим немецкой армии?"

"Да, сэр, я полагаю, он служил в армии".

Хани похлопала судью по руке. "Без сомнения, чистокровный нацист.

Судья переключил свое внимание на Миллера. "Был ли он, на самом деле, членом нацистской партии?"

Миллер уставился на свои колени и закашлялся. "Да, сэр, я полагаю, что так оно и было".

В поисках разъяснений судья поднял руку. "Я думал, генерал Эйзенхауэр запретил использование бывших нацистов в любом качестве? Разве это не основа нашей программы денацификации?"

"Генерал Паттон думает иначе", - возразил Миллер. "Он призвал нас использовать всех, кто есть в наличии. Он сказал, что быть нацистом ничем не отличается от того, чтобы быть республиканцем или демократом ".

Судья хотел крикнуть: "Что?" Но из уважения к его ребрам сдержал свое возмущение. "Еще один вопрос: обыскивался ли доктор Хансен по прибытии в лагерь каждый день?"

Миллер сохранил свою строгую осанку. "Нет, сэр".

"Вы выше меня по званию, полковник. Обращение "сэр" не обязательно."

Миллер покраснел, но судья спас его от смущения, предложив повторить шаги заключенного в ночь побега. К счастью, Хани промолчала.

Выйдя на улицу, Миллер повел Джаджа и Хани за командный пункт к тропе, идущей вдоль северного забора. Они проходили одну казарму за другой, останавливаясь у четвертой по счету.

"Мы считаем их утром и в сумерках", - объяснил Миллер. "Сейссу выделили место в этой казарме – F." Он указал хлыстом на здание из кремового камня. "Рядовой Макдоно сообщил, что видел Сейсса за пять минут до проверки сна. Сейсс сказал, что он направлялся в уборную. Макдоно подтверждает, что видел, как он входил. Он получил пропуск от доктора Хансена, позволяющий ему пользоваться помещениями в любое время. Его почки также были сильно повреждены ".

"Доктор Хансен так сказал?" - рискнул спросить Хани, ухмылка притаилась за его губами.

Трое мужчин стояли у входа в казарму F.

"Итак, он ушел отсюда", - сказал Судья. "Он пошел в уборную, затем направился на кухню," его вытянутая рука указала на конюшню, в пятидесяти ярдах справа от них, затем повернулся против часовой стрелки на девяносто градусов, остановившись у здания из мореной сосны в двухстах ярдах дальше, "где он убил полковника Дженкса и Власова, сел на фургон Власова и проехал через ворота".

Судья вышел на середину дороги, которая делила лагерь пополам, и сделал полный круг. На фоне зеленых лугов, переходящих в заснеженные вершины, он насчитал одиннадцать сторожевых вышек, окаймляющих периметр лагеря. Он продолжил путь к уборной, где снова остановился и обернулся, как будто сориентировался. Его взгляд скользнул по траве, прослеживая путь, которым Эрих Зейсс прошел на кухню. Он начал ходить. Каждые несколько шагов он останавливался, чтобы посмотреть направо и налево, проверяя, хорошо ли его видно с одной из сторожевых башен. Когда он добрался до склада в задней части кухни, он поднял руки в воздух и воскликнул: "Я сдаюсь, полковник! Сейсс всю дорогу находился в прямой видимости как минимум трех сторожевых вышек. Не могли бы вы объяснить мне, как заключенный мог преодолеть такое большое расстояние незамеченным, или, как я надеялся, подробно описать, допросить и вернуться в свою постель?"

"Это была безлунная ночь", - защищаясь, возразил Миллер. "Мы поговорили с солдатами, обслуживающими эти башни. Они ничего не видели. Мы, конечно, не держим территорию освещенной после наступления темноты ".

"Нет, нет", - сказал судья, раздраженный из-за своего дискомфорта. "Я на это не куплюсь. Либо он пришел не этим путем, либо он был одет не так, как его приятели. Или... " и тут он остановился и уставился на Миллера своим самым ястребиным взглядом, "... у него была помощь внутри".

Обвинение повисло между мужчинами на несколько секунд, созрев с неприятными последствиями. Затем Миллер выступил вперед. "Мы действительно обнаружили кое-что странное несколько дней назад", - смущенно сказал он. "Может быть, вы хотели бы принять ..."

"Пожалуйста, полковник, да, мы хотели бы это увидеть". Миллер прошаркал в свой кабинет и вернулся с чем-то похожим на чашу для смешивания оливково-серого цвета. "Это нашли за сараем".

Хани выхватил округлый предмет из рук Миллера, снял с него кепку и надел ее себе на голову. "Ради всего святого, это шлем. Что он использовал – футбольный мяч?"

"Да", - заикаясь, пробормотал Миллер, " но мы не знаем, принадлежал ли он Сейссу или он использовал его во время..."

"Дайте это сюда, сержант", - приказал Судья. Взявшись за "шлем", он соскреб немного краски, обнажив продолговатые полоски грубой коричневой кожи. "Ради аргументации, я просто предположу, что он тоже был одет в камуфляж".

Судья прошествовал мимо Миллера к крыльцу, где были убиты Дженкс и Власов. Ворота в лагерь находились в шестидесяти футах, не дальше, чем расстояние от питчерс-маунд до домашней площадки. Приближаясь к ним, он вытянул шею, чтобы рассмотреть сторожевые башни, стоящие по обе стороны. Два солдата стояли на каждом парапете. Взгляд судьи, однако, был прикован к перфорированному стволу пулемета 30-го калибра, а рядом с ним - к лысой физиономии клига лайта. Он опустил взгляд на сами ворота и часовых, ходящих взад и вперед перед ними. Десять к одному, что этим ребятам не терпелось потренировать свое оружие. Если бы Сейсса остановили той ночью, его бы порезали на ленточки.

Человек, за которым мы охотимся, игрок, подумал он. Смелый, отважный и более чем немного безрассудный. Но тогда судья узнал об этом из первых рук тем утром.

Повернувшись, он бросил мяч Миллеру. "Я готов допросить заключенных прямо сейчас".


Глава 14


Первое впечатление судьи о сержанте Вилли Фишере заключалось в том, что он выглядел так, как и должен выглядеть водитель танка: невысокий и жилистый, с копной черных волос и упрямым взглядом вьючного мула. Фишер провел войну в составе Первой танковой дивизии СС. С декабря 1944 по май того же года он служил под началом Эриха Зейсса. Он содержался под стражей в лагере за участие в резне в Мальмеди, хотя и по меньшему обвинению, чем его командир. По приказу судьи, он был удален из числа обитателей лагеря предыдущим днем и помещен в пустую кладовую в складском помещении, которое сошло за "холодильник" в лагере военнопленных 8. С тех пор его кормили теплым ужином и американским завтраком из яичницы-болтуньи, тостов и бекона. Не было дано никакого объяснения его заточению. Судья хотел, чтобы он запутался.

"Гутен Морген", - громко произнес судья, наилучшим образом изображая немецкого офицера. "Мне жаль, что мы не смогли найти для тебя кровать, но, по крайней мере, ты что-нибудь поела".

"И тебе доброе утро". Отряхнув пыль со своей формы, Фишер сделал шаг к судье. Его темные глаза пробежались по униформе, пытаясь определить, кем именно был этот человек. Судья избавил его от хлопот, представившись инспектором военной полиции и сказав, что ему нужна его помощь в важном деле. "Это касается вашего бывшего командира".

"Мне жаль, но его здесь больше нет", - криво усмехнулся Фишер. "Я полагаю, он выписался несколько дней назад".

"Знаешь, куда он пошел?"

"Баден-Баден, если я не ошибаюсь. Обычно в это время года он отправляется за лекарством."

Вопреки себе, судья рассмеялся. Он не ожидал, что у человека, который провел три года в железном саркофаге, есть чувство юмора. В комнату, шаркая, вошел клерк, держа в каждой руке по школьному стулу. Когда он ушел, судья закрыл дверь и жестом пригласил заключенного сесть. "Сигарета?" - спросил я.

"_Ja. Danke_." Судья бросил ему пачку "Лаки Страйкс", затем вручил ему зажигалку "Зиппо". Он не был уверен, как именно обращаться с Фишером. Какой смысл был угрожать человеку, который пережил войну только для того, чтобы предстать перед виселицей? Мужчина стал бы сотрудничать, только если бы чувствовал, что это пойдет ему на пользу. "Где твоя семья?"

Фишер долгое время хранил молчание, покуривая сигарету и глядя на своего инквизитора. Судья представил, что он спрашивает себя, как далеко можно зайти, исследуя свою совесть на предмет признаков того, что он и так достаточно настрадался. Наконец, он сказал: "Франкфурт".

"Ваша жена знает, что вы здесь?" "Я написал ей". Фишер пожал плечами, как бы говоря, что у него не было особой веры в то, что письма были доставлены.

"Дай мне ее адрес. Я прослежу, чтобы у них было достаточно талонов на питание, где-нибудь в тепле можно было бы поспать ". "Что? Никаких батончиков "Херши" и чулок?"

Судья изображал из себя веселого молодца. "Как я мог забыть? Я тоже их туда брошу".

"Ты щедрый человек. Пачка сигарет, пара приличных блюд и слово американского офицера, что он позаботится о моей семье. Фишер поджал губы, как будто оценивая предложение, в то время как на его лице появилось озадаченное выражение. Он встал и бросил зажигалку Судье. "Сейсса больше нет. Оставь его".

"Боюсь, я не смогу этого сделать".

Фишер обвиняюще ткнул пальцем в своего следователя. "Ты знаешь, что иваны делают с членами СС, когда они их ловят? Они берут штык и вставляют его..." Он остановился. "Забудь об этом. Я не говорю о человеке, который спас мне жизнь ".

И ты, хотел сказать судья.Что вы сделали с русскими, когда поймали их? Стреляйте в них, морите голодом, отправляйте на фабрику работать, пока они не упадут замертво от истощения. Три миллиона русских солдат погибли в немецком плену. Но если судья и кипел, он не позволил своему гневу проявиться.

"Ты сражался на войне не для того, чтобы закончить остаток своей жизни в тюрьме. Помоги мне найти Сейсса, и я позабочусь о том, чтобы суды были к тебе снисходительны ".

Фишер усмехнулся и отступил в темный угол комнаты.

"Расскажи мне, как ты помог ему выбраться из лагеря".

"Помогал ему?" Фишер рассмеялся про себя. "Майору никто не помогает".

"Время героев закончилось", - сердито сказал судья. "Пришло время подумать о себе. Твоя семья. Скажи мне, где Эрих Зейсс ".

Фишер неторопливо вернулся к своему креслу и сел. Сделав последнюю затяжку, он бросил сигарету на пол, затем провел грязной рукой по губам. "Я немецкий солдат", - сказал он, отвечая на вопрос, который слышал только он.

Судья выдержал его жесткий взгляд. "Война окончена".

Фишер покачал головой, затем опустил глаза в пол. "Очень плохо, да?"

Судья стоял у входа в кладовую, спиной к стене, заставляя себя сохранять самообладание. Час расспросов и уговоров ни к чему его не привел. Его расстроил не беспечный цинизм Фишера, а его собственное неправильное понимание заключенного. Годы работы в правоохранительных органах научили его, что у воров нет чести. Его ошибкой было предположить, что побежденный солдат будет действовать так же, как пойманный преступник. Он не рассчитывал на внушаемую лояльность немецких военных. Если он не сможет убедить второго военнопленного, что Сейсс причинил ему зло, у него не будет шансов заручиться сотрудничеством этого человека.

Хани стояла рядом с ним, скрестив руки на груди, с наполовину слишком настойчивым взглядом. "Есть другой способ заставить Фрица говорить".

Судья покачал головой и направился ко второй кладовой. "Я знаю".

Капрал Питер Дитч сидел, скорчившись, в углу пустой комнаты, сложив руки, прикрывая рот, как будто в любой момент он мог предать его по собственной воле. Как и Фишер, Дитч служил под командованием Зейсса в Арденнах, а затем в России и Австрии. Как и Фишер, он был членом танкового отделения; его профессиональная специальность - наводчик. Но Дитч не записывался добровольцем в Ваффен СС. Он был переведен в Первую танковую дивизию СС из запасного батальона вермахта в ноябре 1944 года. Призывник. Судья мог только молиться, чтобы преданность Дитча не была такой глубокой, как у Фишера.

"Доброе утро", - начал он, разумеется, по-немецки, но на этот раз небрежно. Больше никакого лая, как у прусской ищейки. "Понравился твой завтрак?"

Дитч настороженно посмотрел на него, прежде чем встать и сказать большое спасибо, он действительно был. Он был высоким, долговязым парнем, девятнадцати лет, согласно его словам. Его светлые волосы были коротко подстрижены, нос слишком велик для его лица, а подбородок слишком мал. Он был коротышкой, который терпел побои и не жаловался.

Судья объяснил, почему он был там. Он хотел знать, может ли Дитч пролить свет на побег Сейсса или знает ли он, куда отправился Сейсс. Дитч яростно отрицал, что ему что-либо известно о побеге или о его местонахождении, затем бросился в страстную защиту героического солдата. Это была та же самая чушь, которую извергал Фишер, но судья позволил ему сказать свое слово. Он хотел дать Дитчу много шансов убедить себя в своей лояльности.

"Мне тяжело слушать, как ты так высоко отзываешься о человеке, из-за которого у тебя возникли проблемы", - сказал Судья, когда мальчик наконец замолчал. "Если бы Сейсс не приказал вам открыть огонь по сотне безоружных американских солдат, вы бы не сидели здесь, глядя на веревку палача".

"При атаке нет времени брать пленных", - ответил Дитч. "Приказ отдавал сам фюрер".

"Значит, Гитлер был с вами в Мальмеди? Потому что, если бы это было не так, я боюсь, что ответственность за отдачу вам такого приказа несет ваш командир ".

"Конечно, Гитлера там не было", - парировал Дитч.

"Это верно. Это Сейсс приказал тебе нажать на курок. Именно Сейсс превратил тебя из благородного солдата в хладнокровного убийцу."

Дитч опустил глаза. "Да. Прекрасно. Это был Сейсс. Ну и что? Чего ты вообще хочешь?"

Судья наклонился вперед и успокаивающе положил руку на колено мальчика. "Чтобы ты поговорил со мной. Помоги мне узнать, как Сейсс выбрался отсюда. Скажи мне, куда он пошел ".

Дитч поднял взгляд. Его голубые глаза остекленели, потеряв вызов, который они таили всего мгновение назад. Судья мог видеть, что он не только что-то знал, но и собирался заговорить. Напряжение в комнате исчезло, так же заметно, как резкое падение атмосферного давления. Однако вместо того, чтобы настаивать, он откинулся назад и позволил мальчику подойти к нему. Он не повторил бы свою ошибку с Фишером. Он достал еще одну пачку сигарет и положил ее на пол между ними. Через мгновение Дитч наклонился и поднял его. "Ты не возражаешь?"

"Угощайся сам".

Дитч возился с пачкой, ему потребовалась целая вечность, чтобы сунуть сигарету в рот. Он курил как школьник, каким и должен был быть, серьезно затягиваясь, уставившись на струйки дыма, поднимающиеся перед его большим носом, как будто он размышлял над "Критикой чистого разума" Канта. И как раз в тот момент, когда терпение судьи покидало его, он заговорил. "Я хочу уйти", - сказал он. "Моя жена на восьмом месяце беременности. Я должен увидеть ее. По крайней мере, в гости."

Судья почти пожалел его. Парень уговорил бы себя на телефонный звонок, если бы он позволил ему продолжать. "Сорок восемь часов", - сказал он. "Пропуск на два дня, чтобы навестить вашу жену, и вас все время будет сопровождать охрана – если у вас есть информация, которая может мне помочь".

Дитч рассмеялся. "Я не знал, что он сделал это до вчерашнего вечера. Я спросил себя, почему еще они бросили бы меня в холодильник?"

"Расскажи мне все".

"Сорок восемь часов?" Судья кивнул.

Дитч бросил на него взгляд, спрашивающий, может ли он ему доверять, затем вздохнул и начал говорить. "Сначала мы подумали, что он сумасшедший. Я имею в виду, что майор был так горд тем, как он собирался встретиться лицом к лицу с американцами и признаться в своих действиях. Он любил цитировать фон Лак: "Победа прощает все, поражение - ничего". На следующий день он сказал, что уходит; что он нужен Отечеству.Камераден, сказал он. Последняя гонка для Германии и все такое."

"Он это сказал? "Один последний забег"?"

"Да". Лицо Дитча просветлело. "Он был очень знаменит, когда я был ребенком, ты знаешь? Сам Гитлер прозвал его "Белым львом" перед его забегом против американских негров в Берлине ".

"Он проиграл", - вмешался судья. Он не был заинтересован в прославлении убийцы своего брата. "Ты что-то говорил?"

"Майор сказал нам, что ему нужно сукно с бильярдного стола", - сказал Дитч. "Фишер и я работаем несколько дней в отеле Post. Он знал, что у них была игровая комната. На самом деле его было легко снять. Несколько мужчин подняли шум на кухне, пока мы убирали со стола."

Судья получил небольшое удовлетворение от подтверждения своих подозрений. "И вы пришили это к внутренней стороне его формы, чтобы, когда он вывернул ее наизнанку, он выглядел как солдат?" "Нам пришлось немного поработать с тканью. Затемните его маслом, нарисуйте на нем эмблему подразделения ".

А шлем? Где ты взял краску для этого?" Дитч рассмеялся, воодушевленный тем, что судья знает историю: "Шлем был легче. Мы разрезали походный мяч пополам и покрыли его краской из сарая для инструментов. Фон Лак сказал: "Имитация - самая смелая форма обмана"."

Это был второй раз, когда он слышал упоминание этого имени. "Ктотакой фон Лак?"

"Генерал фон Лак, конечно. Главный тренер Олимпийских игр. Основатель Бранденбургского полка. Сейсс говорил о нем как об отце ".

Судья сделал мысленную заметку проверить, пережил ли этот персонаж фон Лак войну. "А Власов? Как Сейсс узнал о нем и Дженксе?"

Дитч неубедительно пожал плечами. "Понятия не имею".

Судья наклонился вперед и схватил Дитча за куртку. "Сейчас не время начинать лгать мне".

"Я полагаю, доктор Хансен рассказал ему. Как же иначе?"

Как, черт возьми, Хансен узнал? Судья задумался. По словам Миллера, он покидал лагерь в семь вечера каждый день и вообще не работал по воскресеньям. Что-то все еще было не так. "А нож?" - спросил я.

"Хансен. Он мог принести в лагерь все, что поместилось бы в его медицинскую сумку. Он принес основные дополнительные пайки, чтобы помочь ему набраться сил. Колбаса, хлеб, даже немного фруктов. Майор часто делился этим с нами ".

Судья отпустил худого мальчика, слегка подтолкнув его в угол. "Куда делся Сейсс?"

Дитч наклонился, чтобы поднять свою сигарету. "Он никогда не говорил нам. Только то, что он должен был встретиться с Камераденом. Другие эсэсовцы, люди, преданные Отечеству. Я не знаю, кто."

"Где он встречался с ними?"

"Я не знаю".

"Мюнхен?" - спросил я.

"Я не знаю". Дитч настаивал.

Заметив лукавый блеск в глазах Дитча, судья поднялся со своего стула и направился к солдату. "Черт возьми, скажи мне!"

Дитч съежился, сдерживая слезы. "Я не знаю!" Судья развернулся и опрокинул свой стул на землю. Пришло время для сильных действий. Пора вызвать Спаннера Маллинса. Он представил голос Маллинса с ирландским акцентом, шепчущий ему на ухо: "Либо ты заставишь его говорить, либо это сделаю я". Он подумал о Зейссе, гуляющем по улицам Мюнхена свободным человеком. Он все еще мог чувствовать руку ублюдка с подветренной стороны своей спины, дающую ему толчок, который должен был оборвать его жизнь. Судья обошел комнату, напрягая мышцы рук и плеч на ходу, сжимая кулаки. В конце концов, это всегда приводило к этому. Выбейте человеку передние зубы, и он сознается, как пьяный, на ступенях собора Святого Патрика. Как сказал Маллинс: "Извини, парень, просто нет другого способа убедиться, что он говорит правду".

Оглянувшись через плечо, он заметил Хани, выглядывающую из-за двери. Молодой техасец кивал головой, говоря ему, что ничего страшного в том, чтобы выпустить пару хороших ударов по этому беспомощному ребенку.

Внезапно судья бросился к заключенному, схватил его руками за плечи и сильно встряхнул. Желание ударить Дитча расцвело в нем как физическое желание. Он не знал, было ли это дневным разочарованием или просто возвращением к своему бесславному "я", но, да поможет ему Бог, он хотел врезать этому парню по лицу всем, что у него было. Этот школьник-сопляк, который наставил свои автоматы на мужчин своего возраста, американских мужчин, и нажал на курок.

"Черт возьми, Дитч!" - заорал он. "Скажи мне правду".

Дитч вздрогнул, подняв обе руки, чтобы защитить лицо. "Он не был глупым, ты знаешь. Он знал, что ты придешь искать его. Он не сказал бы нам ничего, что могло бы поставить под угрозу его миссию. Я рассказал тебе все, что знаю. Я хочу увидеть свою жену. Ты обещал."

И затем он сломался. Слезы полились из его глаз, и он всхлипывал, все это время обхватив голову руками. "Моя жена. Ты обещал." Судья замолчал, его гнев угасал, когда он отступал. Дитч был напуган до полусмерти, а испуг часто делал человека честным. Более того, в его словах звучала доля правды. Такой человек, как Сейсс, никогда бы не раскрыл место своего назначения своим сообщникам. Но Джадж никогда бы по-настоящему не узнал, все ли он вытянул из Дитча, пока не подбодрил его. И этого он бы не сделал.

Полковник Миллер последовал за ним к выходу из склада снабжения. "Ты не имел в виду то, что сказал о сорока восьми часовом пропуске?"

Судья остановился как вкопанный и повернулся лицом к пузатому начальнику лагеря. "Нет, полковник, я этого не делал. Держите Дитча взаперти в течение месяца. Он может уйти, как только скажет вам, где Сейсс. Если он это сделает, позвони сержанту Хани или мне в Бад-Тельц. С этим у нас все ясно?"

Миллер отдал честь. "Абсолютно, майор".

Хани отвела судью в сторону. "Прошу прощения, сэр, но у нас нет месяца. Сегодня среда. У нас есть время до полуночи воскресенья. Это четыре дня."

Судья ощетинился от напоминания. Его кулак рефлекторно сжался, и ему захотелось ударить что-нибудь, кого-нибудь, и он подумал, что искренняя рожа Хани подойдет как нельзя лучше. Вместо этого он хлопнул себя по бедру и зашагал к джипу.

Четыре дня.

Времени было недостаточно.


Глава 15


Эриха Зейсса все больше раздражал дородный американский сержант.

"Как вы можете видеть, я из Гейдельберга. Я прошу только о том, что было обещано каждому демобилизованному солдату: билет домой в один конец. Если ты, пожалуйста, просто взгляни..."

Сержант отмахнулся от документа, удостоверяющего личность Сейсса как некоего Эрвина Хассельбаха. "Это последний раз, когда я говорю тебе, Фриц. Ваших документов о денацификации больше недостаточно. Слишком многие из вас, ребята, дают поддельные документы и пользуются поездами, как будто это ваши собственные такси. С сегодняшнего дня новая система. Вам нужен настоящий билет, и чтобы получить один из них, вам придется вернуться в Центр для демобилизованных солдат. Покажите им свои документы, и они незамедлительно выдадут вам их. Ты можешь сесть на этот поезд завтра.Verstehen-sie?"

У Сейсса был слишком большой опыт путешествий по районам, недавно освобожденным немецкими войсками, чтобы быть полностью удивленным. Ситуация была динамичной, сказали бы тактики, хотя более подходящим термином было бы "хаотичная". В любом случае, его учили справляться с такого рода вещами. В битве и ее последствиях перемены – быстрые перемены – были единственной константой.

Он, конечно, не мог винить Эгона Баха за разработку. Ему просто нужно было бы найти другой способ сесть на поезд.

Сейсс любезно улыбнулся, пока его разум обдумывал ситуацию. Последнее, что он мог бы сделать, это явиться в центр выписки, особенно теперь, когда главный судья и его коллеги знали, что он в Мюнхене. Кроме того, не все солдаты получили билеты на поезд домой. Многих загнали в загоны для содержания под открытым небом в ожидании транспортировки колонной грузовиков. Ожидание часто растягивалось на дни. Хуже того, если бы существовала проблема с фальшивыми личными паспортами, как упомянул американский сержант, наверняка было бы множество офицеров разведки, проверяющих тех, кто был загнан в центры выписки, на наличие фальшивых документов.

"Давай, сержант", - сказал Сейсс, его улыбка была натянута до предела. "Давайте будем вежливыми. Отправь меня обратно в центр, и я никогда не попаду на завтрашнюю свадьбу моей сестры ".

Неизвестная рука толкнула его в спину.

"Бейлен сич", - прорычал мужчина в рваном макинтоше, обнажив черные, как уголь, зубы. "Поторопись. У всех нас есть билеты. Делай, как говорит сержант. Убирайся с дороги".

Сейсс оглянулся через плечо. Беспокойная вереница мужчин, женщин и детей змеилась по рельсам и исчезла в тени склада. Они были неряшливой компанией: изможденные, плохо выбритые, все они выглядели так, как будто были одеты в чью-то чужую одежду. Как и он, они часами ждали под утренним солнцем права сесть на ежедневный поезд до Гейдельберга. От Munichhauptbahnhof остался лишь искореженный остов, американцы перенесли гражданское движение на грузовую железнодорожную станцию. Место не очень подходило для задачи. Здесь не было надземных платформ, с которых можно было бы садиться в поезда, не было общественных туалетов и, конечно же, не было буфетов "банхоф", где можно было бы насладиться пивом, коротая время. Сотни людей толпились на путях, их тревожные шаги поднимали завесу пыли и песка. Словно камни в стремительном потоке, американские солдаты стояли среди них, направляя несчастных путников в ту или иную сторону. Что за бардак!

Сержант прочистил горло, и когда Сейсс вернул свой пристальный взгляд, он увидел, что по обе стороны от него подошли двое солдат. Сержант наклонил голову и пожал плечами. Одна рука дрогнула, сжимая пальцы, что обычно означало бы "иди сюда".

Сейсс перевел взгляд с манящей руки на обветренное лицо и внезапно понял, что поступил глупо, надеясь убедить грубоватого американца. Вряд ли ему повезло бы больше, если бы он сел в поезд с действительным билетом. Одним отработанным движением он отстегнул часы доктора Хансена и вложил их в ладонь сержанта. "Это швейцарское. Универсальный по природе. Неплохо для поездки туда и обратно, я должен думать."

Но сержант не нашел в комментарии юмора. Кряхтя, он ткнул большим пальцем через плечо. "Рядовой Розен. Проводите герра Фрица в его купе."

Прямо впереди два поезда стояли бок о бок. Поезд слева был зарезервирован для солдат союзников. Офицеры первого класса. Зачислен во второй класс. Несколько человек, казалось, поднимались на борт, и, проходя мимо, Сейсс увидел, что купе пусты. Розен толкнул его в плечо, показывая, что он должен двигаться к другому поезду. Поезд для немцев.

Сейсс пробрался сквозь толпу, садясь в бесконечную вереницу машин. Двадцать или тридцать человек ждали у каждого входа. Большинство вагонов были уже заполнены. Купе, рассчитанные на шесть человек, вмещали двенадцать, не считая детей, выглядывающих с багажных полок. Коридоры, идущие вдоль каждого вагона, были забиты так плотно, как банки из-под сардин. Сейсс ускорил шаг. Будь он проклят, если забрался так далеко только для того, чтобы обнаружить, что поезд переполнен.

Убийство полковника Дженкса действительно вызвало серьезную реакцию. Оккупационная полиция не остановилась на том, чтобы отправить майора Джаджа и его напарника на Линденштрассе, 21. Признаки повышенной безопасности были повсюду. Контрольно-пропускные пункты были установлены на Людвигсбруке и вдоль Максимиллианштрассе. Команды военной полиции патрулировали улицы, требуя документы, удостоверяющие личность мужчин, которые соответствовали его описанию - в основном тех, кому не исполнилось сорока, со светлыми волосами. Двое членов парламента сели в трамвай, на котором ехал Сейсс. Он посмотрел каждому прямо в глаза , когда они проходили по проходу, но ни один из них не удостоил его второго взгляда. Черные волосы были отличным средством отвлечения, но они мало что меняли в облике человека – его волосы, нос, рот. Осмелев, он предложил свои документы, но полицейские отмахнулись от них. Еще несколько дней, и шумиха утихла бы. После этого это не имело бы значения. Американцы не могли последовать за тем, куда он направлялся.

Сейсс, наконец, заметил легковой автомобиль с несколькими свободными местами. Он бросился к нему, но был остановлен рядовым Розеном. "Продолжай двигаться", - сказал Розен. "Ты не думал, что едешь с платящими клиентами?"

Сейсс никогда не видел столько консервных банок. Весь товарный вагон был полон ими. Двенадцать в высоту, двадцать в поперечнике, по крайней мере, пятьдесят рядов в глубину. Он не утруждал себя вычислениями. Тысячи, по меньшей мере.

"Тогда продолжайте", - сказал Розен. "Ты идешь наверх".

К стене из металлических контейнеров была приставлена лестница. Мужчина сгорбился в пространстве между зелеными банками и крышей автомобиля, крепко держась за лестницу. "Комм джецт", - крикнул он вниз.

Сейсс не решался присоединиться к нему. На какое-то время ему надоело тесное пространство, и как только дверь закроется, у него не будет выхода, пока ее не откроют в Гейдельберге. Однако отступить сейчас было бы подозрительно. Он обменял швейцарские часы на эту поездку; ценный товар в наши дни. Сержант перехитрил его. Сейсс взобрался на ступеньку и провел рукой по внутренней стороне деревянной двери. Из задней части запорного механизма выступала железная защелка. Он навалился на нее всем своим весом, и она поддалась. Хорошо. Дверь можно было отпереть изнутри. Возможно, потребуется некоторое время, чтобы расчистить путь через канистры, но, по крайней мере, его не оставят голодать на каком-нибудь забытом склоне.

Он продолжил подниматься по лестнице, принимая руку помощи, которая затащила его в машину.

"Добро пожаловать на борт бензинового экспресса", - сказал коренастый мужчина лет тридцати плюс-минус пяти. Лишения войны сделали невозможным определить возраст другого человека с какой-либо точностью. "Меня зовут Ленц". У него были коротко подстриженные каштановые волосы и моржовые усы. Рокочущий баритон соответствовал суровому выражению лица. Его акцент выдавал в нем берлинца.

Зейсс представился как Эрвин Хассельбах и назвал подразделение вермахта и имя погибшего немецкого полковника, который им командовал. "Полагаю, нам следует считать, что нам повезло, что мы не на навозном экспрессе", - сказал он.

Это была давняя традиция - присваивать каждому маршруту собственное название, обычно связанное с его грузом. Маршрут из Берлина в Гамбург был известен как экспресс "шелковый чулок"; из Киля в Кельн - "экспресс с треской"; из Мюнхена в Рур - "картофельный экспресс". Дым, поднимающийся от горы пустых пятигаллоновых канистр из-под бензина, не оставлял сомнений в том, как именно этот поезд получил свое название.

"А, навозный экспресс", - сказал Ленц. "Я это хорошо знаю. Этот человек следовал южным курсом из Берлина в Берхтесгаден. Но они перевозили не навоз. Это была чушь собачья ".

Сейсс не был уверен, дразнит его Ленц или нет, поэтому промолчал. Слишком многие из их соотечественников поспешили объявить себя преданными своим фюрером.Мы никогда не хотели войны, говорили они.Кто осмелился выступить против Гитлера? Тем не менее, одни и те же мужчины и женщины пришли толпами, чтобы приветствовать вторжение в Польшу, Францию и Россию. Гитлер придумал выражение для тех, кто поддерживает такую хорошую погоду: мартовские фиалки.

Сейсс поднял голову достаточно, чтобы обнаружить, что не может принять сидячее положение. Пространство на крышке банок оказалось плотнее, чем он опасался. Он на мгновение закрыл глаза, приказывая себе быть сильным. Затем, опершись на локоть, он устроился как можно удобнее и попытался ограничить свое дыхание. Поездка в Гейдельберг заняла бы восемь или девять часов, в зависимости от состояния трасс. Это не обещало быть легким. Его единственным утешением было то, что он прибудет к полуночи, на двенадцать часов раньше запланированного.

Через несколько минут Розен вернулся и забрал лестницу. "Добрый вояж", - позвал он, затем захлопнул дверь.

Поезд с грохотом отъехал от станции, поскрипывая и постанывая при каждом вращении колес локомотива. Прохладный ветерок очистил машину от вредных испарений, и Сейсс прижался лицом к деревянным планкам, радуясь глотку свежего воздуха. Он был рад двигаться. Знакомый ритм движения поезда облегчил его дискомфорт, как реальный, так и воображаемый.

"Итак, вы из Гейдельберга?" - спросил он Ленца, когда его головокружение прошло.

Ленц пополз по неустойчивому металлическому ковру. "Да. А ты?"

Сейсс поделился своим обманом. "Родился и вырос".

Ленц разразился смехом. "Ты гребаный лжец, швабский подхалимаж".

"Скажи это всем парням, которых ты подцепляешь на Ку'дамме?"

Ленц засмеялся громче, но все это время Сейсс чувствовал, как тот оценивающе смотрит на него. Без сомнения, ему было интересно, что сделал этот другой дурак, чтобы оказаться застрявшим на нескольких тысячах вонючих канистр с бензином. Ленц карабкался к нему, и Сейсс мог видеть его глаза. Они были темными и пухлыми, затянутыми скорбными черными кругами.

"Добрый Камерадэ"?" Спросил Ленц с ворчанием.

Сейсс подчинился своему внутреннему чутью. "Первая танковая дивизия СС".

"А, один из сыновей Зеппа Дитриха. Я служил в Лейбштандарте под его началом, прежде чем перевелся в Рейх. Унтершарфюрер Ханс-Кристиан Ленц к вашим услугам".

Сейсс протянул руку, чтобы пожать руку Ленца. Он хотел сказать, что он также служил в Лейбштандарте Адольфа Гитлера, но он и так раскрыл слишком много. Он, конечно, не мог назвать Ленцу свое настоящее имя. "Почему Гейдельберг?"

"Вообще-то, из Дармштадта. Мой брат открыл небольшой бизнес для себя. Он спросил меня, могу ли я приехать и присоединиться к нему на некоторое время. Я сказал: "Почему бы и нет?""

"У него свой бизнес? Это правда?" Сейсс чуял воровство за милю, и горящие глаза Ленца мало что могли сделать, чтобы лишить его этой идеи. Тем не менее, он подыграл, как того требовала его роль. "Он пекарь, не так ли? В нашей компании работал пекарь по имени Ленц. На самом деле он тоже приехал из Берлина ".

"Прости, старина. Мой брат служил в Кригсмарине. Подводник, если вы можете в это поверить. И все еще жив."

"Он счастливчик".

"И предприимчивый. Фредди держит пальцы в нескольких пирожках. Немного этого, немного того. Это не плохое время для человека, который держит глаза открытыми ".

"А". Сейсс подумал, что Ленц слишком гордится ролью своего брата в качестве торговца на черном рынке. Он никогда не одобрял посредников, которые зарабатывали на жизнь, а иногда и состояние, торгуя на страданиях других. Как правило, они ничем не отличались от птиц-падальщиков, питавшихся костями больных и умирающих. Тем не менее, Ленц казался достаточно приличным человеком. Возможно, его брат был исключением.

"А ты?" - спросил Ленц. "Что привело тебя в Гейдельберг? Друзья? Семья?"

"Друзья", - сказал Сейсс. Когда он не уточнил, Ленц издал неприятный смешок. "Значит, женщина?"

"Нет". Сейсс отвернулся, презирая предположение мужчины о фамильярности. Было глупо вступать в разговор с совершенно незнакомым человеком. То, что Ленц служил в одном подразделении, не означало, что у них было что-то общее. Сотни тысяч носили форму СС. Те, кого он считал друзьями, были давно мертвы. С этого момента он действительно должен научиться держать рот на замке.

Ленц спросил, что случилось, но Сейсс не ответил. Через некоторое время берлинец отодвинулся в дальний конец вагона и затих.

Поезд покатил на запад, проезжая через Аугсбург, затем Ульм. Города выглядели относительно неповрежденными. Шпиль собора на площади Фридриха величественно возвышался в послеполуденном небе. Дважды поезд останавливался на час, поскольку вагоны позади него отводили на запасной путь, а на их место добавляли другие. Ожидание было бесконечным. Головокружительные пары и растущая температура в сочетании превратили его уютное местечко в настоящий ад. Сейсс постоянно ерзал, одним глазом следя за крышей, чтобы она не решила рухнуть, другим - за небом, грязью, любым проходящим мимо предметом, который убеждал его, что внешний мир находится всего в нескольких дюймах от него. Ему понадобилась вся его сила воли, чтобы удержаться от того, чтобы проложить путь через банки к двери и выпрыгнуть из машины. И каждый раз, когда он думал, что больше не выдержит, машинист давал свисток, машина двигалась вперед, и медленно, милосердно они были в пути.

Штутгарт был пустошью, грудой щебня длиной в десять километров. Трубы из кирпича и известкового раствора все еще стояли, но домов, которые они согревали, больше не было. Заводы были полностью уничтожены. Штутгарт был столицей производства шарикоподшипников в Германии и, как таковой, главной целью бомбардировок союзников на протяжении всей войны. Сколько рейдов потребовалось, чтобы сравнять город с землей? Двадцать? Пятьдесят? И сколько бомбардировщиков? Десять тысяч? Словно во сне, он увидел, как они пролетают над головой. Рои тускло-зеленых насекомых, парящих по небу, их тени объединяются в серый плащ, который устилал всю местность. И беспилотник. Боже, он почти забыл о дроне. Низкий гул, который отдавался в твоих костях и вызывал струю кислоты в твоем кишечнике. Все громче и громче, пока все ваше тело не затряслось, и вы не смогли закричать: "Остановитесь, сукины дети. Убейте меня, но здесь внизу тоже есть женщины и дети ", а мужчина, стоящий в футе от вас, прикладывал руку к уху и кричал в ответ: "Что?" Сначала они сбросили фугасную бомбу HES, которая сотрясала стены и обрушивала здания на себя; затем зажигательные бомбы, которые плавили стекло, сталь и разрушенные механизмы в один гигантский комок невосполнимого ничего.

"Пусть они придут", - прошептал он меланхоличным голосом. "Если это все, что осталось, "красные" могут забрать его".

Солнце садилось, когда час спустя они проезжали через Карлсруэ. Гейдельберг лежал в восьмидесяти километрах строго на север. Еще два часа на борту "бензинового экспресса". Воздух значительно остыл. Густая подушка облаков нависла низко над горизонтом. Вдалеке сверкнула молния, но Сейсс не мог слышать раскатов грома. Он положил голову на руку и закрыл глаза.

Внезапный стук разбудил его. В машине было совершенно темно. Он едва мог разглядеть тень своего спутника на дальней стороне вагона. "Ленц", - крикнул он. "Что это было?"

"Новый двигатель?"

"Слишком близко. Это произошло из фургона перед нами ". Сейсс поспешил на звук, пробираясь через канистры с консервами проворно, как кошка. Мужские голоса доносились откуда-то с дорожки. Он выглянул из машины, ища ключ к своему беспокойству. Что-то было не так. Для солдата этого было достаточно.

Поезд содрогнулся, затем покатился вперед. Он постукивал ногами в такт пульсу двигателя. Быстрее, быстрее. Он скользнул влево и выглянул из-за перекладин. Звезды, показанные с земли. Он прищурил глаза и увидел, что смотрит на отражение ночного неба в водной глади. Они направлялись к широкой реке.

"Это Рейн", - сказал он, как бы объявляя о его открытии.

"Мы не хотим выходить на другой стороне", - сказал Ленц, который смотрел на реку с противоположного конца вагона. "Французы контролируют Саар. Это, должно быть, Людвигсхафен, на который мы смотрим ".

"И что?"

"Французы не так снисходительны, как дядя Сэм или Джон Булл. Ваш личный профиль ничего для них не значит. Разве ты не слышал? Они отправляют наших мужчин в трудовые лагеря в Биаррице и Авиньоне. Я полностью за отдых, но это не совсем в моем стиле ".

Сейсс вспомнил, как Роберт Вебер рассказывал ему о политике французского правительства по использованию пленных немецких солдат для обслуживания своих заводов и добычи руды. В тот же момент он вспомнил слова Розена, когда тот закрывал дверь фургона.Bon voyage. И вдруг, что-то щелкнуло. Американцы посадили их в машину, направлявшуюся во французскую зону. Оккупационной армии нужно кормить на два рта меньше. Кто знал, сколько еще людей было в машинах позади них? Словно в подтверждение его мыслей, поезд повернул налево, и он услышал глухой стук передних вагонов, въезжающих на мост.

"Мы пересекаем гребаный Рейн!" - заорал Ленц.

Сейсс метнулся к двери и начал поднимать пустые канистры и перекидывать их через плечо. Ленц присоединился к нему. Когда небольшая площадь была расчищена, Сейсс запрыгнул в образовавшееся отверстие и начал передавать банки своему товарищу. Он выглянул наружу. Поезд набирал скорость, но их вагон еще не подъехал к мосту. Он поднял банку, затем другую. Он спрыгнул на уровень ниже. Пустые канистры из-под бензина упали ему на плечи. Пары были невыносимыми. Машина сильно дернулась под ним. Они были на мосту. Еще несколько банок, и он нашел защелку на двери. Обхватив ладонями железный рычаг, он со всей силы толкнул его вниз. Замок отключился, и дверь скользнула в сторону. Он вышел из машины и посмотрел перед собой. В двадцати ярдах дальше ждал взвод солдат, растянувшийся вдоль деревянных валов, ведущих к дальней стороне моста. Силуэты их шлемов идентифицировали их как французов. Les Poilus. Тридцатью футами ниже тек Рейн. Он невольно улыбнулся. Сержант в Мюнхене, сжимающий в ладони свои часы. Рядовой Розен желает ему "Счастливого пути". Блестяще! Эти люди могли бы заставить СС гордиться.

Он посмотрел на Ленца, потом снова на французов. Черт возьми. На самом деле не нужно было принимать никакого решения. "Ленц, тащи свою задницу сюда".

Толстый мужчина свесился с края шатающегося уступа. Сейчас было не время для колебаний. Сейсс схватил его за ноги и сильно дернул их. Ленц рухнул, все двести фунтов его веса и дюжина канистр в придачу. Сейсс взялся за него за руки. "Готов?" - спросил я.

Сейсс выпрыгнул из поезда прежде, чем Ленц смог ответить. Двое мужчин приземлились кучей и перекатились на спины. В пятнадцати футах от него солдат поднял оружие. "Arretez! "

Сейсс поднял Ленца и толкнул его через крепостной вал. Прыгай!"

Раздался выстрел, затем еще один. Ленц сделал шаг вперед и исчез из поля зрения. Сейсс последовал за ним на полсекунды позже. Вода была холодной; течение было быстрее, чем он ожидал. Он поднял глаза и увидел дюжину винтовок, направленных на него. Затем он оказался в темноте, в безопасности под мостом.

"Lenz!"

"Сюда, сюда".

"Ты ранен?"

"От паршивой лягушки? Никогда".

"Бей против течения. Мы должны оставаться под мостом".

"Мой брат был моряком. Я, я пехотинец до конца ". Журчание воды заменило его голос, затем "Черт. Я не могу продолжать в том же духе ".

Сейсс поплыл на хриплый голос. Зазубренный кусок обломков врезался ему в щеку, и он обнаружил, что глотает полный рот воды. Теперь Ленц размахивал руками, шлепая по воде, голова моталась вверх-вниз, его движения становились все более спазматичными, более истеричными. Сейсс нырнул под воду, выныривая позади более крупного мужчины. Он положил руку ему на плечо, но Ленц сбросил ее, крутанулся в воде, обхватив Сейсса обеими руками, как будто надеялся вскарабкаться на него. Господи, подумал Сейсс, это было все равно что поднять валун. Лихорадочные руки ощупали его плечи, рубашку. Он яростно пинал ногами, пытаясь освободить Ленца, развернуть его так, чтобы он мог подтащить его к опоре моста.

Внезапно Ленц ушел под воду, а мгновением позже и Сейсс, которого тянули вниз отчаянные пальцы, вцепившиеся в его талию и потертый пояс из паутины, на котором хранилось его золото. Наконец, он разжал пальцы, сумев обхватить предплечьем шею Ленца. Два сильных удара ногами вывели мужчин на поверхность.

"Руэ!" прокричал Сейсс, задыхаясь. Успокойся! Он обхватил Ленца рукой за шею и начал пинать в сторону ближайшего пилона. С западного берега вспыхнули прожекторы. Бледные лучи скользили по воде, но не проникали под мост. Он плавал усерднее. Еще через минуту он втащил Ленца на грубую бетонную опору, затем присоединился к нему. Над ними раздавались шаги взад и вперед по крепостным валам, построенным для поддержки моста. Голоса звали по-французски и по-английски, но он не мог разобрать, что они говорили.

Сейсс лежал неподвижно, переводя дыхание. Одна рука проверила его нагрудный карман в поисках удостоверения личности русского полковника Тручина. Хорошо. Все еще там. Другая упала на его брюки и пояс из паутины, который больше не охватывал его талию. Он резко встал, обшаривая глазами опору, пробегая над текущей зеленой водой. Это было безнадежно. Золото исчезло. И, к его ужасу, его бумажник тоже, а вместе с ним две тысячи долларов. У него не было ни гроша.

Новая волна криков заставила его отложить траур. Его первоочередной задачей было добраться до безопасного места. У них был один вариант, и только один. Они должны пройти милю или две на север под покровом темноты, затем доплыть до берега. Было сомнительно, что американцы будут искать пару фрицев, пытающихся уберечься от рук французов. Он объяснил свою идею Ленцу, который одобрительно хмыкнул. Одно было несомненно: мужчина не мог долго оставаться на плаву в одиночку. Ему понадобится помощь.

Сейсс заплыл в реку и ходил по воде, пока не смог найти кусок обломков, достаточно большой, чтобы выдержать сержанта Ханса-Кристиана Ленца. Часть его хотела бросить мужчину прямо здесь. Ленц мог утонуть, ему было все равно. Он уже принес достаточно неудач. Идея так и не прижилась. Главным долгом немецкого офицера была забота о своих людях. Заметив искореженный кусок дерева, достаточно большой, чтобы быть дорожным знаком или куском настила, он прижал его к своему телу и поплыл обратно к пилону.

"Возьми это", - проинструктировал он Ленца. "Держи это над грудью и проплыви под ним. Ты должен держать голову под водой как можно дольше, пока мы не будем далеко от моста. Сделай глубокий вдох, затем уходи под воду.Alles klar?"

"_Ja. Аллес клар_." Ленц подергал себя за кончики усов. "Я должен был догадаться, что вы грязный офицер. Что? Капитан? Майор? Или ты был одним из амбициозных придурков, которых они повысили до полковника?"

"Майор был настолько высок, насколько они считали нужным". "Может быть, однажды ты скажешь мне свое настоящее имя".

"Может быть". Сейсс улыбнулся на удачу. "Ты можешь идти. Я буду прямо за тобой ".

Ленц держал кусок дерева под мышкой. Свободной рукой он схватил Сейсса за плечо. "Ты спас меня дважды сегодня вечером. Однажды из отпуска на Китайском берегу, а затем из поездки в куда более жаркое место. Может быть, однажды я смогу ..."

"Заткнись, Ленц. Время плавать."


Глава 16


По возвращении во Флинт-Казерн Девлин Джадж отправился на поиски генерала Оливера фон Лак. Было шесть вечера, и на улице стояла приятная летняя погода. Яркое солнце обещало местным пивным собраться здоровой компанией. Внутри помещения коридоры Казерны были пустынны. Ушли легионы нарядно одетых солдат, совершавших свой ежедневный обход. Проходя мимо открытой двери, он слышал приглушенный голос или приглушенный смех. Во мраке бесконечных коридоров темная фигура переходила из одного кабинета в другой. Команда скелетов могла уложить Германию в постель. Установление мира было менее срочным занятием, чем ведение войны.

Судье был предоставлен большой кабинет на втором этаже. Четыре стола с сосновыми столешницами были равномерно расставлены по комнате, потрепанные остатки славных дней академии. Среди инициалов и дат, вырезанных на их пожелтевшей поверхности, он нашел надписи нескольких многообещающих курсантов: "1000 евреев равно одному немцу"; "Lebensraum" - жизненное пространство. И самое запоминающееся, единственное слово "Vernichtung", написанное десять раз в идеальном столбце. Уничтожение. Он пытался повторить это слово все десять раз, но не смог. Это было физически невозможно. После пятого повторения слово застряло у него в горле, когда волна тошноты затопила его тело. Над его головой по всей длине потолка проходила открытая труба. Капли воды стекали с одного его конца в жестяное ведро, стоявшее в углу.

Но ничто не было так плохо, как фреска. На задней стене был нарисован тевтонский рыцарь в полных рыцарских доспехах, голубые глаза устремлены на залитый солнцем горизонт, светлые волосы взъерошены ветром. Он ехал на огненно-черном скакуне и размахивал сверкающим мечом. Алая нацистская повязка на рукаве была единственной уступкой художника современности. Над сценой, среди пушистых облаков, плыла серебряная лента с надписью "_Mein Ehre Heisst Treue_". Верность - это моя честь. Каждый раз, когда судья смотрел на фотографию, он съеживался.

Вместе с офисом и прекрасными произведениями искусства ему дали трех помощников. Двое из них были в пути, посещали отделения военной полиции. Третий, один рядовой. Джордж Мерлин, покрытый угрями подросток из Айовы, ушел домой на целый день. Что касается Хани, он уехал в Мюнхен, чтобы напасть на след. Кто-то из местного отделения отдела сбора документов Боба Стори наткнулся на личные дела Первой танковой дивизии СС, и Хани захотела проверить, не живет ли кто-нибудь из товарищей Зейсса в районе Мюнхена. После этого он планировал найти себе жилье.

Судья отодвинул свой стул и со вздохом смирения приступил к работе. Во-первых, он отправил запросы на все подстанции CIC относительно последнего известного местонахождения генерала Оливера фон Лакка. Затем он отправил телеграммы семи региональным начальникам того, что осталось от криминальной полиции Германии, известной как Крипо, с просьбой о сотрудничестве в поисках. Процесс был мучительно медленным, требующим заполнения горы форм, запросов и разрешений, каждое в трех экземплярах. В десять минут первого ночи (после получасовых торгов с ночным оператором) ему удалось установить прямую линию с Вашингтоном, округ Колумбия, и позвонить в штаб-квартиру военной разведки при военном министерстве. Судья сохранил свою просьбу простой. Пожалуйста, перешлите всю информацию, касающуюся последнего известного назначения генерала Оливера фон Лакка, армия Германии. Срочно. Чтобы добавить немного остроты, он сказал: "По приказу генерала Джорджа С. Паттона-младшего". Затем повесил трубку.

"Итак, вы ищете Олли вон Лак?"

Судья подскочил на своем стуле, его глаза искали источник слов. В дверном проеме притаилась сгорбленная фигура, лицо скрывала тень. У него был высокий голос, который произносил его английский с сильным немецким акцентом.

"Кто ты такой?"

"Меня зовут Альтман. Klaus Altman." Мужчина вошел в кабинет судьи, яркий верхний свет отразился от его лысой макушки. Он был молод, не старше тридцати, одет в отглаженный серый костюм, который, несмотря на его очевидное качество, выглядел так, как будто принадлежал более высокому мужчине. Ярко выраженный лоб скрывал бледные, встревоженные глаза. Орлиный нос и алые губы, изогнутые в непристойной усмешке, довершали картину. Для всего мира он выглядел как грязный стервятник. Сделав шаг вперед, он показал удостоверение армии Соединенных Штатов, держа его достаточно долго, чтобы судья смог внимательно рассмотреть.

"Я работаю на подстанции CIC в Аугбурге", - продолжил Альтман. "Лейтенант Дельвеккио - мой командир. Насколько я понимаю, в настоящее время вы работаете с одним из моих коллег, сержантом Дарреном Хани?"

"Это верно". Судья жестом пригласил Альтмана занять место, его сердцебиение медленно возвращалось к норме. Плотный мужчина прошаркал вперед, заискивающе поклонившись и придвинув стул поближе к столу судьи. Судья не знал, что напугало его больше: полуночный визит этого маленького подонка или то, что отдел контрразведки армии США использовал немцев, предположительно бывших военнослужащих, предположительно нацистов, в качестве агентов. "Так ты знаешь фон Лак?"

"Конечно. Он был известным человеком, даже уважаемым – когда-то."

Однажды. Зловещий тон в голосе Альтмана предупреждал о грядущих плохих новостях. "Что ты можешь рассказать мне о нем?"

"Вы знакомы с абвером? Разведывательное подразделение вермахта, которым руководит Вильгельм Канарис. Человек, которого вы ищете, генерал Оливер фон Лак, служил заместителем начальника Канариса с 1939 по 1944 год. Оба мужчины были активными членами заговорщиков двадцатого июля, клики офицеров, которые пытались убить фюрера в его военном штабе в Восточной Пруссии."

"Woltschanze."Судья назвал немецкое название штаб-квартиры. Логово волков.

"Ах, ты говоришь по-немецки. Превосходно." Альтман ухмыльнулся, приподняв брови, как будто они оба разделяли аппетит к экзотическому блюду. Когда он заговорил дальше, это было на его родном языке. "Фон Лак мертв. Он был арестован вместе с Канарисом и предстал перед Народным судом под председательством Роланда Фрейслера. Вы знаете о послужном списке Фрейслера?"

"Дерьмо". Судья не смог остановить вырвавшееся слово. "Да, это я".

После неудавшегося покушения на жизнь Гитлера было казнено более пяти тысяч мужчин и женщин, многие из них предстали перед судом и были осуждены упомянутым Роландом Фрейслером, напыщенным, неистовым садистом, который получал открытое и гротескное удовлетворение от словесных издевательств над обвиняемыми в своем суде-кенгуру. Самых известных заговорщиков повесили на проволоке от пианино и оставили умирать медленной, мучительной смертью. Гитлер потребовал, чтобы казни снимались на видео.

"Мы знаем, что Канарис был убит, - сказал судья, - но у вас есть подтверждение того, что фон Лак получил такое же наказание?"

"Кто-то, кто был так близок к Канарису, не смог бы выжить".

Судья распознал уклончивый ответ, когда услышал его. "У вас есть какие-либо доказательства, что он был казнен?"

"Доказательств нет", - резко ответил Альтман, его честность была поставлена под сомнение. "В то время я находился во Франции, в Лионе. Но поверьте мне, когда я говорю, что фон Лак не мог избежать хватки гестапо ". Гордость в его голосе не оставляла сомнений в принадлежности немца к военному времени. "Мне жаль, если ты разочарован".

"Спасибо за информацию, но я все равно продолжу проверять".

"Поступай как знаешь". Альтман положил руку на стол и наклонился ближе. "Могу я спросить, связано ли это с вашими поисками Эриха Зейсса?"

"Так и есть. Фон Лак был тренером Зейсса на Олимпийских играх. Я полагаю, что Эрих Зейсс - это то, что привело вас сюда в этот поздний час."

Немец ответил простым "да", пробормотав неискренние извинения за то, что побеспокоил его, прежде чем продолжить. "Извините за любопытство, майор, но я должен был поговорить с вами лично. Видишь ли, я немного сбит с толку тем, что происходило в последние несколько дней. Кажется, вы затеваете ужасно масштабную операцию, чтобы привлечь одного человека. Возможно, есть ли какая-то информация, которую вы утаиваете, которой вы могли бы поделиться со мной? Есть идеи, почему Сейсс остается в стране?"

"Мы не утаиваем никакой информации, мистер Альтман. У тебя есть все, что есть у нас ".

Альтман погрозил пальцем, изображая отсутствующий взгляд. "Если бы это был я, и я убил американского офицера, чтобы выбраться из лагеря, я бы повернул на юг и продолжал идти, пока не достигну Адриатики. Может быть, я бы попробовал поехать в Неаполь. В любом случае, я бы уехал из страны как можно скорее. Должно быть, для Зейсса остаться в Германии - это что-то ужасно важное ".

"Мне больше нечего вам сказать, мистер Альтман. Вот так все просто ".

Но даже когда слова слетели с его губ, судья думал о собачьих жетонах, которые Хани забрала из подвала на Линденштрассе, 21, слушая, как капрал Дитч пересказывает слова Сейсса. "Последняя гонка для Германии". Он обдумал свои впечатления, примешав к голосу Альтмана явно подозрительный оттенок.Должно быть, для Зейсса было чем-то ужасно важным остаться в Германии. Подняв взгляд, он обнаружил, что тусклые голубые глаза Альтмана сверлят его, и внезапно, необъяснимо, у него перехватило дыхание и немного закружилась голова. Он вспомнил, что чувствовал то же самое только однажды раньше, в первый раз, когда он был в вершина Эмпайр Стейт Билдинг. Глядя на Манхэттен, мимо Центрального парка в Бронкс, на восток в Бруклин и на запад вверх по реке Гудзон, он чуть не упал в обморок от необъятности всего этого. Он никогда не представлял, что мир такой большой. Откровение было столь же пугающим, сколь и вдохновляющим. Похожее ощущение охватило его сейчас; ощущение, что он подключился к чему-то большему, чем он думал. И в его голове промелькнула мысль, что было бы разумно развернуться в эту секунду и пойти домой, не задавая больше никаких вопросов. Фрэнсис мог постоять за себя.

"Тогда очень плохо", - сказал Альтман. "Извините, что беспокою вас так поздно вечером, но моя работа требует, чтобы я придерживался довольно странного графика". В его голосе сквозило разочарование, но его кривящиеся губы так и не утратили своей похотливой позы. "Я надеюсь, ты не испугался".

"Нет, - солгал судья, - вовсе нет". Он встал, все еще пытаясь избавиться от неприятного чувства, пока провожал своего посетителя до двери. "Не возражаешь, если я спрошу, что CIC заставляет тебя делать в эти дни?"

Альтман беспомощно пожал плечами в своем слишком большом костюме. "Мне ужасно жаль, но большая часть нашей работы засекречена. Я могу только сказать, что многие из людей, которых мы ищем здесь, в западной зоне, оказываются полезными на Востоке ".

Судья пожал мужчине руку, пожелав ему спокойной ночи. Было ясно, что Альтман имел в виду своих бывших коллег в гестапо. Гестаповцы стояли у здания Государственной полиции. Тайная государственная полиция. Последние десять лет они шпионили за своими соотечественниками-немцами. Все, что им нужно было сделать, это повернуть свой шпионский аппарат в противоположном направлении и шпионить за русскими. Работа была той же самой. Единственная разница заключалась в том, кому они отчитывались.Действительно полезный.

"По крайней мере, мы знаем, что Эрих Зейсс в Мюнхене", - сказал Альтман на прощание. "Если он останется в Германии, мы найдем его. Будем надеяться, что ты напугал его под землей. Это моя территория. Есть не так много мест, где человек может спрятаться."

Судья наблюдал, как мужчина ускользает по коридору. Его шаги были исключительно мягкими, чуть больше мазков кисти по каменным плитам. Затем они исчезли – как дождь, который внезапно прекратился. Судья вытянул шею, вглядываясь в темноту, чтобы разглядеть скрюченный силуэт мужчины, но ничего не увидел. Дрожа, он пересек холл и направился в туалет. У него было непреодолимое желание вымыть руки и лицо. Внезапно он почувствовал себя очень грязным.

Вопреки тому, что он сказал главному судье, Даррен Хани не перешел в мюнхенское отделение отдела сбора документов полковника Роберта Стори. Личные дела Первой танковой дивизии СС действительно нашлись, но Стори уже получил их в Париже. И Хани, как он также сказал Судье, не интересовался поиском жилья для унтер-офицеров. Направив нос своего джипа на север, он выехал из Бад-Тельца и направился из предгорий на пышную равнину, которая окружала город Мюнхен. Когда дороги ухудшились, и он начал объезжать воронки от снарядов и груды щебня, которые были выше зданий, из которых они когда-то состояли, он сел прямее, и его улыбка исчезла. Вскоре его лицо приобрело определенно неприятный оттенок.

Даррен Хани устал от войны, и еще хуже от того, что оказался в самом ее центре. Больше всего ему надоело быть кем-то другим. Его должность в 477-й роте контрразведки армии Соединенных Штатов была лишь последней в череде прикрытий, которые слишком длинны, чтобы перечислять. Он не приземлился в Марокко с Паттоном в сорок втором и не пережил пляжей Анцио с Марком Кларком. Все, что он рассказал Девлину Джаджу о себе, было ложью, включая его имя.

Единственной правдивой вещью в его внешности была лента, украшавшая его грудь, которая обозначала Серебряную звезду. Он был награжден благодарностью в знак признания действий, предпринятых в Париже, Франция, 5 июня 1944 года, за день до высадки союзников в Нормандии. Он поклялся никогда не разглашать, что именно он делал, но это включало в себя обеспечение того, чтобы некоторые немецкие генералы, посетившие столицу Франции для небольшого отдыха, находились подальше от штабов своих дивизий в Нормандии. Это стоило немало жизней.

Работа Хани проходила под заголовком "SO", или специальные операции, известные в Управлении стратегических служб, или "OSS", просто как Отдел II. Его звание, не то чтобы оно имело большое значение, на самом деле было капитаном, что для бедного парня из Арлингтона, штат Вирджиния, который даже не закончил среднюю школу, было не слишком убого.

УСС было секретной разведывательной службой Америки. Созданная в 1941 году, всего за несколько месяцев до нападения японцев на Перл-Харбор, она уже разместила тысячи агентов по всему миру, от Бирмы до Болгарии, от Сингапура до Стокгольма. Человека, который командовал УСС, который построил его с самого начала, звали Уильям Дж. Донован. Его героизм во время Первой мировой войны в качестве офицера 69-й боевой группы принес ему медаль Почета Конгресса вместе с прозвищем "Дикий Билл"." Вопреки своему колоритному прозвищу, Донован был мягким, добродушным человеком с жидкими седыми волосами и добрыми голубыми глазами. В годы между войнами он сколотил небольшое состояние в качестве адвоката на Парк-авеню и консультанта многих крупнейших корпораций Америки. Он говорил негромко, но что-то в нем заставляло обращать пристальное внимание на каждое его слово. Люди называли его харизматичным и притягательным. Хани назвала его "сэр" и сделала в точности, как было приказано.

Ведя джип по Максимиллиансбрюке и вверх по Максимиллианштрассе, Хани сокрушенно вздохнула. Мюнхен был абсолютной развалиной. Восемьдесят пять процентов разрушено согласно исследованию союзнических бомбардировок. Все эти разрушения действовали ему на нервы, из-за чего ему становилось все труднее и труднее поддерживать свой улыбчивый образ вечно энергичного молодого сержанта из Техаса. Наступил момент, когда с меня было достаточно. Он видел это у других: постоянная вспыльчивость, неспособность нормально выспаться ночью, необходимость продолжать двигаться, даже если делать было совершенно нечего. И он сам достиг этого места. Он не знал, что произойдет, если он когда-нибудь доберется туда. Некоторые мужчины начали плакать и не прекращали в течение месяца. Другие вышибли себе мозги. Ни одна из альтернатив не звучала очень привлекательно. Он просто надеялся, что это случится не скоро. Он не хотел разочаровывать "Дикого Билла".

Десять минут езды привели его к огромному зданию из красного кирпича, ранее принадлежавшему баварскому почтовому управлению, которое было более или менее неповрежденным. Остановившись в конце квартала, он выпрыгнул из джипа и вошел в здание. Сегодня Босс был в городе, вернувшись из Нюрнберга, где он помогал судье Джексону осмотреть Дворец правосудия как возможное место для судебных процессов по военным преступлениям. Донован очень обеспокоен состоянием Эриха Сейсса и обеспокоен тем, что делается все возможное, чтобы выследить его. Он также был обеспокоен людьми, стоящими за расследованием, особенно Девлином Джадж, хотя он не сказал, как и почему. Он хотел услышать все, что произошло на Линденштрассе этим утром. Работа Хани заключалась в том, чтобы наблюдать, слушать и отчитываться.

Поднимаясь по лестнице на третий этаж, Хани обдумывал кое-что из того, что Донован сказал ему три дня назад.

Очевидно, Сейсс был виновен в гораздо худших вещах, чем резня в Мальмеди. Он совершал невыразимые вещи на русском фронте. Невыразимо. Это было слово Донована, и он не использовал его легкомысленно. Сейсс действительно был опасен. Один из лучших гитлеровцев. Донован сказал что-то еще, тоже что-то, что заставило Хани очень занервничать. Речь шла не просто о побеге из тюрьмы и убийстве американского офицера. Это было о чем-то большем.

Когда Даррен Хани постучал в дверь Донована, у него было чувство, что он вот-вот узнает, что.

Судья прибыл в свой промокший офис на следующее утро в семь, готовый к долгому ожиданию. Визит Альтмана выбил его из колеи. Если Оливер фон Лак был мертв, расследование тоже. Если только не обнаружатся личные дела Первой танковой дивизии СС, в которых перечислены дома товарищей Зейсса, Джаджу больше некуда было обратиться. Он остался бы прикованным к своему столу, крутя большими пальцами в течение следующих трех дней, молясь о том, чтобы Сейсс появился и включил сигнализацию. Он бросил недружелюбный взгляд на настенный календарь. Четверг, 12 июля. Три дня до истечения срока его перевода.

Время. Ему нужно было больше времени.

Готовясь к тому факту, что фон Лак мертв, он потратил час на составление исчерпывающего списка штабов дивизий, с военной полицией которых он должен связаться, чтобы не спускать глаз с Эриха Зейсса. Семнадцатый в Штутгарте, 101–й в Мюнхене, Седьмой кавалерийский в Гейдельберге, который, если он не ошибался, был бывшим подразделением Джорджа Армстронга Кастера.

Он мрачно насвистывал "Гарри Оуэна", когда его телефон зазвонил пять минут спустя. Это была штаб-квартира военной разведки при военном министерстве в Вашингтоне, округ Колумбия. В трех поспешных предложениях робкий лейтенант по имени Паттерсон подтвердил отчет Альтмана, затем резко повесил трубку. Фон Лак был, по сути, заговорщиком двадцатого июля. Он был арестован, предстал перед Народным судом и признан виновным. Приговор предположительно смертный, хотя официального сообщения о его судьбе так и не поступило. Щелчок.

Судья швырнул трубку, проклиная мир. Он проклял Альтмана за то, что тот был прав, и лейтенанта Паттерсона за то, что он подтвердил это! Оттолкнувшись от своего стола, он встал и прошелся по периметру своего кабинета. Должен был быть другой способ собрать информацию о Сейссе. Выслеживайте его друзей, выслеживайте его любовниц, найдите членов его большой семьи, но у Джаджа не было ни средств, ни времени для сбора такой информации. Загнанный в угол нехваткой ресурсов, он искал убежища в гневе. Что это был за жестокий подарок - дать человеку все средства, чтобы выследить убийцу своего брата, лишив его времени довести работу до конца?

Пятнадцать минут спустя мир судьи восстановился.

Капитан из подразделения военной полиции Сорок пятой пехотной дивизии передал по рации, что, по его воспоминаниям, в Дахау был заключенный по имени фон Лак, прикованный к кровати. Да, это Дахау – старейший и крупнейший из гитлеровских концентрационных лагерей, расположенный в пятнадцати милях к северо-западу от Мюнхена. На территории лагеря была организована больница для оказания медицинской помощи больным. Несмотря на слабость, фон Лак был арестован как подозреваемый службы безопасности. Как кто-то мог забыть это имя?

Судья немедленно связался с офицером, который в настоящее время командует Дахау, и подтвердил, что фон Лак, о котором идет речь, на самом деле генерал Оливер фон Лак, бывший заместитель начальника абвера, бывший тренер чемпиона Германии Эриха Зигфрида Зейсса, и что он жив и находится в состоянии, достаточном для допроса. Встреча с заключенным была назначена на два часа дня в тот же день.

Судья хлопнул ладонью по столу и издал восторженный, если сокращенно, мятежный вопль. Он вернулся в игру.


Глава 17


Джордж Паттон был в ярости. Война длилась едва ли больше шестидесяти дней, а он превратился из генерала лучших воинов на Божьей зеленой земле в нелепую комбинацию бюрократа, политика, администратора и няньки. Если это было то, к чему привела победа, к черту все это! Он хотел войны. Это была детская игра по сравнению с задачами, которые ему поручали как военному губернатору Баварии.

Стоя в своем кабинете этим теплым солнечным утром с сигарой во рту, он перебирал вопросы, которые требовали его внимания. Ему пришлось чинить дороги, восстанавливать мосты, чинить водопроводные сооружения - включая всю эту чертову канализационную систему. В Мюнхене туалет не спускали с 1944 года. Он должен был демилитаризовать и денацифицировать гражданское правительство, по сути, это означало, что он должен был уволить каждого проклятого мужчину и женщину, которые чего-то стоят. Ему приходилось заботиться об уходе и снабжении миллиона американских солдат, миллиона немецких военнопленных и миллиона перемещенных лиц, которых никто, особенно сам, хотел иметь хоть какое-то отношение к. И все это – все это – он должен был совершить без помощи любого немца, который когда-либо был членом нацистской партии! Это было безумие. Семьдесят пять процентов из шестидесяти миллионов граждан страны были так или иначе связаны с национал-социалистами. С таким же успехом Айк мог бы попросить его жонглировать одной рукой, связанной за спиной. Хуже всего то, что теперь ему приходилось держаться за руки с Забытыми Богом русскими, как будто они были парой одурманенных молодоженов. Безумие!

Резкий стук в дверь его кабинета избавил его от невеселых мыслей. "Что это?"

Дверь открылась, и вошли двое мужчин: Хобарт "Хэп" Гэй, его начальник штаба, и приземистый кривоногий российский верховный судья, которого он не узнал. Они все равно выглядели как обезьяны.

"Сэр, я хотел бы представить бригадного генерала Василия Евченко", - сказал Гей, высокий, невзрачный генерал, который служил с Паттоном с 1942 года. "Генерал Евченко настоял на встрече с вами сегодня утром. Кажется, есть какая-то проблема с несколькими рыбацкими лодками, которые мы захватили на реке Дунай два дня назад."

"Извините меня, генерал", - вмешался Евченко. "Эти лодки на Дунае. На восточной стороне реки и заполненный немецкими солдатами".

Паттон продвинулся на шаг, его щеки покраснели при звуке брани варвара. Все, что требовалось в эти дни, - это вид униформы цвета навоза, чтобы его кровь забурлила быстрее. Он был по горло сыт тем, что угощал русских. Со Дня победы он съел достаточно фаршированного поросенка, борща и икры, выпил достаточно водки и стал свидетелем достаточного количества танцев казачьего строя, чтобы хватило ему на всю оставшуюся жизнь и на следующую. Потребовалась каждая косточка в его теле, чтобы не выхватить пистолет и не застрелить этого дегенеративного потомка Чингисхана прямо здесь и сейчас.

"И что?" - рявкнул Паттон. "Что, черт возьми, ты хочешь, чтобы я с этим сделал?"

"От имени советского правительства мы требуем немедленного возвращения лодок и пленных. Все это является собственностью советских вооруженных сил".

"Что ты сказал?" Спросил Паттон. "Я слышал что-то о требовании?"

Раньше он был в ярости. Теперь он был просто в ярости. Он бросил недоверчивый взгляд на Хэпа Гэя, который пожал плечами, затем вернул свое внимание к этому жалкому образцу русской мужественности. Подойдя ближе к россиянину, он увидел, что Евченко вспотел, как заколотый поросенок.

"Мы требуем возвращения речных судов. Они являются собственностью советских вооруженных сил".

Услышав требование русского о лодках, Паттон переключился на другую тему, которая его раздражала. С момента оккупации территории Германии русская армия воровала все оборудование, которое не было прибито гвоздями: стиральные машины, пишущие машинки, радиоприемники, вы называете это, они хватали это – и отправляли домой. Что касается больших вещей: фабрик, рафинадных заводов, литейных цехов, у них были целые подразделения, обученные откручивать каждую последнюю гайку, болт и шуруп и отправлять партию на восток, в Москву. Падальщики - вот кем они были. Стервятники. Что было хуже, крикливые нью-йоркские евреи, такие как Генри Моргентау, не только оправдывая поведение Сталина, они настаивали, чтобы американцы и британцы поступали так же. Его безумный "План Моргентау", который Паттон считал ничем иным, как своего рода древней талмудической схемой мести, предлагал лишить Германию всего промышленного оборудования, которым она обладала. Око за око, и все такое. Хитрый семитский ублюдок зашел так далеко, что предложил союзникам отправлять немецких военных в принудительное рабство сроком на десять лет. Господи, но они были теми же самыми, евреи и большевики. Неужели никто не видел, что единственными, на кого американцы могли рассчитывать, были сами проклятые немцы? Безумие!

"Два буксира, одна баржа, один ялик..." Евченко описывал лодки, которые он "потребовал", чтобы американцы вернули. "Гребная лодка с веслами и шлюпкой".

Внезапно Паттону показалось, что с него хватит. Одарив русского генерала своей самой опрятной улыбкой, он подошел к своему столу, открыл верхний ящик и достал свой револьвер с перламутровой рукояткой. С неизменной улыбкой он вернулся к Евченко, который к этому времени перестал дрожать и принял позу застывшего ужаса, взвел курок пистолета и приставил его прямо к обтянутой лентой груди мужчины.

"Гей, черт возьми!" - заорал он, "Уберите этого сукина сына отсюда! Кто, черт возьми, впустил его? Не пускайте больше никаких русских ублюдков в штаб ". Он повернулся к Полу Харкинсу, старшему сотруднику своего штаба, который присоединился к сеансу Евченко gripe в середине потока. "Харкинс! Предупредите Четвертую и одиннадцатую бронетанковые и Шестьдесят пятую дивизии об атаке на востоке. Вперед! Сейчас же!!"

Гей и Харкинс выбежали из комнаты, чтобы выполнить его приказ.

Евченко, чье пухлое лицо приобрело брезгливо-желтый оттенок, остался лицом к лицу с Паттоном. Прошла вечность, ни один из мужчин не отступил ни на дюйм, русский крикнул: "Дьявол!" Затем развернулся на каблуках и побежал за ними.

Когда его кабинет в очередной раз опустел, Паттон издал победоносный смешок. На самом деле, он предпочел бы заплакать. Это должен быть день радости, сказал он себе, без беспокойства о будущем и мире, за который они боролись. Но поскольку ни один человек не стал бы лежать рядом с больным шакалом, то и он, Джордж С. Паттон, никогда не стал бы вести дела с русскими.

Он обошел свой стол, проведя рукой по его полированной поверхности, затем рухнул в свое кресло. У Черчилля была правильная идея. Отправляйтесь на Балканы, двигайтесь на север в Центральную Европу и захватите Прагу и Берлин. Сам Паттон сейчас должен быть в столице Германии. Он помочился в Рейн, почему не на Рейхстаг?

Охваченный гневом, разочарованием и – несмотря на гору стоящих перед ним проблем – скукой, он положил руки на стол и встал, совершая экскурсию по своему офису. Он остановился перед огромным окном, из которого открывался вид на город Бад-Тельц. За этим лежала обширная зеленая равнина, идеальная территория для быстро наступающей армии бронированной кавалерии. И за этим на Восток.

Паттон поднял телефонную трубку и отменил приказы, которые он отдал в присутствии Евченко. У него и так было достаточно неприятностей с Айком за то, что он совершал ежедневные прогулки верхом в компании полковника СС фон Вангенхайма. По крайней мере, эти ублюдки из Ваффен СС знали, как сражаться. Ударяй как молния, не бери пленных и атакуй, атакуй, атакуй! Они были великолепными сукиными детьми! И они также не наполовину ошиблись в том, что делать с евреями. Что касается русских, то они были мерзкими ублюдками. Повара из его Третьей армии могли бы выбить из них дух.

Гей вернулся в комнату с новостями о том, что у Паттона был еще один посетитель.

"Черт возьми, Хэп, лучше бы это был не еще один красный".

"Нет, сэр. Это делегация отцов города. Я полагаю, генерал, они хотят наградить вас благодарностью."

Паттон взглянул на свои часы. "Клянусь Богом, впусти их, Хэп. Самое время кому-нибудь поблагодарить нас за то дерьмо, с которым мы миримся ".

"Сию минуту, сэр", - сказала Гэй, прежде чем ретироваться через двойные двери.

Паттон поправил пиджак и провел рукой по воротнику, желая убедиться, что все его звезды хорошо видны. Боши любили зрелища почти так же сильно, как и он сам. Подойдя к окну, он занял свою позицию, сцепив руки за спиной, устремив взгляд на горизонт. Это была достойная поза, которую Наполеон использовал, чтобы приветствовать своих генералов и более мелких сановников. Он устремил взгляд на колокольню вдалеке, но его мысли витали далеко за ее пределами.

В Прагу. В Берлин. В Москву.

На восток.


Глава 18


Ингрид вела тачку по центру пыльной дороги. Ее руки были в ссадинах, плечи болели и распухли.Еще пять шагов, сказала она себе.Еще пять шагов, и я смогу отдохнуть. Она управляла тяжелым грузом, объезжая рытвины, камни, кочки и борозды, щурясь, чтобы смахнуть пот с глаз. И когда она сделала пять шагов, она сделала еще пять, а затем еще пять.

Обычно пешая поездка до Инцелля занимала меньше часа. Дорога пересекала дальнюю сторону долины, огибая озеро, прежде чем углубиться в лес, где она быстро спускалась в головокружительной серии поворотов. Через пять миль и полторы тысячи футов он достиг деревни. Однако сегодня путешествие с таким же успехом могло составлять пятьдесят миль. Она покинула Зонненбрюке два часа назад и была едва на дальнем конце луга. С такой скоростью она не доберется до Инцелла до полудня. Она отказывалась думать об обратном пути в гору.

Собравшись с духом, Ингрид изо всех сил пыталась отрегулировать хватку на скользких ручках. Ее темп был обдуманным не только из-за веса груза, но и из-за его содержимого. Девяносто шесть бутылок вина лежали на железной кровати, каждая завернута в дамасское полотенце для рук, позаимствованное из бельевого шкафа. На всякий случай она застелила ржавую кровать в тачке самой маленькой из вышитых маминых скатертей. Хотя восьми ящикам "Бордо" не понравится тернистый путь до Инцелля, по крайней мере, они доберутся до места назначения в целости и сохранности – это было больше, чем она могла себе пообещать.

Вдыхая при одном шаге, выдыхая при следующем, Ингрид сохраняла свой трезвый темп. Пытаясь перераспределить нагрузку с рук на плечи, она смастерила импровизированную сбрую из грубой веревки, которую папа хранил для привязывания упавшей дичи. Упряжь была прикреплена к центру тележки и проходила через ее плечи и вокруг шеи. Замшевая ткань, наложенная на ее затылок, защищала ее обнаженную плоть от занозистого шпагата.

В полумиле впереди дорога исчезала в тени, отбрасываемой завесой сосен Аролла. Легкий ветерок пронесся мимо, затем стих, дразня ее облегчением, которое принесла бы далекая тень. Она заметила участок травы у подножия сосны и решила, что это будет идеальное место для отдыха. Еще пять шагов, прошептала она себе.

Четверть часа спустя она была там.

Рухнув на траву, Ингрид закрыла глаза. Лес гудел, щебетал и визжал от неистовой радости теплого летнего дня, но все, что она могла слышать, было биение ее собственного сердца. Через мгновение она села и осмотрела себя. Ее ладони были сердито-розовыми. На нижней стороне ее пальцев появились бледные овалы. Скоро они превратятся в волдыри. Даже сидя, ее ноги дрожали от усталости. Стянув ткань с плеч, она провела рукой по задней части шеи. Неглубокая канавка, оставленная ремнем безопасности, была горячей на ощупь. Она проверила свои пальцы на наличие крови. К счастью, там никого не было.

Вытянув ноги перед собой, касаясь руками прохладной травы, Ингрид оставалась неподвижной, пока ее сердцебиение не успокоилось и пот не перестал литься со лба. Ее веки отяжелели. Она хотела спать. Ленивый голос сказал ей не беспокоиться об обратном пути в гору. Ее мог бы подвезти американский военнослужащий. В эти дни они были повсюду. Хотя брататься с немцами было запрещено, никто не обращал на это правило особого внимания. Кроме того, у нее никогда не было проблем с тем, чтобы убедить мужчин нарушить правила – или даже нарушить их.

Засыпая, она представила, как вваливается в Инцелл в своем порванном синем рабочем платье и запачканном фартуке, шелковый платок, повязанный вокруг головы, потемнел от пота. Ее лицо покрылось пятнами, на губах запеклась слюна. Она больше походила на изможденную домохозяйку, чем на девицу в бедственном положении. Самый возбужденный солдат в Германии даже не взглянул бы на нее вторично!

Отбросив желание спать, она встала и подошла к тачке. Несколько бутылок сдвинулись с места во время путешествия. Она снова завернула каждый и аккуратно положила их поверх стопки. Как легко было бы уронить один, представила она. Чтобы облегчить ее ношу на один небесный фунт. Разозленная своей затянувшейся летаргией, она отбросила эту мысль. Тогда что бы она принесла домой детям? Ингрид согнула колени и накинула ремень безопасности на шею. Крепко взявшись за деревянные поручни, она поднялась. На одно мучительное мгновение каждый мускул ее существа закричал. Сжав челюсти, она позволила себе один глубокий вдох, затем начала идти. Путь составлял три мили, все под гору.

Она делала это раньше. Она могла бы сделать это снова.

В деревне Инцелль были бакалейщик, мясник, магазин одежды и табачная лавка, совмещенная с киоском. Магазины были равномерно расположены по обе стороны узкой дороги. Все были одинаковыми двухэтажными зданиями из полированного дерева и побеленного цемента, увенчанными крышами из темной гальки. Взбегая по склону горы, позади них виднелось множество шале, хижин и избы. Каждый подоконник украшали оконные ящики с цветущими маргаритками и одуванчиками. Судя по всему, война никогда не проникала в эту альпийскую долину. На дальней стороне деревни высокий каменный фонтан в форме обелиска Наполеона выбрасывал воду в круглый бассейн. Рядом с ним стояла железнодорожная станция, выполненная во всех деталях, кроме одной. Перед пассажирской платформой рельсы не проходили. Строительство ответвления от Рупольдинга до Инцелля было остановлено в феврале 1943 года. После Сталинграда каждый слиток стали, каждый слиток железа и каждая связка дерева были направлены на защиту рейха.

Поставив тачку рядом с фонтаном, Ингрид сняла с шеи ремень безопасности, затем сняла платки с волос и окунула голову в холодную воду. Дрожь гордости и облегчения охватила ее тело. Ополоснув руки, она собрала волосы в конский хвост и разгладила платье. Ее влажные пальцы убедились, что оно прилипло во всех нужных местах. Теперь она могла заниматься бизнесом.

"Доброе утро, фрау графиня", - прощебетал Ферди Карлсберг, когда она вошла в его крошечный магазинчик. "Как у тебя дела в этот прекрасный день?"

Как и любой бакалейщик, которого она знала, Карлсберг был невысоким и толстым и, если не пинчером, то, по крайней мере, хитрым. У него были рыжие волосы и ярко-голубые глаза, а щеки такие пухлые, что она могла поклясться, что он, должно быть, запасает на зиму дюжину желудей. Как обычно, ему было очень трудно оторвать взгляд от ее платья. Однако сегодня она приветствовала его интерес.

"Доброе утро, герр Карлсберг", - ответила она, решив соответствовать его хорошему настроению. "Я замечательная, спасибо". Она не осмелилась сказать, что было слишком жарко для того, чтобы тащиться вниз с горы с тысячефунтовой тачкой. Вместо этого она выбрала свою самую уязвимую улыбку. "Боюсь, как обычно".

Она достала из-под платья желтую карточку и передала ее через прилавок. Ее продовольственная карточка давала ей право на три буханки хлеба, двести граммов мяса, сто граммов сливочного масла, сто граммов сахара, фунт муки и фунт пшеницы каждую неделю. Теоретически этого было достаточно, чтобы обеспечить ежедневное потребление 1200 калорий для трех взрослых и одного ребенка. Но теория умерла быстрой смертью в реальном мире. Мясо – точнее, колбаса – часто бывало прогорклым; масло - кислым; хлеб всегда был черным и черствым. С сахаром, мукой или пшеницей не было ничего плохого, как только кто-то убрал крысиный помет.

Карлсберг оторвал квадратик коричневой бумаги от диспенсера на стене и положил его на прилавок. Повернувшись к ней спиной, он провел рукой вдоль своих полок, собирая сначала хлеб, затем колбасу. Естественно, он выбрал самые маленькие. Он отмерил муку и пшеницу, взвесив их на весах, которые, она была уверена, весили несколько унций, затем положил каждую в бумажный пакет. Когда она спросила о ее сахаре и масле, он пожал плечами. "Продовольственное управление не смогло предоставить ничего из последней поставки. Мне очень жаль".

Ингрид одарила Карлсберга своей лучшей улыбкой. Еды едва хватало, чтобы прокормить растущего мальчика, не говоря уже о папе, Герберте и ее самой. Она часами прикидывала, как бы ей заполучить продовольственную карточку, дающую право на большее количество еды. Шахтеры в Руре получали двойные пайки, так же как фермеры и квалифицированные рабочие. Вдова и ее ребенок вряд ли были жизненно важны для восстановления страны.

Был другой способ.

Она вспомнила свой визит к генералу Карсвеллу, его добрую улыбку и кокетливые манеры.

Будет ли ей интересно ответить на несколько вопросов о деятельности ее отца, скажем, в Casa Carioca в Гармише? Разглядывая скудные запасы на прилавке, она решила, что была наивной, так быстро отказавшись.

Карлсберг завернул хлеб и колбасу и, используя обе свои короткие руки, перекинул их через прилавок. "Есть ли что-то еще, с чем я могу тебе помочь?" Его взгляд был прикован к единственной вещи, которая казалась ему более привлекательной, чем ее мокрое платье, – тачке за его окном.

Ингрид застенчиво улыбнулась, подначивая его. "Ты уверен, что у тебя нет сахара?" Карлсберг покраснел, затем разозлился на свой стыд. "Зайди сзади и не создавай никаких проблем".

Ингрид направила тачку к задней части здания, где ее уже ждал бакалейщик. Она сочла эту шараду нелепой. Все в долине знали, что Ферди Карлсберг был торговцем на черном рынке. Она предположила, что герр Шнелл, местный констебль, настоял на том, чтобы он руководил своими операциями из задней части своего магазина. Это было так похоже на нациста - потворствовать незаконной деятельности до тех пор, пока она не портит впечатление о законном бизнесе.

"Что ты можешь предложить сегодня?" - Спросил Карлсберг, его улыбка вернулась на место.

За два месяца, прошедшие с окончания войны, Ингрид стала экспертом в работе черного рынка. Рейхсмарки практически ничего не стоили, однако немцам не разрешалось владеть долларами. Новая валюта, поддерживаемая новым правительством, не будет введена в течение года или двух. Тем не менее, люди хотели что–нибудь поесть, покурить, выпить и надеть - в таком порядке. "Фиатом" новой Германии были сигареты, предпочтительно американские, предпочтительно "Лаки Страйк". Хочешь фунт ветчины? Три коробки конфет "Лаки". Бутылка скотча "Уайт Хорс"? Пять коробок. Пара шлангов? Одна коробка. Но у большинства немцев не было доступа к американской почтовой бирже. Для них – и Ингрид, которая включила себя в это число, – подойдет любая ценная домашняя вещь, если у вас есть кому ее продать. Фотоаппараты и бинокли пользовались особенно большим спросом. Вино, к сожалению, в меньшей степени. Для нее существовали мужчины, подобные Ферди Карлсбергу.

Ингрид протянула ему бутылку, оценивая его реакцию, когда он снял льняную салфетку.

Глаза Карлсберга загорелись, когда он взглянул на этикетку - Chateau Petrus 1921 года. "Это все из-за такого качества?"

Она кивнула. Что, по мнению этого дурака, Альфред Бах хранил в своем подвале? Несколько рислингов и Гевирцтраминер?

В течение следующего часа Карлсберг исследовал бутылки одну за другой, делая пометки на листе бумаги. Petrus, Latour, Lafitte-Rothschild, Eschezeau. Вина, достойные короля. Закончив, он подсчитал свои цифры и произнес: "Десять тысяч рейхсмарок".

"И это все?" Ингрид не смогла скрыть своего разочарования. Десять тысяч рейхсмарок звучали как много, но в те дни это было всего лишь равно ста довоенным маркам.

"Цены диктую рынок, а не я, фрау Графин". Он повел ее вверх по задней лестнице в свою заднюю комнату. "Чем я могу быть полезен?"

Ингрид вручила Карлсбергу подготовленный список. Его брови поднялись и опустились, пока он изучал газету. Он в последний раз окинул взглядом ее грудь, затем сказал: "Дай нам посмотреть".

Карлсберг отдернул синюю полотняную занавеску, чтобы показать стену из картонных коробок и деревянных ящиков. Спам. Персики. Груши.

Солонина. Награда американской армии. Он взял по нескольку банок из каждого и поставил их на прилавок. В углу на корточках стоял холодильник. Он открыл его и достал полдюжины коробок датского масла и дюжину яиц. У стены валялся джутовый мешок, набитый сахаром. Он высыпал две наполненные ложки в бумажный пакет. Яблоки. Картошка. Кукуруза. Вскоре на прилавке было столько еды, что ее домочадцам хватило бы на месяц. Она просеивала товары. Чего-то не хватало. "Я попросил стейки. На прошлой неделе ты заверил меня, что у тебя будут отличные американские отбивные."

Карлсберг снял очки и протер их своим фартуком. Несколько раз он поднимал на нее глаза, только чтобы отвести, когда встречался с ней взглядом. Очевидно, он собирался с духом. "У меня есть стейки", - сказал он, запинаясь, "но я отдал тебе все, что мог, за вино".

"Вы сказали десять тысяч рейхсмарок".

"И я дал тебе продуктов на десять тысяч рейхсмарок".

"Яйца!" - воскликнула она. "Эти бутылки стоили по крайней мере столько же до войны, если вам посчастливилось их найти".

"Конечно, фрау Графин права. Однако в наши дни покупатели стали менее разборчивы. Латур может принести больше, чем простой обеденный стол, но не намного."

Ингрид изо всех сил старалась придержать язык. С таким же успехом этот придурок мог бы держать обе руки у нее в карманах и красть ее деньги. Она почувствовала, как ее лицо вспыхнуло от гнева.

Карлсберг сунул руку под прилавок и достал коробку "Честерфилдс". "Возьми несколько сигарет. Ты можешь компенсировать."

Компенсация означала торговлю или бартер. Предполагалось, что это сработает так: Ингрид отнесет сигареты Карлсберга на ближайшую ферму и на них купит пару куриц, дюжину яиц, может быть, даже галлон свежего молока, если ей повезет. Собрав свои припасы, она садилась на поезд, идущий в город – скажем, в Мюнхен, – и обменивала половину яиц на лампочки, одну из кур на топочный мазут, пинту молока на какое-нибудь лекарство. Если быть особенно осторожной, у нее может оказаться несколько лишних сигарет, а в конце дня она выкупит бутылку или две вина из Карлсберга, чтобы выпить за свою деловую хватку.

Удачи!

У Ингрид не было ни времени, ни возможности переходить от одного продавца к другому, пытаясь выторговать яйца, цыплят или сигареты. Она жила в уединенной долине, в пятидесяти километрах от ближайшего города любого размера. У нее был Ферди Карлсберг, и на этом все закончилось. Единственное, что она могла сделать с "Честерфилдами", это выкурить их.

"Я заказал стейк. Для моего мальчика ".

Карлсберг долго и пристально смотрел на нее, затем подошел к морозилке и достал белую коробку, которую поставил на столешницу. "Вот стейки", - сказал он, опустив голову, как будто стыдясь этого проявления слабости. "Но больше ты от меня ничего не добьешься".

Но Ингрид видела в морозилке нечто гораздо более привлекательное, чем стейки. "Это то мороженое, которое я там видел?"

Карлсберг улыбнулся. "Ванильно-клубничный".

Первая мысль Ингрид была о Паули. Он обожал мороженое и не пробовал его ни ложки больше года. Он был бы безумен от радости. Она практически могла слышать, как он хихикает. Притормози, предостерегла она себя. Даже с одним-двумя кубиками льда в тачке мороженое растает задолго до того, как она приедет домой. Ее единственным шансом донести мороженое до дома в каком-то съедобном виде было найти кого-нибудь, кто отвез бы ее туда, и в этот из всех дней она не видела ни одного солдата. Это сработало. На ум пришла другая возможность. Ферди Карлсберг обычно развозил их продукты на старом коричневом грузовике Citroen. Если бы у кого-нибудь был бензин, это был бы он. Как торговец на черном рынке, у него были связи, и, видит бог, он был бережлив, как швейцарец.

Внезапно Ингрид начала действовать, а не думать. Вспомнив его похотливые взгляды, она схватила его за фартук и притянула ближе. Прежде чем она поняла, что делает, она прошептала предложение ему на ухо. Карлсберг стал свекольно-красным. Его глаза были широко раскрыты от удивления и желания. "Ну?" - спросил я. - спросила она. "Это сделка?"

"_Jawohl, Frau Grafin_." Неуважение испарилось из его голоса.

Ингрид отошла от прилавка и тряхнула распущенными волосами. Волна жара разлилась по ее телу, на мгновение обещая тошноту. Сделав глубокий вдох, она собралась с духом для выполнения своей задачи. Она расстегнула пуговицы спереди на своем платье, стягивая рукава по одному за раз. И когда она была уверена, что полностью завладела его вниманием, она расстегнула лифчик и стянула его с плеч. Вот она стояла, дочь богатейшего промышленника Германии, объект обожания фельдмаршалов, знаменитых актеров, гонщиков-чемпионов и им подобных, с бледными грудями, обнаженными, с возмутительно торчащими сосками, перед неуклюжим бунцли, чье лицо стало таким красным, таким лихорадочным, что простой шепот булавочного укола заставил бы его взорваться. И все это за кварту ванильного мороженого. Она выпила бы две кварты, черт возьми. Позволь ему остановить ее!

Карлсберг издал раздраженный всхлип, и следующее, что она осознала, он был за прилавком, липкие руки ощупывали ее грудь, влажное дыхание обдавало ее ухо, он стонал о любви и желании, и она не знала, о чем еще. Ингрид вырвалась из его неуклюжей хватки, отбиваясь от любопытных рук, затем сделала резкий шаг назад. Взволнованный бакалейщик рухнул головой вперед на пол, приземлившись кучей у ее ног. Весь инцидент длился не более десяти секунд.

Ингрид бросилась застегивать лифчик и застегивать платье. Но она стояла на своем. Ни стыд, ни страх, ни острое унижение – его или ее – не разлучили бы ее с покупками. Она подождала, пока Карлсберг отряхнется, затем обратилась к нему своим самым официальным тоном. "Не забудьте загрузить все в грузовик, прежде чем покупать мороженое. И захвати с собой пару кубиков льда на всякий случай." Карлсберг застыл на месте, его щеки были сердитыми, глаза обвиняющими.

"Софорт!" крикнула она. "Сию минуту".

Карлсберг бросился на работу.


Глава 19


Дом номер 61 по Рудольф-Крельштрассе находился в конце лесистой аллеи высоко на крутой горе недалеко от окраины Гейдельберга. Это был ничем не примечательный дом, листья выцветшей желтой краски осыпались с его заброшенной деревянной отделки, березовая черепица скривилась от возраста. Расположенный в стороне от улицы, среди группы покрытых листвой дубов, он съежился, как застенчивая девушка на вечеринке, невзрачная девушка, которая ушла домой с пустой танцевальной карточкой. Эрих Зейсс дважды проверил номер, затем прошел по дорожке и постучал в дверь. С задней стороны дома послышались тяжелые шаги. Ожидая, он смотрел на город внизу.

Гейдельберг избежал войны невредимым. Объявив его городом-больницей семью месяцами ранее, верховное командование перевело местный гарнизон – к тому времени подразделение фолькштурма, укомплектованное пожилыми мужчинами и мальчиками-подростками, в пятнадцать километров к северу, в Мангейм. Красные кресты, нарисованные на белых полях, украшали десятки городских крыш, безмолвные мольбы бомбардировщикам союзников, которые к тому времени господствовали в небе. Это была необычная конвенция, и, к его удивлению, союзники ее соблюдали. Посмотрев налево, он разглядел средневековые руины Шлосса из красного кирпича , одновременно величественные и удрученные, дремлющие в утренней дымке. А под ними Неккар лениво течет под полудюжиной разрушающихся мостов, разделяя город пополам на старый и новый. Вид выглядел точно так же в 1938 году, в 1838 году и за сто лет b2 до этого. Это была Германия Мартина Лютера, Великого курфюрста и кайзера; Германия Гегеля, Бисмарка и Гинденбурга.

Повернув голову, он посмотрел на север. На горизонте равнина из пепла и щебня прерывалась пышными зелеными полями. Мангейм, промышленный город с полумиллионным населением, был стерт с лица земли бомбами союзников. Сигаретный ожог на плодородном ландшафте.И чья это была Германия? он задумался. Ответ пришел к нему, когда входная дверь со скрипом открылась. Это было его.

"Ja? "

Из-за двери выглядывал крепкий мужчина с темными, обвиняющими глазами, медленным прикусом и короткими черными волосами, блестящими от тоника. На нем была белая рубашка, застегнутая на все пуговицы, и черный блейзер, изъеденный нафталином.

Сейсс толкнул дверь и вошел в дом. "Господи, Бауэр", - сказал он. "Ты выглядишь так, словно направляешься на похороны. Ты должен научиться расслабляться. Сейчас лето. Птицы поют, солнце светит."

Бауэр поклонился, в его упрямом лице не было юмора в этом замечании. "Для меня большая честь приветствовать вас в моем доме, герр майор".

Сейсс похлопал его по плечу. "Зовите меня Эрих. Мы оставили наши ряды позади с нашей униформой и нашей гордостью. Как ты держал себя в руках?"

"Все еще есть работа, по крайней мере, на данный момент. Ходят слухи, что американцы со дня на день закроют наши заводы. Можно подумать, что при таком количестве все еще работающих заводов союзники оставили бы нас с тем, что у нас есть. Но нет, они хотят поставить всю страну на колени ".

"Не волнуйся, Бауэр. Эгон не позволит этому случиться. Он боец, не так ли?" Бауэр кивнул, но нахмуренный лоб выдавал его сомнения.

Хайнц Бауэр был человеком, чья жизнь определялась его работой, третьим поколением гейдельбергских бауэров, посвятившим свою жизнь Bach Industries. Будучи начальником заводской полиции на заводе Bach Munitions № 4, его мандат был прост: поддерживать работу импортированной рабочей силы, или "ostarbeit". Штурмующий зал в черной форме гражданских войск СС с дубинкой в руке, он был зрелищем, на которое стоило посмотреть. Малейшая жалоба, малейшее замедление в работе встречались ударом дубинки Бауэра или пинком его начищенных ботфортов. Предупреждение всегда подчеркивалось одним словом. Arbeit! Его прозвище было "Хайнц тот Ужасно", и он ценил это больше, чем благодарность от самого фюрера. Интерьер дома был таким же убогим, как и его фасад, но безупречно чистым. Потрескавшиеся деревянные полы покрывали потертые ковры, выбитые с точностью до дюйма. В темных углах притаились стулья в стиле Людовика XV. Где-то там был безупречный чайный сервиз из стерлингового серебра, стоящий на полированном кофейном столике. Сейсс был уверен в этом. Он нашел бы те же печальные восхваления респектабельности в каждом доме вдоль квартала. Немецкий рабочий класс был послушным, если не оригинальным. Фотография фюрера занимала почетное место на деревянном комоде в гостиной. Рядом с ним лежал его экземпляр "Майн Кампф". А за ними фотография его покойной жены. Сначала изложи. Семья на втором месте.

"Я так понимаю, вы задержали нескольких моих людей?" Спросил Сейсс, выглядывая из-за угла.

"Боюсь, только двое. Бидерман и Штайнер. Они сзади. Купрехт и Де л'Этраз не появились."

"Так же хорошо. Нам будет лучше, если мы будем командой из четырех человек. Давайте пойдем поздороваемся. Мне не терпится увидеть мальчиков ". Теперь Зейсс двигался быстрее, расплывчатый от принятия решений, снова офицер рейха.

"Пожалуйста, герр майор, одну минуту", - позвал Бауэр. "Герр Бах звонил ранее. Он потребовал, чтобы ты немедленно позвонил. Телефон находится в этой стороне ".

"Требовал, не так ли?" - Спросил Сейсс с удивлением. О такой перспективе не могло быть и речи. Он не хотел, чтобы Эгон узнал, что он потерял две тысячи наличными, которые ему дали. Терминал, сказал бы он, был твоей первой и единственной обязанностью. Эгон мог бы отвалить. Гражданский не мог понять обязанностей офицера по отношению к своим людям. Сейсс сам получил бы деньги. Это был вопрос гордости. "Позже, Бауэр. Прямо сейчас у нас есть более неотложные дела ".

"Jawohl, Herr Major."

Бауэр опустил плечо и повел нас в затхлый салон в задней части дома. Двое мужчин сидели и курили на потертом диване. Тот, что был ближе, был блондином, широкоплечим, со светлым цветом лица. Его звали Ричард Бидерман. Он был красивым мужчиной, если можно было простить красный, как почка, шрам, тянувшийся от подбородка к правому уху. Осколки создавали трудности даже для лучшего хирурга на поле боя. Герман Штайнер был менее внушительным, судя по его виду, он был бумагомарателем. Невысокий и худой, с сальными черными волосами, в очках без оправы и с крысиной любопытной мордочкой. Сейсс знал лучше. Штайнер был батальонным снайпером. Он никогда не знал лучшего стрелка.

"Доброе утро, ребята", - сказал он. "Прошло много времени. Уберегаете себя от неприятностей?"

Оба мужчины резко поднялись с дивана, пожимая руку Сейсса и желая ему жизнерадостного "доброго утра". Сейсс похлопал каждого по руке, спрашивая, как у них дела после окончания войны. Оба служили под его началом во время наступления в Арденнах и в последние месяцы боев. Оба находились в розыске в связи с делом в Мальмеди.

"Забудьте о нас", - сказал Ричард Бидерман. "Мы беспокоимся о тебе". Члены подразделения Сейсса прозвали Бидермана "Детеныш" за его близкое физическое сходство с Сейссом и его надоедливую привычку держаться рядом со своим командиром.

"О?" - спросил я.

Бидерман протянул Сейссу газету. "Сегодняшний утренний выпуск".

Сейсс взглянул на первую страницу Stars and Stripes и обнаружил, что на него смотрит его собственная фотография. Это была фотография, сделанная во время его заключения в Гармише, даже лучше, чем та, что была в его солдатском архиве. Он заставил себя улыбнуться, даже когда его желудок сжался. Этот судья тоже был виноват? Он должен был застрелить человека, когда у него был шанс.

"Однажды ставший звездой, всегда будешь звездой", - сказал Герман Штайнер. "Кажется, майор, вы снова знамениты".

Сейсс попытался рассмеяться, но сумел только застонать. "Будь серьезен. Похож ли я хоть немного на мужчину на той фотографии?" Он сорвал очки с носа Штайнера и надел их. "И что теперь?" Он потерял осанку и прошаркал из одного конца комнаты в другой. просто еще один бедный немец, ищущий чего-нибудь поесть. Сколько нас здесь? Миллион? Два миллиона? Десять? Как вы думаете, этой фотографии достаточно, чтобы увидеть, как меня запечатлели? Кроме того места, куда мы направляемся, там нет американцев, которые могли бы нас искать ".

"Мы беспокоимся не об американцах", - сказал Бидерман. "Есть еще и награда. Сто долларов на американском почтовом обменнике. В наши дни неплохо."

Сейсс приклеил улыбку к лицу, но внутри он признал волну разочарования. Бидерман был прав. В наши дни немец продал бы свою мать за сто долларов, а затем спросил, сколько он может выручить за своего отца. Доступ к почтовому обмену был еще лучшей идеей. Имея сто долларов, мужчина мог купить достаточно сигарет, чтобы заработать целое состояние на черном рынке. Он должен был признать, что это были очень плохие новости.

Бросив взгляд на Бауэра, Бидермана и Штайнера, он задался вопросом, насколько быстро один из них мог бы сдать его властям. Никто из них не знал истинной природы своей миссии. Их попросили сопровождать Зейсса в Берлин без объяснения причин, кроме как по важному для Отечества делу, и они согласились. Шесть лет войны приучили их не задавать вопросов. За их услуги им был обещан билет в один конец в Южную Америку через порт Неаполя. Хорватский священник в Ватикане, преподобный доктор Крунослав Драганович, выдавал туристические визы всем тем, кто мог проявить себя добрыми католиками с безупречным характером и моралью. Оказалось, что члены СС были особенно религиозны. Вместе с сертификатом, удостоверяющим их незапятнанные души, требовался административный сбор. Полторы тысячи долларов было сочтено достаточным, чтобы покрыть страдания преподобного доктора. Доходы, которые будут получены на черном рынке от вознаграждения Сейсса, покроют этот гонорар в два раза. Американцы оказались умнее, чем он ожидал.

"Даже Крипо ищет тебя", - добавил Штайнер. " Инспектор заходил в бар, задавая слишком много вопросов. Он был настоящим неуклюжим, но другие, возможно, такими не были ".

Сейсс решил противостоять любым колебаниям лицом к лицу. "Если кто-то из вас, мужчины, хочет уйти, вы можете уйти. Я знаю много немцев, готовых рискнуть ради блага нашей страны. Мы проиграли войну, это правда. Но я, например, не желаю терять спокойствие ".

Хайнц Бауэр выступил вперед и похлопал рукой по мускулистому плечу Бидермана. "Мы никуда не собираемся".

Бидерман покачал головой. "_кейтесь _, герр майор." Не волнуйтесь, майор. "Мы бы тебя не бросили".

Штайнер сел на диван, беспечный, как всегда. "Господи, со всеми этими разговорами мы могли бы уже быть в Берлине".

Сейсс поблагодарил мужчин, затем придвинул стул. "Итак, что у тебя есть для меня?"

Бауэр облизнул губы и наклонился вперед. "То, что мы ищем, находится в Висбадене, в пятидесяти километрах вверх по дороге. Вермахт держал там изолятор для русских заключенных до конца прошлого года. Там хранится все, что у них отобрали: оружие, боеприпасы, униформа".

"И цена по-прежнему составляет тысячу долларов США?"

Бауэр кивнул.

"Включая грузовик?"

"Да, конечно. Все в точности так, как я сказал герру Баху ". Его глаза сморщились от беспокойства, и Сейсс понял, что скоро ему придется рассказать Бауэру о потере денег.

"Продолжай, сейчас же. Ты меня взволновал ".

"Наш контакт - американский офицер", - продолжил Бауэр. "Учитывая, что военная полиция в смятении, а половина их армии ищет ужасного преступника Эриха Зейсса, он и близко не подойдет к обычным местам. Мне было нелегко убедить его не отменять наше соглашение. Он согласился встретиться в Europaischer Hof. Группа профессоров музыки из университета играет для Athé-dansant каждый день в четыре часа."

"О европейском отеле не может быть и речи", - усмехнулся Сейсс более раздраженно, чем ему хотелось. "Единственными, кто там будет, будут американские войска".

"На самом деле, просто офицеры. Мой контакт решил, что встреча будет более незаметной среди его коллег ".

"И ты согласился? Господи Иисусе, Бауэр, а как насчет правил, запрещающих братание? Немцев внутрь не пустят".

"О, он бы не продал эти пистолеты немцу", - сообщил Бауэр. "Я сказал ему, что представляю британца. Частный коллекционер. Твоя мать англичанка или что-то в этом роде, верно?"

"Или что-то в этом роде".

Сейсс громко вздохнул, проводя рукой по задней части своей шеи. Он представил, как входит в салон, битком набитый американскими офицерами, обменивается колкостями с полковником из Милуоки, одновременно опрокидывая пару бокалов. Он не мог выдать себя за англичанина. У него не было манер, жаргона или отвратительного самоуничижения, которые так легко достаются британцу. Ирландец, однако, был другой историей. В приличном блейзере, со стрижкой и в очках его бы никто не узнал. Кроме того, кто бы посмел подумать, что он проникнет в их ряды? Сейсс взял себя в руки. Он сказал то же самое о своем возвращении на Линденштрассе.

"Принеси мне свой лучший костюм", - сказал он Бауэру. "Что бы ты ни надела на свадьбу своей дочери. Тогда поторопись".

"Уже сделано, сэр". Бауэр, шаркая, вышел из комнаты, вернувшись минуту спустя с темно-синим костюмом, перекинутым через одну руку, и рубашкой и галстуком на другой. "Размер сорок в длину. Шее пятнадцать с половиной. Обувает одиннадцать."

Сейсс примерил куртку. Немного рыхлый, но более чем сносный. Бауэр мог выглядеть слабоумным, но он был остер как стеклышко. Кое-что, о чем следует помнить. "Итак, скажите мне, под каким именем скрывается наш человек?"


Глава 20


Каждый крупный немецкий город с хорошей репутацией мог похвастаться по крайней мере одним пятизвездочным отелем. В Гейдельберге это был Europaischer Hof. Три крыла из выветрившегося доломитового гранита возвышались над мощеным внутренним двором. Керамические кашпо, наполненные яркими цветами, украшали мраморную лестницу, ведущую в вестибюль. По обе стороны от вращающейся двери военный полицейский в белом шлеме, белых гетрах, форме цвета хаки и ремне Сэма Брауна внимательно разглядывал прибывающих гостей. Послеобеденный танец был "только для офицеров".

Сейсс придал своей походке бодрый вид, когда поднимался по лестнице в отель. Проходя мимо MPS, он постучал носком ботинка, чтобы показать свое восхищение веселой музыкой, доносящейся из главного салона. "Прекрасный день, а, ребята?" он рискнул, уверенный, что не замедлит свой темп. Колебание означало неуверенность, и неуверенность в том, что по какой-то причине он не должен быть там.

"Приятного времяпрепровождения, сэр", - ответил один из членов парламента. Другой уже сосредоточил свое внимание на группе офицеров общего назначения у подножия лестницы.

"Да", - сказал Сейсс, и он прошел мимо них. Вот и все из-за его фотографии в газете. Он чувствовал себя странно, почти геем, маскируясь под ирландца. Его новый костюм сидел лучше, чем он надеялся. Его ботинки, если бы их можно было осмотреть, хорошо поддерживали его прикрытие. Броги из церковной обуви. Отсутствие у него удостоверения личности могло оказаться проблематичным, но на всякий случай у него была припасена история в рукаве. Что-то о том, что тебя трахнула немецкая шлюха. Он был готов сказать, что они были жесткими людьми и сердитыми – но кто мог их винить? Что касается его обложки, он выбрал репортера. В стране было от них паршиво. Одетый в белую хлопчатобумажную рубашку и темно-бордовый клубный галстук, он был воплощением победителя, прибывшего за трофеями.

Сейсс прошел мимо стойки администратора и поднялся на несколько ступенек, позволяя музыке направлять себя. Салон был битком набит американскими офицерами, большинство в темно-зеленых куртках и брюках цвета хаки, все с крепким напитком в руках. Он прошел сквозь их ряды, вежливо кивнув, приглушенно поздоровавшись и однажды коротко пожав руку, когда пьяный лейтенант предложил ему виски со льдом. Он сделал паузу, чтобы сделать глоток скотча, и за секунду покончил со всем этим. Он заскользил по полу, держа курс на перекладину. На сцене квинтет, одетый в смокинги, играл незнакомую песню в приподнятом темпе. Внезапно на сцену выскочил молодой офицер и начал выкрикивать слова песни.

"Bei mir, bis Du schon…"

Услышав немецкую лирику, Сейсс сделал дубль, а затем громко рассмеялся, надеясь скрыть свое удивление. Это был знак, сказал он себе. Не слишком тонкое напоминание о том, насколько близки на самом деле были Германия и Америка.

"Я бы предпочел сестер Эндрю этому мужлану в любой день", - прогремел офицер, который появился рядом с ним. "Максин - единственная для меня". Он был невзрачным мужчиной с тонкими, как карандаш, усиками, более короткой и толстой версией американца с оттопыренными ушами, который играл главную роль в фильме "наедине с ветром". Дубовый лист украшал его эполеты. "Все без ума от Пэтти: густые светлые волосы, эти простодушные глаза. Не я, друг."

Сейсс понятия не имел, кто такие сестры Эндрюс, или кто такая Максин, если уж на то пошло. И все же было ясно, что офицер ожидал какого-то ответа. "Да, действительно", - ответил он. "Максин - великолепная девушка".

"Максин?"Офицер странно посмотрел на Сейсса. "Что, ты издеваешься надо мной? Она самая домашняя. Но она в безопасности. Тебе не пришлось бы беспокоиться о том, что она будет бегать за тобой, когда ты будешь здесь. И, боже, у нее есть набор трубок."

Сейсс не был уверен, имел ли он в виду ее сиськи или миндалины, поэтому он просто кивнул головой, желая избежать дальнейшего разговора. "Действительно, полковник. Прекрасный комплект."

Чья-то рука на его руке помешала ему уйти. "Ты кто, британец?"

Сейсс отступил на шаг, выдавив улыбку. "Вообще-то, ирландец. Просто зашел, чтобы написать статью для местной газеты." "Извини, парень. Не уловил акцента. Короткий выстрел испортил слух в моем левом ухе ". Он протянул руку. "Эйб Дженнингс, приятно с тобой познакомиться".

За своей ухмылкой Сейсс стиснул зубы. "Джерри", - сердечно ответил он. "Джерри Фитцпатрик". Он выбрал это название с долей иронии.

"Привет, Джерри. Откуда ты вон там?" Сейсс мысленно вздохнул. Он должен был появиться в баре с минуты на минуту. "Графство Мэйо. Ты был там?"

"Я? Черт возьми, нет. Но ты должен поздороваться с моим приятелем, Билли Макгуайром. Он всегда рассказывает о своей тете или дяде в графстве Антрим. Оставайся здесь, я схожу за ним ".

"Конечно". Но Сейсс не собирался делать ничего подобного. Он подождал, пока Дженнингс пройдет через комнату, затем поспешил к бару. Он посмотрел на часы и увидел, что опаздывает на пять минут. Усевшись на кожаный стул прямо под богато украшенными часами с кукушкой, он посмотрел направо и налево. Он искал капитана Джека Риццо. Описание мужчины, данное Бауэром, было далеко не идеальным: высокий, темноволосый, громкий – типичный американец. Забавно, подумал Сейсс. Он бы описал типичного американца по-другому. Болтливый, недисциплинированный и ленивый, с паршивой осанкой в придачу.

Непрерывный поток офицеров подошел к бару, заказал напитки, затем направился обратно в главный салон. Наполовину соответствует описанию Бауэра. Не желая привлекать к себе внимание, Сейсс попросил виски, расплатившись единственной двадцаткой, которую обнаружил у себя в карманах.

Толпа росла с каждой минутой. По меньшей мере сотня американцев кружила по танцполу: офицеры, гражданские и множество женщин. Одна или две пары протолкались в угол паркетного пола и танцевали. Со всеми этими разговорами становилось трудно слышать группу. Сейсс дал себе еще десять минут, затем он уйдет. Он не хотел рисковать быть втянутым в разговор с Дженнингсом или его приятелем Макгуайром из округа Антрим. Американцы были такими чертовски дружелюбными. Пять минут болтовни, и они подумали, что они твои лучшие друзья. Последнее, что ему было нужно, это встретиться с кем-то, кто действительно был в Ирландии.

Рука на его плече прервала его размышления.

"Прости меня, парень, это Чаттануга чу-чу?"

Сейсс склонил голову и произнес безвкусные слова, которые весь день гремели у него в голове. "Двадцать девятая трасса, парень, можешь меня просветить?"

"Джек Риццо, как дела?"

Сейсс представился как Джерри Фитцпатрик и сказал, что с ним все в порядке, спасибо.

Риццо облокотился на стойку и щелкнул пальцами, чтобы привлечь к себе внимание. "Бармен, налейте мне двойной скотч, полегче со льдом". Он указал на наполовину пустой стакан Сейсса. "Ты в порядке или тебе нужен другой?"

"Я в порядке, спасибо". Как и сказал Бауэр, Риццо был высоким и темноволосым, но его печальные глаза и густая борода придавали ему вид средиземноморца – то, что Евгеническое управление СС обозначило бы как "тип черепа IV - не подходит для инкорпорации в рейх".

"Твой приятель сказал мне, что ты хочешь взглянуть на кое-что из моих товаров", - сказал Риццо.

"Это было бы прекрасно", - невозмутимо ответил Сейсс. "Я нахожусь на рынке довольно специфических товаров. Я планирую открыть небольшой музей у себя дома, в Дублине. Я надеюсь, это не доставит вам слишком больших неудобств ".

"Это то, для чего я здесь, друг. Не волнуйся ". Риццо постукивал рукой в такт музыке, глядя то в одну, то в другую сторону. Он одним большим глотком осушил свой коктейль, затем наклонился ближе и прошептал: "Подожди, пока не увидишь это место. Чертов склад забит таким количеством дерьма Ивана, что хватило бы развязать еще одну войну ".

"Еще одна война"?" Сейсс в ужасе нахмурил брови. "Мы бы этого не хотели".

"Просто шучу, Джерри. Допивай и давай убираться отсюда".

Оружейный склад в Висбадене был размером с футбольное поле и был наспех построен из дешевого рифленого железа. Подобные сооружения появились по всей Германии осенью 1941 года, когда на фронте протяженностью в две тысячи миль армии фюрера беспрепятственно продвигались по сельской местности России. Какие славные дни! Пал один город за другим: Киев, Минск, Смоленск. По своему следу войска завоевателей оставили после себя миллион военнопленных и оружие, которое они сложили. Захваченных солдат отводили в тыл или, когда это было целесообразно, расстреливали. Их оружие – пистолеты, пулеметы, танки и артиллерия - были уничтожены или погружены на платформы для отправки в Германию.

Сейсс ждал на переднем сиденье "Бьюика", пока Риццо разговаривал с одиноким часовым, охраняющим оружейный склад. По их легкому подтруниванию было ясно, что эти двое были хорошо знакомы. Пара человек обменялись рукопожатиями, и после похлопывания по спине часовой распахнул ворота и махнул им, чтобы они проходили. Риццо подогнал "Бьюик" к задней части оружейного склада, притормозив у пары высоких дверей сарая. "Посмотрим, сможем ли мы найти то, что вы ищете, мистер Фитцпатрик?"

"Действительно, очень любезно с вашей стороны". Сейсс распахнул дверь, радуясь возможности размять ноги. Разговор по-английски в течение последних трех часов вызвал у него ужасную головную боль. Риццо был из тех людей, которые воспринимали молчание как личную угрозу. Он постоянно болтал, требуя мнения Сейсса обо всем, начиная с наилучшего способа избежать пощечины и заканчивая вопросом о транс- или единосущности. Все, что нужно двум хорошим мальчикам-католикам, чтобы примириться между собой.

Риццо сходил к багажнику и вернулся с двумя армейскими фонариками и ломиком. Он передал фонарик Сейссу и сказал: "Здесь электричество подается только до семи. Даже при включенном свете здесь довольно тускло. Я знаю дорогу в этом месте, так что следуйте за мной ".

Сейсс наблюдал, как Риццо открывает двери, прикусив язык, чтобы не сказать, что он тоже хорошо знает это место. Войдя в кромешную тьму склада, он провел рукой по дверному косяку, пока не нащупал округлую пластиковую форму выключателя света. Он щелкнул им, и несколько дрожащих лампочек ожили. Перед ним выросла гора ящиков, сосновый зиккурат советского вооружения.

Риццо включил свой фонарик и посветил им в темноту. "Ваши пистолеты, винтовки, пулеметы и тому подобное находятся прямо перед вами – в этих шести проходах слева. Боеприпасы хранятся в отдельном загоне в задней части этого склада. Форма на всем пути справа от вас. Грузовики Ивана в гараже по соседству. Красавцы, подождите, пока не увидите ".

Сейсс спрятал информацию. "Давайте начнем с огнестрельного оружия, не так ли, капитан?"

"Ты босс, Джерри".

Сейсс быстро переходил от одного прохода к другому, пока не нашел то, что искал. Он принес ящик с патронами "Токарев ТТ-33" и заставил Риццо вскрыть его ломом.

Он достал пистолет и осмотрел его. Было предпринято немного усилий, чтобы должным образом упаковать оружие. Из ствола вырос налет ржавчины. Он взялся за затвор и отвел его назад. Она не сдвинулась с места. Он подобрал еще один пистолет, потом еще, пока не нашел четыре в рабочем состоянии. Положив их на ящик, он двинулся дальше. Немного покопавшись, я обнаружил приличный пистолет-пулемет Дегтярева ППШ-41, или "Пепшка", все еще упакованный в cosmoline, и снайперскую винтовку Мосина-Нагана с прикрепленным оптическим прицелом и двадцатью семью зарубками на прикладе.

"Если ты не возражаешь, мне тоже понадобится несколько раундов". Сейсс принял серьезный тон доцента. "Мы хотели бы дать нашим посетителям самое полное представление о том, с чем столкнулись наши ребята".

Риццо мгновение колебался, затем пожал плечами и велел Сейссу следовать за ним. Внутри склада с боеприпасами Сейсс собрал несколько сотен различных патронов, не больше, чем команда из четырех человек могла разделить между собой. Если бы им нужно было больше, они бы нашли это по пути.

Получение надлежащей униформы заняло у него меньше времени, чем он ожидал. После часа рытья в тяжелых картонных коробках нашлось две дюжины кителей из грубой шерсти цвета зеленого горошка с небесно-голубыми эполетами в тонкую золотую полоску. Униформа принадлежала НКВД – российской полиции государственной безопасности, которая функционировала как комбинация гестапо нацистской Германии и армейской полевой полиции. Он выбрал троих, которые, по его мнению, подошли бы его людям, затем потратил несколько дополнительных минут, чтобы убедиться, что нашел подходящую форму для себя. Он знал из первых рук, что подразделения НКВД особенно гордились своим внешним видом. В трех отдельных случаях он маскировался под одного – последний раз в Киеве на целый месяц. Выдавая себя за полковника Ивана Тручина, героя Сталинграда, он убедил местного командующего артиллерией разместить свои орудия на южном фланге города в преддверии немецкой контратаки, которая, как он знал, должна была начаться с севера. Его опыт преподал ему один урок превыше всех остальных: обычные российские солдаты боялись НКВД больше, чем самого врага.

Сейсс поднял форму и отнес ее обратно Риццо. "А грузовик?" - спросил я.

"Рядом с погрузочной площадкой. Следуй за мной". Риццо повел Сейсса по длинному проходу, затем повернул налево. Через пять шагов путь им преградила тяжелая железная дверь. Риццо повозился с ключами, прежде чем выбрать нужный и толкнуть дверь. "У нас есть около дюжины "газелей", несколько "жигулей", даже пара "фордов", присланных по Ленд-лизу".

Внутри гаража было припарковано по меньшей мере двадцать грузовиков, дюжина танков и множество самоходных артиллерийских установок. Сейсс с улыбкой похлопал по капоту ближайшего грузовика. Близость к тяжелому оружию и транспорту всегда поднимала настроение солдата. У него было оружие, боеприпасы, униформа, а теперь даже грузовик весом в две с половиной тонны, который обещал Эгон. Коротышка заслуживал похвалы. Все, что было нужно Сейссу, - это деньги, чтобы заплатить за это, и план мог сработать – по крайней мере, на этом этапе.

Советы разместили постоянную резиденцию в центре Франкфурта, резиденции американского военного правительства, якобы для укрепления связей с американским командованием, но на самом деле для наблюдения и вмешательства в работу Дуайта Эйзенхауэра и его заместителя Люциуса Клея. Каждый день в три часа дня грузовик с членами дипломатической миссии, набитый добычей, освобожденной из западных зон, отправлялся из резиденции в Берлин. Их маршрут всегда был одним и тем же. С Фридрихштрассе на Вильгельмштрассе, затем поворот налево на автобан. Что может быть лучшим прикрытием для Сейсса, чем выдавать свою команду за членов дипломатической миссии? Американская военная полиция не захотела бы останавливать грузовик, перевозящий четырех советских солдат. Как только они пересекли российскую зону, они могли путешествовать без каких-либо забот.

"Мило", - сказал Сейсс, похлопывая Риццо по спине в знак дружелюбия. "Прекрасное дополнение к моему музею. Я думаю о диораме. Доблестные русские прорываются из Ленинграда, наступают через Ладожское озеро, чтобы окружить нацистского врага ".

Но Риццо не интересовали его планы относительно выставки. "Так что слушай, эти вещи твои даже за тысячу. Оплачивается при получении. Но я не могу отдать тебе грузовик до субботнего вечера. Мне еще нужно сделать пару приготовлений ".

Сегодня был четверг. Если бы он забрал грузовик в субботу вечером, у него был бы только один день, чтобы доехать до Берлина. Терминал должен был начаться в понедельник ровно в пять вечера, но у него не было альтернативы. Он напомнил себе, что ему все еще нужно собрать тысячу долларов. Ему нужно было сделать свои собственные приготовления.

"Это не должно быть проблемой. Приведи его в хорошее рабочее состояние и заправь газом к полуночи. Мы встретимся возле отеля в Хайдельбеге в девять и поедем сюда вместе. Тогда мы рассчитаемся".

Риццо указал на ящики у своих ног. "Что насчет этого материала?"

"Я возьму это на всю субботу. И я имею в виду, что грузовик находится в хорошем рабочем состоянии. Проверь масло, тормоза и брось несколько дополнительных канистр с топливом сзади."

"Что ты хочешь сделать? Ехать на грузовике в Ирландию?"

Сейсс улыбнулся, но не ответил.Неверное направление, капитан Риццо.


Глава 21


Судья едва добрался до обочины дороги, как его вырвало.

"С тобой все в порядке, шеф?" Сержант Хани позвонил со своего обычного места за рулем джипа.

Судья махнул побежденной рукой и поднял голову, чтобы ответить, но то, что осталось от его обеда, перевесило его слова в ничью. Склонив голову, он упал на одно колено. Даже рядом с травой воздух был спертым, пропитанным кисловатым запахом мочи, от которого у него чесалась кожа и сжимался желудок. Запах разложения проник в его дыхательные пути, вызывая удушье. Он не мог стереть запах, но он мог блокировать его. Закрыв глаза, он представил себя на кухне своей матери, сидящим, как ястреб, над плитой, ожидая, когда ее яблочные оладьи достанутся со сковороды. Маленькие колечки яблок, обмакнутые в медовое тесто, обжаренные в растительном масле, затем посыпанные сахарной пудрой и корицей. В детстве ему ничего так не нравилось в мире, и больше всего этот запах. Ожившее воспоминание успокоило его обонятельные нервы, и еще через несколько вдохов он смог подняться на ноги. Она назвала десерт "Аптелькухен", и, как и зловонный воздух, которым он дышал, это было уникальное немецкое творение. Напоминание о его кровном происхождении заставило его покраснеть от стыда.

Вытирая рот, судья устремил взгляд на источник отвратительного зловония. В сотне ярдов дальше по дороге широкие стальные ворота, оплетенные колючей проволокой, были открыты и манили к себе. Над воротами были начертаны три слова: Arbeit Macht Frei. Он прочитал их и вздрогнул. Работа сделает тебя свободным.

Он прибыл в Дахау.

При въезде в лагерь двух американцев встретила деревня с низкими бараками - длинными серыми зданиями, построенными из дешевого бруса. Двадцать, тридцать, сорок... Он быстро сбился со счета. Слева был виден блокгауз без окон, из которого в подернутое дымкой небо поднимались четыре трубы из красного кирпича. На табличке рядом с воротами было указано название лагеря. Под ним было написано: "Освобожден 29 апреля 1945 года Сорок пятой пехотной дивизией армии Соединенных Штатов". Судья добавил свой собственный постскриптум. Основан в 1933 году как центр политического перевоспитания. Преобразован в Konzentrationslager, или KZ, в 1936 году. Он не знал, когда там начали травить газом и кремировать своих обитателей.

"Давайте покончим с этим как можно быстрее". Хани кивнула. На этот раз он не улыбнулся.

В больничной палате с белыми стенами и покоробленным деревянным полом воняло дезинфицирующим средством и экскрементами. Над каждым окном были прибиты ширмы, но в голове судьи, когда он шел по проходу, жужжали стаи мух. С потолка свисал единственный вентилятор, который вращался слишком медленно, чтобы принести хоть какую-то пользу. Двадцать железных кроватей стояли вдоль каждой стены. Их обитатели неподвижно лежали под простынями или сидели, поджав под себя ноги. Бритые головы, впалые щеки, истощенные груди, которые под хлопковыми пижамами напоминали киль парусного корабля. И, конечно, глаза. Немигающий, непоколебимый. Глаза, которые знали смерть как повседневного спутника. Поначалу было трудно отличить одного человека от другого. Голодание придало пациентам поразительное семейное сходство.

Мужчина, сидевший на койке перед Девлином Джадж, внешне ничем не отличался от остальных. Согласно данным разведки, генералу Оливеру фон Лаку был пятьдесят один год. Он выглядел на семьдесят. Седая щетина покрывала его кожу головы и подбородок. Все в нем было сморщенным и запавшим, кроме его глаз, которые были настороженными и искрящимися и, в два часа дня в этот четверг, возможно, даже веселыми.

"Если вы думаете, что я плохо выгляжу сейчас, видели бы вы меня месяц назад", - сказал фон Лак в качестве вступления. "Я похудел до восьмидесяти фунтов. Это не мои собственные люди чуть не убили меня, это были ваши солдаты. Батончики "Херши" были первой настоящей едой, которую я съел за несколько месяцев. Сахар поверг меня в шок. Мое сердце, оно остановилось вот так." Он щелкнул пальцем. "Но, майн Готт, вкус у него был божественный".

Судья пробормотал что-то о том, что рад, что генерал все еще жив, и, назвав свое имя и имя Хани, предоставил фон Лаку краткое объяснение причины их визита.

"Значит, он прошел через это живым?" - спросил фон Лак. Его английский был безупречен.

"Ты удивлен?"

"Можно увернуться только от такого количества пуль". Голос Фон Лакка был испорчен фатализмом выжившего.

"Я понимаю, вы хорошо его знали". "Я научил его. Я тренировал его. Я приказал ему вступить в бой. Я знал его так хорошо, как один человек может знать другого ".

Судья полез в свой портфель и достал тонкую папку, которую его команда собрала на фон Лакка. Внутри была вырезка из The Black Corps_, ежемесячного журнала СС, датированного июнем 1936 года. В нем была фотография фон Лак, стоящей рядом с Эрихом Зейссом на беговой дорожке. Подпись гласила: "Как отец и сын". Новый уважаемый тренер Германии, полковник Оливер фон Лак, с национальным чемпионом, кадетом СС Эрихом Зейссом. Фюрер предвкушает победу в Берлине!

Он протянул фон Лаку фотографию и наблюдал, как тот ее изучает. Генерал приблизил фотографию к своему лицу, прищурив глаза, и долгое время не двигался. Казалось, что он смотрит сквозь фотографию в свое собственное прошлое. Наконец, он положил журнал на колени и вздохнул.

"Больше всего на свете у Сейсса было желание стать великим", - сказал он. "Неукротимая воля. К сожалению, человек может заставить свое тело делать не так уж много. Тот успех, которым он пользовался, был данью его тяжелой работе ".

"И твой", - добавил судья.

Упрек Фон Лакка последовал незамедлительно. "Не пытайтесь льстить старому солдату, майор".

Судья опустил взгляд в пол, смущенный своим слащавым поведением. Вид фон Лакка и стольких трупов, лежащих на скорой помощи, подтолкнул его к доброте, более подобающей жертве, чем подозреваемому. Фон Лак вполне мог составлять заговор против Гитлера, но в течение многих лет он охотно служил ему.

"А как офицер?" Спросил судья.

"Самый агрессивный, безусловно. Самый умный?" Фон Лак покачал головой. "Но он мог блефовать. В конце концов, он был бранденбургцем."

Капрал Дитч упоминал, что фон Лак основал нечто под названием "Бранденбургский полк". Все следы, касающиеся такого устройства, вернулись отрицательными.

"Что такое бранденбургер?" - спросила Хани.

"Бранденбургский полк был создан в 1938 году", - сказал фон Лак. "Нашей целью было обучить солдат сражаться в тылу врага. Не как коммандос, заметьте, хотя, конечно, они были сведущи в саботаже и убийствах, но чтобы на самом деле стать врагом, внедриться в их подразделения и вызвать полный хаос, дезинтеграцию командной структуры противника. Мы требовали от наших новобранцев трех навыков: чтобы они были в форме; чтобы они владели другим языком как своим собственным – русским, польским, французским – вы можете представить, какие из них мы сочли жизненно важными; и чтобы они были смелыми. Любой человек может набраться храбрости, чтобы броситься под град пулеметных пуль. Это просто адреналин. Нам нужны были люди, обладающие необходимой уверенностью в себе, чтобы выдавать себя за членов вражеского подразделения неделями, даже месяцами, за раз. Профессиональные самозванцы, если хотите."

Хани подняла бровь. "И это сработало?"

Фон Лак удивленно рассмеялся. "Спросите поляков, или, еще лучше, русских. Несколько раз нам удавалось заполучить человека в штаб-квартиру Avka в Москве ".

"Мало хорошего это тебе принесло", - сказала Хани. "Вам следовало оставить Сталина в покое".

Но судья перестал слушать. Часть его сознания вернулась на Линденштрассе, 21, и он обнаружил, что встречается с бесстрастным взглядом Эриха Зейсса, как будто впервые. Сейсс назвался Клаусом Лихтом из пятого бюро, секция А управления строительного инспектора. Только после этого судья уловил извращенный юмор. Пятое бюро, секция А Главного управления безопасности Рейха, или Sicherheitsdienst, занималось перевозкой евреев с оккупированных территорий в лагеря смерти на востоке. И Сейсс бродил по лагерю 8 со спущенным футбольным мячом на голове, раскрашенным так, чтобы выглядеть как шлем американского солдата. Как сказал фон Лак, профессиональный самозванец.

"Какое место занял Сейсс?"

"Он был откомандирован из Лейбштандарта Адольфа Гитлера в Бранденбургский полк в начале тридцать девятого. Он видел службу в Польше и Голландии, и, конечно, в России. Его перевели обратно в войска СС в конце сорок первого."

"И во всех этих местах он работал в тылу?"

Фон Лак настойчиво покачал головой, как будто судья не совсем понял идею. "Нет, майор, он жил в тылу. Он стал врагом. Он немного говорил по-голландски, но его русский был русским москвича. В детстве у него была белая русская гувернантка."

Судья отвел взгляд, переваривая информацию. Его внимание привлекла кровать через три от него, где смуглый мужчина, меньше и худее, чем фон Лак, поднялся и теперь стоял, грозя кулаком в его сторону. Мужчина – он ни для кого на свете не походил на скелет – встретился взглядом с судьей и выдержал его, затем поднял свой халат, присел на корточки и с большой осторожностью нагадил на пол. Когда он закончил, он поспешил обратно к своей кровати и натянул простыни на голову.

"О, нет", - простонала Хани. "О Боже".

Судья почувствовал, как его глаза увлажнились, а к горлу подступила желчь.

Но фон Лак был невозмутим. "Не обращайте внимания на герра Фолькманна", - посоветовал он. "Многие заключенные – прошу прощения, пациенты – временно утратили свои манеры. Он боится, что если он воспользуется комодом, ты украдешь у него кровать. На самом деле, он вполне цивилизованный. Интеллектуал, хотите верьте, хотите нет. До сорока трех лет он был профессором теологии в Гамбурге. Его совесть выбрала неудачный момент, чтобы излить душу ".

Судья закусил нижнюю губу и на мгновение уставился на свои начищенные ботинки. Он не мог решить, чего ему хотелось: кричать, рыдать или обхватить руками хрупкую шею фон Лак и свернуть ее. Старый нацист был наполовину слишком самонадеян. Становилось все более очевидным, что он не испытывал никакой вины за свою роль в создании системы, которая уничтожала таких людей, как герр Фолькманн.

Как ни странно, Судья искал утешения в памяти своего брата.

Он хотел уткнуться головой в плечо Фрэнсиса и спросить его, почему, и как, и зачем, и он хотел, чтобы Бог ответил. Конечно, это было равносильно убийству. Это была деградация человеческого состояния, кража человеческого достоинства, его превращение в животное или, что еще хуже, в дикаря. Судья никогда не чувствовал себя таким разрывающимся между желанием верить и инстинктом не верить. Его сердце разрывалось между мольбами к Богу и проклятиями ему. А еще лучше, зачем вообще что-то говорить? Какой был смысл, если никто не слушал?

Чистый голос Хани привлек его внимание. "Когда вы в последний раз разговаривали с Эрихом Зейссом?"

Фон Лак смерил своих допрашивающих голодным взглядом. "Я рисковал своей жизнью, чтобы убить Адольфа Гитлера. Как только мне станет лучше, я не желаю тратить то, что от этого останется, на ваше попечение, каким бы великодушным оно ни было. Если вам нужна моя помощь, по крайней мере, скажите мне, почему меня задерживают ".

"Вы были классифицированы как подозреваемый службы безопасности", - сказал судья, теперь уже менее терпеливо. "То, что вы решили, что вам не нравится Гитлер, не освобождает вас от любых преступлений, которые вы, возможно, совершили ранее. Кроме того, ты все испортил. Все, что вы сделали, это оставили Гитлера немного глухим на одно ухо и более сумасшедшим, чем когда-либо. Мы ждем, чтобы увидеть, обернется ли что-нибудь против тебя ".

"Например, как?"

"Не знаю. Но, учитывая, что вы четыре года были заместителем Канариса, я не удивлюсь, если мы что-нибудь найдем. Пытающий военнопленных. Отправка евреев в Треблинку. Расстрел политических заключенных. Если вы действовали в рамках правил ведения боевых действий на суше, предписанных Женевской конвенцией, вам не о чем беспокоиться ".

"А если я буду сотрудничать?"

Судья подавил самодовольную улыбку. Он поймал его. "Тогда посмотрим, не так ли? Пожалуйста, ответьте на вопрос, генерал. Когда ты в последний раз видел Сейсса?"

"Год назад в Берлине. Мы обменялись несколькими словами, затем расстались, каждый из нас пошел своим путем. Его на фронт, меня в Дахау. Удивительно, что мы оба прошли через это ".

"Я думал, он был тебе как сын", - сказал Судья. "Почему нет празднования? Выпить пива в офицерской столовой? Ужин и ночная прогулка по городу?"

"Я видел его, майор, во время моего допроса в подвале штаб-квартиры гестапо". Фон Лак улыбнулся так, что стали видны неровные пеньки его зубов. "Это было место, где мне делали стоматологическую операцию. Очаровательно, ты не находишь?"

Хани прищурилась от отвращения. "Это сделал Сейсс?"

"На самом деле, рукоятка его пистолета. Я думаю, это был "Вальтер" 38-го калибра. Отличный способ доказать свою преданность фюреру, вы не находите?"

Это было действительно, подумал Судья. Попросите послушника уничтожить своего наставника. Сын, чтобы убить своего отца. Он должен чувствовать себя шокированным такой тактикой, но он не был. Время, проведенное в Германии, работало на него. Он вспомнил фотографию, на которую наткнулся в своих исследованиях; фотография камеры для допросов, сделанная в том или ином правительственном министерстве в Берлине. Голые бетонные стены, истекающие влагой, крепкие железные кольца, прикрученные к ним на разной высоте. Стул школьника, стоящий в углу. Дренаж установлен в центре пола, цемент вокруг него окрашен в черный цвет. По сути, это могло быть в подвале штаб-квартиры гестапо.

Судья взглянул на фон Лак, и тот оказался там, в камере вместе с ним, глядя сверху вниз на генерала, привязанного к стулу со связанными за спиной руками, наблюдая, как тот морщится, когда грубые веревки туго затягиваются, сдирая кожу с запястий. В камере пахло чистотой. Карболовое мыло и лимонное масло. Вошел мужчина и занял позицию перед фон Лаком. Это был Сейсс. На нем была камуфляжная форма, Железные кресты аккуратно на месте и заляпанные грязью ботфорты. Его щеки были перепачканы грязью с поля боя. Его волосы были от природы светлыми, а на глаз падала длинная прядь. В его руке был пистолет. "Вальтер".38. Фон Лак заявил о своей невиновности, но Зейсс не обратил на него внимания. Пистолет поднялся, затем опустился размытым пятном. И когда судья следил за его тускло-серой дугой, он больше не смотрел на Сейсса, а на себя десятью годами ранее, когда он бил дубинкой по шее подозреваемого в убийстве в комнате для допросов могущественного Двадцатого участка.

Судья моргнул, и картинка исчезла. Прошла секунда, не больше.

"У вас есть какие-нибудь предположения, куда мог пойти Сейсс?" он спросил.

Фон Лак пожал плечами. "Вы сказали, что с ним связался Камераден. Это указывает на коллег-офицеров СС или членов Альгемайне СС ".

"Альгемайне СС"?"

"Гражданское крыло. Предназначено для бизнесменов, политиков и промышленников, стремящихся продемонстрировать свою лояльность фюреру. Я понятия не имею, чего такие люди могли хотеть от Сейсса. Я был офицером вермахта, майор. Я профессионал, а не фанатик ".

Судья подумал, что забавно, как поражение закаляет человека. Фон Лак, пропагандист таких глубоких военных аксиом, как "Победа прощает все, поражение ничего" и "Имитация - самая смелая форма обмана". Для профессионального солдата выдавать себя за врага было актом трусости. И стрельба в беззащитного заключенного, преступление, наказуемое смертью. Насколько более фанатичным мог бы стать профессиональный солдат?

"Тем не менее, я не завидую вашей задаче", - продолжил фон Лак. "Как только Сейсс посвящает себя чему–то - чему угодно – его не остановить. Эрих никогда не был столько нацистом, сколько патриотом. Ему нравился Хьюстон Чемберлен: "Идеальная политика - это не иметь никакой политики; но эту неполитичность нужно смело признать и навязать миру". Поймите это, и вы поймете Сейсса ".

Судья уловил намек, если не нюансы. Сначала стреляй, потом задавай вопросы. Не так уж много информации о местонахождении человека в стране с населением в пятьдесят миллионов человек. "Так ты понятия не имеешь?"

Под больничным халатом вздымались и опускались исхудавшие плечи, но глаза фон Лакка оставались сфокусированными. "Вы знакомы с творчеством Вагнера?"

Судья кивнул, в то время как Хани беспокойно заерзал на своем стуле.

"Представьте себе Эриха Зейсса в роли разоблаченного Парсифаля. Одновременно романтик и реалист. Человек, готовый уничтожить себя, а также все и вся вокруг него, чтобы утвердить свои принципы ".

"Gotterdiimmerung", сказал судья.Кольцо Нибелунгов – упоминание вызвало воспоминания о семье, собиравшейся воскресными вечерами у радиоприемника, слушая прямую трансляцию Вагнера из Метрополитен. Это было единственной прочной связью его матери с Германией: музыка. И он полюбил это так же сильно, как и она. Брамс, Бетховен и, конечно, Вагнер. Его мать утверждала, что он был величайшим немцем, который когда-либо жил. Она никогда не упоминала, что он также был ее величайшим антисемитом.

"Браво, майор". Фон Лак наклонился вперед, его ошеломленное выражение лица указывало на то, что он был готов расстаться с информацией, которой дорожил. "Знаете ли вы, что Зейсс покинул свой пост адъютанта Генриха Гиммлера, чтобы быть с женщиной, которую он любил? Он знал, что его наказание будет суровым, но все равно решил пойти. В итоге он был приговорен к двенадцати месяцам в штрафном батальоне на восточном фронте. Только настоящий немец разрушил бы свою карьеру из-за женщины ".

"Кем она была?" Судья сформулировал вопрос небрежно, но его сердце уже билось быстрее.

"Самая богатая и красивая женщина в Германии. Ее звали Ингрид Бах".


Глава 22


Зонненбрюке сверкал, как морская раковина в лучах утреннего солнца, сказочный замок со спиральными башнями и каменными зубцами. Окруженный с трех сторон высокими гранитными пиками, он одиноко стоял на пышном лугу в начале долины глубоко в Баварских Альпах, в десяти километрах от австрийской границы. Драгоценный камень, подумал Девлин Джадж, рассматривая замок с дороги, расположенной высоко над дном долины. Достойный принца, а не негодяя.

Найти Ингрид Бах оказалось легко. Ее отец, Альфред, занимал высокое место в списке военных преступников Комиссии ООН по военным преступлениям – шестнадцатое место среди первых двадцати двух человек, которых судили той осенью в Нюрнберге, - и его поимка в апреле попала на первые полосы газет. ПУШЕЧНЫЙ КОРОЛЬ ГЕРМАНИИ ЗАГНАН В УГОЛ, читайте в одной газетенке. БАХ ПРОВАЛИЛСЯ! закричал другой. Слишком дряхлый, чтобы попасть на скамью подсудимых, он содержался под домашним арестом в своем охотничьем домике в горах. Его дочь Ингрид тоже была там, хотя и по собственной воле, выступая в роли его няни и опекуна.

Судья затаил дыхание, когда джип с визгом сделал еще один крутой поворот. Дорога была в плачевном состоянии, едва ли больше, чем каменистая борозда, вырезанная на склоне горы. В двух футах справа от него дорожка раскрошилась и обрывалась. Ему нужно было только высунуть голову из-за шасси джипа, чтобы заглянуть в тысячефутовую пропасть. Эту часть страны окрестили "национальным редутом"." Ходили слухи, что в этих горах Гитлер построил analpenfestung – горную крепость, в которую могли укрыться его верные солдаты, чтобы собрать свои силы для последней битвы с силами союзников. Если это правда, то он сделал правильный выбор. Густой лес и пересеченная местность сделали местность непроходимой.

Судья взглянул на своего водителя, энергичного капрала, предоставленного штабом Седьмой армии. Несмотря на опасные дорожные условия, он казался совершенно непринужденным, напевая "Мы встретимся снова", переключая коробку передач, готовясь к очередному повороту на сто восемьдесят градусов. Хани отпросился от поездки, желая встретиться со своими собственными источниками, которые, как он утверждал, могли располагать информацией о местонахождении Сейсса. Без сомнения, люди, подобные Альтману.

Нос джипа наклонился, когда он выходил из-за поворота. Заднее колесо попало в выбоину. Автомобиль дернулся, затем понесся по дороге. Задыхаясь, судья упал обратно на свое место. Он больше никогда не стал бы жаловаться на улицы Манхэттена.

Пятнадцать минут спустя он прибыл в Зонненбрюке.

Подъездная дорога из розового гранита на протяжении мили вилась по высокой, по пояс, траве. Они миновали беседку с видом на пруд, покрытый водорослями, и разрушенный причал, отходящий от берегов небольшого озера. Два джипа были припаркованы в полумиле от коттеджа. Несколько солдат, все в перчатках, стояли на площади, играя в мяч. По-видимому, Альфред Бах не представлял особой угрозы в плане побега из-под домашнего ареста. Водитель сбросил скорость и назвал имя судьи ближайшему солдату. Солдат бросил быстрый мяч своему приятелю на левом фланге, затем махнул им рукой, чтобы они продолжали.

Судья подождал, пока джип полностью остановится и двигатель заглохнет, прежде чем выйти. Он не думал о своих ребрах или копчике последние два часа. Его убивали ноги, жесткие, как поршни, и все еще готовые к ожидаемому падению со скалы. Громкий хлопок в лесу за озером заставил его пригнуть голову. За резким треском последовал еще один, а затем еще, пока не раздался звук, как будто кто-то взрывал связку петард.

Пожилой слуга в черном сюртуке и полосатых брюках открыл дверь прежде, чем он успел постучать. "Могу я вам чем-нибудь помочь, сэр?" Его английский был безупречен; он учился в Оксфорде или Кембридже, или где там еще жили все снобы старой веселой Англии.

"Девлин Джадж, пришел повидать мисс Бах". Пока он говорил, за дверью послышался шум. Дворецкий отступил на шаг и прошептал что-то о "вежливости" и "это не ее дело", затем удалился. На его месте стояла стройная блондинка, одетая в коричневое платье без рукавов.

"Нам действительно надоело, что ваши приятели приходят на нашу землю и ведут себя так, как будто они могут добыть столько дичи, сколько им заблагорассудится", - начала она на том же безупречном английском. "Утром, в полдень и ночью, это все, что можно услышать. Хлоп. Хлоп. Хлоп. Это абсолютно ужасно. Отец терпеть этого не может. Он подскакивает в своей кровати каждый раз, когда стреляет винтовка. Он очень болен и нуждается во всем отдыхе, который он может получить. Это означает мир и покой… " она сделала паузу достаточно долго, чтобы изучить знаки отличия на его плечах "... Майор. А что касается серн, которых они разделывают, я не удивлюсь, если леса скоро опустеют от них. Никто не использует чертов пулемет, чтобы убить маленькую антилопу. Не согласитесь ли вы, майор... "

"Судья", - ответил он. "Судья Девлин. Корпус генеральных адвокатов-судей". Он вздрогнул от своей ошибки. "Прошу прощения, офис главного маршала". Во время своей речи она вышла на лестничную площадку, так что стояла всего в нескольких дюймах от него. Она не была красивой, по крайней мере, не по стандартам Нью-Йорка. У ее волос были грязные корни, и они падали неровной волной на плечи. Ее лицо было слишком угловатым и на нем не было ни следа косметики. Ее нос и щеки были усеяны множеством крошечных веснушек. Ее губы были сухими и местами потрескались. Почему же тогда он так настойчиво перечислял ее недостатки?

Она положила руку на бедро и грызла обгрызенный ноготь. "И что?"

Наклонив голову, он медленно спросил: "Ну и что?"

"Так что ты собираешься делать с этим шумом? То, что мы проиграли войну, не значит, что вы можете переступить через нас. Стрельба сводит нас с ума. Забудь о папе. Я собираюсь покончить с собой, если это скоро не прекратится ".

Судье понадобилось время, чтобы оправиться от своего словесного обстрела. Сделав пол-оборота, он уставился на лес и, словно почувствовав его внимание, стрельба прекратилась.

"Поздравляю, они поймали еще одну серну". Ее торжествующая усмешка попахивала сарказмом. Она посмотрела через его плечо, но не раньше, чем он заметил, что у нее сколот передний зуб. "Я, черт возьми, должен был бы заплатить за них. Двадцать долларов с головы. Это решило бы все ".

"Я предполагаю, что вы Ингрид Бах", - сказал судья, наконец, его терпение иссякло.

"Иди к вершине класса, майор. Однако, если вы не возражаете, я предпочитаю имя моего мужа. Von Wilimovsky. Ингрид Вилимовски. В наши дни Бах примерно так же плох, как Гитлер. Пожалей нас, не так ли?"

Жалость - не то слово, которое он имел в виду. Презрение было больше похоже на это, и если бы она продолжала тараторить, как сломанный граммофон, он бы добавил презрение к списку тоже. Он не ожидал, что она будет открыто каяться, но, Господи, она могла хотя бы сыграть в смирение. Вместо этого она была просто еще одной богатой девушкой, ожидающей услуг, которые ей причитались.

Она вошла в зал и жестом пригласила судью следовать за ней.

Он был внутри средневекового логова, огромной комнаты, обшитой деревянными панелями, которая могла бы поглотить его однокомнатную квартиру целиком. Галерея менестрелей проходила по периметру, а под ней висело достаточно портретов, чтобы заполнить Метрополитен. Картины были размещены с интервалом в три фута. Однако кое-где одного не хватало, что оставляло у него впечатление гниющего ряда зубов. В дальнем конце комнаты зиял огромный камин, темный, неосвещенный и достаточно высокий, чтобы в него мог войти мужчина.

Сейсс, ты здесь? Судья подумал про себя. В таком большом месте он мог бы прятаться годами. Возможно, ему следовало последовать совету Хани и взять с собой нескольких человек, чтобы обыскать помещение.

"Я полагаю, ты здесь, чтобы увидеть отца", - сказала она. "Он не лучше, чем на прошлой неделе. Врачи называют это светлым добром. Второе детство."

Судья не видел причин разубеждать ее в этой идее. "Заставляй их говорить" было главным правилом следователя. Она провела его в небольшую гостиную с ковриками, мягкими креслами и окнами с кружевными занавесками, выходящими на озеро. Обшитую панелями стену украшали рога дюжины маленьких горных козлов и, как он догадался, серны. Присев, она достала сигарету из складок своего платья.

Судья сунул свою кепку под мышку, доставая из кармана Zippo. Он бросил курить, но опыт научил его, что хорошие манеры открывают двери так же, как развязывают языки. "Позволь мне".

"Офицер и джентльмен", - сказала она, поднося зажигалку к сигарете. "Как приятно".

Судья опустился в кресло напротив нее, глядя на озеро, затем на величественные горы. Неплохое место, чтобы пережить войну. На столе рядом с ним стояла миниатюрная зеленая фарфоровая ваза. Второй взгляд показал стеклянный шкаф у стены, заполненный похожими предметами.

"_schцn Dresden_", - сказал он по-немецки, чтобы удовлетворить необъявленное желание произвести на нее впечатление.

Ингрид Бах провела по вазе кончиком пальца. "Мейсен - моя единственная настоящая любовь. Знаете ли вы, что король Август думал, что это убережет его от старости? "Противоядие от распада: он назвал это. Когда он умер, в его дворце насчитали сорок тысяч фарфоровых изделий."

"Моя мать тоже была коллекционером", - сказал Джадж, пытаясь найти общий язык.

"О?" - спросил я.

"Ну, не совсем. У нее было две фигуры."

Ингрид рассмеялась, затем взяла себя в руки. "В любом случае, это начало. Почему ты не сказал, что ты из Берлина?"

"Моя мать была из Берлина", - сказал он. "Я из Нью-Йорка". Он никогда не был добровольцем в Бруклине.

"Мой двоюродный брат тоже из Нью-Йорка. Он на дипломатической службе. Я полагаю, что он едет в Потсдам, пока мы разговариваем. Его зовут Чип Де Хейвен. Ты случайно не знаешь его?"

Судья недоверчиво поднял бровь. Совсем недавно Кэрролл "Чип" Де Хейвен служил помощником президента Рузвельта в Ялте и Тегеране, но он сделал себе имя в качестве первого секретаря посольства США в Москве. В первые годы войны он был ярым сторонником Ленд-Лиза и одним из немногих, кто призывал к скорейшему вступлению Америки в войну. Судья и представить не мог, что она была в родстве с такой голубой кровью с Восточного побережья. "Твой двоюродный брат - Чип Де Хейвен?"

"Второй сын сестры отца. Только не называй его Кэрролл. Он положительно ненавидит это имя ". И когда она увидела его продолжающийся скептицизм, она бросила на него злобный взгляд ".511 Пятая авеню. Угол 62-й улицы. Только что после Шерри. Мы часто навещали его, когда я была маленькой девочкой ".

Она имела в виду отель Sherry Netherland, конечно. Внезапно он нашел ее самодовольную подачу властной. Он знал почему, даже если не хотел в этом признаваться. Она была богатой девушкой, которая командовала своим бедным гостем. Такой же раздражающий, как ялики, наводнившие офис прокурора США. "Шерри", как будто она владелица этого места. Без сомнения, она пересекла реку в Гинденбурге.

"На самом деле, я здесь не для того, чтобы повидаться с твоим отцом", - сказал он, садясь прямее, чтобы показать, что любезности закончились. "Я следователь из Третьей армии. Это экипировка генерала Паттона. Я пришел поговорить с тобой ".

Лицо Ингрид Бах побледнело. "Я? Для чего? Разве ты не должен преследовать моего брата? Я имею в виду, что он дерьмо в нашей семье. Я всего лишь медсестра и вдова ".

Судья никогда не видел более виноватой реакции. Смещение фокуса с нее самой; руки хватаются друг за друга; голос подскакивает на пол-октавы. Она что-то задумала. Единственный вопрос заключался в том, укрывал ли он беглого военного преступника.

"Мы ищем человека, который, как у нас есть основания полагать, мог недавно навещать вас".

Ее бойкий язычок внезапно устал. "О?" - спросил я.

"Его зовут Эрих Зейсс".

"Эрих Сейсс"?" Еще мгновение она смотрела на него широко раскрытыми глазами. Затем ее плечи опустились, и она вздохнула с облегчением. "Ты хочешь сказать, что проделал весь этот путь, чтобы спросить меня, видел ли я Эриха. Для чего? Прости, что испортил тебе день, но я не видел и не слышал о нем целую вечность ".

"Когда точно вы видели его в последний раз?"

"Двенадцатое октября 1939 года, точно. Мой двадцатый день рождения. Он сказал мне, что не может жениться на мне. Прекрасный подарок, не так ли? Это превзошло все, что давал мне папа ".

Она затушила сигарету и отдернула занавеску, чтобы посмотреть на озеро. Он мог видеть, что ее мысли переключились на более важные вопросы. Он больше не был проблемой, с которой нужно было разобраться, просто от нее нужно было избавиться.

"Был ли у вашего отца какой-либо контакт с Сейссом?"

"Папа?" Она не отрывала взгляда от озера. "Единственный человек, с которым папа общается, - это я".

Судье было очевидно, что она говорила правду о Сейссе и о своем отце, но что–то заставило его форсировать события, возможно, ее бесцеремонное отклонение его визита, возможно, ее неоспоримая уверенность, или, может быть, потому, что после Ингрид ему больше некуда было обратиться. "Я все еще хотел бы спросить его сам".

Она оторвала голову от окна, ее внимание снова было там, где оно должно быть. "Папа очень болен. Он сам с собой что-то делает. Боюсь, я не могу позволить тебе увидеть его ".

Но судья уже поднялся со своего стула и прошел мимо нее в большой зал. Ничто не передавало авторитета лучше, чем движение, даже если он понятия не имел, где лежит старина Бах. "Мне жаль, но я не могу вернуться в штаб, не расспросив его о Сейссе. Не могли бы вы, пожалуйста, показать мне его комнату." Это была не просьба.

Она стояла у него за плечом, глядя на него с нескрываемым презрением. "Следуй за мной". Она провела его через холл и через большую кухню.

Корзина с дровами стояла рядом с чугунной печью. Наполовину ощипанный цыпленок лежал, распластавшись, на разделочной доске, достаточно большой, чтобы вместить разделанного самца, – он понял, что именно для этого она и предназначалась. Рулон серебристой ткани был перекинут через стул, иголка с ниткой лежали на столе рядом. За стеклянной перегородкой от пола до потолка тянулся винный стеллаж. Осталось всего несколько бутылок. Для такой богатой семьи кухня выглядела совершенно пустой.

Ингрид шла впереди неторопливым шагом сторожа, не говоря ни слова. Ее молчание вонзилось в него, как кирка. Часть его жалела, что он попросил о встрече с ее отцом. Он мог бы прямо сейчас сказать ей, что решил, что в этом нет необходимости; он мог бы извиниться и вернуться к Бад-Тельцу. Но каждый раз, когда он начинал говорить, слова мертворождались у него на языке. Окрепший голос напомнил себе, что он просто выполнял свой долг офицера полиции. Он был там не для того, чтобы быть ее другом.

Альфред Бах спал в большой кровати в залитой солнцем комнате на втором этаже лоджа. Белое одеяло было накинуто на его плечи так, что были видны только его покрытое пятнами лицо и тонкие седые волосы.

Судья подошел к кровати, пристально вглядываясь в морщинистое лицо. Проводя предварительное исследование деятельности Геринга в военное время, он снова и снова сталкивался с именем Баха. В Нью-Йорке был май, и пока глаза и уши всех были настроены на ужасные истории, доносившиеся из Дахау, Освенцима и Бухенвальда, он читал свидетельства иностранных рабочих, которые трудились на бесчисленных фабриках Альфреда Баха. Шестнадцатичасовой рабочий день в неотапливаемых цехах фабрики без перерывов на обед или ужин. Невыполнение ежедневных норм наказывается бичеванием, избиением и отказом в приеме пищи. Задает вопрос команде, то же самое. Одного русского рабочего, который не сумел должным образом вооружить ведро с запалами, заставили прыгать по бетонному полу (более ста ярдов) на коленях. Когда у него сломалась коленная чашечка и он больше не мог двигаться, его избили прикладом винтовки, затем перевели в лазарет, где ему не предоставили ни медицинской помощи, ни еды, ни кровати. Он умер на следующий день. Одна фабрика Баха применила особо креативную форму пыток, чтобы вдохновить своих впавших в летаргию "сотрудников". Преступника поместили в деревянный ящик шириной в два фута и высотой в четыре фута, а на его голову капали холодной водой. Наказание длилось от двух до двенадцати часов. Беременные женщины не были исключены. Такое варварское обращение было правилом, а не исключением.

Условия за пределами фабрик были не лучше. Рабочих размещали в собачьих будках или общественных писсуарах или заставляли спать в открытых траншеях в лагерях без водопровода и

никакой медицинской помощи. Они получали двухразовое питание: жидкий суп с прогорклыми овощами утром и ломоть хлеба, намазанный джемом на ночь. Максимум пятьсот калорий. Люди, которые контролировали фабрики и лагеря, звери, которые приводили в исполнение эти наказания, как правило, не были немецкими военными, а служащими Bach Industries, приписанными к компании werkschutz или заводской полиции. Средняя "продолжительность работы" вновь прибывшего рабочего составляла "три месяца до полного изнеможения". Три месяца, потом смерть. За каждого раба Альфред Бах платил имперскому министерству труда четыре марки в день. Естественно, рабочие ничего не получили.

Там лежал он, сам человек, Альфред Бах, с запавшими глазами, восковой кожей, выглядевший таким же безобидным, как любой старик, готовящийся умереть. Ходило множество историй о его пристрастии патрулировать заводские цеха, наблюдая за мельчайшими деталями производства. Хотя сам он никогда не бил человека, он знал, что происходит на его фабриках. Он потворствовал этому. По крайней мере, его обязанностью было заключить контракт с СС или Министерством труда на достаточное количество впечатленных иностранных рабочих – читай "рабский труд" – для поддержания максимальной производительности на его фабриках. Как еще он мог интерпретировать постоянное требование заводских менеджеров о дополнительных работниках? Как еще кто-то мог?

"Мистер Бах, не могли бы вы проснуться на несколько минут?" Спросил судья. "Я хотел бы задать вам несколько вопросов".

Пушечный король зашевелился. Его глаза открылись, и он посмотрел сначала на Ингрид, затем на Судью. "Доброе утро", - сказал он. Его голос был сильным.

"Доброе утро", - сказал судья, приободрившись. "Извините, что беспокою вас, но это не должно занять много времени. Меня зовут Девлин Джадж, и я хотел бы знать, если ..."

"Доброе утро", - повторил Альфред Бах. Теперь он улыбался.

"Да, доброе утро, мистер Бах". Судья посмотрел через кровать на Ингрид, которая стояла, скрестив руки на груди, с бесстрастным лицом. "Итак, если я могу спросить вас ..."

"Доброе утро". Судья похлопал мужчину по arm.Be терпеливый, сказал он себе.Дай старожилу минуту, чтобы проснуться. Он улыбнулся Ингрид, чтобы показать, что понимает состояние ее отца, что он не такой грубиян, за которого она его принимала. Секунду спустя крупица мокроты ударила его по лицу.

"Вор!" - закричал старик. "Думаешь, ты можешь отнять у меня мою компанию, не так ли? Я этого не допущу. Ни один сын не может ограбить своего отца. Я обладатель Золотого партийного значка. Фюрер этого не допустит!" Альфред Бах бросился вперед, замахиваясь узловатым кулаком на судью. Он сильно промахнулся, и движение вынесло его наполовину из кровати. Он был обнажен, его грудь была покрыта царапинами и струпьями. Судья прыгнул вперед и схватил его за одну руку, затем за другую, мягко направляя его обратно на кровать. Ингрид погладила отца по голове, шепча ему, чтобы он успокоился. Внезапно старик вырвался, взмахнув рукой по широкой дуге, которая ударила Ингрид по голове. Она не обратила на удар никакого внимания, схватив руку обидчика и прикрепив ее к кровати парой матерчатых ремней. Следуя ее примеру, Судья опустился на колено и взялся за ремни, тянущиеся из-под матраса. Минуту спустя Альфред Бах был задержан.

Судья вытер лицо и выбежал из комнаты. Через минуту к нему присоединилась Ингрид. Они стояли в полутьме коридора, разглядывая друг друга. "Мне жаль", - сказали они в унисон.

"Нет, - сказал судья, - позвольте мне извиниться. Я должен был поверить тебе на слово ".

"Папа очень старый и очень злой. Спасибо, что был нежен с ним. Легко выйти из себя."

"Немного слишком нежный". Судья провел пальцем по краю своего зуба. "Это сделал он?"

Ингрид повторила движение, обводя сколотый резец. "Да. Он довольно силен для старика, не так ли?"

Как раз в этот момент по коридору прибежал маленький мальчик, взволнованный суматохой. При виде американской формы он резко остановился, бросившись за ноги своей матери в поисках укрытия.

"Pauli. Не будь застенчивым. Поздоровайся с майором."

Мальчик обошел свою мать и протянул руку. У него были прямые светлые волосы, которые падали на брови, и бледно-голубые глаза. Для судьи было очевидно, что он похудел на десять фунтов. "Доброе утро, сэр", - отважился он произнести по-английски с акцентом.

"Я всегда знала, кто выиграет войну", - прошептала Ингрид Бах судье, затем более громким голосом: "Позвольте представить моего сына, Пауля фон Вилимовски".

Судья крепко пожал руку мальчика. "Ты хорошо заботишься о своей матери?"

"Да, сэр. Я собираю дрова и чищу дедушкино судно."

"Pauli!" Ингрид взъерошила волосы мальчика. "Он мужчина в доме. А ты? Дети?"

Судья был ошеломлен вторжением в его личную сферу. Обычно он говорил "нет" и переходил к другой теме. Никому не нравилось делиться плохими новостями со случайными знакомыми, особенно когда они касались шестилетнего мальчика, умершего от миелита полиомиелита. Честно говоря, было проще ничего не говорить. И все же, что-то в том, как выглядела Ингрид, ребенок, прижатый к ее талии; ее разбитая жизнь, выставленная напоказ без извинений, заставило его почувствовать, что лгать будет труднее, чем говорить правду.

"Мальчик", - сказал он. "Его звали Райан. Он ушел от нас три года назад ".

Ингрид протянула руку, чтобы коснуться его, одновременно обнимая своего мальчика за талию. "Мой дорогой майор, мне так жаль". Он был не в состоянии смотреть на нее, когда говорил. Непосредственность ее горя угрожала вновь пробудить эмоции, которые он не мог контролировать.

"Паули приехал на три недели раньше. Первые несколько дней он отказывался кормить грудью. Он был таким хрупким, таким... - она позволила словам оборваться. "Я не знаю, как бы я справился без него. Он для меня все ".

Судья посмотрел на руку, лежащую на его плече, остро ощущая это настойчивое давление и его намек на интимность. Он и его жена никогда не прикасались друг к другу после смерти Райана.

"У тебя не было другого?" - спросила она. Вопрос был спонтанным, жест надежды.

"Я хотел, но у меня не получилось. В любом случае, мы больше не женаты... - Он оборвал себя на полуслове, осознав, что и так сказал слишком много. Ее искренность, какой бы бесспорной она ни была, была вторжением, и ей не было места в дневном разговоре.

Какое бы сочувствие он ни испытывал к Ингрид Бах, он должен был помнить, чья кровь текла в ее венах. "Нет", - коротко ответил он.

Ингрид убрала свою руку с его плеча, отступая на противоположную сторону коридора. Она повела его вниз по задней лестнице, через кухню в большой зал. Паули помчался по подъездной дорожке, как только она открыла входную дверь, и через мгновение затерялся в высокой траве, ведущей к озеру. Судья заметил, как его водитель играл в мяч с другим солдатом. Он приложил два пальца к уголку рта и громко свистнул, подавая сигнал джипу сделать двойной разворот. Ожидая, он повернулся, чтобы посмотреть на внушительный серый фасад Зонненбрюке. Хрустальные прожилки роились внутри каждого ограненного камня. Неудивительно, что это место сверкало, как бриллиант.

Ингрид стояла рядом с ним на кирпичном крыльце, глядя вниз на долину. "Почему ты ищешь Эриха?"

"Он убил двух мужчин, совершавших побег из лагеря для военнопленных. Один из них был американским офицером."

Судья подумал, что забавно, что смерть двух мужчин не звучит как что-то слишком срочное, и пожелал, чтобы он мог что-то добавить к этому. Он вспомнил слова Альтмана, его скрытое подозрение, что у Сейсса был какой-то скрытый мотив для побега, помимо простого стремления обрести собственную свободу. "Последний забег", по словам капрала Дитча. "Kameraden."Судья когда-нибудь узнает, что это было?

"Я думала, большинство наших солдат уже выпущены из ваших изоляторов", - сказала Ингрид.

"У большинства есть. Но Сейсс был особым случаем. Его держали как военного преступника".

Она отвела глаза, и судья мог видеть, как дрожь пробежала по ее плечам. Это была тема, о которой она и так знала слишком много. " И как ты узнал о нас? Я имею в виду Эриха и меня – что мы были помолвлены и собирались пожениться ". Судья оглянулась через плечо, желая, чтобы чертов водитель притащил сюда свою задницу. Увидев приближающийся джип, он перевел взгляд на нее. Господи, она была в ужасном состоянии. Ее колени были в синяках. На ее платье были жирные пятна около талии, там, где она вытирала руки, готовя. И ей не помешало бы немного макияжа. Он заставил себя представить ее вместе с мужчиной, чью фотографию он носил в кармане. Сейсс, олимпийский чемпион; Сейсс, обладатель двух Железных крестов; Сейсс, человек, который убил единственного брата судьи и еще семьдесят беззащитных американцев.

Она - Бах. Запомни это.

"Мне жаль, - ответил он, - но я не вправе говорить". Позади него с визгом тормозов подъехал джип. Он забрался внутрь, слегка приподняв свою кепку. "Если вы меня извините, я, пожалуй, вернусь. До Бад-Тельца долгий путь. Я благодарю вас за ваше сотрудничество. До свидания, мисс Бах".

Почему-то фон Вилимовский ей не подошел, и на этот раз она не стала его поправлять. Она вздернула подбородок, затем повернулась и пошла обратно в домик.


***

Прежде чем они достигли вершины горы, Судья попросил своего водителя остановиться. Он вышел из джипа и подошел к краю дороги, чтобы посмотреть вниз на Зонненбрюке. Так далеко внизу это выглядело моделью, вырезанной из мыльного камня и установленной на фоне зеленого поля. На мгновение ему показалось, что он видит ее, стоящую перед замком, неподвижную, как одна из фарфоровых статуэток, которые она коллекционировала, затем облако рассеялось, и он понял, что это был всего лишь луч света.


Глава 23


Фары пронзили падающий дождь. Сначала один заход, затем другой, пока целая колонна не начала петлять в темноте, и Сейсс понял, что это конвой, которого они ждали. Грузовики были все еще далеко, по его подсчетам, по крайней мере, в трех километрах, слишком далеко, чтобы даже услышать рокот их двигателей. Парад огней прошел через деревню Кронберг, затем пересек равнинную местность. Всего он насчитал семь грузовиков. Его взгляд оторвался от них, продвигаясь вдоль черной ленты, на оттенок темнее, чем все, что ее окружало. Дорога вилась через деревушку с амбарами и фермерскими домами, пересекала ручей, затем начинала подъем в горы к его позиции.

"Сиди смирно", - прошептал Ханс-Кристиан Ленц. "Они будут здесь через десять минут. Все, что нам нужно делать, это ждать. Мой брат позаботится об остальном. Сегодня вечером мы - мусорщики. Мы подбираем весь мусор, который падает с грузовиков!"

"Что у нас на повестке дня на завтрашний вечер?" - спросил Сейсс. "Чистишь канализацию?"

Ленц по-волчьи ухмыльнулся. "Мне доставило бы огромное удовольствие посоветовать уважаемому офицеру Ваффен СС трахнуть себя".

"Было бы так, сейчас?"

"Да. На самом деле, огромный". Ленц вытер воду, стекавшую с его усов. "Знаешь, где я могу найти такую?"

Сейсс сухо рассмеялся, присаживаясь на корточки в кустах высотой по пояс. Слава Христу за Ленца, прошептал он про себя. Он нашел своего попутчика в темной двухкомнатной квартире в Дармштадте, именно там, где он сказал, что будет, если Зейсс когда-нибудь проедет через город. Было сложнее убедить Бауэра принять участие в операции, не сообщив об этом Эгону Баху. Изобретательность и импровизация не были словами из повседневного лексикона Бауэра. Однако гордость была, и как только Сейсс поделился своими личными причинами нежелания приближаться к Кругу Огня за помощью так рано в миссии, Бауэр согласился пойти с ним.

Американцы казались твердыми в своем желании. Джипы с громкоговорителями, установленными на капотах, патрулировали улицы Гейдельберга и, как он предполагал, любого другого крупного города, выкрикивая его имя и описание, а также преступления, за которые его разыскивали. Некоторые предприимчивые янки даже расклеили листовки "Разыскивается: живым или мертвым" с его фотографией по всему Дармштадту и Франкфурту. Если бы кто-нибудь узнал его, они бы с радостью разбили бутылку о его голову и потащили его к властям, чтобы потребовать денежное вознаграждение. Как бы то ни было, мало кто обратил на него внимание еще раз. Со своими черными волосами, позаимствованными очками и привычной сутулостью он выглядел как любой другой потрепанный выживший. Немцы были слишком озабочены собственным бедственным положением, чтобы присматривать за своими соседями.

Сейсс плотнее запахнул куртку, дрожа от непогоды. "Бидерман, Бауэр", - сказал он сдавленным шепотом, - " рассредоточьтесь по этой стороне дороги. Штайнер, ты переходишь с Ленцем через дорогу".

"Кто, черт возьми, руководит этой операцией?" - запротестовал Ленц. "Я или ты?" Он покачал головой и, пробормотав что-то о том, что офицеры не знают своего места, повернулся к Штайнеру и сказал: "Тогда давай, разве ты не слышал, что сказал фюрер?"

Сейсс наблюдал, как двое мужчин, шаркая, пересекли скользкую дорогу и исчезли в подлеске в пятнадцати футах от них. Ленц был слишком саркастичен на его вкус, но настоящий Камерад. Когда ранее тем вечером ему сообщили о дилемме Сейсса, дородный берлинец подергал себя за усы и покачал головой.

"Тысяча американцев? В наши дни это десять тысяч рейхсмарок. Определенно больше, чем стоит моя паршивая жизнь ".

"Здесь я не буду с тобой спорить", - сказал тогда Сейсс. "Но ты можешь помочь?"

"Да, но при одном условии. Я имею право знать, с кем я работаю. Ты назвал мне свое звание, теперь скажи мне свое имя."

Не колеблясь, Сейсс назвал свое настоящее имя и объяснил, почему его разыскивала вся армия США. Он рассказал ему об убийстве Дженкса и Власова и о том, как Судья чуть не схватил его. Ему потребовалась тысяча долларов, чтобы сбежать из страны. Хотя это и не вся правда, это было все, что Ленцу нужно было знать.

"Ты тот самый Сейсс - Белый Лев?" Ленц недоверчиво вскрикнул. "Я был на Олимпийском стадионе в тот день, когда ты бежал. Вся моя семья собралась в поездку на метро. Казалось, что весь Берлин был там. Ты был великолепен".

"Я был четвертым, и ничего подобного". Но Ленца это не остановило бы в выражении его восхищения. "Ты бегал на Олимпийских играх. Ты был нашим национальным чемпионом. Не будь скромным ". Он потряс Сейсса за плечи. "Белый лев" собственной персоной. Для меня честь знать тебя ".

Сейсс вежливо отбил его назад. "А как насчет денег?"

"Я не могу дать тебе тысячу долларов, которых у меня нет. Но если немного повезет, я могу помочь вам заполучить в свои руки что-нибудь не менее вкусное ". И с этими словами Ленц продолжил объяснять аккуратный "бизнес", который его брат, Руди, организовал для себя.

Каждые несколько дней колонна грузовиков отправлялась с американской авиабазы в Дармштадте в госпиталь немецкой армии в Конингштайне, в семидесяти милях отсюда. Грузовики перевозили лекарства, консервы и другие принадлежности для больниц – все это было упаковано в картонные коробки весом от пятидесяти до ста фунтов. Через приятеля-американца Руди Ленц получил работу, на которой он не только руководил погрузкой и разгрузкой грузовиков, но и выбирал команду из пяти человек, которая выполняла фактический подъем. Его инструкции своим людям были просты: сложите самые отборные вещи в последний грузовик, откуда погрузочная бригада отправится в больницу поверх моря покачивающихся коробок. Остальное, как объяснил Ленц, было несложно. "Молочный забег", на сленге американских летунов.

По крайней мере, так он сказал пять часов назад.

Сейсс не отрывал глаз от прямой дороги, ведущей из деревни Хукс на равнины под ними. Поток лучей завернул за угол, в километре от нас. Первый грузовик выехал из-за каменной стены и начал взбираться на холм. Мощное рычание его двигателя превратилось в скулеж, затем в вой, когда водитель переключал передачи. Вскоре воздух загудел от яростной атаки семи двух с половиной тонных грузовиков, с трудом взбирающихся по крутому склону.

Сейсс распластался на мокрой траве, подняв голову достаточно высоко, чтобы видеть Ленца напротив себя. Ночь пахла жасмином, сосной и сотней других ароматов, которые он знал и любил. Земля начала дрожать, и он не смог удержать свой желудок от дрожи вместе с этим. Сколько раз он лежал вот так во время войны, сжимая в руках автомат, а рота солдат ждала его команды к атаке? Каждый раз он был парализован страхом, уверенный, что когда он поднимет руку и крикнет своим людям, чтобы они атаковали, его голос подведет его, и он с воплями рухнет обратно на землю. Та же хрупкость преследовала его и сейчас.

Проводя руками по влажной траве, он заставил себя дышать медленно, глубоко. Механический рев приближающегося конвоя очистил его разум от старых страхов. Он ни разу не уклонялся от битвы. Ни разу он не потерпел неудачу в решающий момент. Но с тех пор, как он покинул виллу Людвиг в Мюнхене, на периферии его сознания возник неприятный вопрос: почему он пошел на этот последний и величайший риск? Кому он был обязан этой услугой? На Родину? В память об Адольфе Гитлере? Для немецкого народа? В тот или иной момент он говорил себе, что это для любого из них. Дерьмо собачье, все это! Он служил. Он плакал. У него шла кровь. Он никому ничего не был должен. Чувствуя, как земля дрожит под ним, уши царапает визг двадцати восьми колес, с грохотом взбирающихся на скользкий холм в темноте ночи, Эрих Зейсс взглянул в лицо ответу, который, как он знал, скрывался внутри него. Он делал это для себя. Чтобы сохранить то, что от него осталось, живым.

Ленц поднял руку, давая понять, что готов двигаться. Сейсс кивнул головой в ответ. Головной грузовик был в двадцати метрах от нас. Внезапно раздался звук его клаксона, резкое, оглушительное блеяние. Сейсс повернул голову, чтобы проверить, не видно ли кого-нибудь из его людей. Бидерман и Бауэр лежат плашмя на животах, головой к земле. Он оглянулся на дорогу, когда снова просигналил клаксон. Пара оленей – самец и лань вырвались из-под лучей грузовика, метнувшись к линии деревьев.

Первый грузовик с грохотом проехал мимо, затем второй. Все, что Сейсс мог разглядеть в водителях, - это мимолетный отблеск тлеющего огонька сигареты в кромешной тьме салона. Четвертый грузовик проехал, и пятый. Он заставил себя опуститься на колени. Последний грузовик прогрохотал мимо. Он встал и побежал вверх по склону позади грузовика. Рядом с ним Бидерман и Бауэр делали то же самое. Ленц побежал вверх по склону, Штайнер следовал за ним.

Как по команде, брезент в задней части грузовика упал. Двое мужчин стояли по обе стороны залива. Сейсс догадался, что толстяк, который махал рукой, был Руди Ленц. Внезапно поток коробок обрушился на скользкий асфальт. Сейсс подобрал то, что было ближе всего к его ногам, и отнес в кусты. Слово "олеомаргарин" было нанесено по трафарету на картон. Он уронил его, затем вернулся за другим. Пятеро мужчин бегали взад-вперед, поскальзываясь на асфальте, поднимали коробки, бросали их в подлесок, затем поднимались на холм и делали это снова. Это была непосильная работа, и прежде чем задние фонари последнего грузовика скрылись из виду, Бауэр и Ленц согнулись пополам, хватая ртом воздух, как будто их ударили в живот. Сейсс бежал для них еще усерднее. Солонина, молочные консервы, батончики Херши, сало, сардины, что-то под названием арахисовое масло, курица, маринованная сельдь, еще солонины, персики, вишни и муки. Наконец, даже ему пришлось остановиться, чтобы перевести дух.

Он постоял несколько секунд, положив руки на колени, вглядываясь в темный склон. Под проливным дождем дорожка из коробок выглядела как ступеньки, по которым взбираются на водопад.

"Это солома", - сказал Ленц ранее. "И мы превратим это в золото".

Сейсс собрался с духом и пошел за другой коробкой. Ему не нужно было золото. Всего тысяча долларов и русский ГАЗ.


Глава 24


Его звали Отто Кирх, но все знали его как "Осьминога", сказал Ханс-Кристиан Ленц, и он контролировал верхние уровни черного рынка в коридоре Франкфурт-Гейдельберг. Он был толстяком, весом в триста фунтов, если не в унцию, лысым, как яйцо, со щеками-яблоками школьника и стеклянными глазами гремучей змеи. Опасный, герр майор. Очень опасный. Никто не знал, где он был или что делал во время войны. Большинство предполагало, что он залег где–нибудь в безопасном месте - во Франции Виши, Португалии, возможно, Дании - ожидая окончания боевых действий.

Ожидая своего часа, чтобы начать, Сейсс добавил про себя.

Двое мужчин ехали на юг, в сторону Мангейма, в потрепанном довоенном грузовике "Ситроен" Руди Ленца. Вчерашний улов был погружен в кузов, спрятанный за грудой кирпича и каменной кладки. Дополнительный вес снизил скорость грузовика до двадцати миль в час. Это было хорошее прикрытие. Единственными немцами, которые в эти дни были за рулем, были те, кто восстанавливал свои разрушенные города. Каждые несколько минут мимо проносился американский джип или грузовик, сигналя клаксоном. Победителям принадлежала дорога наряду со всем остальным.

Поток машин поредел, когда они въехали на окраину Мангейма. Бомбардировки союзников настолько полностью разрушили город, что в нем просто больше не осталось людей. Ленц свернул направо с главной дороги и в течение следующих сорока минут вел грузовик по ряду грунтовых дорог, каждая из которых была ухабистее предыдущей.

Осьминог руководил своим предприятием из руин завода по сборке турбин в центре города, той части города, которая, по мнению Сейсса, выглядела так, словно ее разбили вдребезги на миллион крошечных кусочков. Где стояло растение, было загадкой, потому что ничего не осталось выше пяти футов. Ничего особенного. Это был пустынный пейзаж с миниатюрными дюнами из щебня и пепла, поднимающимися и опускающимися, насколько хватало глаз. В восемь часов ясным и ветреным утром не было видно ни души.

Посреди этой пустоши Ленц заглушил двигатель и объявил, что они прибыли.

"Где, черт возьми, все?" - спросил Сейсс, выбираясь из кабины.

"Подожди и увидишь. Тот, кто говорит, что немец не является изобретательным животным, ошибается ".

Сейсс подошел к задней части грузовика, откинул заднюю часть и начал поднимать коробки на землю. Он не мог разделить веселого настроения своего компаньона, пока сделка не была завершена и его карманы не наполнились тысячей долларов или их эквивалентом в рейхсмарках.

"Не беспокойтесь", - сказал Ленц, указывая на коробки. "Для этого достаточно людей. Мы - перебежчики, ты и я. Большие люди. Мы сами не поднимаем тяжести ".

Сейсс покачал головой и продолжил вытаскивать коробки из грузовика. По крайней мере, это занятие помогло ему снять напряжение. Он плохо спал прошлой ночью, несмотря на успех их "полуночного рейда". Он слишком часто выставлял себя напоказ. Слишком свободно разгуливает по городам, кишащим американцами и их прихвостнями, раскрывая свое имя слишком большому количеству людей. Он не имел права на такую браваду. Он не беспокоился о Бауэре, Бидермане или Штайнере, но теперь Ленц тоже знал его личность. Да, Ленц был Акамерадом. Да, он оказал ему большую услугу, передав прибыль от своей половины выручки. Но что насчет его брата, Руди? Само собой разумеется, что он тоже знал имя Сейсса. Можно ли ему доверять? Цепь становилась все длиннее. Рано или поздно нашлось бы слабое звено.

Громкий удар оторвал Сейсса от его работы. Он опустил коробку, которую держал в руках, и, обернувшись, увидел шеренгу людей, выходящих из чего-то похожего на жерло угольной шахты, всего в пятнадцати футах от него. Мужчины подошли к грузовику, несколько из них сняли кепки и без слов приняли работу от Сейсса. Через несколько минут грузовик опустел, и они снова скрылись под землей.

"Я же говорил тебе", - сказал Ленц. Стоя со скрещенными руками и обвислыми усами, он больше, чем когда-либо, был похож на разъяренного моржа. "Здесь все под землей. Как дорога в Ад". Сейсс улыбнулся, следуя за Ленцем в туннель, но его беспокойство росло. Ему не нравились замкнутые пространства, тем более те, которые контролировались врагом. По какой-то причине именно там он укрыл мистера Отто Кирха. Путь освещали факелы, прикрепленные к изъеденным снарядами стенам. В заведении пахло керосином и табаком, не столько сигарным дымом, сколько темноватым ароматом старой сигары. Трап уступил место большой плоской палубе. Прищурившись в полумраке, Сейсс увидел, что это место когда-то было подземным гаражом. Потолок был неудобно низким, как будто бомба угодила прямо в его центр и не разрушила его, но своим весом опустила на пять футов. Впереди были видны их коробки, аккуратно сложенные под тусклой лампочкой.Электричество, размышлял Сейсс.Где-то есть генератор и масло для его запуска. Что еще здесь внизу?

Вскоре из-за ящиков вышел невысокий, чрезвычайно тучный мужчина. На нем были темные брюки и белая рубашка, покрытая пятнами пота. Бордовый берет сидел у него на голове, как уютное яйцо. Сейсс не нуждался в представлении. Это был Отто Кирх. Осьминог.

"Добро пожаловать, джентльмены", - позвал он высоким гнусавым голосом. "Я как раз заканчивал свой последний подсчет. Я хвалю вас, герр Ленц. Отличный дубль. Превосходно!" Он сунул свой планшет под мясистую мышку и подошел туда, где стояли двое его посетителей. "Приходи в мой офис. Я не веду бизнес в открытую ". Он взял Ленца за руку и повел его к стальной двери, вырезанной в ближайшей стене.

Сейсс следовал за ним на приличном расстоянии. Без сомнения, Кирч допрашивал Ленца относительно личности его коллеги. Так же, как Сейссу не нравилось быть здесь, Кирху, должно быть, не нравится его посещение. Каждый из них представлял угрозу для безопасности другого. Пригнув голову, Сейсс прошел через стальной портал в короткий туннель, возможно, пяти футов длиной. Он оказался в просторном помещении, к счастью, с более высоким потолком, чем-то похожем на трюм океанского грузового судна, но в три раза длиннее. Его первым инстинктом было искать выходы. На обеих стенах он обнаружил стальные двери, похожие на ту, через которую он только что прошел. Дюжина круглых воздуховодов прорезала потолок, обеспечивая постоянный приток свежего воздуха. Кирч, казалось, создал свой собственный подземный комплекс, прокладывая себе путь от гаража до бомбоубежища и ливневой канализации. Действительно, дорога в Ад. Кто знал, какой большой лабиринт он создал?

Продвигаясь в более светлые уголки убежища, Сейсс разглядел группу длинных столов, за которыми сидело не менее двухсот мужчин и женщин. Их склоненные головы и точные движения говорили о лихорадочной работе. Присмотревшись, он заметил проржавевшее корыто, заполненное коричневой бечевкой, проходящей через центр каждого стола. За одним столом рабочие выкладывали листовую массу в желоб. В других случаях рабочие снова вырывали его.

Ленц поймал его пристальный взгляд. "Сигареты, ты идиот".

Сейсс сделал шаг к столам, давая название смелому аромату, который он заметил, войдя в мир Кирча.

"Да, сигареты", - сказал Кирч. "Валюта новой Германии. С каждым днем наша драгоценная рейхсмарка все больше теряет свою ценность. Союзники запрещают нам держать доллары. И все же мы должны покупать и продавать. Мы должны торговать друг с другом. С чем мы остаемся? Сигареты. "Лаки Страйк". Честерфилд. Крейвен А. Они обладают всеми качествами бумажных денег. Существует постоянный спрос, регулируемое предложение, удобный размер, и они служат разумный срок. Лучше всего, если вы очень голодны, вы можете выкурить одну, и, возможно, вы забудете о своем желудке на некоторое время ".

Сейсс ухмыльнулся пустой доброжелательности Кирча. Гротескный поросенок выглядел так, словно за всю свою жизнь не пропустил ни одного блюда, ни одного приема пищи.

Осьминог занял позицию во главе первого стола, жестом приглашая Сейсса и Ленца подойти. "Каждый день моя армия из двух тысяч человек прочесывает улицы Франкфурта, Дармштадта и Гейдельберга в поисках окурков сигарет. Официанты, полицейские, проститутки, у каждого свой участок земли.Их называют Киппенсаммлерами. Сборщики ягодиц. Американцы выбрасывают свои сигареты так без разбора. А почему бы и нет? Они богаты, не так ли? Из семи окурков получается достаточно табака, чтобы сделать одну сигарету, которую я могу продать за четыре рейхсмарки. Завтра это может стоить пять. Я устанавливаю цену. Это мое личное сокровище ".

Кирч вышел из своей "сокровищницы" с новой настойчивостью, ведя их через убежище, через другую стальную дверь и вниз по гигантской канализационной трубе, выстланной бордовым ковровым покрытием. Как и многие толстяки, он двигался быстро, но не без изящества. Два охранника стояли в дальнем конце трубы, обрамляя ряд золотых дверей, которые были спасены из роскошного отеля. Зейсс рассмеялся, когда прочитал имя, выгравированное на дверной кнопке: Vier Jahreseitzen Мюнхен.

Кирч позволил своим поставщикам догнать его, прежде чем кивнул одному из своих телохранителей, чтобы тот открыл дверь. Одного взгляда на офис Octopus было достаточно, чтобы ответить на вопросы любого о том, почему такие строгие меры безопасности были необходимы на два этажа ниже земли в конце городских катакомб. Копи царя Соломона, была первая мысль Сейсса. Затем гробница Тутанхамона, мальчика-фараона, и, наконец, Каринхолл, роскошное поместье Германа Геринга недалеко от Берлина. Огромная комната представляла собой смесь всех трех. Груды женских мехов занимали один угол, стопки гобеленов размером с пол - другой. В стеклянных шкафах была выставлена дюжина бриллиантовых диадем, а под ними - коллекции ювелирных украшений поменьше, не менее впечатляющих сами по себе. Золотые слитки, уложенные на деревянные поддоны, тускло мерцали изнутри закрытого ограждения. Подборка шедевров, развешанных по окрашенным кленовым стенам. Рембрандт, Рубенс, несколько декадентствующих модернистов.

"Присаживайтесь", - сказал Кирч, кладя планшет на стол и устраиваясь в капитанском кресле из кожи левого борта. "Мистер Ленц. Сержант Хассельбах, не так ли?"

"Эрвин Хассельбах", - пояснил Зейсс, усаживаясь в свое кресло. Кирч показался вам подозрительным, или это было его воображение?

"Четыре коробки маргарина, две коробки персиков, коробка батончиков "Херши"..." Кирч зачитал свой отчет, продолжая, пока он устно не каталогизировал все коробки, кроме одной. "И, наконец, тысяча доз пенициллина. Женщины Германии будут благодарны".

Ленц рассмешил Кирча живительным смехом, которого он ожидал.

"На этот раз вы, ребята, выиграли золото", - сказал Кирч. "Восемьсот долларов или восемь тысяч рейхсмарок. Выбирай сам". Он подождал секунду, затем усмехнулся. "Или я мог бы заплатить тебе сигаретами".

"Найн, найн", - пророкотал Ленц, все еще в припадке своего веселья. "Мы возьмем доллары.Danke."

"Восемь сотен долларов"?" Вмешался Сейсс, присаживаясь на краешек стула и выходя один на один с Кирчем. "Это все, что вы предлагаете заплатить нам за всю партию?" Он усмехнулся, чтобы подчеркнуть свое мнение о таком ничтожном предложении. Поскольку ему нужно было разделить сумму с Ленцем, он хотел подтолкнуть Кирча к предложению двух тысяч долларов США. Все меньшее оставляло его проблему нерешенной. "Почему я могу отнести пенициллин только своим коллегам в Мюнхене и получить в два раза больше. Тысяча доз выведет десять тысяч НАС на улицу. Я не предполагаю, что вы занимаетесь розничной торговлей, поэтому, допустим, вы выгружаете весь ящик за четыре тысячи долларов. Двадцать процентов - это все, что вы считаете нужным заплатить своим поставщикам? А как насчет остального? Персики, маргарин, спам ... Боже мой, герр Кирх, этого достаточно, чтобы запастись в бакалейной лавке на углу на месяц. Вы говорите, восемьсот долларов? Боюсь, мы не можем принять. Пойдем, Ханс-Кристиан, нам еще предстоит немного поработать".

Сейсс похлопал Ленца по руке, давая ему знак встать. Кирч следил за ними обоими свиными глазами. Он заговорил, когда двое мужчин подошли к стеклянным дверям.

"Этого достаточно, герр Хассельбах", - крикнул он. "Герр Ленц, пожалуйста, прикажите вашему импульсивному коллеге вернуться на свое место. Ты тоже. Если восемьсот - это слишком мало, возможно, вы можете сказать мне, что уместно? И тогда ты, возможно, захочешь добавить, почему я не должен просто пристрелить тебя здесь и сейчас? Стоимость двух пуль – даже американских – значительно меньше восьмисот долларов".

Сейсс проводил Ленца обратно к их креслам. Когда они сели, он снял очки, протерев их подолом рубашки. "Давайте будем откровенны, герр Кирх. Бизнес идет хорошо. Цены высоки. Спрос еще выше. Вряд ли сейчас время для джентльменов придираться. Стреляйте в нас, если хотите, но я полагаю, вам будет сложнее наткнуться на магазины лекарств такого бесспорного качества. В противном случае заплатите нам три тысячи долларов США, и мы увидимся с вами на следующей неделе ".

"Три тысячи?" - спросил я. Кирч рассмеялся. "Я должен пристрелить вас обоих, чтобы избавить мир от таких высокомерных придурков. Полторы тысячи. Это вдвое больше моего первого предложения. Ты был бы умнее, если бы взял это и убежал ".

"Две тысячи пятьсот, - парировал Сейсс, - и я гарантирую пенициллин".

Кирч облизнул губы, его пухлые щеки пылали. Он наслаждался переговорами. "Две тысячи, и я больше не услышу ни слова".

"Две тысячи двести, и мы будем молчаливы, как могила", - сказал Сейсс.

"Сделано".

Сейсс не смог удержаться, чтобы на короткое время не сбросить с плеч монументальный груз.

Он получил бы свои деньги.

У него был бы его грузовик.

Он был так же хорош, как и в Берлине.

Снова оставшись один в своем подземном сундуке с сокровищами, Отто Кирх вернулся к своему столу и достал грубо напечатанную листовку с заголовком "Разыскивается: живой или мертвый". Он изучил фотографию штурмбанфюрера Эриха Зейсса и сравнил ее со своим мысленным образом человека, который сидел в его кабинете пять минут назад. Хассельбах не был сержантом, это точно. Только у офицера хватило смелости вести подобные переговоры. Но был ли он тем человеком? У мужчины на листовке были светлые волосы, и он был без очков. Тем не менее, было достаточно легко изменить цвет волос и надеть очки. Кирх провел пальцем по лицу Сейсса, кивая головой, поскольку его уверенность росла. Сосредоточившись на глазах на фотографии, он внезапно снова встретился с победоносным взглядом Хассельбаха и подскочил на стуле.

Минуту спустя он поднял трубку телефона и набрал номер. "Ja? Герр Альтман. Хорошие новости. Я думаю, что нашел человека, которого ты так долго искал ".


Глава 25


Человек, который называл себя Клаусом Альтманом, стоял в сосновой роще, в пятидесяти футах от конца мощеной дороги. Он смотрел на вход в скромный маленький дом, благословленный прекрасным видом на крыши Гейдельберга. Хозяин дома был внутри, как и двое его гостей. Но они интересовали его не так сильно, как человек, который еще не прибыл… человек, за тенью которого он следил больше дня.

Альтман снял куртку и аккуратно сложил ее, прежде чем положить на клочок травы. Присев на корточки, он вытащил из кармана носовой платок и вытер лысеющую макушку. День быстро разогревался, и жара заставляла его чувствовать себя некомфортно и, если быть честным с самим собой, нервничать. После встречи с майором Девлином Джадж он усердно работал, чтобы найти след Эриха Зейсса. Тихий голос, которым обладал каждый офицер полиции, говорил ему, что Сейсс станет его пропуском к более важным свершениям в отделе контрразведки армии Соединенных Штатов, на которого он сейчас работал. Выслеживание ваших бывших товарищей было верным способом продемонстрировать вашу лояльность вашим новым хозяевам. Альтман был ничем иным, как способностью к адаптации.

За последние тридцать шесть часов он совершил экскурсию по ночным заведениям, излюбленным бывшими членами СС, – "Хайфиш бар" в Гейдельберге, "Красная дверь" в Дармштадте, "У Митци" во Франкфурте, – не случайно присматриваясь к людям, которые служили с Зейссом в Первой танковой дивизии СС. Он также засыпал свои контакты на черном рынке вопросами о местонахождении Белого Льва. Человек в бегах оставил след. Ему нужны были новые документы, удостоверяющие личность, безопасное место для проживания, женщина и способ покинуть страну. В послевоенной Германии было не так много мест, где можно было приобрести подобные товары и услуги, и Альтман знал их все. Когда позвонил Отто Кирх и сообщил, что видел Эриха Зейсса, Альтман был доволен, но не совсем удивлен.

Кирч предложил своего рода сделку. Гарантия того, что его операции будут проходить без сбоев в течение следующих шести месяцев в обмен на информацию о том, где можно найти Сейсса. (Естественно, Кирч отказался сообщить, где и когда он видел разыскиваемого человека.) Альтман согласился, и Кирх дал ему имя и адрес некоего Ханса-Кристиана Ленца, проживающего в Дармштадте.

Струйка пота попала Альтману в глаз, прервав рассказ о его последнем триумфе. Будь проклята эта жара! Однажды он переедет куда-нибудь, где прохладнее. Где-то в горах, возможно, в Южной Америке. Он слышал, что Перу и Боливия были прекрасны. Многие из его друзей уже были там. Он промокнул глаз своим носовым платком, и вскоре его хорошее настроение восстановилось.

Этот Ленц был упрямым типом. Сначала он пытался отрицать, что даже не знал Сейсса, не говоря уже о том, где его можно найти. Естественно, у Альтмана были методы убедить его в обратном. Семь лет в гестапо научили его всему, что ему нужно было знать о том, как заставить человека говорить.

И информация Ленца была бесценной. Он сообщил, где Сейсс остановился в Гейдельберге, а также имена его сообщников. Он признался, что не верил, что Сейсс покидает страну. Человек с его навыками мог бы сейчас быть в Токио. Итак, спросил Альтман, зачем Сейссу понадобилась тысяча долларов США, если не для того, чтобы сбежать из Германии? Для ответа потребовалось немного уговоров и очень упрямый ноготь большого пальца. Ленц подслушал, как Бауэр и Бидерман обсуждали покупку, которую они собирались совершить у нечестного американского офицера. Он не знал, что именно они покупали, за исключением того, что это находилось на оружейном складе в Висбадене. Еще один гвоздь, и Ленц обнаружил основную жилу. В субботу вечером он сдох. Полночь.

Альтман поморщился при воспоминании. Было неприятно извлекать информацию из камерада. Он считал, что ему повезло, что во время войны его разместили за границей, во Франции, где он был избавлен от таких неприятностей. У него не было никаких угрызений совести, когда он задавал вопросы французам. На самом деле, ему это скорее понравилось. Не кто иной, как агент маки, или подполья, известный как "Макс". Макс был крепким орешком, чтобы его расколоть. Сначала они поработали над его руками. Затем его ноги. Затем его зубы. Ни слова. Альтман был вынужден пойти на радикальные меры. Четырнадцать дюймов шланга, вставленного в задний проход мужчины, за которым последовали двадцать галлонов ледяной воды, сделали свое дело.Опустошенный, мой дорогой.

Настоящее имя Макса было Жан Мулен. Во время войны он был руководителем сопротивления во Франции времен Виши.

Настоящее имя Альтмана было Клаус Барби. Как начальника регионального гестапо, его называли "Лионский мясник".

Барби приготовилась к долгому ожиданию. Он порылся в кармане куртки и вытащил сэндвич, завернутый в вощеную бумагу. Ливерная колбаса на белом. Откусив кусочек, он размял мягкий хлеб во рту. Восхитительно! Внезапно он был очень доволен собой за то, что пощадил жизнь Ленца. Ногти снова отрастили. Он не причинил этому человеку никакого реального вреда.

Улыбаясь, Барби скомкал вощеную бумагу и сунул ее в карман. Он еще ничего не рассказал своему начальству в CIC Augsburg о том, что ему было известно. Они бросались наутек, штурмовали дом и возвращались домой с пустыми воротами. Во-первых, он хотел увидеть Сейсса. Он хотел взглянуть на Белого Льва. Как только он узнает, что самый разыскиваемый человек в Германии остановился на Рудольф-Крельштрассе, 61, он пойдет к своему начальству и представит свой план. Не в Аугсбург, решил он, а в Бад-Тельц. Посвящается майору Девлину Джаджу. Очевидно, что судья был важным человеком. Не менее важно, что он был уважительным. Он был бы уверен, что щедро вознаградит герра Альтмана за его труды.

Мясник из Лиона был уверен в этом.


Глава 26


Jake's Joint был освобожденным рестораном, превратившимся в придорожную закусочную, расположенную в холмистой сельской местности в тридцати километрах к юго-востоку от Мюнхена. "Освобожденный" означало, что американским солдатам понравились скромный ресторан и место для ночлега, и они быстро выселили сорокалетних владельцев, чтобы заявить на него свои права. Единственной выплаченной компенсацией был быстрый пинок под зад и счастье пережить войну.

В девять часов вечера пятницы просторное заведение было под завязку набито военнослужащими, гражданскими лицами и слишком большим количеством женщин, чтобы все они могли быть американками. Группа из десяти человек, собравшаяся на импровизированной сцене, взрывала свинг-мелодии миазмами дыма, пота и выпивки. Стены были увешаны сувенирами, собранными победоносной американской армией, сувенирами, перевезенными из глубинки Италии на пляжи Нормандии, по-видимому, только для того, чтобы украсить дом Джейка. Уличный знак, размещенный над входом, гласил: "Париж, 20 км". Плакат за стойкой бара жизнерадостно провозглашал: "кАльвадос из Бретани – II fait du bien pour la madame, quand le monsieur le boit_!" В приблизительном переводе: "Бретанский кальвадос творит чудеса с женщиной, когда его пьет ее муж!" Столик в кафе с зонтиком, рекламирующим Cinzano, стоял в отдельном углу.

И над всем этим - гулом пьяных разговоров, ревом веселой музыки, звоном тарелок и бокалов – висел хорошо смазанный гул победоносной армии. Сустав Джейка прыгал.

"Что вы пьете, сэр?" - спросил Даррен Хани, когда они с Девлином Джадж расположились за шатким столиком на площадке второго этажа, откуда открывался вид на танцпол.

"Налей мне скотча". Судья услышал, как трубач начал играть первые такты "One O ' Clock Jump", затем добавил: "Что за черт. Сделай его двойным ".

"Это больше похоже на правду. Мы не на дежурстве, майор. Время для некоторых R и R."

Судья наблюдал, как техасец вприпрыжку направляется к стойке. Парень был прав. Ему нужно было немного расслабиться. Он слишком сильно давил на себя, и это начинало проявляться. Тропа от Гармиша до Зонненбрюке ничего не дала. Дитч, фон Лак, Ингрид Бах, ничто из того, что они сказали, не стоило и ломаного гроша. Четыре дня натыкания на один тупик за другим. Как сказал тот парень, "пришло время немного расслабиться".

Судья ослабил его галстук и выставил ноги. Несколько пар начали танцевать, и мало-помалу освободилось место, чтобы они могли заняться своими делами. Он сразу мог сказать, что они были настоящими. Пары работали над своим ритмом, узнавая друг друга, прежде чем перейти к более серьезным движениям. Рослый капрал раскачал свою девушку, затем перевернул ее на спину, переворачивая до тех пор, пока она не приземлилась на ноги. Она покачалась на пару тактов, затем, к восторгу толпы, плавно скользнула по его ногам.

Хани вернулась из бара и поставила на стол четыре стакана скотча. "Ваше здоровье, майор. Не сдавайся прямо сейчас. Это всего лишь битва, а не война ".

Судья взял стакан и поднес его к губам. "Я не сдаюсь. Просто прикидываю, куда мы пойдем отсюда ".

"Половина этой чертовой страны проверяет свои шорты на наличие Сейсса. Что-нибудь обязательно подвернется".

Судья почувствовал одновременно гордость и смущение от безудержного оптимизма молодого человека. Однажды он пил такую же мочу с уксусом. "Будет ли это? А галерея твоего мошенника? Есть что-нибудь от Альтмана или одного из его дружков?"

"Боюсь, что нет, - сказала Хани, - но они ищут". И когда Судья посмотрел ему в глаза для дальнейших объяснений, он отвел взгляд, мгновение спустя появилась его приторная ухмылка вместе с поговоркой dimestore "просто будь терпелив".

Судья отмахнулся от просьбы. Терпение никогда не было его сильной стороной, и теперь, когда оставалось два дня, чтобы выследить Сейсса, у него не было ни одного лишнего. Он сделал глоток скотча, дрожа, когда напиток проник в его горло. "Что он задумал, а, милая? Ты об этом хоть раз подумал? Можете ли вы сказать мне, почему военный преступник, который наверняка натянет петлю палача, решает остаться и искушать судьбу? Он пошел в тот дом не просто так. Скажи мне почему, и я расскажу тебе, что он задумал ".

Хани придвинул свой стул поближе, чтобы не кричать. "Не включай свое воображение на полную мощность. Многие из этих солдат остаются здесь, потому что им больше некуда идти. Они были в России, Франции, Греции или Бог знает где в течение последних шести лет, и последнее, что они хотят сделать, это снова уехать. Они хотят оставаться рядом со всеми друзьями и семьей, которые у них есть ".

"Ты называешь Сейсса домоседом?" Судья возмутился упоминанием. "Разве ты не слышал фон Лак? Он не живет с врагом. Он становится одним из них. Ради бога, Бранденбургер! Этот человек был обучен выдавать себя за врага. Ублюдок, наверное, сидит за соседним столиком".

Хани пожал плечами, на его лице появилось застенчивое выражение. "Похоже, Сейсс добрался до тебя".

"Конечно, он достал меня. Этот сукин сын убил моего брата, выкрал пистолет у меня из рук, а затем, черт возьми, чуть не убил меня. Черт возьми, дело не только в нем. Вся эта перевернутая страна достала меня ". Он начал со второго бокала ликера, расслабляясь, когда алкоголь согрел его желудок. "Не волнуйтесь, сержант. Я не сдаюсь. Я просто надеюсь на перемену удачи ".

Группа выпустила "Air Mail Special", одну из классических песен Гудмена. Кларнет парил над пульсирующими барабанами, саксофоны и тромбон подпрыгивали позади них. Судья постукивал ногой в такт темпу. Обычно песня приводила его в отличное настроение, прямой ритм и медная атака заставляли его на несколько минут забыть о своих проблемах. Сегодня вечером музыка и воспоминания о доме, которые она вызвала, только усилили его беспокойство.

До отмены его приказов оставалось два дня. Сорок восемь паршивых часов.

Он не беспокоился о том, что это будет означать для Фрэнсиса, если он не сможет привлечь Сейсса. Или что поимка Сейсса была единственным способом, которым он мог извиниться перед своим братом за свое высокомерие. Франциск простил бы его по обоим пунктам. Он бы сказал, что главное - это усилие. Но тогда Фрэнки простил бы пьянице всю жизнь, если бы тот на смертном одре извинился. Он также не боялся, что может подвести свою страну – которую он принял в лице Джорджа Паттона и Спаннера Маллинса, – хотя неустанный стремящийся к успеху в нем отчаянно хотел удовлетворить и их тоже.

Смакуя обжигающий аромат дешевой выпивки, Девлин Джадж пристально посмотрел на свои собственные амбиции, свои собственные желания, задаваясь вопросом, не было ли заполучение Сейсса в его руки не просто способом разрешить его собственные нерешенные дилеммы; если Сейсс был трофеем, в котором он нуждался, чтобы доказать, что он так же хорош, как и остальные мужчины в этом месте, зарубка на его поясе сигнализирует об уничтожении еще одного противника. Двадцать девять без потерь.

Сделав еще один шаг, он задался вопросом, был ли Сейсс ответом на спорный вопрос, который мучил его последние четыре года: что, решив продолжить свою работу в прокуратуре США вместо того, чтобы идти на военную службу, он пренебрег своими обязательствами перед своей страной. Или, выражаясь более разговорно, что он был желторотым карьеристом.

7 декабря 1941 года. Жаркий солнечный день в Бруклине. Судья сидит в гостиной своего дома на третьем этаже walkup со своим четырехлетним сыном Райаном. Двое слушают радио, считая минуты до начала матча Чейз-Санборн. Эдгар Берген и Чарли Маккарти. Судья думает, что это была самая смешная чертова вещь, когда-либо попадавшая в эфир. Внезапно музыка обрывается; Джин Отри замолкает, напевая припев из "Одинокого ковбоя". Строгий голос диктора, дрожащий от праведного негодования, объявляющий: "Сегодня утром, в восемь утра по местному времени, силы Императорская японская армия атаковала военно-морскую базу Соединенных Штатов в Перл-Харборе на Гавайских островах." Райан кричит в знак протеста: "больше музыки". Судья обнимает мальчика, притягивает его к своей груди, просит его замолчать, всего на минуту. Ведущий продолжает: "Сообщается, что линкор "Оклахома" и два пока неопознанных судна потоплены с прискорбными человеческими жертвами". И затем слова, от которых у Америки по спине пробежал холодок. "Президент Рузвельт выступит на совместном заседании Конгресса завтра утром в десять утра, как говорят, с просьбой об объявлении войны".

Война. Это, наконец, дошло до Америки. Не через Атлантику, как многие опасались, а из Тихого океана. Неожиданная атака. Война!

И первые мысли судьи, первоначальная реакция интуиции адвоката-новичка тридцати одного года: многие парни собираются покинуть офис и присоединиться к этому делу.Если я останусь на месте и не буду утыкаться носом в точильный камень, я смогу оказаться на вершине кучи, когда этот беспорядок закончится. Армии нужны были "тела, а не умы", как сказал Том Дьюи. Кто был судьей, чтобы не согласиться?

Значит, так оно и было.

Эрих Зейсс был его исповедью и епитимьей, его искуплением и отпущением грехов, и все это было облачено в черно-серебристую униформу с вышитой на воротнике мертвой головой и кровью его брата на манжете.

Теперь, более довольный тем, что он дал название своему разочарованию, Джадж отвернулся от себя и вернулся к музыке. Группа действительно была очень хороша.

"Вы танцор, сэр?" - спросила Хани.

"Я?" Вопрос, прозвучавший из глубины левого поля, заставил судью усмехнуться. "Да, сержант, я знаю один или два шага".

"Продолжай спускаться. Множество дам ждут тебя. Продолжайте и 'sprechen-sie' к ним. В конце концов, теперь это законно ".

Ранее в тот же день Айк созвал пресс-конференцию, чтобы смягчить правила, запрещающие побратимство. Военнослужащие могут свободно разговаривать с детьми и вдовами, сказал он, но должны делать все возможное, чтобы держаться подальше от бывших нацистов и девушек, "хорошо проводящих время".

"Ты продолжай", - сказал судья. "Я собираюсь остаться здесь".

Хани встал из-за стола, опрокинув свой стул. "Не стесняйся. Ты разведен, помнишь? Никто не будет заглядывать тебе через плечо, кроме меня ".

Судья прочел нетерпение в глазах Хани и не смог сдержаться, чтобы часть этого не заразила его. "Продолжай. Может быть, я проиграю через несколько номеров ".

Хани печально покачал головой, вероятно, подумав: "старый пердун не знает, чего он лишается", затем поспешил прочь.

Судья оглядел танцпол, ему было удобнее наблюдать, чем участвовать. Американских девушек было легко выделить. Размазывая помаду или делясь секретами с подружкой, они сбились в кружок по четыре или пять человек, словно ангорские замки, ожидающие штурма. Большинство из них были членами ВАК или секретарями, присланными военным министерством для помощи в управлении американской зоной оккупации. Фройляйны - это совсем другая история. Рассыпавшись по толпе по одному и по двое, они двигались с откровенно сексуальными намерениями. Кошки на охоте. Их глаза были обведены черным карандашом, губы выкрашены в красный цвет пожарной машины. Они никогда не слышали слова "застенчивый". Они носили блузки с глубоким вырезом и платья с высоким. Они показали больше изгибов, чем было у его жены в их первую брачную ночь. Встречая Джо, который им нравился, они откровенно смотрели на него, а затем сопровождали это долгим прикосновением к руке, положив ладонь на оливково-серое плечо. Это была не столько танцплощадка, сколько базар. Мысль о том, что эти женщины были легко доступны, что они практически просили, чтобы их уложили в постель, возбудила его.

Решив, что ему нужно еще выпить, Судья спустился по лестнице и оказался в центре вылазки. Музыка становилась громче, дым гуще, а в голове у него полегчало. Он осознавал каждое движение, каждый взгляд, каждый шепот: "Привет, Джо". Тем не менее, он держал глаза опущенными, стыдясь встретиться с их прямым взглядом. Он напомнил себе, что он наблюдатель, а не участник, но этот усталый голос потонул в спешке. Он попытался сказать: "джентльмен так себя не ведет", и получил те же результаты. Вздернув подбородок, он окинул оценивающим взглядом юных фрейлин вокруг него. Он был шокирован и, если честно, взволнован тем, что они приняли его наглый взгляд.

Судья нашел бар и заказал скотч, радуясь минутной передышке от рукопашной. И все же, как только напиток был налит, черноволосая девушка лет двадцати протиснулась рядом с ним, взяла полный стакан в кулак, как будто она хватала банку Schlitz, и опустошила его одним большим глотком. Она смотрела на него достаточно долго, чтобы он заметил, что она очень хорошенькая, затем взяла его руку и положила себе на грудь. "_Коммон, Шатци_", - сказала она хрипло, на каком-то ломаном английском, - "Отведи мне свой дом, капитан. Ты датти Янки бастид. Меньше капризничать ".

Голодная рука мяла его брюки. Судья отдернул руку, отчитывая ее на точном немецком языке берлинца. "Этого достаточно, милая. Иди и найди мальчика своего возраста. А теперь беги вперед".

Наблюдая, как она исчезает в толпе, голодный взгляд судьи был прикован к серебристой вспышке. Высокая, томная блондинка в атласном платье танцевала щека к щеке с пятидесятилетним мужчиной с отвисшей челюстью и тремя звездами на каждом плече. Судья не мог видеть ее лица, но он мог видеть лицо генерала и сразу узнал его. Лесли Карсуэлл, командующий Седьмой армией, со штабом которой Джадж разговаривал накануне, чтобы договориться о встрече в Зонненбрюке. Пара покачивалась в такт музыке, и когда песня подошла к концу, Карсвелл преклонил колено и галантно заключил женщину в свои объятия.

Именно тогда Ингрид Бах откинула голову и посмотрела прямо на Девлина Джаджа.


Глава 27


Первой мыслью судьи было, что это не могла быть Ингрид Бах. Он не стал бы причислять женщин в заведении Джейка к проституткам, но они также не были образцами добродетели. Война вынудила их испытать ужасные трудности, и, чтобы выжить, они решили сотрудничать со своими оккупантами. Их наградами были шелковые чулки, батончики "Херши", сигареты, возможно, даже место, где можно остановиться на пару недель. Это было решение, вызванное экономической необходимостью, что и сделало ее внешность еще более поразительной. Ингрид Бах вряд ли можно было назвать бедной. Женщина жила в доме размером с музей Фрика!

Уверенный, что он ошибся, судья вернул свое внимание к ней. Она аплодировала вместе с толпой, но все еще смотрела на него. Глаза цвета морской волны, острый нос, светлые волосы, теперь безукоризненно выкрашенные и уложенные – все это в одно мгновение сговорчиво развеяло его сомнения. Он практически ожидал, что она подойдет и начнет читать ему лекцию о бедной серне, застреленной в ее поместье. И ничто не могло послужить более убедительным подтверждением, чем выражение крайнего стыда, тенью пробежавшее по ее лицу, когда она тоже узнала его.

Внезапно все пришли в движение. Группа перешла к "Body and Soul", толпа начала танцевать, и она растворилась, серебряный веер медленно вращался на дальней стороне танцпола.

Судья покинул свой пост у стойки и прорвался сквозь толпу. Заметное унижение Ингрид преследовало его всю дорогу, придавая его походке агрессивный оттенок и воскрешая его прежнее чувство вины. Он едва ли заслужил право действовать так же дико безответственно, как мужчины вокруг него. Он не перебирался через Альпы и не бросал вызов испепеляющему огню на пляже Омаха. Он не прорывал Линию Зигфрида и не пробивался с боями через Рейн. Черт возьми, он даже не поехал в учебный лагерь. Наоборот. Последние три года он носил серые фланелевые костюмы и рубашки из египетского хлопка, три дня в неделю питался в "Тутс Шорс", а два других - в "Шрафтс".

Тела, а не умы, сказал себе судья. Он тоже служил своей стране.

Пересекая зал, он столкнулся с Хани щекой к щеке с фройляйн, затем протиснулся между двумя парами, практически склеенными в талии. Ингрид Бах увидела, что он приближается, и уткнулась головой в плечо Карсвелла. Судья не замедлился ни на мгновение. Добравшись до Карсуэлла, он смело похлопал его по плечу.

"Прошу прощения, сэр, но могу я со всем уважением вмешаться?"

Карсуэлл отпустил руку Ингрид и уставился на потный лоб судьи, ослабленный галстук и тени на пять часов. Очевидно, он подумал, что мужчина пьяница. "Вы можете со всем уважением отправляться к черту, майор".

Мгновенный осмотр дал судье возможность открыться, в которой он нуждался. Одним плавным движением он проскользнул перед генералом, нашел руку Ингрид и позволил толпе увести их прочь.

Ингрид Бах приподнялась на носок, чтобы взглянуть на возмущенное лицо Карсвелла. "Очень дерзко, майор. Браво".

"Вы знаете нас, жителей Нью-Йорка. Мы не всегда самые воспитанные парни в мире, но у нас есть сердце ".

"Сердце? Когда ты уходила вчера днем, ты была положительно фригидной. Все по делу. Я думал, мы могли бы, по крайней мере, быть сердечными ".

Судья примирительно улыбнулся. Он был бы сердечнее на шаг, если бы это могло помочь выжать из нее какую-нибудь информацию о Сейссе. "Я был немного ошеломлен домом и встречей с твоим отцом. Трудно понять, кому ты можешь доверять в этой стране ".

"Может быть, и так, майор. Но несправедливо судить о целой нации по действиям немногих ".

Судья кивнул, задаваясь вопросом, к какой группе она причислила себя. Без сомнения, первый. Еще один невинный свидетель.

Музыка усилилась, когда дошла до первого припева. Судья был осторожен и держал Ингрид подальше от себя, чтобы их тела не соприкасались. Она была на несколько дюймов ниже его, и он представил, что если она подойдет на шаг ближе, то прекрасно поместится в его объятиях. Это доставило ему огромное удовольствие. Виновато, он задавался вопросом, почему.

"Давно знаешь Карсуэлла?" спросил он, интересуясь их отношениями.

"Я?" Она восторженно улыбнулась. "Да, на самом деле, стареет. Мой двоюродный брат, Чип Де Хейвен, познакомил нас много лет назад. Мы старые друзья ".

"Чип Де Хейвен – из Государственного департамента? Я не знал, что Карсвелл был из Нью-Йорка. Я всегда принимал его за южанина. Отрасти ему бороду, и он был бы похож на Роберта Ли ".

"Нет, на самом деле, он..." Внезапно Ингрид отвела глаза, и ее улыбка погасла. "Ты поймал меня на лжи. Я не знаю генерала Карсвелла. Я понятия не имею, откуда он родом. Он уже несколько недель приглашает меня на свидание. В конце концов, я сдался и сказал "да". Я надеюсь, ты не думаешь, что я..." Ее слова оборвались, когда ее взгляд опустился на землю. "Я очень смущен".

"Не будь".

"Послушай, если хочешь знать, почему я здесь, то по той же причине, что и другие девушки. Я не одобряю бедность".

"Но ты же Бах!"

Она издала ироничный смешок. "Разве ты не слышал папу этим утром? У нас ничего не осталось. Мой брат Эгон взял под свой контроль бизнес два года назад. Он убедил фюрера, что для того, чтобы "Бах Индастриз" перешла к следующему поколению в целости и сохранности, бизнес в целом должен быть передан ему. Эгон дал нам несколько сотен тысяч рейхсмарок в качестве компенсации и Зонненбрюке, конечно. Он думал, что проявляет щедрость, но деньги были потрачены еще до окончания войны. Мне повезло, что меня не исключили из Зонненбрюке. Карсуэлл намекнул, что это было бы отличным убежищем для офицеров."

"Должно быть, ему нравится замша". "Это не смешно, майор", - строго ответила она, но за тоном ее школьной учительницы он уловил озорной юмор.

Они несколько тактов раскачивались в такт музыке, чувствуя себя все более комфортно друг с другом. Когда музыканты вышли на мостик и темп ускорился, судья даже отважился на скромное вращение. Ингрид идеально отреагировала на его указание, отпустив его руку, повернувшись под его вытянутой рукой, затем вернулась к нему с самой чопорной из улыбок.

Судья быстро отвел взгляд, понимая, что наслаждается собой больше, чем позволяют обстоятельства. Но секунду спустя он приложил губы к ее уху, тихо говоря. "Я попросил об этом танце, чтобы еще раз извиниться за то, что побеспокоил твоего отца этим утром. Я должен был поверить вам на слово о серьезности его болезни. Мне жаль."

Ингрид склонила голову. "Извинения приняты, но мне все еще любопытно, почему вы думали, что я знаю, где был Эрих Сейсс?"

"Даже самые умные преступники направляются к своим женам или подругам, когда их преследуют. Большинство знает, что мы присматриваем за их близкими, но они ничего не могут с этим поделать. Я думаю, они понимают, что в конечном итоге их поймают или убьют, поэтому они готовы рискнуть и окончательно попрощаться ". Он не хотел говорить, что ему больше негде было искать.

"Я бы подумал, что он уехал из страны. Объявитесь через месяц или два на одной из тех подводных лодок, которые продолжают всплывать в Южной Америке ".

"Неплохое предположение, за исключением того, что мы видели его в среду утром в Мюнхене".

"Ты видел Эриха?" Было невозможно не услышать страдание в ее голосе.

"Я столкнулся с ним у его дома. Если бы все обернулось по-другому, у меня не было бы возможности посетить Зонненбрюке ". Он пожал плечами, показывая, что это его вина, что Сейсс сбежал. "У тебя нет никаких идей, зачем он туда поехал?"

"Чтобы увидеть своего отца?" Предложила Ингрид. "Почему кто-то из нас возвращается домой?"

"Нет, дом был разрушен. Брошенный. Я просто подумал, что если он рискнет пойти туда, он мог бы рискнуть прийти повидаться с тобой ".

"В этом я сомневаюсь, майор".

"Ты уверен, что он не свернулся калачиком в одной из твоих спален? Восхищаешься своей дрезденской коллекцией?" Ингрид была его последней связью с Сейссом; он лишь неохотно отказался от нее.

"Нет, майор. Он не такой". Ее железный взгляд положил конец всем дальнейшим расспросам.

В этот момент толпа сомкнулась вокруг них, как будто делая коллективный вдох, и судья оказался щека к щеке с Ингрид Бах. Он неловко улыбнулся, пытаясь сказать, что это была не его идея, но улыбка не помогла замедлить бешено колотящееся сердце. К его удивлению, она тоже улыбнулась, подняв свой изящный подбородок и положив его на плечо. Запах ее духов, близость ее арктических светлых волос, давление ее гибкого тела – после двух лет без женщины это было невыносимо. Желание разлилось по его телу, лихорадка была настолько всепоглощающей, что стала почти осязаемой. Это захватило его; это задушило его; это послало электрический разряд, пробежавший от подушечек его ног до корней волос. Бессознательно его руки крепче сжали ее крепкую талию. И это была не единственная часть его, сжимающаяся от желания. Вздрогнув, он понял, что полностью возбужден. В "состоянии греха", - сказал бы Фрэнсис со смешком. Танцуя рядом с ним, Ингрид, должно быть, заметила. Он изящно выгнул спину, чтобы ослабить давление своего тела на ее, но это было невозможно. Давка танцоров была просто слишком сильной.

Музыка замедлилась, и рожки несколько тактов удерживали последнюю ноту. Судья быстро опустила руки и зааплодировала. "Спасибо, что развернулись на танцполе. Мне это понравилось ".

Ингрид ответила с изящной вежливостью. "Мне было очень приятно. Вы прекрасный танцор, майор."

Глядя в ее глаза, Джадж испытал отчаянное желание обнять ее и крепко поцеловать в губы. Он почувствовал, как его голова движется к ней, его тело приближается. Поймав себя в последний момент, он отвел взгляд и остановился, мгновенно пристыженный и смущенный своей необузданной алчностью. "Тогда спокойной ночи", - пробормотал он, делая неуклюжий шаг назад.

"Спокойной ночи", - тихо сказала она, затем повернулась и исчезла в толпе. Судья огляделся вокруг, ожидая увидеть Карсвелла, несущегося к ним, из его ушей валил пар. Но генерала нигде не было видно. Судья подошел к барной стойке и заказал еще один скотч. Он почувствовал панику, как будто только что избежал столкновения с машиной. Приветствуя напиток, он одним движением опрокинул его обратно. Что за бардак! Отрицать это или нет, но он, прокурор Соединенных Штатов, офицер армии своей страны, был очень увлечен дочерью одного из самых известных военных преступников Германии, бывшей невестой человека , за которым он охотился. Часть его склонилась перед натиском вины, но часть его отказывалась, и он знал, что это было заклинание, которое наложило на него ее физическое присутствие.Подожди до завтра, сказал он себе.Все это уже пройдет. Почему-то его это не успокоило.

На мгновение он обратил внимание на суматоху в задней части здания. Солдаты и гражданские взбежали по лестнице и образовали живую, неистовую толпу. Толпа собралась у мансардных окон, которые выходили на захламленную парковку позади клуба. Он услышал крики "Положи это", "Иди домой, Фриц" и "Убирайся, пока можешь".

Судья взбежал по лестнице и протолкался сквозь толпу. Он был удивлен, обнаружив веселое настроение, когда солдаты, встав на цыпочки, спрашивали друг друга: "Что ты видишь?" с нескрываемой похотливостью. Может быть, парня поймали с афраулейн на месте преступления в его джипе, подумал он, и его приятели слегка подшучивали над ним.

Менее чем в двадцати футах от нас прогремел выстрел, и кто-то сказал: "Вы промахнулись, генерал. Попробуй еще раз ".

Может, и нет, подумал Джадж, почувствовав запах порошка еще до того, как раздался смех. Тыча ножом вперед, он мог видеть силуэт пистолета, ленту дыма, выходящую из его дула.

"Что происходит?" - спросил он дико ухмыляющегося солдата.

"Генерал собирается прикончить его фрицем".

"Что?" - спросил я. Это было трудно расслышать из-за хриплого гула.

"Тупой немецкий сукин сын пытается украсть запасное колесо с генеральского джипа", - сказал солдат. "Не останавливается, даже если мы кричим на него".

Судья оттолкнул мужчину в сторону и выглянул в ближайшее окно. На парковке мужчина отважно пытался оторвать запасное колесо от задней части джипа. Казалось, он не обращал никакого внимания на свистки и предупреждения, направленные в его сторону. Или стрельба.

Судья посмотрел направо от себя. Отделенный кордоном солдат, генерал Лесли Карсвелл оперся рукой об оконное стекло и произвел еще один выстрел.

"Стоп!" - заорал судья, несмотря на то, что раздались одобрительные возгласы. Выглянув в окно, он увидел, что потенциальный вор упал на землю. Он не был мертв, просто ранен. Приподнявшись на одно колено, он пополз через парковку.

"Нанесите ему еще один удар, генерал", - настаивал голос южанина. "Немного горячей зацепки пошло бы мальчику на пользу".

Безумно улыбаясь, Карсвелл вытянул руку и прицелился в окно. "Просто смотри, сынок".

"Не стреляйте", - крикнул судья. "Разве ты не видишь, что человек ранен?"

Карсвелл повернулся на голос судьи и, узнав его, сказал: "Это граница, черт возьми, и этот фриц получит порцию пограничного правосудия". Он кивнул коренастому сержанту в пропитанных потом брюках цвета хаки рядом с ним, затем направил пистолет на судью. "Уберите этого человека отсюда. Он представляет угрозу ".

Мускулистый солдат пробрался сквозь толпу, положив руку на плечо судьи. "Проваливай, майор".

Судья схватил мужчину за тунику и нанес сильный апперкот в подбородок, отправляя сержанта на пол. Если бы это была граница, он бы установил свой собственный закон. Капрал вдвое меньше его прыгнул на его место и ударил судью в живот, но судья был слишком взбешен, чтобы что-либо почувствовать. Парень из Бруклина был жив и здоров и хотел набить морду любому, кто встанет у него на пути. Он, запинаясь, переступил, затем обрушил свой лоб на нос капрала, сломав его и отправив мужчину на пол.

"Карсвелл", - крикнул судья, раздвигая аудиторию. "Ты не убиваешь человека за то, что он украл твою покрышку".

Карсвелл украдкой взглянул на судью. Он поспешно положил руку на подоконник, поднял пистолет и выстрелил. Голоса толпы смолкли как раз в тот момент, когда прозвучал выстрел из оружия. Судья повернул голову и вгляделся в парковку. Вор лежал лицом вниз в десяти ярдах от джипа. Он больше не двигался.

"Я убью любого гребаного нациста, который мне понравится", - сказал Карсвелл, убирая пистолет в кобуру. "Этот мальчик нарушал комендантский час и воровал у офицера общего назначения. У меня есть все права защищать собственность Соединенных Штатов Америки. Помните, майор, теперь это наша страна. Наши законы. И наши женщины".

Карсвелл протиснулся мимо него и неторопливо спустился по лестнице.

Господи, подумал Джадж, этот придурок только что убил беззащитного человека, а выглядит так, будто сыграл в бильярд и хорошенько поссал. Наблюдая за тем, как он важно идет к барной стойке, он почувствовал, как внутри него разливается красная волна. Это был не гнев или ярость, это было нечто большее, страстное и глубоко прочувствованное желание увидеть, как свершается правосудие. Чтобы кулаками подтвердить свою решимость построить лучший мир.

Карсуэлл не предвидел приближения удара. Судья просто схватил его за плечо, развернул и нанес ему самый сильный правый хук, какого он когда-либо наносил за всю свою жизнь, полную драк в баре, уличных потасовок и трущобных потасовок. Карсвелл выплюнул зуб, а затем упал, как камень.

Хани материализовалась из толпы, вцепилась в руку судьи и потащила его к входной двери. "Мы должны немедленно отправляться, майор".

"Я приму свое наказание", - сказал судья, пожимая руку рыхлой Хани. После того, как на парковке застрелили человека и избили генерала с тремя звездами, военная полиция могла быть там в любую минуту. Повернувшись к бару, он заметил Ингрид Бах, помогающую Карсвеллу подняться на ноги. Против его воли вспышка ревности обожгла его щеки. Как она могла даже смотреть на этого сукина сына? Он чувствовал себя так, словно она вонзила нож ему в живот и медленно поворачивала его. Он бы никогда не научился.

"Майор, военная полиция уже здесь", - говорил Хани, его резиновое лицо было еще более оживленным, чем обычно. "Они ждут нас у входа".

"Чего они ждут? Если они хотят меня арестовать, они могут войти ".

"Черт возьми, майор, дело не в том, чтобы вы ударили генерала – с этим вам придется разобраться позже". Хани физически взяла его за плечи и встряхнула. "Мы поймали его. Я говорил тебе быть терпеливым. Он в Гейдельберге".

Судья почувствовал, как выпивка, адреналин и острое влечение к Ингрид внезапно рассеялись. На их место пришла нервная энергия, чистое, жгучее возбуждение.

"Сейсс. Ты говоришь о Сейссе? Он в Гейдельберге?"

"Да, сэр", - крикнул Хани, теперь улыбаясь и энергично кивая головой. "Альтман выследил его. Белый лев - наш ".


Глава 28


Рано на следующий день, в оцепеневшей хижине квонсет на аэродроме Y31 на окраине Франкфурта, пятеро мужчин собрались за столом переговоров, чтобы в третий и последний раз пересмотреть свой план поимки Эриха Зейсса. Каждый по-своему выдавал беспокойство, грызущее его изнутри. Спаннер Маллинс рванул манжету своей великолепно отглаженной униформы, переводя взгляд с одного человека на другого, как будто пытаясь угадать, у кого туз пик. Даррен Хани ссутулился на своем стуле, барабаня руками по столу, его дерьмовая ухмылка спрятана в надежном месте. Рядом с ним сидел немецкий информатор Клаус Альтман, прямой, как шомпол, в своем слишком просторном костюме, со лбом, покрытым испариной, хрустел один сустав, затем другой. Аутсайдер и хочет, чтобы все это знали.

Ближе всех к судье стоял генерал-майор Хэдли Эверетт, щеголеватый начальник разведки Паттона, поглаживая свои азартные усы и бубня о необходимости арестовать Сейсса до прибытия "Большой тройки" в Берлин.

"Джорджи сказал мне, что Айк рассчитывает на хорошие новости, которые он передаст президенту Трумэну, когда они втроем встретятся завтра в Берлине", - сказал Эверетт. "Наши усилия по привлечению Сейсса совпадают с началом операционной фазы Tally Ho. Я не могу представить лучшего способа начать дело, чем поймать Сейсса. Это подало бы Фрицу правильное сообщение, - он бросил на судью издевательский взгляд, пристальный взгляд задержал его на секунду, прежде чем отойти в дальний угол, - не говоря уже о том, что высвободил бы некоторые драгоценные ресурсы и угодил всем, кого это касается ".

Отлично, подумал Джадж, он должен был догадаться, что кто-то превратит охоту на Сейсса в политический футбол. Украдкой взглянув на часы, он увидел, что было только два пятнадцать. Температура была девяносто и поднималась. Вентилятор над столом вращался слишком медленно, чтобы делать что-либо, кроме как разгонять клубы сигаретного дыма от одной стороны хижины к другой. Он чувствовал себя несчастным. Его голова стучала в такт сердцу. Его язык покрылся шерстью. И неудивительно ... Прошлой ночью он прикончил полбутылки выпивки. Как будто этого было недостаточно, костяшки пальцев его правой руки болели так же сильно, как и ушибленные ребра. Все утро он ждал сообщения о том, что генерал Карсуэлл выдвигает обвинения. Смеясь, Маллинс сказал ему, чтобы он не волновался. Айку было бы не слишком приятно узнать, что генерал-лейтенант под его командованием считает избиение невооруженных, пусть и вороватых, немцев частью развлечения пятничного вечера.

Когда Эверетт закончил говорить, Маллинс неуклюже поднялся на ноги и подошел к южному концу стола, где обратился к классной доске, установленной на роликах. Черную доску украшала схема Висбаденской оружейной палаты.

"Еще раз для тех из вас, кто на трибунах", - начал он, и судья увидел, как Эверетт сверкнул улыбкой. Одно очко в пользу Спаннера. "Сумерки опускаются в 22:30. В 22:45 мы выведем наших парней на позиции вокруг арсенала. Военнослужащие Семьдесят третьей роты военной полиции будут разделены на четыре взвода и размещены здесь, здесь, здесь и здесь." Он стукнул мелом по четырем углам заставы. "Сержант Хани поведет взвод напротив входа. Два взвода с вашим покорным слугой будут находиться напротив гаража, а один останется в резерве за периметром установки. Мы устанавливаем клиги внутри гаража, чтобы, когда мы получим сигнал от главного судьи, мы могли осветить ублюдков и убедиться, что никто не застрелит одного из наших, а именно злодейского капитана Джека Риццо. Ты можешь встать и поклониться".

Риццо сидел в дальнем углу хижины квонсет вместе с парой грубых полицейских, которые составляли ему компанию. Услышав свое имя, он мрачно улыбнулся и мудро решил не отвечать. Его задержали в 10:30 тем утром, когда Джадж, Маллинс и Хани направлялись во Франкфурт на армейском транспорте. Согласно неназванному источнику Альтмана, Сейсс вел дела с американским офицером, который контролировал ключи от оружейного склада в Висбадене. Поскольку в городе был только один оружейный склад, путь быстро привел к Риццо, который, как оказалось, уже был под подозрением в продаже российского оружия своим коллегам-солдатам. Поставленный перед выбором между пятнадцатью годами в Ливенворте или увольнением с позором, Риццо не только признался в своих преступлениях, но и пообещал свое полное сотрудничество.

"Что касается вас, капитан", - продолжил Маллинс, указывая пальцем на смуглого торговца на черном рынке, "вы должны вести себя действительно очень хладнокровно, что, я полагаю, не должно представлять никаких проблем для человека с вашими криминальными наклонностями. Ты должен отвести своего приятеля, Фицпатрика, как называет себя мистер Сейсс, и любого, кто его сопровождает, в оружейный склад и отвести их прямо к тому месту, где мы собрали оружие." Маллинс указал на отсек в глубине оружейной, примыкающий к дверям, ведущим в гараж. "Понимаешь?"

Риццо сказал "да".

"Хороший парень. И там ты будешь ждать, поддерживая светскую беседу, крутя большими пальцами, ковыряя в своем итальян-ском носу, нам все равно, пока не услышишь мой сигнал ". Тут Маллинс извлек из складок своей униформы серебряный свисток и хорошенько в него дунул. Все поспешили заткнуть уши, и судья с удовлетворением отметил выражение дискомфорта на лице Эверетта. " И когда ты это сделаешь, у тебя хватит ума оторваться от земли вдвое быстрее. Поймал этого парня-о? Помни, рядом с тобой будет друг. Не так ли, Дев?"

Заметив свою реплику, судья подошел к доске. Он взял у Маллинса мел и нарисовал "x" рядом с маленькой коробкой, которая указывала, куда Риццо положил оружие, которое Сейсс хотел приобрести. "Я буду лежать на вершине штабеля ящиков, прямо над вами и позади вас, капитан. Тебе не нужно ни о чем беспокоиться. Я буду присматривать за тобой все время, пока ты будешь в арсенале. Просто не забудьте вывести Сейсса на открытое место, чтобы была прямая линия огня от гаража до оружия. Мы не хотим, чтобы он играл в прятки в арсенале. Слишком много оружия и слишком много боеприпасов."

Указав Риццо, где будет находиться Маллинс, судья снова спросил себя, чего Сейсс хотел от российского оружия и униформы. Как он смог так быстро найти своих бывших товарищей. И как (по словам информатора Альтмана) он получил в свои руки пару тысяч долларов еще до того, как начал продавать товары, похищенные пиратским путем из армейского конвоя? Возможно, он выкапывал наличные обратно на Линденштрассе вместе с собачьими жетонами. Или, может быть, кто-то другой дал ему деньги.

К сожалению, судья казался единственным человеком за столом, обеспокоенным мотивами Сейсса. Все остальные были сосредоточены просто на том, чтобы добиться ареста. В конце концов, как указал Эверетт, как только они поймают Сейсса, не будет иметь ни малейшего значения, что он хотел сделать с оружием. Даже Хани согласилась. Он сказал, что четыре винтовки, четыре пистолета и четыре формы - это едва ли повод для беспокойства. Что касается грузовика, никто не имел ни малейшего представления, чего хотел от него Сейсс, и никого это не волновало. Конец обсуждения.

Но судья никогда не был удовлетворен закрытием дела с кучей вопросов, оставшихся без ответа. Простое любопытство требовало, чтобы он знал, что задумал Белый Лев, какую "последнюю гонку за Германию" он планировал провести. В конце концов, если Сейсс потерпит неудачу, вполне может найтись кто-то, готовый занять его место. Повторяя вопросы, судья снова и снова приходил к одному и тому же выводу. Сейсс действовал не в одиночку, а как часть более масштабного заранее разработанного плана. Слово "заговор" пришло на ум, затем улетучилось. Только поймав его, можно было судить о масштабах его усилий.

"Когда я увижу, что вы в безопасном месте, я дам сигнал полковнику Маллинсу, чтобы он приказал своим людям отправиться в оружейный склад", - продолжил он. "Три щелчка по рации, верно, полковник? Мы включим сирены, распахнем двери гаража и включим kliegs. Звука и света должно быть достаточно, чтобы заставить всех замереть на месте ".

"Ты имеешь в виду, что они обоссались, не так ли, Дев?" Маллинс раскололся, и все засмеялись, даже судья.

"Думаю, что да".

План был его творением, вариацией на тему стандартного "приманка и ожидание". Однако это была идея Хани поместить человека на склад, и, к своему ужасу, Судья услышал свой собственный голос, добровольно соглашающийся на эту роль. Он бы предпочел забрать Зейсса и его дружков в их убежище в Гейдельберге. Однако Сейсс был скрытным. По словам Альтмана, он и его товарищи рано утром вышли из дома, и все разошлись в разные стороны. Это был арсенал или ничего.

Положив мел на поднос, судья подошел к Риццо и положил руку ему на плечо. "Если все пойдет по плану, все выйдут оттуда целыми и невредимыми.Капише?"

Риццо угрюмо усмехнулся. "Capisco. "

"Тогда ладно. Мы объявляем перерыв до 20:00 часов ".


***

Клаус Альтман схватил судью за руку, когда они пересекали взлетно-посадочную полосу и направлялись к джипам, которые должны были отвезти их в Гейдельберг.

"Итак, герр майор, похоже, вы получите своего Белого льва".

"Пока он показывает, я не вижу, что может пойти не так".

"Я уверен, что ничего не пойдет не так. И все же, я вижу, тебе любопытно. Внутри вы спросили, что Сейсс делает с униформой Ивана, его оружием. Ты действительно понятия не имеешь?"

Судья пожал плечами, заинтересованный взглядами Альтмана, но не желающий поощрять его. Этот человек должен был получить повышение по службе и прибавку к зарплате, если Сейсса поймают. Это было уже слишком. "Ты что, не слышал остальных? Не имеет значения, что он делает, главное, чтобы мы его поймали ".

"У меня есть свои собственные идеи. Униформа, оружие, грузовик с полным баком бензина и дополнительными канистрами. Кажется, он планирует поездку ".

"Это все, что я собрал".

Альтман потянул себя за манжету. "Он направляется на восток, герр майор. На восток."

"На восток", - повторил судья. Это слово заставило его вздрогнуть.

Альтман кивнул, улыбаясь своей похотливой ухмылкой. "Вопрос в том, почему".


Глава 29


Где они были?

Эгон Бах поднес трубку к уху, проклиная бесконечные звонки. Возьми трубку, - проворчал он. Возьми трубку! Он нетерпеливо сдвинул очки большим пальцем на переносицу, не обращая внимания на то, что стекла запотели от пота. В течение двух часов он звонил, набирая номер каждые пять минут, позволяя телефону звонить двенадцать, пятнадцать, двадцать раз, прежде чем повесить трубку. Американцы выследили Сейсса. Они обнаружили его намерение приобрести российское оружие и транспорт. Этим же вечером была спланирована засада, чтобы захватить его. Возьми трубку!

Эгон стоял в кабинете заводского мастера на производственном этаже седьмого сталелитейного завода Bach в Штутгарте. За стеклянной перегородкой маячили двое полицейских, его постоянные сопровождающие, когда он выходил за пределы виллы Людвиг. С благословения МАСС он приехал, чтобы проконтролировать первоначальное переоснащение завода. Оборудование, годами использовавшееся для производства броневых листов, военных тракторов и 88-х годов, перенастраивалось для производства продукции, предназначенной для гражданской, а не военной экономики. Большие оружейные токарные и фрезерные станки в механических мастерских двадцать и двадцать один, которые использовались для производства тяжелых орудийных стволов, будут заменены на производство стальных балок и канализационных труб. Третий шиномонтажный цех, в котором работают двадцать три токарных станка, дюжина шлифовальных станков и два патронташных станка, отныне будет заниматься изготовлением трамвайных колес вместо артиллерийских снарядов большого калибра.

Бизнесмен в Эгоне должен был быть в восторге. Клиенты оставались клиентами независимо от покроя или цвета их одежды. И американцы заплатили наличными. Но сегодня Эгон был не столько генеральным директором, сколько сыном своей страны, и суматоха, происходившая как раз тогда в юго-восточном углу завода, привела его в ужас. Целая компания американских инженеров собралась вокруг гигантского пресса весом 15 000 тонн, роясь на нем, как пчелы в улье. Пресса была монументальной. Опорная плита имела пятьдесят футов в длину и сорок футов в ширину. Четыре направляющих столба из нержавеющей стали имели высоту шестьдесят футов и могли направлять штамповочную плиту с усилием около тридцати миллионов фунтов. 15 000-тонный пресс был, так сказать, жемчужиной в короне семьи, ответственной пятью годами ранее за создание "Альфреда Гешутца", крупнейшего мобильного артиллерийского орудия, построенного в истории человечества.

Эгон мысленно увидел пушку так ясно, как будто изучал ее чертежи: полированная стальная пушка длиной 100 футов и весом 250 тонн. Высотой почти в три этажа, установленный на собственном железнодорожном вагоне, он выглядел как чудовищный танк, но вместо башни был казенный блок размером с локомотив. Пушка majestic стреляла бронированными артиллерийскими снарядами длиной двенадцать футов без метательной гильзы, каждый из которых весил 16 000 фунтов. Все знают, как стреляет винтовка. Тогда представьте себе взрыв, когда выпускается семитонный снаряд с достаточно мощной взрывчаткой, чтобы разнести его на двадцать пять миль в тылу врага! Несмотря на свой испуг, Эгон злорадно усмехнулся при воспоминании. Апокалипсис! Это был звук апокалипсиса!

Эгон наблюдал, как подкатил передвижной кран, на крюке которого болталась корзина для рабочих из стальной сетки. Двое солдат внутри корзины накрутили железный трос на самую верхнюю шестерню. Раздался свисток, и корзина была опущена на пол. Последовал контролируемый взрыв, окрещенный клубом серого дыма. Кран с грохотом двинулся вперед, поднимая инженеров в назначенное место, где они подняли большой палец вверх, сигнализируя, что шестерня успешно сорвана.

Первый шаг в демонтаже массивного пресса.

Еще один акт выхолащивания рейха.

Проведя рукой по своим коротко остриженным волосам, Эгон приподнялся на цыпочки и покачал головой. Внизу, в толпе – среди, но явно отдельно от американских инженеров - стояли четверо представителей советского правительства, узнаваемых по их грубым шерстяным курткам и более грубым славянским чертам лица. Все улыбались, как школьники.

Недочеловек, - прошипел Эгон.

Хотя американские инженеры были ответственны за демонтаж пресса, великая машина не предназначалась для Питтсбурга, Детройта или даже Лонг-Бич. После разборки его поместили бы в поезд, который увез бы его на восток, к его новому дому, куда-нибудь в Союз Советских Социалистических Республик. Пресса, которая создала theAlfried Geschutz, вскоре окажется на службе у Сталина и его жирных товарищей.

Не в силах больше смотреть, Эгон сорвал очки с лица и начал энергично чистить линзы. Всего год назад Bach Industries контролировала крупные промышленные объекты в двенадцати странах: вольфрамовые рудники во Франции; руду в Греции; судостроение в Голландии; металлургические заводы на Украине. Все перечисленные в книгах по цене приобретения: одна рейхсмарка. Награды благодарной нации. Теперь они исчезли, вернулись к своим бывшим владельцам. Было жаль, но он не мог винить себя за их проигрыш. Похищение Bach Industries у него на глазах, ну, это было совсем другое дело.

Надев очки, Эгон в последний раз набрал номер Гейдельбергской телефонной станции. Когда в двухстах километрах к северу зазвонил телефон, он провел ухоженным пальцем по пуговицам своего жилета. Возьми трубку, пробормотал он. Возьми трубку. Это дело рук Сейсса, решил он. Этим человеком было невозможно управлять. О чем он мог думать, отправляясь на черный рынок, когда его фотография была расклеена по каждому квадратному дюйму американской зоны оккупации? Считал ли этот человек себя бессмертным? Было ошибкой использовать его после того, как он убил Дженкса и Влассова. Сейсс был слишком неосторожен. Безжалостно эффективный, да, но также совершенно ненадежный; лучшие и худшие ставки Эгона слились в одну.

Десять. Одиннадцать. Беспокойство Эгона росло с каждым неотвеченным звонком. Не дай Бог, МАСС удастся арестовать Сейсса и его людей. Сейсс не сказал бы ни слова, но как насчет остальных? Один из них был обязан заговорить. Американцы сложили бы два и два: Зейсс, разукрашенный бранденбургец, направлялся в Берлин в костюме русского накануне Терминала. Идиот мог бы догадаться, что он планировал.Возьми трубку!

После двадцати гудков Эгон швырнул трубку на рычаг. Один из членов парламента бросил на него обеспокоенный взгляд через стеклянную перегородку, но Эгон отмахнулся от него широкой улыбкой. Улыбка была уловкой. Он был чертовски близок к апоплексическому удару от беспокойства. Где были дураки? У него были запасные варианты: еще один склад оружия в Бремене; один в Гамбурге. Друзья, чтобы доставить Сейсса в безопасное место. Он должен предупредить их о невыполнении задания.

Второй приглушенный взрыв вернул его внимание к прессе. Еще один болт был взорван. Толпа инженеров разразилась хвастливым "ура". Через день от пресса осталось бы всего несколько незакрепленных винтов и лужица смазки.

Вернувшись к своему столу, Эгон поднял телефонную трубку. К черту Зейсса и Бауэра. Больше нельзя было терять время. Существовал только один человек, которому он все еще мог позвонить, чтобы предотвратить катастрофу. Эгон набрал номер и осторожно поднес трубку к уху, готовясь к грубой и неконтролируемой силе на другом конце линии. Когда собеседник ответил, он говорил быстро, уверенный, что смягчит свое разочарование должным уважением. Он сказал, что не смог связаться со своими людьми. У него не было возможности предупредить их. Должны быть приняты другие меры. То есть, слушающая сторона все еще желала увидеть миссию до ее завершения.

Мужчина рассмеялся, звучный смешок, полный уверенности и бравады, заставил даже Эгона на мгновение расслабиться. "Naturlich", сказал он. "Я сделаю все, что смогу".

И когда Эгон повесил трубку, он вздохнул намного легче. Его тщательно продуманная операция все еще может сорваться. И все же он больше не мог обманывать себя. Сейссу нельзя было доверять. Однажды он уже поставил миссию под угрозу. Если каким-то чудом ему удастся сбежать сегодня вечером, он сделает это снова. Это было в его натуре. Эгон решил тогда и там самому присмотреть за Сейссом. Оставалась одна встреча, которую Сейсс не мог пропустить. Единственный шанс для Эгона вмешаться.

В этот момент воздух разорвал пронзительный свист. Подбежав к окну, Эгон поморщился, когда паровоз был переведен на загрузочный путь и неуклюже проковылял через заводской цех, с воем остановившись рядом с 15 000-тонным прессом. С крыши кабины инженера свисали два флага, оба красные с золотыми вставками.

Эгон увидел их и содрогнулся.

Серп и Молот.


Глава 30


Ингрид Бах стояла обнаженной перед зеркалом в полный рост, внимательно изучая свое тело в поисках подсказок к своему пагубному поведению. Ее глаза были ясными, хотя и опухшими от недосыпа, плечи загорели после поездки в Инцелль несколькими днями ранее. Ее груди были полными и, хотя уже не такими упругими, как ей хотелось бы, все еще круглыми и высоко лежали на груди. Ее ноги были подтянутыми и стройными и, за исключением россыпи синяков – медалей за ее кампанию по поддержанию Зонненбрюке в рабочем состоянии, выдавали женщину в расцвете сил.

Но она ничего этого не видела.

Глядя на свое отражение, она узнавала только череду своих несостоявшихся "я". Учительница, актриса, врач, художница, которой она поклялась стать и не стала. Брошенная любовница, неблагодарная дочь, неверная жена, неадекватная мать – возможности простирались перед ней, как бесконечный гобелен ее собственного плетения. Она была позором. За себя, за свою семью и – прислушиваясь к далекому зову, звучащему в душе каждого немца, - за свою страну.

Позади нее солнце продолжало свой вечерний закат, его последние лучи окрашивали небо в огненно-оранжевый цвет. Вслед за этим тени Фурки и Брунни, вершин с капюшонами, которые вечно держали Зонненбрюке в поле своего зрения, удлинились и стали неясными, угрожая ей так, как никогда не смогла бы ее собственная совесть.

Отвернувшись от зеркала, Ингрид пересекла спальню.

На ее туалетном столике стояла старинная масляная лампа, а рядом с ней коробка спичек. В подвале было полно ламп, оставшихся с тех времен, когда электричество еще не проникло так глубоко в горы. Зонненбрюке тогда принадлежал Габсбургам. Франц Иосиф сам построил коттедж в 1880 году, в соответствии со своей идеей уютного семейного отдыха. Предвидя необходимость озолотить бегство своей семьи в изгнание, он продал собственность папе где-то во время Великой войны. Ингрид пришел на ум афоризм о том, что несчастье одного человека - это удача другого. Она задавалась вопросом, был ли папа мусорщиком или спасителем. Она решила, что и то, и другое, что, учитывая ее нынешнее безжалостное настроение, было хуже, чем быть одним из них.

Сняв стеклянную завесу с лампы, она чиркнула спичкой, затем подожгла оборванный фитиль. Она подождала, пока пламя разгорится, затем с лампой в руке направилась в свою гримерную. Сидя за своим туалетным столиком, она снова столкнулась с собственным осуждающим взглядом. Как она могла объяснить свое недавнее поведение? Обнажается перед Ферди Карлсбергом в обмен на несколько кварт мороженого; встречается с негодяем Карсвеллом в качестве прелюдии к просьбе увеличить рацион. И если бы он воспротивился, спросила она себя, если бы он прошептал, что может отдать эти вещи только своей любовнице, что тогда? Переспала бы она с ним? Пошла бы она на компромисс со своим телом, поскольку у нее уже был свой дух? "Никогда", - яростно заявила она. Но часть ее оставалась неубедительной.

Умыв лицо, Ингрид вернулась в спальню.

Убрали декоративные подушки, убрали покрывало. Окно было открыто, и прохладный ветерок овевал ее тело, оставляя кожу покрытой мурашками. Подойдя к подоконнику, она высунула голову в ночь. Через десять минут после того, как солнце опустилось за горы, долина была скрыта под непроницаемой пеленой. Она опустила глаза на кирпичный портик двадцатью футами ниже. Один рывок, и она была бы свободна. Свободная от своей вины, беспокойства, стыда. Свободный от проклятого имени, которое преследовало ее с утра до ночи. Бахи – обанкротившиеся шлюхи разрушенной Германии. Они распутничали для кайзера, для Веймара, для фюрера. Кто был следующим? Ну, американцы, конечно. Ингрид, с ее платиновыми волосами и рубиново-красным лаком на ногтях, всего лишь продолжала семейную традицию, хотя и в меньшем масштабе.

Что привело ее лицом к лицу с Девлином Джадж. Он пригласил ее на танец не только для того, чтобы извиниться за то, что побеспокоил ее отца. Он хотел получить информацию об Эрике, она была уверена в этом. Еще один американец, пытающийся использовать ее компанию в своих интересах. И все же она не могла ругать этого человека, не после того, что он сделал с Карсуэллом. Она почти не сомневалась, что он был под военным арестом. Она не могла представить, что случилось бы с немецким офицером, если бы он I"ударил фельдмаршала. Расстрельная команда? Двадцать лет каторжных работ? Она содрогнулась от такой перспективы. Ее Эрих никогда бы так не поступил. Любые возражения, которые он питал к поведению Карсвелла, он высказывал в приватный момент, если вообще высказывал. Он был солдатом до мозга костей. Но судья был адвокатом, также знакомым с последствиями нарушения правил. Почему один повиновался своим начальникам, а другой - своей совести?

Неожиданное вторжение Эриха Зейсса в ее сокровенные мысли отбросило Ингрид назад во времени. Она увидела себя стоящей в окне своей квартиры на Айхштрассе, тайного гнездышка ее любовников в центре Берлина. Она почувствовала, как Эрих прокрался к ней сзади, его пальцы вальсировали вверх по ее ногам, по животу, лаская ее груди. "Итак, Шатц", - сказал он, беспрекословно подражая Адольфу Гитлеру, - "Еще только десять детей, пока ты не получишь золотую медаль немецкой женственности. Сейчас не время для отдыха. Мы должны работать, работать, работать!"

Это был тот самый Эрих, в которого она влюбилась: нежданный гость, необузданный и неутомимый любовник, заслуживающий доверия наперсник, который подтолкнул ее снять квартиру без ведома ее семьи, ловкий имитатор, готовый высмеять даже самые священные темы. Ее лучший друг.

Но даже когда они упали на кровать, озорно хихикая и наперегонки раздевая друг друга, часть ее разума оставалась настороже. Была в нем и другая сторона, которую она начала видеть с приводящей в замешательство частотой: закоснелый солдат, партийный деятель, бросающий лозунги– "Киндер, Кирхе и Куче"; "В народе, в рейхе, в фюрере"; "Дойчланд Эрвах", Джуд Веррек!" – язвительный антисемит. Короче говоря, идеальный нацист, которым стремился стать каждый ариец.

И в разгар их занятий любовью, когда он был глубоко внутри нее, руки притягивали ее к своему телу, когда они были так близки, как только могут быть мужчина и женщина, она посмотрела ему в глаза и спросила себя, кем из этих мужчин он был на самом деле.

И отсутствие ответа напугало ее.

Внезапный ветерок охладил комнату. Почувствовав озноб, Ингрид бросилась к своей кровати и накинула на голые плечи вязаный плед ручной работы. Она вернулась к окну, страстно желая вдохнуть аромат остывающей сосны и ночного цветущего жасмина. Ее мысли об Эрике исчезли, и вместо этого она обнаружила, что думает о Девлине Джадже. Если она чему-то и научилась у Эриха, так это не доверять своему инстинкту.

Она задавалась вопросом, не поторопилась ли она, приписывая скрытые мотивы действиям судьи. С виноватой улыбкой она признала, что он думал не только о своем расследовании. Прижалась к нему так близко, что было невозможно игнорировать его желание. Любое возбуждение, которое она испытывала в ответ, было чисто рефлекторным. Тем не менее, она не могла не вспомнить ощущение его тела, его уверенных рук, аромат его шеи. От него пахло скотчем, потом, вспыльчивостью и решимостью. Как долго это было, в любом случае? Один год? Двое? Нет, это было дольше. Она не спала с мужчиной с апреля сорок второго, когда Бобби уехал на восток. Три года, - прошептала она, одновременно ошеломленная и удивленная. Она никогда бы не подумала, что сможет так долго обходиться без компании. Это не могло продолжаться так вечно.

Но она никогда бы не подумала о ком-то вроде Джаджа. Он был просто еще одним солдатом-победителем, жаждущим своей зарубежной интрижки.

Вдалеке зимородок испустил свой скорбный клич, хриплый рев, который подчеркнул ее меланхолию и заставил ее слезящийся глаз снова посмотреть на себя. Если она должна была задавать вопросы судье, почему не себе? Что заставило ее подумать, что он будет рассматривать ее, хотя бы на мгновение? Какое бы желание он ни испытывал, оно, без сомнения, было таким же рефлекторным, инстинктивным, как и ее собственное. Он был адвокатом и следователем. Он прекрасно знал о преступлениях, в которых обвиняли ее отца. Он никогда бы не захотел женщину, в жилах которой текла запятнанная кровь военного преступника.

Вопрос о ее собственной вине в этом деле возникал ежедневно.

По ее требованию адвокат ее отца, Отто Кранцбюлер, передал ей копию обвинительного заключения. Истории было трудно понять, не говоря уже о том, чтобы поверить. Только на предприятиях Эссена погибло 25 000 рабочих. Избиения, голод, убийства – обвинения описывали список жестокостей, которые она не могла себе представить. И все же, каким образом она была в любом случае ответственна? Ее нога не ступала ни на одно из растений ее отца в течение десяти лет. Бизнес никогда не обсуждался дома, и женщин Баха не поощряли в их интересе к семейным делам. Тем не менее, часть ее отказывалась признавать свою вину. Она была немкой. Разве не было ее обязанностью как гражданки знать, что происходит в стране ее рождения?

Ингрид искала ответ в чернильно-черной ночи и не нашла его. Во второй раз за ночь она обнаружила, что осматривает портик внизу в поисках решения своих проблем.

Один рывок.

До подъездной дорожки было много миль, вырубленный кирпич был твердым и неумолимым. Она представила свое падение – внезапное падение, порыв воздуха, ужасный глухой удар. Но ее проблемы не исчезли бы вместе с ней. Как бы Паули поел завтра? Кто бы присмотрел за папой? Как бы Герберт справился?

Напуганная одним лишь рассмотрением этой идеи, Ингрид отвернулась от окна и бросилась к своей кровати.

Еще один день, пообещала она себе.Еще один день, и все наладится.


Глава 31


В оружейной было тихо, как в мавзолее. Здесь пахло космолином, бензином и сырой гнилью десяти тысяч деревянных ящиков. Пахло поражением, подумал Эрих Зейсс, когда он вошел внутрь, и влажное полотенце обвилось вокруг его шеи. Когда он приходил в последний раз, цепочка умирающих лампочек давала немного света. Сегодня вечером здание было окутано тьмой. Электричество отключили шесть часов назад. Заглядывать в зоб здания было все равно что заглядывать в бездну, черноту настолько полную, что она не имела измерений.

Сейсс помог Риццо закрыть двери размером с сарай, затем включил свой фонарик и шепотом приказал своим людям построиться. Лужа лучей выросла у его ног, когда Бауэр, Бидерман и Штайнер образовали круг вокруг него. Эти трое самостоятельно добрались до Висбадена, объединившись в дружелюбном баре недалеко от оружейной, где он и Риццо подобрали их. "Мои партнеры", - кратко объяснил Сейсс тоном, не требующим уточнений. Он приказал им не разговаривать в присутствии Риццо, и до сих пор они подчинялись. Он понятия не имел, как отреагировал бы американец, если бы узнал, что тот вооружает четырех солдат СС. Сейсс подозревал, что у Риццо уже был намек. Два дня назад американец не переставал говорить всю дорогу из Гейдельберга. Южная часть Филадельфии, восхитительные немецкие фрейлейны, Арти Шоу против Гарри Джеймса, Сталин против Черчилля – у Риццо было свое мнение обо всем и обо всех. Сегодня вечером он не произнес и двух слов.

"Я так понимаю, наш товар там, где мы его оставили?" - Спросил Сейсс.

"Конечно", - сказал Риццо. "Я имею в виду, почему этого не должно быть? С того дня здесь никого не было ".

Вот оно снова – нервозность.

"Просто спрашиваю, капитан. Не нужно беспокоиться ".

Риццо извиняющимся тоном рассмеялся. "У меня не так уж много музейных кураторов, которые ищут русские пулеметы".

"Жаль. Ты был бы богатым человеком ".

"Дай мне немного времени", - прохрипел Риццо, его голос стал тверже. "Мы только что открылись для бизнеса".

Сейсс немного расслабился. Это было больше похоже на того Риццо, которого он знал. "Показывай дорогу. Как только мы все соберем, мы взглянем на грузовик. У тебя все готово?"

"Ага. Заправился и спешу уходить. Она красавица. Полуторный Ford deuce с красной звездой Ивана, нарисованной в натуральную величину на капоте и дверях. Должно быть, был отправлен по ленд-лизу. Что бы ты ни делал, пообещай мне, что ты уберешься к чертовой матери из города в спешке. Если кто-нибудь остановит тебя, просто говори немного по-русски и притворись, что не понимаешь, о чем они говорят ".

Сейсс улыбнулся про себя. Это был именно его план. "Придет рассвет, и мы будем далеко от этих ворот. Не стоит беспокоиться, капитан."

"Это то, что я хотел услышать, мистер Фитцпатрик. Следуй за мной".

Риццо отправился в путь, как будто форсированным маршем. От входа он повернул налево, пересчитывая штабеля ящиков, мимо которых проходил. Дойдя до шестой, он резко повернул направо и исчез в одном из узких коридоров, которые тянулись по всей длине оружейной. Сейсс следовал вплотную за ним, затем Бауэр и остальные. Их фонарики прокладывают неглубокую дорожку, едва освещая бетонный пол в пяти футах перед ними. Над их плечами громоздились ящики, похожие на крошащиеся статуи языческого божества.

Сейсс чувствовал себя в темноте как дома, его зарождающийся страх перед тесными пространствами терялся среди шаркающих ног на резиновой подошве и приглушенного вдоха. Дрожь возбуждения согрела его желудок, то же самое чувство самовосхваления, которое он испытывал перед забегом, когда оценивал соревнования и был уверен, что победит. Он напомнил себе, что это был всего лишь предварительный заезд. Главным событием станет возвращение в Берлин; возвращение в город его величайших триумфов и его величайших поражений.

Достигнув своего рода перекрестка, Риццо направил свой фонарик перед собой. "Вот вы где, мистер Фитцпатрик. Твоя следующая выставка".

Сейсс прошел мимо Риццо, осматривая местность своим фонариком. Оружие и форма, которые он выбрал, лежали на куче расколотого неба в центре огромного бетонного пространства. В пятнадцати метрах налево находились две хлипкие железные двери, отделявшие это помещение, погрузочный этаж, от гаража. В дальнем углу он мог разглядеть сетчатое ограждение, загоняющее боеприпасы. Еще мгновение он прислушивался к тишине, затем, убедившись, что они действительно одни, повел своих людей через зал.

Все было в точности так, как он оставил.

Снайперская винтовка Мосина-Нагана с двадцатью семью насечками на прикладе, "Пепшки" с барабанными стволами, пистолеты Токарева, кители цвета зеленого горошка с небесно-голубыми эполетами. Металлический сундучок лежал на земле рядом с тарелками. Он открыл замки, чтобы найти боеприпасы, которые он просил. Но всего этого было уже недостаточно. Близость к цели сделала его еще более жадным.

"Гранаты", - крикнул Сейсс. "Для подлинной подлинности нашему экспонату потребуется несколько дюжин гранат".

Риццо колебался, выглядя потерянным. "Они в хранилище боеприпасов".

"Иди и забери их".

Риццо оглянулся через плечо, глядя в сторону входа в гараж, как будто ожидая, что кто-то ответит за него. "Они обойдутся тебе дороже".

Сейсс достал из кармана куртки конверт и протянул его Риццо. "Конечно, ты раздашь их бесплатно. Это было бы джентльменским поступком ".

Риццо открыл конверт, проведя большим пальцем по десяти стодолларовым купюрам. Он снова бросил взгляд через плечо в сторону гаража. "Я не знаю. Оружие, немного боеприпасов, это одно. Гранаты, это совсем другая игра с мячом. И если ты не возражаешь, если я скажу, что твои друзья не слишком похожи на джентльменов."

Позади них Бауэр, Бидерман и Штайнер разбирали униформу. Хотя они говорили приглушенными голосами, нельзя было ошибиться в резких интонациях их языка.

"Боюсь, война сделала из нас всех негодяев", - сказал Сейсс, его терпению пришел конец. Что-то было не так. Он мог чувствовать это. Риццо слишком нервничал, слишком многое изменилось с их последнего визита. Сняв рабочий пистолет Бауэра "Люгер" с подветренной стороны своей спины, он направил его в грудь Риццо и сказал: "Гранаты, капитан. Это не предмет для обсуждения ".

"Дай мне передохнуть, ладно?" Руки Риццо метались из одного кармана в другой в поисках связки ключей.

"Передний левый", - сказал Сейсс. "Не притворяйся, что ты не знаешь, где они".

Риццо пробормотал что-то о "гребаных нацистах" и о том, что "он вообще никогда не хотел этого делать", затем в порыве разочарования швырнул ключи в Сейсса. "Возьмите их сами. Они свободны. Все, что ты хочешь. Как ты думаешь, куда ты направляешься, в любом случае?"

"_ Куда я иду_?" Сейсс съежился от протестующей нотки в голосе Риццо. Пристально глядя на американца, он поймал взгляд мужчины, устремленный высоко над его плечом, карие глаза широко раскрыты в ожидании. Он знал этот взгляд.

Надежда, нетерпение, отчаяние в одном флаконе. Повернув голову, он проследил за взглядом Риццо, но увидел только нечеткие очертания ящиков, удаляющихся в темноту. Тем не менее, там кто-то был. Он знал это. Он дернул Риццо за воротник и ткнул дулом пистолета ему под челюсть. "Что здесь происходит, капитан?"

"Ничего не происходит. Что ты имеешь в виду?"

Сейсс поднял ствол так, что прицел проткнул его кожу. "Сказать еще раз?"

Риццо шевельнул губами, но не произнес ни слова. А если и говорили, то Сейсс их не слышал. Ибо в этот момент завыла сирена, дверь распахнулась, и полуночное солнце ворвалось в оружейную.

Какой тупой сукин сын набросился на клигов?

Девлин Джадж спрятал лицо с подветренной стороны своей руки, сжимая веки, чтобы заслониться от яркого света. Кто включил свет? Кто приказал включить сирену? Никто не должен был двигаться, пока он не подаст сигнал.

Подняв голову, судья приоткрыл один глаз. Копья мерцающего белого пронзили его расширенные зрачки. Свет обездвижил его, пригвоздив к занозистому выступу на вершине штабеля пулеметов "Соколой". Одна рука скользнула к рации у него на поясе. Он стоял вертикально, его антенна торчала через вентиляционное отверстие, вырезанное в крыше. Нет, он не включил сигнал по ошибке.

В течение двух часов он ждал Сейсса. Жду, когда Белый Лев покажет свою драгоценную шкуру. Со своего наблюдательного пункта высоко над складом оружия он следил за продвижением Сейсса по зданию. Все шло по плану – Сейсс и его люди прибыли ровно в двенадцать ночи, Риццо поддерживал легкую беседу, подводя их непосредственно к оружию и форме. Затем Сейсс попросил гранаты, и Риццо сломался.Пройдя еще несколько футов, судья хотел наорать на него.Еще несколько футов, и мы бы забросили сеть!

Как только Сейсс благополучно оказался внутри арсенала, рота военной полиции под временным командованием Хани заняла позиции вокруг комплекса; всего 175 человек. Маллинс лежал наготове с другим взводом внутри гаража, с двумя установленными на джипе фонарями klieg для обеспечения надлежащей видимости. Но никто не должен был сдвинуться с места, никто не должен был пошевелить ни единым мускулом, пока судья не подал сигнал и Маллинс не свистнул в свой чертов свисток.

Заставив себя открыть глаза, Судья увидел, что пол оружейной залит призрачным светом. Сейсс стоял прямо под ним с пистолетом в вытянутой руке. Он выглядел так же, как и несколько дней назад, волосы выкрашены в черный цвет, одет в темно-синюю рабочую куртку и брюки. Его план увядал вокруг него, он казался спокойным и расслабленным. Риццо съежился в нескольких футах от него, подняв руки к лицу, как будто защищаясь от удара. Судью поразило, что они выглядели как актеры на сцене, каждая их черта была четко очерчена, их движения были драматизированы безжалостным бдением клига. Затем, словно случайно, запоздало, Сейсс поднял пистолет и выстрелил в упор в лицо Риццо. Риццо рухнул, как мешок с навозом. Ни один актер не смог бы воспроизвести океан крови, вытекающий из его затылка на бетонный пол.

На одну долгую секунду все было неподвижно; прекрасно освещенная диорама, отмеченная оглушительным свистом пули и волнообразным воем сирены. Сейсс стоял, нависнув над телом Риццо, в то время как его товарищи были захвачены в различных позах бедствия. Бауэр, самый коренастый и старший из них, слепо уставился в пасть "клейга"; Штайнер, худощавый клерк, проверил патронник снайперской винтовки со знанием дела стрелка. И Бидерман, светловолосый и скрытный, присел за багажником, набитым боеприпасами. Затем раздалось стаккато тяжелого пулемета, от которого хрустели кости, и все пришло в движение.

Куски дерева, жести и бетона вылетели из стен, пола, гор гниющих ящиков, описав дугу в воздухе, как взрывающийся камень. Сейсс пригнул голову и бросился в поисках защиты за ближайшую коробку. Своим пистолетом он показал Штайнеру, чтобы тот выстрелил на свет. Его увещевания пришли слишком поздно. Худощавый темноволосый мужчина успел только вскинуть винтовку к плечу, когда ему в грудь попала связка пуль. У него не было времени даже закричать. Его оторвало от ног, его грудная клетка разорвалась в извержение разорванной плоти и внутренностей. Когда его тело ударилось об пол, судья увидел, что он был разрезан надвое. Сейсс кричал, чтобы Бауэр спустился и чтобы Бидерман подошел к нему. Но Бауэр уже был внизу, впиваясь ногтями в бетонный пол, как будто он висел со скалы. И Бидерман, прятавшийся за ящиком с боеприпасами, выглядел так, как будто он тоже никуда не собирался. Пуля калибра тридцать кал пробила ствол, вызвав цепную реакцию стрельбы из стрелкового оружия. Долю секунды спустя внутри коробки начали взрываться патроны. Бидерман смотрел то в одну, то в другую сторону, нерешительность исказила его черты. Как только он начал двигаться к Сейссу, пуля вышла из туловища, пробив его челюсть, а микросекундой позже - мозг и череп. Из его головы брызнула капля крови, и он рухнул.

Судья выхватил свой пистолет из кобуры и прицелился в Сейсса.Предохранитель снят, отбить удар. Весь вечер он размышлял, как отреагирует, когда увидит его, будет ли, как советовал сам Сейсс, сначала стрелять, а потом задавать вопросы, или же он прислушается к своему обязательству провести организованный арест. Но бурные события момента, какофония звуков и ярость, разразившаяся вокруг него, освободили его от выбора. Сжав палец на спусковом крючке, он признал свое самое темное желание и поклялся осуществить его.

Кольт дернулся в его руке, первый выстрел прошел высоко и вправо, пробив зияющую дыру в ящике над Сейссом. Он выстрелил еще дважды, но пули ушли в сторону.

Сейсс развернулся, поднося пистолет к глазу, пытаясь одновременно прицелиться и мельком увидеть человека, который хотел его убить. На долю секунды их взгляды встретились, охотник и преследуемый, обвинитель и преследуемый. Свет придавал лицу Сейсса кристальную четкость – очерченная челюсть, раздутые ноздри, решительный взгляд его молочно-голубых глаз. Нигде не мог судить о прочитанном страхе. Мир вокруг него взрывался, его товарищи лежали мертвыми, но Сейсс сохранял выражение абсолютной уверенности.

Судья снова нажал на курок, промахнувшись, когда Сейсс выпустил четыре пули в быстрой последовательности. Из пистолета брызнуло пламя, и Судья ударился головой о ящик, подняв руку, чтобы защитить лицо от деревянных осколков, рассекающих воздух, как битое стекло. В двух дюймах от его головы зияла неровная дыра размером с тыкву. Он откатился от него и навел пистолет на Сейсса.

Но Сейсса уже не было, он бежал по открытому пространству к Бауэру, своему последнему невредимому товарищу. Его экскурсия была недолгой. Трое полицейских, размахивающих автоматами "Томпсон", ворвались в дверь, ведущую из гаража, их появление предвещали неровные очереди огня. Сейсс остановил свое движение вперед, поскользнувшись на пятке, когда он пытался вернуться в относительную безопасность своей предыдущей позиции. Он дважды выстрелил, свалив двух полицейских, и в третий раз разнес вдребезги одного из клигов.

Сирена все еще выла.

Судья почувствовал, как внутри него нарастает волна безрассудства. Все шло не так. Риццо был мертв. Такими были товарищи Сейсса, а теперь и два американских члена парламента. В армии для этого был термин: FUBAR – облажался до неузнаваемости. И все потому, что какой-то тупой сукин сын напал на клигов до того, как ему отдали приказ. Охваченный гневом, раскаянием и, больше всего, разочарованием, он вскочил на ноги и закричал так громко, как только мог: "Сейсс! Остановись, желтый ублюдок!"

Сейсс обернулся, как будто получил пощечину. Не сбавляя шага, он поднял пистолет и нажал на спусковой крючок. Ничего не произошло. У него закончились боеприпасы. Судья прицелился в движущуюся фигуру и выстрелил. Первая пуля прошла высоко, осыпав Сейсса градом осколков. Вторая, казалось, прошла прямо сквозь него. Зазубренный кусок дерева вылетел из ящиков за его плечом и ударил его по голове. Сейсс споткнулся, поднеся руку к лицу, и рухнул на землю. Судья подошел вплотную к краю, вытягивая шею, чтобы увидеть кровь, даже когда он сдерживал торжествующий возглас. Он застрелил его? Когда Сейсс был на полпути к неосвещенным нишам оружейной, было трудно сказать.

И все же, даже когда судья напрягся, чтобы разглядеть распростертую фигуру, пуля разорвала коробку у его ног, а другая прошла так близко от его головы, что у него заложило ухо. Еще две пули вспороли воздух над ним, и Судья бросился на неровную поверхность. Внезапно его затрясло от страха. Быстрый осмотр оружейной не выявил ни одного заблудшего стрелка. Он снова сосредоточился на Сейссе. Немец лежал неподвижно.

Но затем кое-что еще привлекло внимание судьи. С дальней стороны здания, вниз по ряду от того места, где лежал Сейсс, самый слабый из огоньков мигнул, один, два, три раза. Светлячок в ночном мраке. Картина повторилась. Короткий. Длинный. Короткий. Точка. Тире. Точка.

Только тогда судья заметил, что сирена прекратилась.

Его сердце бешено забилось, когда настойчивый голос прокричал в сводчатое пространство. "Граната!"

Две серебряные канистры в форме ананаса вплыли в оружейную, подпрыгнув один, два, три раза по полу. Немедленной реакцией судьи было посмотреть в сторону склада боеприпасов. Там, за сетчатым забором, штабелями, в нескольких дюймах от потолка оружейной, были сложены ящики с пулями, минометами, артиллерийскими снарядами и всеми другими ужасными взрывными устройствами, которые боги войны сочли нужным доставить человеку в двадцатом веке. Он представил, как осколок раскаленной добела шрапнели пробивает ящик и пробивает металлическую оболочку, в которой находился порох. Сначала взорвался бы один ящик, затем другой и еще один. Весь арсенал превратился бы в пожар вагнеровских масштабов. Взрыв сделал бы "Gotterdammerung" похожим на разведенный разведчиками костер!

Со скоростью и изяществом, о которых он и не подозревал, Джадж протиснулся через вентиляционное отверстие на рифленую крышу. Лежа на холодной поверхности, прерывисто дыша, он осмелился в последний раз заглянуть в оружейную. Последним, что он увидел, даже когда взорвалась первая граната, была голая бетонная плита, украшенная несколькими пятнами крови, и черный "Люгер". Там, где секунду назад лежал человек, ничего не было.

Эрих Зейсс исчез.


Глава 32


Палата судьи в Американском военном госпитале в Гейдельберге была маленькой и стерильной, кабинкой десять на десять с железной кроватью, отдельно стоящим шкафом и ночным столиком, украшенным электрическим вентилятором и кувшином с водой. Сквозь забрызганные дождем окна просачивался тусклый свет, отбрасывая желтоватую пелену на облупившийся линолеумный пол. Одинокая пара шагов донеслась из коридора, затем стихла, остались только хрипы и свист расшатанного вентилятора и стук дождевых капель, барабанящих в окно. Чуткое ухо судьи уловило шум и ошибочно приняло его за знакомый и ужасный звук. В полусне его перевезли в другую больничную палату, на этот раз в Бруклине, а не в Гейдельберге, и он увидел свою младшую версию, стоящую рядом с чудовищным металлическим ящиком, который кто-то радостно решил назвать "железным легким". Его сын находился внутри бокса, лежа на спине так, что только его голова выступала из-за тяжелого пластикового и резинового ошейника. Резкий вдох, затрудненное хрипение, которые привели отца к сыну, принадлежали ему, или, скорее, машине, которая дышала за него – давление воздуха заменяло парализованные мышцы, заставляя легкие четырех летнего ребенка расширяться и сокращаться.

Судья протянул руку, чтобы коснуться своего мальчика. Он мог видеть его так ясно: испуганные глаза, розовые щеки, неукротимую улыбку. Он просто хотел подержать его за руку.

Райан повернул голову, и, когда их глаза встретились, Джадж задрожал, потому что знал, что его сын жив.

"Папа".

Судья проснулся, резко выпрямившись, когда воспоминания о его мальчике ускользнули от него, как песок сквозь пальцы. Он оставался неподвижным в течение нескольких секунд, пойманный в ловушку между сном и реальностью. Еще несколько вдохов, и он уже не был уверен, что вообще его видел.

Судья отдохнул еще минуту, затем провел инвентаризацию его травм. Его скула была опухшей, нежной, как спелый помидор. Был потерян один зуб. Его плечо было в синяках, а руки в ссадинах и ссадинах. Но ничто не могло сравниться с шишкой на его затылке и приводимым в действие отбойным молотком, который сверлил глубоко внутри его черепа.

Надеясь на минутную передышку, судья закрыл глаза. Но вместо темноты и спокойствия он снова увидел взрыв - раскаленную добела вспышку, которая ударила его по глазам, катящийся огненный шар, мгновенный раскат грома. Где-то там его сбросили с крыши оружейного склада, как тряпичную куклу, и он упал двадцатью футами ниже на землю. Что случилось после этого – с ним и с теми, кто был в оружейной – он не знал.

В коридоре послышалась новая пара приближающихся шагов, ровных, как барабанный бой, затем резко остановившихся. Твердая рука постучала в его дверь.

"Войдите", - позвал судья грубоватым голосом, от которого у него запульсировало в голове.

Дверь открылась, и вокруг нее показался пучок волос цвета соли с перцем. Затем появились водянисто-голубые глаза и острый нос. "Парень просыпается", - пропел Спаннер Маллинс, входя в комнату. "Ты спал с тех пор, как они привели тебя сюда. Шестнадцать часов по моим подсчетам. Тогда дай мне взглянуть на тебя".

Судья слабо улыбнулся. Не считая его бывшей жены, Маллинс был самым близким человеком, который у него был из родственников. Как тебе такая грустная мысль? "Я в порядке", - сказал он. "Просто порезы и ушибы".

Маллинс оглядел его с ног до головы, как будто разглядывал пятничный кусок рыбы. "Неплохо, учитывая, что ты упала на асфальтовую дорожку".

Судья не хотел, чтобы у него было плечо, на котором можно поплакать. Его беспокоил только один вопрос. "Мы его поймали?"

Маллинс проигнорировал вопрос, указав на щеку судьи и скорчив гримасу. "Тебе сильно больно?"

Судья сел прямее. На секунду его голова распухла, а пульсация утроилась. Так же быстро все стихло. Он мог двигаться, но только медленно. "Мы его поймали"?"

Маллинс положил мясистую руку ему на плечо и по-доброму сжал. "Мы сделали, парень. Отправился к своему создателю мистер Сейсс вместе с двумя своими ближайшими друзьями. Пусть они танцуют в аду с самим дьяволом".

Судья попросил у Маллинса стакан воды и сделал небольшой глоток. Пока вода стекала по его горлу в желудок, он ждал, что это зажжет какое-нибудь пламя ликования, какой-нибудь прилив облегчения и радости в сочетании с подпитываемым адреналином высокомерием, что ему снова это удалось. Но этих эмоций нигде не было. Смерть Сейсса была пустой победой, запоздалой и дорого оплаченной.

"Прошлой ночью с ним были три человека. Кто из них прошел через это?"

"Бауэр, толстый", - сказал Маллинс. "Ему удалось выбраться до того, как взорвались гранаты".

Бауэр был фабричным рабочим, в доме которого жил Сейсс. Судья все еще слышал, как Сейсс выкрикивал его имя и, мгновение спустя, подставлял себя испепеляющему огню в попытке спасти его. Между двумя мужчинами должна была быть какая-то связь. Однако, что могло связывать фабричного рабочего и офицера полевой службы, он не знал. "Насколько он плох?"

"Лопнувшие барабанные перепонки и испачканные подгузники. Он в палате для заключенных внизу."

"Кто-нибудь уже говорил с ним?"

"По поводу чего?" Маллинс казался искренне удивленным, но ведь его практикуемое невежество всегда было источником гордости. Судья поставил стакан с водой, слишком уставший, чтобы давить на него. "Просто скажи мне одну вещь: кто включил клигов? Я никогда не отдавал команды ".

"Это был несчастный случай. Один из наших мальчиков услышал голоса. Он думал, что Риццо в беде. Был взволнован. Ты знаешь, как это происходит ".

Да, сказал судья, он знал, но на самом деле он не был так уверен. Включение этих огней не было похоже на нажатие на спусковой крючок. Нервный палец не сделал бы этого. Нет, клянусь Богом, тебе нужно было взять этот переключатель в кулак и дернуть его с десяти часов до двух. И какой идиот бросил гранаты? Все знали, что оружейный склад был битком набит боеприпасами. Риццо подчеркнул это, прежде чем согласиться войти, пошутив, что лучше никому не бросать в его сторону зажженную сигарету. Судья не хотел думать о том, кто сделал в него пару выстрелов. Что-то насчет трех ударов.

"Кто бы это ни был, я надеюсь, ты отдашь тупого сукина сына под трибунал".

Маллинс опустил голову. "В этом не будет необходимости. Только Господь может наказать его сейчас. Тот же взрыв, который сбросил тебя с крыши, убил четырех наших полицейских. Еще шестеро были тяжело ранены. И это не считая двух, о которых позаботился Сейсс ".

"Что?" - спросил я. Судья почувствовал, как камень упал ему на грудь. Он открыл рот, но смог только ахнуть, не веря своим ушам. Семь человек убиты, шестеро ранены только для того, чтобы задержать одного человека. Считая Сейсса и его злополучную команду, это была обычная резня.

"А милая? Куда он делся?"

"Врачи не знали, когда ты придешь в себя, поэтому он отправился обратно в Toelz этим утром. Он сказал мне передать тебе его поздравления ". Голос Маллинса дрогнул. "Благословенна будь Мария, но все это место взлетело на воздух, как бочонок с порохом".

"Черт возьми, Спаннер, это была бочка с порохом!"

Судья позволил своей голове упасть на подушку. В этом фиаско он мог винить только себя. Он должен был убить Сейсса, когда у него был шанс. Внезапно его вера в святость закона и предписанный моральный порядок оказалась чем-то средним между представлением о земле плоской и тем, что человек произошел от Адама и Евы. Закрыв глаза, он вознес краткую молитву своему брату, прося прощения. И все же, как только эта мысль покинула его, что–то всплыло в его сознании, не слово, а образ - картина голой бетонной плиты, пустой и ничем не примечательной, если не считать пятна крови и черного "Люгера". И вдалеке, мигающая, как каска шахтера в заброшенной шахте, одинокая точка света. Короткий. Длинный. Коротко.Точка. Тире. Точка. SOS. Грубый сигнал для Сейсса убираться оттуда к чертовой матери.

"Вы нашли тело Сейсса?" - спросил он Маллинса.

"То, что от этого осталось".

"Что ты имеешь в виду под "тем, что от этого осталось"?"

Маллинс вытянулся по стойке смирно, помня о подозрительных нотках в голосе судьи. "Я имею в виду, что все место взлетело на воздух. Мистер Сейсс оставил после себя отвратительный труп ".

"Ты уверен, что это он?"

"Бауэр опознал тело. Альтман тоже это подтвердил ".

"Что, черт возьми, Альтман знает?"

Щеки Маллинса покраснели от презрительного тона судьи. Подойдя к изножью кровати, он сердито ткнул пальцем в сторону своего бывшего детектива. "Теперь, ты послушай меня, Девлин Джадж. Больше никто не выходил из того арсенала живым. Мы окружили здание. Я был у одного выхода, Милая - у другого. Ты привел нас туда. Так что не бери в голову никаких безумных идей ".

"Прекрасно", - спокойно ответил судья. Ты не спорил с Маллинсом. "Но я хотел бы увидеть тело".

"Я провел все утро в этом чертовом морге, опознавая тех детей. Я видел и похуже, но не намного и не часто, слава благому Господу ". Маллинс провел рукой по рту, и судья мог видеть, что он был очень расстроен. "Если это поможет тебе лучше спать, ты можешь пойти проверить тело, сам. Альтман проведет для вас экскурсию. Он сейчас там, внизу ".

Морг располагался в подвале больницы. Это была большая антисептическая комната с зеленым линолеумом на полу и стенами, выложенными белой плиткой. Как и в моргах повсюду, здесь сильно пахло формальдегидом и дезинфицирующим средством. У одной стены был припаркован ряд каталок с останками мужчин, убитых предыдущей ночью в Висбадене. Раз, два, три…Судья перестал считать хрустящие белые простыни. Тупая боль заняла место его сердца.

Альтман ворвался через вращающиеся двери в дальнем конце комнаты, на его губах застыла та же плотоядная улыбка. "Поздравляю, майор. Я рад видеть тебя целым и невредимым ".

"Благодарю вас, герр Альтман". Судья мог видеть, что гестаповец ожидал похлопывания по спине за то, что выследил Белого Льва. Со смертью Сейсса он получил бы повышение. Этого было достаточно. "Я так понимаю, вы установили личность Эриха Зейсса".

"На самом деле, это герр Бауэр опознал тело. Я просто подтвердил его мнение". Альтман поспешил к третьей каталке в ряду у стены. "Я верю, что у тебя крепкий желудок".

Судья был одет в больничный халат и пижаму. Если бы он заболел, по крайней мере, его бы не вырвало на собственную одежду. "Достаточно сильный. Дай мне взглянуть на это ".

Альтман откинул простыню.

Судья взглянул на изуродованное тело, сжав челюсти, чтобы остановить поток желчи. Лицо Сейсса напоминало раздавленный гранат. "Извините меня, мистер Альтман, но у этого человека отсутствует половина черепа. Откуда вы знаете с какой-либо уверенностью, что это Эрих Зейсс?"

Альтман охотно ответил, указывая на изуродованную физиономию, когда он уходил. "Мы все еще можем видеть губы, часть носа и челюсти. Я полагаю, мы могли бы запросить стоматологические записи, но, боюсь, их получение займет много времени. Кроме того, это явно тело человека, который служил в СС." Подняв правую руку трупа, он указал на звездообразный шрам размером с подставку для напитков на ее нижней стороне. "Последнее командование штурмбанфюрера Зейсса было на юго-восточном фронте против Девятой армии Малиновского. Для эсэсовцев, опасающихся тюремного заключения от рук русских, было обычным делом избавиться от татуировки с группой крови." Он перевернул руку и указал на шрам поменьше, размером с сигаретный ожог, чуть ниже плеча. "Пуля здесь удаляет все следы маркировки".

"Вы говорите, что Сейсс прострелил себе руку, чтобы удалить татуировку".

"Более вероятно, что он приказал своему сержанту застрелить его. Это была обычная практика. У одного из его товарищей, герра Штайнера, который служил под его началом в последние месяцы войны, похожий шрам. Не хотели бы вы взглянуть на это?" Альтман говорил как старший официант, спрашивающий, не хочет ли он попробовать фирменное блюдо daily.

"Нет, спасибо". Судья отвернулся от каталки. Тело, казалось, соответствовало росту и весу Сейсса, и на нем были те же серые фланелевые брюки. Тем не менее, его беспокоила глубокая травма лица. И он не помнил, чтобы читал что-либо в медицинской карте Сейсса о характерном шраме под его правой рукой. Возможно, он был чересчур подозрителен. С вооруженными солдатами, расставленными у каждого выхода, побег из оружейной был бы невозможен.

А фонарик? Судья спросил себя. Был ли это один из его собственных людей, показавший Сейссу выход?

Поблагодарив Альтмана, он развернулся на каблуках и направился к выходу. Но, достигнув двери, он внезапно остановился. "Скажи мне, Альтман, сколько тел мы извлекли из арсенала?"

"Девять".

Судья повернулся и зашагал мимо ряда каталок, прикидывая в уме количество пострадавших. Он собственными глазами видел, как убили пятерых человек: Риццо, Бидермана, Штайнера и двух полицейских, застреленных Сейссом. Маллинс сказал, что еще четверо солдат были убиты, когда взорвался склад боеприпасов. Подойдя к девятой каталке, он сказал: "Нам не хватает одной".

"Прошу прощения?"

"Нам не хватает тела".

"Нет, нет. Ты думаешь о Бидермане. Как вы помните, он был убит, когда прятался за ящиком для ног, заполненным боеприпасами. Когда шкафчик взорвался, он просто распался ".

"А его ботинки?" Судья бросил вызов. "Они тоже распались?"

Альтман с легкостью парировал выпад, сохраняя заботливый тон. "Конечно, нет. Но в арсенале хранилось более пяти тысяч единиц униформы, включая ботинки, было бы трудно определить, какая пара принадлежала ему." Он едва заметно поклонился. "Что-нибудь еще, майор?"

Судья обнаружил Маллинса расхаживающим по коридору перед входом в морг.

"Здесь всего девять тел, Спаннер".

"Что из этого?"

"Ты купился на реплику Альтмана о распаде Бидермана? Я могу представить, как снаряд из гаубицы уничтожил бы все следы человека, но ручная граната, даже несколько десятков пуль ..." Судья пожал плечами. "Они бы просто устроили большой беспорядок".

"Вы сами видели, как Бидермана ударили", - сказал Маллинс. "Он упал прямо рядом с коробкой с патронами. Что бы ни было внутри, оно взорвалось, как китайская хлопушка. И это было до того, как взлетела на воздух остальная часть заведения ".

Судья кивнул, сопоставляя свои собственные подозрения с записанными фактами. "Кто-нибудь проверял группу крови тела на Сейсса? Можем ли мы получить копию его стоматологической карты?"

Маллинс провел рукой по задней части шеи, его лоб приобрел свой прежний алый оттенок. "Семь американцев погибли, задерживая этого нацистского ублюдка. Я, черт возьми, не собираюсь рассказывать Джорджи Паттону, что Сейсс все еще на свободе, потому что ты один отказываешься в это верить. Сейчас не время для сомневающегося Фомы ".

"Тем более, что к настоящему времени он рассказал Айку, а Айк рассказал президенту. В конце концов, операция "Талли Хо" не была бы успешной без ареста Сейсса."

"Это не имеет никакого отношения к Тэлли Хо!" - крикнул Маллинс, подходя ближе и кладя обе руки на плечи судьи. "Не совершайте ошибки, мистер Сейсс умер в этом арсенале. Это его тело на той каталке. Бауэр так сказал, и Альтман это подтвердил. Понимаешь?"

Судья вырвалась из его хватки и направилась к лифту.

"Айк сократил вам семь дней, чтобы привести Сейсса, а вы сделали это за шесть", - крикнул Маллинс, спеша догнать его. "Ты должен гордиться, мальчик-о. Кто знает? Возможно, где-то здесь даже будет повышение для тебя. Пришло время снова подумать о будущем. Завтра в полдень вылетает самолет в Мюнхен. Мы заберем ваше снаряжение в Бад-Тельце, и к вечеру вы вернетесь в Париж. Разыграй свои карты правильно и пройди испытания, о тебе будут писать во всех газетах по всему миру ".

Судья замедлил шаг, серьезно рассматривая Маллинса. Неделю назад должность в Международном военном трибунале значила для него все. Еще одна ступенька вверх по лестнице. Шанс послужить своей стране. Возможность прославить свое профессиональное имя. Сегодня это не вдохновило его. Это была мечта другого человека.

Чего он добивался? Справедливость или просто слава?

"Скажите мне, полковник Маллинс, кто-нибудь спрашивал Бауэра, что Зейсс планировал сделать с русским оружием и формой Красной Армии?" Разве Альтман не говорил, что они принадлежали НКВД? Как вы думаете, почему Сейсс хотел выдать себя за сотрудника российской тайной полиции?"

Слова капрала Дитча эхом отдавались в его голове: Это своего рода миссия. Финальная гонка для Германии.

Маллинс поморщился от вопросов. "Я делаю это своим делом, а не для того, чтобы делать это своим делом. Сейсс мертв. Дело закрыто. Бауэра будут судить в немецком суде за спекуляцию на черном рынке и как соучастника убийства ".

Судья вздохнул и нажал кнопку вызова. Он испытывал искушение опустить голову и покончить с этим. Погибли хорошие люди. У них было тело и удостоверение личности. Он должен считать себя счастливчиком, что остался в живых. Что еще лучше, он мог бы вернуться в IMT со спокойным сердцем и снова вложить всю свою энергию в карьеру.

Но чего ты хочешь? Справедливость или слава?

Он хотел Сейсса. Он отказался продолжать строить свою карьеру, опираясь на скомпрометированную совесть.

"Хорошо, Сейсс мертв", - услышал судья свое согласие. "Но вы не возражаете, если я перекинусь парой слов с Бауэром?" Технически, он мой пленник ".

Маллинс настороженно посмотрел на него. "Ты веришь в это, не так ли? Или ты просто пытаешься вернуть хорошую сторону своего дяди Спаннера?"

"Значит, мы снова называем друг друга по имени?"

"Все, что тебе нужно было сделать, это схватить Сейсса". Маллинс придержал дверь лифта открытой. "Ты можешь сначала поговорить с Бауэром утром, прежде чем мы соберемся в Бад-Тельц. Что нам всем сейчас нужно, так это хорошо выспаться ночью ".

"Аминь", - сказал судья, зевая. Но у него не было намерения ложиться спать.


Глава 33


Часы на стене показывали десять минут десятого, когда судья вошел в палату для заключенных позже той ночью. Одинокий член парламента сидел за дверью и дремал. Судья похлопал его по плечу и показал свое удостоверение. "Мне нужно некоторое время побыть наедине с моим заключенным. Почему бы тебе не выпить чашечку кофе?"

Охранник сверил лицо в удостоверении личности с лицом избитого мужчины в форме, стоящего перед ним. Поднеся руку ко рту, он замаскировал глубокий зевок. "Конечно, майор. Его лодыжка прикована наручниками к кровати. Нужны ключи?"

"Почему бы и нет?" Судья подмигнул. "Может быть, мы прогуляемся".

Член парламента знал, что это значит. Прикрыв глаза, он протянул маленькую пару ключей, затем поспешил по коридору.

Судья толкнул вращающиеся двери и вошел в палату. Кровати тянулись вверх и вниз по обеим стенам. Все были пусты, кроме одного, матрасы свернуты, обнажая ржавые железные решетки. В комнате царила меланхолическая улыбка летнего лагеря, заколоченного на зиму. В самом дальнем углу на кровати, ссутулившись, читал газету коренастый мужчина с коротко подстриженными темными волосами и незаметной шеей. Заголовок, набранный крупным жирным шрифтом, гласил: "БОЛЬШАЯ ТРОЙКА ВСТРЕТИТСЯ ЗАВТРА В ПОТСДАМЕ".

Первая послевоенная конференция должна была открыться завтра в пять часов вечера. Трумэн, Черчилль и Сталин должны были встретиться близ Берлина, чтобы решить политическое будущее Германии и европейского континента. Были бы установлены репарации, очерчены границы, назначены выборы в странах, возвращенных их коренным жителям. Однако в основном лидеры союзников обсуждали, какие меры предпринять, чтобы помешать Германии когда-либо снова начать войну. Они потерпели неудачу в Версале в 1919 году. Судя по суровым мерам, обсуждаемым в прессе, судья не думал, что они снова потерпят неудачу.

"Итак, ты пришел, чтобы вытащить меня отсюда?" сказал Бауэр, опуская газету и выдавая тусклую улыбку. "Ты опоздал".

"Извините", - ответил судья, отметая шутку. "Не тот человек. Я тот парень, который искал вашего друга, майора Сейсса. Я так понимаю, вы опознали его тело этим утром."

Бауэр уклончиво пожал плечами, как бы говоря, что это его дело, а теперь оставьте его в покое. Судья знал, что лучше не давить на него. Ни при каких обстоятельствах он не мог предположить, что у него есть сомнения в том, что Сейсс на самом деле мертв. "Ты счастливый человек. Сейсс, Бидерман, Штайнер, все мертвы. Ты единственный выживший ".

Бауэр наклонился ближе, прищурив глаза. "Теперь я узнаю тебя. Я видел тебя в оружейной, ты стоял на ящиках и орал, как Джон Уэйн. Кстати, ты никудышный стрелок ".

"У меня не так много практики. Даже будучи полицейским, я был не очень хорош. Парень должен был быть очень близко, чтобы я мог его ударить. Примерно так же близко ко мне, как и ты ".

"Это угроза?" Судья ответил таким же уклончивым пожатием плеч. Обычно он тратил некоторое время на то, чтобы задать Бауэру ряд простых вопросов, приучая его говорить "да", налаживая взаимопонимание между ними, но сегодня у него не было времени ни на какие игры. Он расстегнул наручники немца, затем достал пачку "Лаки Страйкс" и предложил ему сигарету. Он еще не встречал немца, который не курил. "Не могли бы вы рассказать мне, что Сейсс планировал сделать со всем этим российским оборудованием? Зачем оружие и униформа? Куда вы, ребята, направлялись в том грузовике?"

Бауэр не отрывал взгляда от своих ног, не говоря ни слова. Он курил как выживший, поддерживая сигарету горящей, пока тлеющие угли не обожгли его мозолистые кончики пальцев.

"Смотрите, - сказал судья, - игра окончена. Что бы вы, ребята, ни планировали, этому не суждено сбыться. Я был бы признателен за ваше сотрудничество. Тебе будет легче, если ты скажешь мне правду ".

Бауэр хмыкнул, явно презирая мольбу судьи, но ничего не сказал.

"Давайте вернемся на шаг назад, не так ли? Как Сейсс нашел тебя? Ты фабричный рабочий, а не солдат. Вы знали его до войны? Вы как-то связаны? Я видел, как он пытался спасти тебя. Мне было бы трудно сделать то же самое для моего собственного брата. Или, что, он просто появился на твоем пороге и предложил тебе заскочить в оружейный склад и купить несколько автоматов, может быть, прихватить пару сосисок по дороге?"

При этих словах глаза Бауэра поднялись на него, но он по-прежнему ничего не говорил.

Судья подождал минуту, молчание немца подзадоривало его, провоцируя прилив гнева. Он не столько злился на Бауэра, сколько испытывал отвращение ко всему, чему тот был свидетелем с момента приезда в Германию. Разрушенные бомбами города, плачевные условия жизни, нищенствующее население, ужас Дахау, деградация не только немецкого народа, но и американцев. Дженкс морил голодом своих заключенных, чтобы набить собственные карманы, Карсвелл убивал фрицев, чтобы удовлетворить свою жажду крови, и где-то во всем этом замешана Ингрид Бах, падшая принцесса Зонненбрюкке, продающая себя, чтобы заботиться о своей семье. Каким-то образом ему удалось сдержать растущую ярость в своем голосе.

"Меня беспокоят только три вопроса: куда ты направлялся? Что ты планировал делать, когда доберешься туда? И кто тебя подтолкнул к этому? Скорее, кто подтолкнул Сейсса к этому?"

Бауэр ухмыльнулся. "Это четыре вопроса".

Судья сильно ударил его кулаком в глаз, опрокинув Бауэра на край кровати. Его кулак ужалило, и он увидел, что разбил костяшку пальца. Несмотря на то, что он был расстроен, до этого момента он не рассматривал возможность ударить Бауэра. Это просто казалось необходимым, и на этот раз никакие устаревшие понятия о приличиях не остановили порыв. Как ни странно, чувство вины нигде не фигурировало в его эмоциях. Вместо этого он чувствовал себя одновременно счастливым и умным, как будто только что нашел более простой способ выполнить утомительную работу, и до него дошло, что он был глупцом, не заставив вспотеть Фишера и Дитча в лагере 8. И что Германия не место для маркиза Квинсбери.

Взяв Бауэра за шиворот, он уложил его на матрас. "Первый, куда ты направлялся? Второй: что ты планировал делать, когда приехал? Третье: кто надоумил Сейсса на это?"

Губы Бауэра шевельнулись, возможно, сорвалось слово. На мгновение он выглядел так, как будто действительно потерялся, неспособный отличить верх от низа, но так же быстро его челюсть сжалась, и лицо приняло тот же воинственный вид.

Судья нанес удар слева по щеке, и Бауэр вскрикнул. Он был удивлен, как быстро все это вернулось: джеб в бровь, апперкот в челюсть – все, чему его научил Маллинс, и что он поклялся забыть. "С нашей стороны глупо так себя вести", - продолжил он самым искренним тоном. "Я хочу, чтобы ты отвлекся на секунду. Расслабься. Реши, нужно ли нам продолжать в том же духе ".

Бауэр немного ссутулился, обдумывая вопрос. "Я не понимаю, кто здесь главный. Почему бы вам, ребята, не помириться со своими..."

Судья ударил его в живот, в точку на два дюйма ниже грудины. Бауэр согнулся пополам и упал на пол. Он лежал там минуту, озираясь по сторонам, как рыба, вытащенная из воды, извиваясь и брыкаясь и, наконец, втягивая в себя огромные порции воздуха. Судья опустился на колени рядом с ним, положив одну руку ему на горло. "Герр Бауэр, я задал вам простой вопрос. Либо ты ответишь мне, либо мы продолжим, как раньше. Я могу заверить вас, что у меня нет других встреч на этот вечер ".

"Хватит", - прохрипел Бауэр, отталкивая руку судьи. "Я сдаюсь. Я бы хотел, чтобы вы, Друзья, приняли решение. Сначала ты говоришь мне держать рот на замке, и все пройдет легко. Теперь ты хочешь услышать всю историю снова ".

Судья протянул руку и помог Бауэру подняться на ноги. "Что это?" - спросил я.

"Я уже все тебе рассказал. Ты мне не поверил?"

"Нет, нет, до этого. Кто сказал тебе держать рот на замке?"

"Один из вас. Та же форма. Он также не назвал мне своего имени ", - сказал Бауэр. "Говорит по-немецки, как ты".

"Это был тот человек, который сказал тебе, что вытащит тебя отсюда сегодня вечером?"

"Он сказал, в девять часов. Пунктуальность - это только немецкая черта?"

Судья пропустил информацию мимо ушей, уверенный, что это был Хэдли Эверетт или один из его людей. Прямо сейчас его интересовало только то, что Бауэр мог рассказать ему о Зейссе. "Просто повтори все, что ты сказал ранее, и мы в расчете".

"_Stimmt das_?" Бауэр вытер губы. "Ты уверен? Наша сделка все еще в силе? Шесть месяцев в холодильнике, а потом я могу уйти?"

Судья поинтересовался, что случилось с тем, что он предстал перед судом как торговец черным рынком и соучастник убийства. "Это остается в силе".

Бауэр встал, отряхивая пижаму и изо всех сил пытаясь вернуть себе достоинство. "Бабельсберг", - сказал он.

"Бабельсберг, что?" - требовательно спросил судья. Это слово ничего для него не значило.

"Именно туда мы и направлялись. Babelsberg. Наш Голливуд. Фриц Ланг, Эмиль Яннингс, Марлен Дитрих – все они снимали там фильмы. Вот почему нам понадобился грузовик. Оружие и униформа должны были помочь нам вписаться. Это всего лишь деловой вопрос. О тебе не беспокоюсь ".

"Деловой вопрос?" Это было насыщенно.

Бауэр с трудом забрался на кровать. "Да.Мы должны были поехать в Бабельсберг, отправиться прямо на виллу герра директора и завладеть инженерными чертежами. Это было все. Затем мы возвращаемся домой ".

"Двести миль на российскую территорию ради каких-то инженерных чертежей?" Судья не смог скрыть своего скептицизма. "Для чего, черт возьми, они были нужны?"

"Я понятия не имею".

"Но ты был готов рискнуть своей жизнью ради них?"

"Конечно", - сказал Бауэр. "Герр Бах щедро заплатил мне. Зарплата за два месяца. Пятьсот рейхсмарок. Кроме того, он сказал, что это имеет первостепенное значение для Германии ".

"Неужели он?" Судья не выказал никакого волнения при упоминании имени Баха, но его радость была радостью человека, получившего отсрочку в последнюю минуту. "И какого герра Баха ты имеешь в виду? Альфред или Эгон?"

Бауэр бросил на него недоверчивый взгляд. "Почему, герр Эгон, конечно. Он руководит концерном уже два года ".

Судья вспомнил упоминание Ингрид о Лексе Бахе, указе Гитлера, предоставляющем Эгону Баху полный контроль над Bach Industries. Если Эгон руководил компанией два года, какого черта Комиссия по военным преступлениям не выдала ордер на его арест? К скамье подсудимых были доставлены не только заводские начальники. Конечно, Альфред Крупп был в тюрьме, но и десять его лучших помощников тоже. То же самое касалось больших шишек в I.G. Farben, Siemens, Volkswagen и так далее.

Сбитый с толку, он откинулся на железные пружины и провел рукой по волосам. Колеса внутри колес, сказал бы Маллинс.

"Герр майор, могу я предложить вам сигарету?" Бауэр полез под свою койку и достал мятую пачку "Честерфилдс". "Мне не нравятся Lucky Strikes. Возьми один из моих ".

"Нет, спасибо", - сказал Судья, глядя на мятую пачку. "Я не курю". Честерфилд был брендом Хани. Повинуясь какому-то предчувствию, он сказал: "Я вижу, мой коллега оставил вам несколько своих сигарет. Молодой человек, светлые волосы, сержант?"

"Три полосы", - сказал Бауэр, рисуя параллельные линии на рукаве своей пижамы. "Да, он был молод. Прекрасный ариец".

"И он говорил по-немецки?"

"Perfekt! "

Настала очередь судьи почувствовать себя так, как будто его ударили сосуном. Какого черта Хани делала, разговаривая с Бауэром? Милая, кто даже не смог выдавить из себя понятное "ви гетс"? Милая, кто, по словам Маллинса, рано утром вернулся в Бад-Тельц?

Уставившись в пол, судья пытался прийти в себя. Экземпляр "Звезд и полос" Бауэра лежал у его ног. На первой полосе была фотография президента Трумэна на борту причала USSAugusta в Брюсселе за день до этого, а под ней другая, на которой были изображены обгоревшие обломки Рихстага. Место представляло собой беспорядок, джунгли из искореженной стали и дробленого бетона. 3000 немцев погибли, защищая это место, и 5000 русских заняли его. Одно паршивое здание. И ради чего? Город был уже потерян, окруженный миллионом русских солдат. Он перевернул газету и еще раз прочитал заголовок. "Большая тройка встретится завтра в Потсдаме".

Заключительная миссия для Германии.

И тогда у него это получилось. Зачем Сейссу понадобилось оружие, снайперская винтовка, пистолеты; зачем ему нужна была форма и грузовик. И это не имело никакого отношения к инженерным чертежам.

Заключительная миссия для Германии.

Он прошептал эти слова, и волосы у него на затылке встали дыбом.

"Еще один вопрос: Бабельсберг, это недалеко от Берлина, верно?"

Бауэр потер подбородок, кивая. "Примерно в двадцати километрах от города. На самом деле, это ближе к Потсдаму. На самом деле, прямо по соседству."


Глава 34


Судья вцепился в руль обеими руками с десяти до двух часов, как показал ему Маллинс на больничной парковке. Одна нога прижимала акселератор к полу, другая покоилась над тормозом, на всякий случай. Он был за рулем шесть часов, совершив полуночный пробег по знаменитому немецкому автобану. Четырехполосное шоссе было почти пустынным, самая прямая река в мире с поверхностью, по которой можно было кататься на коньках. Он проехал Карлсруэ, Штутгарт и Аугсбург, видя только неосвещенные знаки выезда и низкорослые силуэты, и теперь он приближался к месту назначения.

"Забери вон Лакка. Немедленно верните его, и секрет останется между нами ", - сказал Маллинс в ответ на просьбу судьи о том, чтобы тело Сейсса было точно опознано. Заявление Бауэра вызвало достаточно вопросов, чтобы обеспокоить даже связанную правилами совесть Маллинса. "Я попрошу Джорджи Паттона продлить твой перевод на двадцать четыре часа. Тогда мы с тобой прямиком возвращаемся в Париж, и мы подберем любую соломинку ".

Судья знал двух человек, которые могли взглянуть на то, что осталось от тела на каталке номер три, и с уверенностью сказать, был ли это Эрих Зейсс. Из них только фон Лак мог дать представление о действительных намерениях Сейсса и тем самым подтвердить подозрения судьи.

Ни Маллинс, ни судья не верили, что Сейсс отважится проникнуть на территорию, удерживаемую Советами, ради чего-то столь банального, как инженерные чертежи. Первое, что узнает офицер полиции, это то, что совпадений не бывает.

Что касается Хани и причин, по которым он допросил Хайнца Бауэра, судья мог только догадываться. Возможно, он получил приказ от CIC поджарить Бауэра. Может быть, он сделал это сам, надеясь доказать свой характер и добиться повышения. Какова бы ни была причина, судья был озадачен, почему он отдал Бауэру приказ хранить молчание. Конечно, Хани знала, что судья не уйдет, не допросив его. Либо он не ожидал, что Бауэр воспользуется кулаками, чтобы получить информацию, либо был кто-то еще, с кем он не хотел, чтобы Бауэр разговаривал.

Поглядывая на спидометр, судья следил за тем, чтобы джип ехал с постоянной скоростью шестьдесят пять миль в час. Вождение оказалось не таким сложным, как он себе представлял. Несколько поворотов по больничному двору с Маллинсом на пассажирском сиденье, кричащим "тормоз, сцепление, переключение передач, газ", и он был готов ехать.

Полоска дневного света появилась прямо впереди, разрезая горизонт надвое. Полоска расширилась в полосу, затем потеряла свои границы, когда безоблачное небо наполнилось теплым оранжевым свечением. Возвещая о приближении рассвета, с севера подул колючий боковой ветер, наполнив воздух насыщенными запахами возделываемой земли. Он глубоко вдохнул, его глаза наполнились слезами от суглинистого запаха и его обещания возрождения. И постепенно новое чувство уверенности пустило в нем корни и росло.

Джип промчался мимо большой вывески с надписью "Мюнхен-ботаник", буквы белого цвета на темно-синем фоне. Судья проследил за ним, съехав с обсаженного деревьями автобана на изуродованные улицы города. Маневрировать джипом теперь было сложнее, неуклюжий балет газа и сцепления, одна рука приварена к рулю, другая - к ручному переключению передач. Груды расщепленного дерева и зазубренной каменной кладки высотой в двадцать футов завалили дороги. Он бешено крутился вокруг них. На тротуарах группы женщин сгрудились вокруг небольших гор красного кирпича, откалывая строительный раствор и решетки, чтобы их можно было использовать для восстановления своего города.Их называли Трюммерфрауэн. Женщины-развалины.

Судья искал указатели, ведущие в Дахау. Несмотря на ужасные разрушения, ни на одном важном перекрестке не было стрелок, указывающих направление на близлежащие города. Он повернул налево, затем направо, въезжая в деревню, которая дала название печально известному лагерю. Это был базарный день. Торговцы суетились на городской площади, устанавливая прилавки для продажи кукурузы, свеклы и картофеля. Он оставался на главной дороге еще десять минут и обнаружил, что едет по знакомой проселочной дороге. Еще более знакомым был отвратительный запах, пропитавший воздух. Он не замедлил ход джипа, когда проезжал через ворота Дахау.

Часовой стоял на страже у основания лестницы, ведущей в штаб лагеря. Судья объявил о своем деле и был немедленно препровожден в кабинет начальника лагеря. Невысокий офицер с жесткой спиной, одетый в военную форму, пожал ему руку, представившись капитаном Тимоти Вандермелом. "Следуйте за мной, майор. Командир ждет тебя в отделении неотложной помощи ".

Вандермель провел судью через лагерь. За пятнадцатифутовыми заборами, увенчанными острой, как бритва, проволокой-гармошкой, ряд за рядом стояли низкие бараки. Сотни вялых фигур бродили по грязному полю между ними. Многие все еще носили форму в бело-голубую полоску, выданную им в Освенциме, Бельзене, Заксенхаузене. Мужчины сидели вокруг открытых костров, курили, разговаривая взволнованными голосами. Женщины стирали белье над спасенными бочками из-под масла. Дети издавали пронзительные крики радости, гоняясь друг за другом то тут, то там.

"Полицейский", - сказал Вандермел. "С каждым днем их становится все больше и больше. Евреи хотят убраться к чертовой матери из Германии, и кто может их винить? Большинство хотят поехать в Эрец Исраэль, на свою родину в Палестине, но британцы их не примут. Украинцы могут вернуться домой, но они не хотят, потому что боятся, что дядя Джо их застрелит. Любой, кто сдался, по его понятиям, трус. Что касается поляков, они не могут вернуться в Польшу, даже если бы захотели. Не спрашивайте о венграх, румынах, болгарах, латышах или эстонцах. Дайте вам одно предположение, куда они все хотели бы отправиться, многие из них ".

"Америка".

"Бинго".

И они нам тоже не нужны, добавил судья про себя.

Вандермел открыл деревянную калитку, врезанную в забор, и жестом пригласил его войти на территорию больницы. Судья был удивлен, увидев двух полицейских, стоящих у входа в палату. Прежде чем он успел спросить, что они здесь делают, двое полицейских вышли из-за сетчатой двери на лестничную площадку. Один был высоким, с осанкой солдафона и железной челюстью парового ковша. Судья узнал в нем полковника Сойера, начальника лагеря, по его предыдущему визиту. Он был из старой армии, бывший помощник Джорджа Паттона по конюшне, когда они служили в Форт-Майере, Вирджиния. Другой был пухлым и лысеющим, унылым парнем с кадуцеем, приколотым к лацкану. Врач.

"Вы безупречно рассчитали время, майор", - крикнул Сойер, махнув ему рукой.

Судья поднялся по лестнице и отдал честь. "Как же так?"

Сойер кашлянул, отвел глаза, и судья понял, что грядут плохие новости. "Твой человек фон Лак мертв".

"Что?" - спросил я. Судья сразу же заподозрил неладное. "Прошлой ночью у парня все было в порядке. Что произошло между тогда и сейчас?"

"Один из наших санитаров нашел его сегодня утром", - сказал доктор, назвавшийся Уилфредом Мартиндейлом.

"Я приказал фон Лаку привести себя в порядок для его экскурсии", - добавил Сойер. "Старый генерал лежал там, жесткий, как доска. Ушел во сне". Он сказал это неохотно, как будто фон Лак влез в долги.

"Он был болен?" - спросил Судья.

"Нет, нет", - сказал Мартиндейл, подходя к судье так, словно тот был скорбящим. "Это то, что нас удивило. Его здоровье улучшалось с каждым днем. Он набрал пять фунтов только за последнюю неделю. Тем не менее, учитывая, насколько организм был ослаблен недоеданием, болезнями и, конечно, психологическим бременем, связанным с простыми попытками сохранить себе жизнь, удивительно, что мистер фон Лак прожил так долго ".

Они были внутри палаты, медленно прогуливаясь между кроватями, похоронная процессия, одетая в оливковое и хаки. Измученные лица смотрели на них из укрытия их железных кроватей. Та же стая мух, что атаковала во время его последнего визита, снова спустилась с потолка, мародерствуя над судьей и его сопровождающими. Он узнал Фолькманна, беднягу, который не вставал с постели, чтобы сходить в ванную, и попытался изобразить улыбку. Фолькманн серьезно кивнул, его затравленный взгляд говорил, что он потерпит присутствие судьи некоторое время, но ему лучше не настаивать.

Тело Фон Лакка еще не было вывезено. Покрытый его простыней, он лежал смирно и жестко, оставляя лишь самые неглубокие очертания. Судья схватил простыню обеими руками и медленно откинул ее назад. Смерть не лишила фон Лак его патрицианской осанки. Подбородок поднят, рот приоткрыт, казалось, он выкрикивает последний приказ.

"Каков вердикт?" Спросил судья, разочарование взяло верх над ним. "Сердечный приступ, инсульт, люмбаго..."

"В свидетельстве о смерти будут указаны "естественные причины", - сказал доктор Мартиндейл тоном, который ясно давал понять, что он не находит это замечание смешным.

"Естественные причины". Судья обдумывал диагноз, в то время как подозрительный голос прошептал ему на ухо: "совпадений не бывает". "Не возражаешь, если я взгляну поближе?"

Сойер наморщил лоб. "Рассмотреть поближе? На что?" - фыркнул он. "Разве вы раньше не видели мертвого нациста?"

Судья воспринял это как зеленый свет. Подойдя ближе к кровати, он наклонился в талии и приблизил свой нос ко рту фон Лакка. Он принюхался в поисках запаха миндаля, но ничего не почувствовал. Он мог бы исключить цианид. Прощупав шею фон Лакка пальцами, он проверил, нет ли признаков удушения – раздавленной гортани или поврежденного трахеи. Оба были целы. Он расстегнул пижаму фон Лак, осматривая его грудную клетку на предмет повреждений. Стилет, которым профессионально владеют, может быть вставлен между ребрами, чтобы пронзить сердце человека, оставляя небольшое входное отверстие и почти не кровоточа. Но грудь фон Лакка была чистой, как и его спина.

"Принимал ли фон Лак какие-либо лекарства?" Может быть, пенициллин?"

Мартиндейл покачал головой. "Ему сделали прививку от столбняка три недели назад. Он каждый день принимал несколько таблеток аспирина от головной боли. В остальном он был здоров. Мы держали его здесь, чтобы он ел, спал и восстанавливал силы ".

Судья закатал рукава фон Лак и проверил, нет ли булавочного укола или легких кровоподтеков, свидетельствующих о том, что недавно была сделана инъекция. Десять кубических сантиметров хлористого калия могут убить человека менее чем за минуту, придав ему такой умиротворенный вид, как будто он умер во сне. Обе руки были бледными и без единого изъяна. Он осмотрел шею в поисках похожих отметин. Ничего.

Сойер театрально прочистил горло. "Если вы закончили, майор, мы хотели бы как можно скорее вынести труп из палаты".

Но судья не стал бы торопиться. Опустившись на одно колено, он наклонился над кроватью и приблизил свое лицо на расстояние нескольких дюймов к лицу фон Лакка. Приложив большой палец к правому глазу трупа, он оттянул веко. Глаз уставился в потолок, его полностью расширенный зрачок скрывал бледно-голубую радужку. Затем он исследовал стекловидное тело. Едва видны были скопления того, что казалось крошечными морскими звездами, но на самом деле было разорванными капиллярами, расположенными прямо под поверхностью глаза. Кровоизлияние в конъюнктиву было медицинским термином. Это был феномен, который произошел, когда организм не мог вдыхать воздух, и мозг был лишен кислорода, необходимого для функционирования. Четыре года в отделе убийств позволили Джадже получить специализированное медицинское образование.

Медленно, предостерег он себя.

Он проверил другой глаз и обнаружил похожее изменение цвета.Не существует такой вещи, как совпадение.

Встав, судья перевел взгляд на ряд кроватей, тянущийся вдоль обеих стен. Как по команде, все головы повернулись к нему. Тогда он заметил, что у всех пациентов был одинаковый рост волос, примерно на дюйм, и понял, что всем им, должно быть, в одно и то же время побрили головы от вшей. Что бы ни произошло здесь прошлой ночью, они это видели.

"Ну, черт возьми", - проревел Сойер, пуская струйку слюны по дуге в воздух. "Не стой там с видом кота, который проглотил канарейку. Выкладывай это".

Судья молчал еще несколько мгновений, спрашивая себя, благоразумно ли было рассказать Сойеру о том, что он обнаружил. Если это может помочь в расследовании. Он ответил "нет" на оба вопроса. "Ты можешь забрать вон Удачу. Теперь он мне ни к чему ".

Сойер похлопал судью по спине и сказал ему взбодриться. Мир стал лучше, когда в нем стало одним нацистом меньше. Судья улыбнулся, как требовалось, но по мере того, как до него доходили последствия его открытия, он обнаружил, что охвачен новым и коварным беспокойством.

Кто знал, что у него были сомнения по поводу смерти Сейсса и что он верил, что фон Лак может подтвердить или опровергнуть их? Кто знал, что он приедет в Дахау? Ему пришло в голову, что если кто-то верит, что Оливер фон Лак сможет доказать, что труп на каталке номер три не принадлежал Эриху Зейссу, он также может поверить, что Ингрид Бах может сделать то же самое.

Судья решил, что он должен добраться до Ингрид Бах как можно быстрее. Только сознательным усилием он мог замедлить темп своих шагов.

Дойдя до порога палаты, судья почувствовал, как слабая рука потянула за подол его куртки. Несколько раздраженный, он придержал свой шаг. Это был Фолькманн, и он протягивал руку к судье в жесте, который показывал, что он хочет пожать ему руку. Судья поколебался, затем отдал ему свою хватку.

"Никогда не доверяй полиции", - прошептал Фолькманн на своем английском почти без акцента.

Судья почувствовал, как ему в ладонь вложили небольшой предмет с твердыми краями. Он не знал, что ответить, поэтому сказал "спасибо" и пожелал ему скорейшего выздоровления.

"Господи", - позвал Сойер от двери. "Он хуже тебя, док. Разговаривает с каждым из этих дикарей, как будто он их лучший друг ".

"Я сейчас буду", - сказал судья. Разжав ладонь, он отважился бросить быстрый взгляд вниз и увидел маленькую прямоугольную красно-бело-голубую ленту с полированной звездой в центре - нагрудное украшение, вручаемое победителям "Серебряной звезды". Он оглянулся на Фолькманна, надеясь на дальнейшие объяснения, но Фолькманн отвернулся, его долг был выполнен.

"Направляешься обратно в Гейдельберг?" Спросил Сойер, когда они подошли к джипу, припаркованному перед штаб-квартирой лагеря.

"Нет, я направляюсь к..." Судья сделал паузу, посчитав взгляд Сойера чересчур пытливым. "Я возвращаюсь в штаб Третьей армии в Бад-Тельце. Если я соберу свои вещи в спешке, я смогу успеть на шестичасовой самолет в Париж. Это расследование завершено ".

Сойер прислонился к джипу, постукивая ладонью по вертикальному углу, поднимающемуся из переднего бампера. "Скажи старине Джорджии, что в следующий раз, когда мы будем на поле для поло, я надеру его богатый зад, ладно?"

"Возможно, было бы разумно сформулировать это немного приятнее, но я передам суть сообщения".

Забравшись в джип, судья отсалютовал в последний раз, затем завел двигатель. У него не было намерения возвращаться в Бад-Тельц. Он направлялся прямо на юг, к сверкающей морской раковине замка Зонненбрюке в сердце Баварских Альп.

Генерал Оливер фон Лак умер не от естественных причин.

Он был задушен.


Глава 35


Был почти полдень, когда Девлин Джадж прибыл в город Инцелл. Если поездка из Гейдельберга в Дахау оказалась легкой, то этого нельзя было сказать о походе в Зонненбрюке. Оказавшись за пределами Мюнхена, дорога начала неуклонно подниматься в гору, сужаясь до ширины бруклинского тротуара, затем приняв недружелюбную серию изгибов, от которых у него подташнивало в животе и сводило руки судорогой. Возвышающиеся сосновые пейзажи и отвесные гранитные ущелья были в футах от него, но в милях за его внутренним горизонтом. С момента отъезда из Дахау он был озабочен одним-единственным вопросом: предательством его визита в лагерь и убийством генерала Оливера фон Лак.

На первый взгляд, это казалось открытым и закрытым делом. Кто, кроме Маллинса, знал, что у него были сомнения по поводу смерти Сейсса? Или что он хотел использовать фон Лак для опознания тела Сейсса? Хани мог предвидеть такие вещи только интуитивно, и он вряд ли мог знать, что Судья будет действовать так быстро. Знания и возможности, казалось, указывали на Маллинса.

Что же тогда Джадж должен был сделать с военной лентой, которую ему подарил Фолькманн? Серебряная звезда была одной из высших военных наград страны, присуждаемой в знак признания выдающегося героизма и отваги в бою. Пятьдесят процентов мужчин, получивших его, сделали это посмертно. Вряд ли это была обычная безделушка. Вещественные доказательства, столь редкие, были мечтой прокурора, игнорировать их было большой опасностью.

Твой шофер получил Серебряную звезду, сказал Маллинс.Он герой.

Разжимая руку, судья украдкой взглянул на красную, белую и синюю ленточки, и его сомнения по поводу сержанта Даррена Хани усилились. Почему Хани тайно допрашивала Бауэра? Почему он поручил ему держать их разговор в секрете? И кому он разгласил взрывоопасное содержание заявления Бауэра? Хани была яркой, амбициозной и, как начинал понимать судья, очень, очень хитрой.

Тем не менее, рассмотрение мотива помешало судье закрыть его дело. Зачем кому-то понадобилось скрывать побег Сейсса из оружейной? Чтобы убедиться, что Тэлли Хо была оценена как успешная? Чтобы заставить Джорджа Паттона улыбаться? Нет, сэр, ответил судья. Убийство фон Лакка вышло далеко за рамки выслуживания перед начальством. После разоблачения Бауэром того, что Зейсс планировал вывести своих людей на окраины Берлина, соучастники смерти фон Лакка были не только соучастниками убийства, но и, вполне возможно, государственной изменой. Зейсс не собирался в Бабельсберг. Он направлялся в Потсдам. И у судьи была хорошая идея, что он планировал сделать, оказавшись там.

Больше, чем когда-либо, ему нужно было доказать, что Сейсс жив. Ему нужен был свидетель, который мог бы указать на расчлененные останки, лежащие на каталке в подвале Американского военного госпиталя в Гейдельберге, и заявить с неопровержимой уверенностью: "Это не Эрих Зейсс". Только тогда он мог вернуться к своему начальству, представить признание Бауэра и потребовать, чтобы поиски Белого Льва были возобновлены.

Проезжая на джипе мимо богато украшенного фонтана, судья затормозил перед деревенским бакалейщиком. Какой бы подробной ни была его дорожная карта, на ней не был указан маршрут до Зонненбрюке. Когда он приходил раньше, это было по другой и еще более гористой тропе. Магазин был маленьким, вдвое меньше киоска с хот-догами на Кони-Айленде. Внутри единственный прилавок был окружен редкими полками, которые прогнулись в память о лучших временах. Жизнерадостный нрав бакалейщика противоречил его туманным коммерческим перспективам. Когда его спросили, как добраться до охотничьего домика семьи Бах , он проводил судью до крыльца и указал на крутую грунтовую дорогу, посыпанную гравием, отходящую от восточной стороны фонтана. "Идите по этой тропе два километра, пока не дойдете до развилки. Держись левой стороны, всегда двигаясь вверх, вверх, вверх. Еще через километр вы подходите к красивому старому дубу высотой не менее двадцати метров. Не поворачивайся туда. Продолжайте проходить мимо него, пока ..."

Его слова потонули в пронзительном реве приближающихся двигателей.

Два джипа въехали в Инцелль, обогнули фонтан, а затем помчались по дороге к Зонненбрюке. Каждый нес по четыре солдата. Группа налетчиков, подумал Джуд, образы разъяренных индейцев заполнили его разум.

Выбежав из магазина, он бросился за руль джипа и заглушил двигатель. Он кашлял и брызгал слюной, затем загорелся, прерывисто стреляя. Он взялся за рычаг переключения передач и перевел его на первую передачу. Выполняя разворот, он нажал ногой на акселератор и вылетел из Инцелла, как гонщик на "Пони Экспресс".

Дорога была крутой и прямой, выровненной из грязи на склоне холма. Армия огромных сосен заслоняла солнце, выстроившись по обе стороны тропинки, словно почетный караул гигантских телохранителей Фридриха Великого. Он переключил передачу на вторую, затем вдавил газ в пол. Сквозь завесу пыли он мог видеть хвосты джипов далеко перед собой. Один за другим они исчезли. Судья замедлил ход. Мгновение спустя он услышал приближающийся рев их двигателей. Подняв голову, он увидел первый джип, пересекающий поворот в двадцати футах над его головой. На его автомобиль обрушился поток грязи и гравия. Инстинктивно он убрал руку с руля, чтобы защититься от обломков, и в этот момент потерял свой шанс пройти крутой поворот впереди. Остановив джип, он переключил передачу на задний ход и проехал десять футов.

Его проблемы только начинались. Завести джип на ровной местности было одно, а завести его на склоне - совсем другое. Раз за разом он переключал передачу на первую, нажимая на газ правой ногой и мягко отпуская сцепление левой. Раз за разом джип взбрыкивал, заглохал и съезжал дальше с холма. К черту все это, подумал он, разочарование перерастало в расплавленный гнев. Включив задний ход, он склонил голову через плечо и направил джип обратно по дороге в Инцелль. Оказавшись на ровной земле, он начал сначала.

Поторопись! убеждал он себя, образы неподвижного тела фон Лакка приходили в голову.

Пятнадцать минут спустя он достиг вершины холма. Джипов нигде не было видно. Однако у него не было проблем с поиском Зонненбрюке. Он стоял в дальнем конце травянистой долины, защищенный высокими каменными часовыми.

Судья направил джип к сказочному замку, мчась по ухабистой дороге со скоростью семьдесят миль в час, быстрее, чем он осмеливался на автобане. Приближаясь к въезду в Зонненбрюке, он заметил два джипа, приближавшихся к нему издалека по известняковой дороге. Он ударил по тормозам и крутанул руль так, что джип по диагонали перегородил дорогу. Он задавался вопросом, какую уловку они использовали, чтобы выманить Ингрид Бах из ее дома, или они сказали "к черту это" и убили ее прямо там. Его рука опустилась к боку в тщетных поисках пистолета. Он исчез вместе с остальным арсеналом. Все это время он искал проблеск платиновых волос.

Забравшись на свое сиденье, он машет руками, жестом приказывая джипам остановиться. Когда головной джип приблизился на расстояние тридцати ярдов, он увидел, что Ингрид не было ни в одной из машин. Озадаченный, он прекратил свою безумную сигнализацию и спрыгнул на землю.

"Ты в порядке?" закричал водитель ведущего джипа, замедляя ход и останавливаясь. Его звание и знаки отличия давали ему звание мастер-сержанта, назначенного в 101-й этаж, часть Седьмой армии Карсвелла. "Маленький зеленый зверек сдался тебе?"

Судья проигнорировал вопрос, подбежав к нему. "Где мисс Бах?" - спросил я.

"Я уверен, что она внутри, сэр", - ответил сержант, коротко подстриженный, толстый, лет пятидесяти.

"Какое у вас с ней было дело?"

Сержант выглядел ошарашенным. "Почему, ни одного. Я и мои люди являемся частью отряда, охраняющего Альфреда Баха. Что его дочь делает или не делает, это ее личное дело ".

"Или у генерала", - вставил остроумный реплику с трибуны.

Итак, слух распространился, подумал Джадж. Не было более эффективного канала для распространения слухов, чем The United States fighting man. "Кто были солдаты, которые только что прибыли?"

"Они?" Сержант заглянул через его плечо. "Смена караула. Могу добавить, что опоздал на десять минут. Только не говори мне, что они снова участвовали в гонках?"

"Нет", - сказал судья, волоча ногу по грязи. "Просто недоразумение с моей стороны. Извините, что беспокою вас ".

"Вообще никаких проблем, майор". Судья робко помахал рукой, когда джипы тронулись по подъездной дорожке. Он злился не столько из-за того, что выставил себя дураком, сколько из-за того, что привлек внимание к своему присутствию. Убийство Йон Лакка выбило его из колеи, он чувствовал себя так, словно его желудок был набит битым стеклом. Ему пришло в голову, что его беспокойство за Ингрид Бах, возможно, в такой же степени связано с его интересом к ней, как и любая непосредственная опасность, которой она подвергалась. В своем взволнованном настроении он отверг эту идею как оскорбление его профессионализма. Он просто выполнял свой долг.

Через несколько сотен ярдов он подошел к группе, которая пролетела мимо него в Инцелле. Часовой спросил его имя, подразделение и цель его визита, прежде чем пропустить его. Судья вытянул шею, чтобы заглянуть в планшет охранника. Вот оно: его имя, нацарапанное черными чернилами, время прибытия указано как 12:22, а под колонкой, озаглавленной "цель", слова "личное дело". Запись о его визите для всех, кто потрудился проверить.

Ингрид Бах сама открыла дверь. На ней было простое ситцевое платье, повязанное вокруг запачканного фартука. Ее волосы были завязаны в шарф, хотя и шелковый. Ее лицо было бледным, без малейших следов косметики.Посадите ее на углу улицы, дайте ей почистить кирпич, и она все равно будет выглядеть как королева бала, подумал Джадж, входя в фойе Зонненбрюка.

"Они все еще отстреливают мою драгоценную серну, майор, если вы пришли посмотреть на это". Она сказала это сдержанно, предоставив ему возможность продолжить с того места, на котором они остановились в пятницу вечером.

"Боюсь, это дело полиции".

"О?" - спросил я. Ее тело напряглось в заученном рефлексе на его тон голоса.

Продвигаясь дальше в большой зал, судья снял свою кепку и сунул ее под мышку. "Мне нужно, чтобы ты сопровождал меня по одному поручению. Вам понадобится смена одежды, зубная щетка, любые предметы, которые вам обычно требуются для ночного визита."

"Прошу прощения?" она сказала.

"Я доставлю тебя обратно к завтрашнему полудню в это же время". Он посмотрел на свои часы. "Может быть, раньше".

Она положила руку на бедро, и он мог видеть, что она готовит один из своих запатентованных ударов. Это была ее территория, собиралась сказать она, и она не собиралась позволять собой помыкать. "Ты же не ожидаешь, что я на самом деле..."

"Сейчас же!" Судья сказал громче, чем намеревался. "Это не просьба. Иди наверх и собери свои вещи. Поторопись с этим".

Ингрид Бах сделала неуверенный шаг ближе, ее рука была поднята в немом протесте.

"Пожалуйста", - сказал судья, на этот раз мягко. "Нам нужно быстро уходить. У нас впереди долгая поездка ".

Герберт, дворецкий, приблизился из глубины коридора, светловолосый сын Ингрид шел рядом с ним. Старик спросил, все ли в порядке. Она коротко кивнула и улыбнулась, попросив его отвести Паули наверх. Она пришла бы через минуту.

"Мы вернемся завтра?" Ингрид с сомнением посмотрела на него.

"К полудню. Я обещаю". Судья наблюдал, как мальчик исчез наверху. "Сможет ли Герберт справиться с вашим сыном?"

"Он практически его отец. Моя сестра, Хильда, теперь тоже с нами. Она приехала вчера, чтобы помогать ухаживать за папой."

Хильда - дочь, которую держат в тюрьме за пределами Эссена в ожидании пересмотра ее роли в повседневных делах Bach Industries. Они военные преступники, все они, предупредил себя Джадж. Вход воспрещен.

Ингрид сделала паузу, прежде чем отступить вверх по лестнице. "Могу я хотя бы спросить, в чем дело?"

Судья встретил ее пытливый взгляд. "Это о нем", - ответил он. "Это об Эрихе Зейссе".

Ни один из них не произнес ни слова, пока джип не спустился с горы и не поехал на комфортной скорости по автобану. Ингрид отвернулась от судьи, играя роль невольной заключенной с тем же апломбом, который она привносила в свои роли хаусфрау, владелицы поместья и красавицы бала. Судья был поражен ее способностью сдерживать свое любопытство. Чувствуя себя запуганным ее самоконтролем и, возможно, разгневанным этим тоже, он хранил молчание. Это было сложно. Часть его хотела объяснить, почему он похитил ее так бесцеремонно и что от нее потребуется, когда они доберутся до Гейдельберга. Еще один, который безжалостно допрашивал ее о связях Эгона с Эрихом Зейссом. Вместо этого он воспользовался тишиной, чтобы обдумать, что именно он мог бы рассказать ей о Сейссе и как много он мог бы рассказать о планах Бауэра. Он не хотел обременять ее информацией, которая только поставила бы под угрозу ее жизнь.

Наконец, он больше не мог этого выносить. "Разве тебе не интересно, куда я тебя веду?"

Она наградила его победоносным взглядом. "Полагаю, я узнаю достаточно скоро".

"Гейдельберг", - сказал он. "В военный госпиталь".

Ее голова резко повернулась к нему. "Он ранен?"

"Не совсем". Ингрид отвела взгляд, ее глаза были устремлены на горизонт. Она тоже поняла этот тон.

"Мы бы хотели, чтобы вы опознали его тело", - сказал он. "Он был тяжело ранен. Это не будет приятным ". Было необходимо, чтобы она поверила, что Сейсс мертв. Только так он мог оценить правдивость ее реакции, если, как он надеялся, она заявит, что труп был не его.

"Я единственный, кто у тебя есть?"

Судья кивнул, желая добавить: "Ты единственный, кому я могу доверять". Он наблюдал, как она достала сигарету из сумочки, зажала ее в ладонях и прикурила от "Зиппо", похожей на его собственную. Учитывая открытую кабину и ревущий ветер, это был немалый подвиг. Сделав долгую затяжку, она подняла колено на свое сиденье и бросила на него презрительный взгляд. "Итак, ты нашел его, затем ты убил его".

Судья усмехнулся. "Он позволил себя убить. Он был сбежавшим военным преступником, разыскиваемым за убийство американского офицера. Мы поймали его на торговле на черном рынке".

"Забавно думать о человеке, выжившем на войне только для того, чтобы быть убитым в мирное время".

"Его трудно было назвать ангелом. Он сам напросился на это ".

"Он сам напросился", - сказала она, передразнивая его низкий голос. "Ты говоришь как Гэри Купер. Такой американец. Так уверен в том, что правильно, а что неправильно ".

Судья сильнее сжал руль, костяшки пальцев побелели. "Не всегда. Но на этот раз, да, я уверен ".

"Эрих тоже был уверен. Уверен, что Версальский диктат причинил Германии зло. Уверен, что все этнические немцы хотели быть объединены под единой Германией. Уверен, что Англия никогда не вступит в войну против нас. Он обычно говорил, что Польше сдавали и перетасовывали больше, чем колоду карт ".

"Я думал, он не занимается политикой".

"Это не политика, мой дорогой майор. Это судьба".

Судья подумал, что это чушь собачья, но придерживался своей линии допроса. "Согласился бы Эгон?"

"Эгон?" - спросил я. Если она и была удивлена таким поворотом разговора, то никак этого не показала. "Ну, да. До тех пор, пока судьба не увеличила список заказов the konzern. Если бы мы занимались торговлей школьными товарами, я могу заверить вас, что он боролся бы зубами и ногтями против герра Гитлера. Но, увы, наша семья занимается продажей оружия. Война увеличивает наши богатства".

"Значит, у него с Сейссом было что-то общее?"

"Они оба хотели сильной Германии. Но шесть лет назад вы могли бы сказать это обо всех пятидесяти миллионах из нас ".

"Они не были друзьями?"

"Друзья?" Сардонический смех Ингрид привел его в ярость. "Эгон ненавидел Эриха. Он был всем, чем не был Эгон. Высокий, красивый, солдат. Ты не знаешь Эгона. Он невысокий. У него плохое зрение. Он похож на росомаху, уродливое маленькое существо с острыми клыками и когтями. Он абсолютно порочен. Эрих, конечно, был нашим Белым львом ".

"Конечно", - сказал судья, не потрудившись скрыть свое презрение. Но происхождение его следующих слов озадачило его. "И у него был ты. Даже брат позавидовал бы."

Ингрид опустила глаза, и когда она ответила, ее голос звучал ровно. "Да. Столько, сколько они ему позволили ".


Глава 36


Американский военный госпиталь находился на широкой вершине холма на южной окраине Гейдельберга. Ранее известное как Universitatspital, здание было приземистым и прямоугольным, трехэтажное кирпичное здание бежевого цвета, расположенное посреди зеленого леса. Когда сумерки уступили место ночи, небо окрасилось слабой лазурью. В окнах горело несколько огней. На предстоящую зиму прогнозировался дефицит угля. Даже больницам было приказано прекратить использование электричества.

Судья остановил джип под воротами, ведущими от главного входа в больницу. Непрерывный поток медсестер, врачей, солдат и посетителей просачивался в дверь и выходил из нее. Он оглянулся через плечо на хвостовую машину, которая так и не материализовалась, затем осмотрел парковку в дальнем конце здания. Дюжина армейских машин была беспорядочно разбросана по широкому пространству, предполагая, что они прибыли в разное время дня. Успокоенный таким образом, он выбрался из джипа.

"Мы сделаем это быстро", - сказал он, предлагая Ингрид руку, чтобы помочь ей выйти из джипа.

Внутри он представился справочному бюро и спросил, находится ли где-нибудь в больнице полковник Стэнли Маллинс. Пришел ответ, что Маллинс вернулся в офис главного маршала в Бад-Тельце. Судья почувствовал облегчение от этой новости. Ему не доставляло удовольствия сталкиваться со своим бывшим начальником участка с его подозрениями в неподобающем поведении. Кто организовал, чтобы судья забрал вон Лакка? Маллинс спросил бы. Кто позаботился о том, чтобы его перевод в Третью армию был продлен на двадцать четыре часа? Кто это был, что только прошлой ночью потратил час на обучение своего бывшего подопечного азам вождения автомобиля? Судья мог слышать оскорбленный голос, осуждающий его соучастие. "Ты что, совсем спятил, парень? Ты думаешь, я бы поднял тебя одной рукой только для того, чтобы сбить с ног другой?"

И, по правде говоря, судья был склонен ему поверить. С каждым часом Серебряная Звезда играла все большую роль в его размышлениях. Награда была не только необычной, но и большинство мужчин, которые ее получили, уже были вывезены из Европы. Награжденные ветераны боевых действий первыми получили путевки обратно в США. Дело в том, что Даррен Хани был одним из немногих солдат, награжденных таким образом до сих пор в Германии. В суде судья представил бы ленточку в качестве неопровержимого доказательства.

После того, как он сообщил о своем деле, ему сказали подождать, пока не прибудет санитар, чтобы проводить его в морг. Едва он занял место рядом с Ингрид Бах, как из лифта, прихрамывая, вышел худощавый молодой человек в белом лабораторном халате и помахал им рукой, как будто они были давно потерянными приятелями. "Добрый вечер, сэр", - объявил он на сносном английском. "Я - Дитер. Пожалуйста, пойдем со мной".

Дитеру было девятнадцать, у него были лохматые каштановые волосы и улыбка выжившего во все времена. Американцы отрезали ему ногу на пляже Омаха, объяснил он, и поставили ему новую во Франкфурте, всего три недели назад. Без обид, хорошо? Даже Ингрид Бах улыбнулась его непотопляемому настроению.

"Ты хочешь увидеть, какое тело?" - спросил он, когда все трое спускались в тесном лифте.

"Зейсс", - сказал судья, говоря по-немецки. "Его привезли в воскресенье утром вместе с американцами, которые были убиты в Висбадене".

Дитер поморщился. "Плохие дела, да? Как будто война снова началась". Он провел Ингрид и судью в ту же выложенную плиткой комнату для просмотра, где вчера у стены стояли девять каталок. "Подожди здесь. Я сейчас вернусь ".

Комната была пуста, за исключением нескольких металлических столов, расставленных в каждом углу, и большого операционного светильника, который свисал с потолка. От одного вдоха у судьи загорелись носовые пазухи. Он забыл, каким невыносимым был запах. Положив руку под локоть Ингрид, он сказал: "Это будет очень быстро. Все, что мне нужно, это кивок, да."Или нет, - подумал он.

"Я понимаю", - сказала она.

Дитер вернулся через пять минут с растерянным выражением лица. "Сейсс был здесь, конечно. Но здесь сказано, что его отправили на кремацию сегодня."

"Сегодня?" Судья отобрал у Дитера из рук пачку бумаг. На первой странице был опубликован приказ о передаче тела штурмбанфюрера 9358 Эриха Зейсса в крематорий. Приказ был подписан полковником Джозефом Грегорио, начальником администрации госпиталя, и скреплен подписью генерала Хэдли Эверетта. "От тела уже избавились?"

Дитер выхватил бумаги обратно у судьи. Улыбаясь, он оторвал верхний лист и прочитал со страницы под ним. "В соответствии с приказом № 691, изданным Оккупационной армией Соединенных Штатов, Военным правительством Бад-Вюртемберга, об обязательной консервации угля, вступающим в силу 15 июля 1945 года, все несрочные виды использования угля настоящим прекращаются". Он перелистнул на следующую страницу, остановившись на середине предложения: "Поэтому все тела, отправленные на кремацию, должны быть переданы в раздел D "регистрация захоронений" для немедленного захоронения".

Судья терял терпение. "Тело все еще у тебя?" - потребовал он.

Дитер съежился на дюйм. "Конечно, просто в другом месте. Я пришел только сказать тебе, что это займет некоторое время ". Он бросил взгляд на Ингрид. "Американцы – всегда в такой спешке".

Он вернулся пять минут спустя, его появление предвещало упрямого заклинателя, нуждающегося в масле. Выкатив каталку в центр комнаты, он взялся обеими руками за белую простыню. "Скажи мне, когда будешь готов".

Судья шагнул вперед, остановившись в футе от каталки. Ингрид Бах заняла свое место у его плеча. Она сжала его руку и сказала "да". Дитер убрал простыню. При подготовке к кремации с тела сняли одежду. Он лежал обнаженный, его кожа была полупрозрачно-голубой. Рана на голове была покрыта коркой и почернела, как злокачественный кратер.

"Это не он", - сказала Ингрид Бах, когда не прошло и секунды.

Судья пробормотал: "Как ты мог ..."

"Это не он, черт возьми! Верни окровавленную простыню!"

Дитер поспешил подчиниться.

"Но вы даже не взглянули на его лицо", - запротестовал судья, когда они вышли из морга.

Она развернулась к нему лицом, адресуя ему свой самый ядовитый взгляд. "Я не был обязан, майор. Он был моим любовником. Ты не думаешь, что я бы знал?"

И, повернувшись, она бросилась по коридору.

Сумерки превратились в вечер, когда они вернулись к джипу. Воздух стал прохладным. Судья схватил свою дорожную сумку с заднего сиденья и достал ветровку цвета хаки без знаков различия. Ингрид достала из сумки белый кардиган и накинула его на плечи. С первого взгляда он понял, что это кашемир. Если она так сильно нуждалась в деньгах, первое, что ей следовало сделать, это продать свой гардероб.

Устроившись на водительском сиденье, он включил зажигание. На этот раз двигатель заработал плавно, запустившись с первой попытки. Включив фары, он переключил передачу на первую и вывел джип с территории больницы. Он перешел на вторую. Обычно это было непросто, но на этот раз переключение передач продвигалось легко, как горячий нож сквозь масло. Он, наконец, освоился с этим.

"Я полагаю, ты разочарован?" Спросила Ингрид, когда они выезжали со стоянки. Она скрестила руки на животе, и он мог видеть, что она слегка дрожит. Тело потрясло ее больше, чем она хотела, чтобы он знал.

"Наоборот. Я никогда не верил, что это был Сейсс с самого начала ".

"Нет?"

Он покачал головой, выдавив извиняющуюся улыбку. "Я больше ничего не могу тебе сказать. Я могу только сказать, что вы оказали огромную помощь ".

"Полагаю, я должна быть благодарна", - ответила она едким и неискренним тоном. "Наконец-то, появился шанс помочь победителям. Или "сотрудничать" было бы более подходящим термином?"

Судья проигнорировал ее сарказм, предоставив ей право быть расстроенной. "Это важнее, чем ты думаешь".

"Это сейчас? К чему? Армия или твоя карьера?" Не ожидая ответа – или судья заподозрил, не желая, чтобы тот, на который она обратила внимание. "Это был грязный трюк с моей стороны. Я все еще пытаюсь разобраться в твоих рассуждениях. Помоги мне, не мог бы ты? Ты думал, если бы я знал, что у тебя были сомнения, что это был Эрих, я бы попытался убедить тебя в обратном?"

"Я просто хотел оценить твою реакцию. Вот и все."

"Ты думал, я могу солгать, чтобы защитить его. Точно так же, как в том убогом маленьком придорожном кафе прошлой ночью, тихо задавая мне больше вопросов об Эрихе, как будто мы делились секретами. Ты пытался поймать меня на чем-то. В конце концов, я Бах. Мне нельзя доверять. Нет, нет, ничего не говорите, майор. Я помню выражение отвращения на твоем лице, когда ты встретил моего отца ".

"Я должен был убедиться", - возразил он. "У меня не было другого выбора".

Ингрид отвела взгляд, сухо рассмеявшись. "Еще один, просто выполняющий приказы".

"Этого достаточно!" Судья хлопнул основанием ладони по рулевому колесу, отчего Ингрид подпрыгнула на своем сиденье. Он раздраженно вздохнул, чувствуя, как горит его шея, даже когда у него отняли дальнейшие слова. Было невозможно выделить правду из остатков ее гнева. Не зная, с чего начать, он сосредоточился на дороге и хранил молчание.

Приближаясь к крутому повороту, он переключил передачу на вторую, подавив желание на всякий случай держать ногу на тормозе. Однако его растущая уверенность за рулем мало что сделала для того, чтобы развеять волнение, накопившееся в его животе. Любой, кто следит за его передвижениями, к настоящему времени узнал бы, что он посетил Дахау и, узнав о смерти фон Лакка, объявил о своем намерении вернуться в штаб-квартиру военного правительства Баварии. Сколько времени пройдет, пока они не начнут беспокоиться о том, что он не появится в Бад-Тельце? Этим вечером? Завтра? Или они уже это сделали? Как только они сделают открытие, он почти не сомневался, что их первым звонком будет в отделение охраны в Зонненбрюке, чтобы узнать, приходил ли некий майор судья Девлин навестить Ингрид Бах.

Последствия подтверждения Ингрид о том, что тело не принадлежало Сейссу, только сейчас начали укореняться. Пока было ясно только одно: пока его вышестоящие офицеры не убедятся, что Сейсс все еще на свободе, и не предпримут надлежащих действий, жизнь Ингрид Бах была в опасности.

На повороте судья резко затормозил, столкнувшись с вереницей сигнальных ракет, шипящих в центре дороги. Впереди них поперек дороги горизонтально был припаркован джип. Одинокий солдат помахал фонариком, давая ему знак остановиться.

"Извините меня, сэр, но у нас произошла серьезная авария немного ниже по склону. Пришлось перекрыть дорогу, пока мы не расчистим ее ". Солдат посветил фонариком на асфальтированную полосу, отклоняющуюся от главной улицы. "Если вы будете следовать этим маршрутом, вы придете в город на Вильгельмплац. Это займет у вас дополнительные пять минут ".

Судья уставился на искрящиеся вспышки, недолговечную дугу красных и золотых угольков, вызывающую внутреннюю тревогу. "Что случилось?"

"Шесть на шесть перевернулся на бок и столкнулся с машиной скорой помощи, поднимавшейся на холм. Водитель сказал, что пытался увернуться от нескольких полицейских, выезжающих из леса. Эта часть страны кишит ими".

"Кто-нибудь пострадал?" Спросила Ингрид, на ее лице отразилось беспокойство.

"Я не уверен, мэм. Будем надеяться, что ничего, кроме нескольких синяков и расшатанных нервов."

Судья ответил на приветствие мужчины. "Спасибо за информацию".

"Нет проблем, майор. Спокойной ночи."

Судья настороженно посмотрел на солдата, но солдат уже проходил мимо него, сообщая те же новости медсестрам в джипе позади них. Мгновение спустя четыре женщины подъехали к бамперу Джаджа. Двое на заднем сиденье накидывали свитера поверх своей белой униформы, лихорадочно вытаскивая заколки из волос; девушка за рулем торопилась нанести свежий слой помады. Четыре девушки отправились на ночную прогулку по городу. Ни один не выглядел старше двадцати.

Услышав их заразительное хихиканье, Судья отбросил свое беспокойство и ускорил спуск с холма. Дорога постепенно сворачивала вправо, затем круто спускалась в овраг. Лес наползал на дорогу, образуя навес над их головами, который закрывал ночное небо. Он посмотрел направо, уловив только немой профиль Ингрид Бах и мимолетный блеск ее платиновых волос.

"Хорошо, я прошу прощения за то, что не поделился с вами своими сомнениями. Чего ты ожидал? Я юрист. Я обучен не доверять людям ".

"Особенно семья военных преступников, верно?"

Теперь настала очередь судьи разозлиться. "Послушай, ты хотел извинений, ты их получил. Я не могу изменить, чья кровь течет в твоих венах. Или что ты почти вышла замуж за парня, которого я ищу. Если вам интересно, вызывает ли это у меня некоторую неуверенность, вы правы, вызывает. Ты умная женщина. Как бы ты отреагировал?"

К ее чести, Ингрид обдумала вопрос, язвительность сменилась обдуманностью. Заправив прядь волос за ухо, она сказала: "Я прекрасно понимаю, что вы о нас думаете. Я прочитал обвинения против моего отца. Я видел некоторые показания против него. Ты не можешь знать, каково это - узнать, что человек, которого ты обожал и которым восхищался всю свою жизнь, является каким-то монстром. Честно говоря, я все еще не могу до конца это осознать ".

"Вы не знали, что происходило на его фабриках? Совсем без идей?"

Ингрид медленно покачала головой, и он мог видеть, что она все еще отвечает на свои собственные обвинения. "Боюсь, что бронепластина и бесконтактные взрыватели не представляют для меня особого интереса. Я почти не выбирался из гор за последние три года. Но, отвечая на ваш вопрос, майор, нет, я бы вам тоже не сказал. Однако это не делает ваши действия правильными. Если я и кажусь раскаивающимся, то это потому, что я не был до конца честен с тобой ранее, когда ты спросил, общался ли я с Эрихом ". Она пожала плечами и изобразила точную имитацию его ровного акцента в центре города. "Чего ты ожидал? Я немец. Меня учили не доверять американцам ".

Судья рассмеялся, и напряжение между ними спало. Он был осторожен, чтобы не подтолкнуть ее к разговору. Если бы ей было что сказать, он дал бы ей время сказать это самой.

"В тот день, когда мы встретились, ты сказал мне, что Эрих сбежал из лагеря для военных преступников. Что он сделал?"

Судья оглядел ее с ног до головы, восхищаясь ее готовностью смотреть правде в лицо. "Во-первых, он приказал убить сотню безоружных американских солдат. Они были пленниками. Они сдали свое оружие. Он загнал их в поле и приказал своим пулеметчикам открыть по ним огонь. Когда они закончили, он сам прошелся по полю. Любого, кого он находил живым, он убивал из своего пистолета. 17 декабря 1944 года. Мальмеди, Бельгия."

Лицо Ингрид оставалось безучастным, ее единственным впечатлением от новости было внезапное подергивание глаз, которое исчезло так же быстро, как и появилось. "Так, значит, вы так сильно хотите его не потому, что он убил американского офицера при побеге?"

"Нет", - сказал судья, добавив про себя, это для гораздо большего, чем это.

Ингрид склонила голову, и это прозвучало так, как будто она смеялась над собой. Судья задавался вопросом, каково это, должно быть, узнать, что самые близкие тебе люди, мужчины, которых ты обнимала и по которым скучала – и в случае Сейсса – с которыми занималась любовью, были лишены совести, что каждое их положительное качество было запятнано отвратительной тьмой.

"Что теперь будет?"

"Ничего не изменилось", - сказал он, хотя, конечно, изменилось все. "Мы будем продолжать поиски, пока не найдем его".

Внезапно Ингрид подняла голову, ее глаза снова были вопрошающими, полными борьбы. "И нет никакого шанса, что ты можешь ошибиться?"

"Боюсь, что нет".

Ингрид вздохнула. "Нет, я полагаю, что нет". Она на мгновение взяла себя в руки, подобрав колени и выпрямившись на своем месте. Когда она говорила, это было в непринужденной, неторопливой манере. Возможно, они обсуждали давно потерянного общего друга. "Я следил за Эрихом в течение нескольких лет через Эгона. У этих двоих были кое-какие дела друг с другом в начале войны, и время от времени я что-нибудь слышал о нем. Эрих был адъютантом Гиммлера, помогая крупным промышленным корпорациям приобретать иностранную рабочую силу по контракту."

"Ты имеешь в виду рабский труд".

"Да. Рабский труд." Слова были едва слышны, и она с трудом сглотнула, произнеся их. "Эрих работал с Советом по военному производству, распределяя рабочих на заводы, которые считались наиболее важными. Я никогда по-настоящему не задумывался о том, что он делал. Это звучало так официально, так буднично. Он был просто солдатом, выполняющим инструкции своего правительства. Теперь я понимаю, что он отправлял мужчин и женщин из лагерей на востоке на наши фабрики ".

"Да, он был".

"Ранее сегодня, когда ты спросил, есть ли у Эриха и Эгона что-то общее, я кое-что забыл тебе сказать. На самом деле, я подумал об этом только позже, но к тому времени я решил, что ты мне не нравишься, и ты можешь идти к черту. Они оба были эсэсовцами, наши Эгон и Эрих".

"Но я думал, Эгон не был солдатом".

"Он не был, но он был членом Allgemeine SS. Они были бизнесменами и политиками, бюрократами, тоже близкими к Гиммлеру, все очень активно участвовали в его различных кампаниях".

Судья из Альгемайне СС вздрогнул. Фон Лак сам упоминал об организации.Kameraden.

"Однако он так и не пришел навестить меня", - продолжила Ингрид. "Я не лгал, когда сказал тебе, что не видел его шесть лет. Последнее, что я слышал, Эгон сказал, что его перевели на Восток. Это было в 1943 году, сразу после Сталинграда."

Судья продолжал смотреть на дорогу, в то время как его мысли были сосредоточены на Сейссе. Куда он направился после побега из оружейной? Был ли он ранен? Мог ли он отказаться от своего плана поехать в Берлин? Не найдя ответов, судья решил свое собственное затруднительное положение, прикидывая, как действовать, если он хочет поймать Сейсса.

Он подумывал связаться с Маллинсом, но отказался от этой идеи. Он не мог доверять не Маллинсу, а людям вокруг него, бесчисленным штабным офицерам, которые выполняли его приказы и имели доступ к информации, которая попадала к нему на стол. Ему пришлось бы подняться выше. Он подумывал о том, чтобы обратиться к Хэдли Эверетту, щеголеватому Джи-2 Паттона, главе разведки Третьей армии и, в принципе, командиру сержанта Даррена Хани. Он увидел подпись Эверетта, приказывающего кремировать тело Сейсса, и решил не разговаривать с ним. Был только один человек, чей военный послужной список был безупречен.

Джордж Паттон.

Он бы сам пошел на "Кровь и кишки".

На пассажирском сиденье Ингрид Бах пыталась прикурить сигарету. Держа зажигалку в руке, она поворачивала маховик, снова и снова. На этот раз ей далось не так легко. Поймав его взгляд, она сказала: "Слишком ветрено".

Судья задался вопросом, как может быть ветренее ехать со скоростью двадцать пять миль в час по проселочной дороге, чем шестьдесят миль в час по автобану. Инстинктивно он протянул руку, чтобы проверить, нет ли ветрового стекла, но оно было опущено. Кто-то опустил его, пока они были в больнице. Проехав весь день на открытом воздухе, ветер дул на него справа и слева, он не заметил, как легкий ветерок щекочет его лицо.

Открытие, что кто-то подделал его автомобиль, вновь разожгло подозрительный гул, который терзал его нутро с тех пор, как он покинул Дахау этим утром. Бросив взгляд через плечо, он заметил джип, полный медсестер, выезжающий из-за поворота. Там, сзади, все в порядке. Но почему не было никакого движения, приближающегося с противоположной стороны? Он должен был проверить саму аварию. И если трафик был официально перенаправлен, почему трафиком не руководил член парламента, а обычный GI? Что-то еще показалось судье странным; что-то, что сказал солдат : Нет проблем, майор. Спокойной ночи. Знаки различия судьи были скрыты под его ветровкой. К эполетам его пиджака не были приколоты дубовые листья. Как этот человек мог знать, что он майор?

Судья наклонился вперед на своем сиденье, прищурив глаза, чтобы разглядеть контуры дороги за полосой света фар. Маршрут значительно сузился. Навес из листьев и ветвей нависал прямо над их головами, непроницаемая темная масса. Он чувствовал себя Икабодом Крейном, галопирующим сломя голову по Сонной лощине. Нос джипа исчез, когда транспортное средство помчалось вниз по холмистому спуску. Желудок судьи поднялся к пищеводу. Ингрид вскрикнула от удивления. Дорога выровнялась, и за мгновение до того, как джип проехал между двумя массивными дубами, он увидел это. Блеск серебра на уровне глаз. Слово "оборотень" промелькнуло у него в голове. В то же мгновение он увидел, что из бампера не торчит никакой угловой железяк, и до него дошло, что это не его джип. Он схватил голову Ингрид и положил себе на колени, затем упал на нее сверху. Шепот острого, как бритва, металла ужалил его ухо. Джип свернул вправо, его шины врезались в покрытую галькой обочину. Заставив себя выпрямиться, он схватился за руль и вернул джип на середину дороги.

Джип позади него. Медсестры!

Судья нажал обеими ногами на тормоз и ударил кулаком по клаксону.

"Что это?" Ингрид закричала, вцепившись руками в приборную панель.

Но у судьи не было времени ответить. Еще до того, как джип затормозил и остановился, он вскочил со своего места и побежал обратно по дороге, размахивая руками в воздухе и крича медсестрам, чтобы они остановились. Вниз спускался джип, переваливая через провал, его фары подпрыгивали, а затем ныряли, когда дорога становилась круче. Сквозь вой двигателя он мог слышать, как медсестры вскрикивают от удивления, их молодые голоса - головокружительная смесь страха и возбуждения.

"Пригнись", - крикнул он, зная, что они его не слышат, чувствуя, как джип ускоряется, хотя должен был замедляться. Он молился, чтобы к их переднему бамперу был приварен железный угол, но обычно такую защиту имели только те автомобили, которыми пользуются военнослужащие. Лучи попали ему в глаза, и он услышал, как двигатель откр.

"Остановись!"

Затем он услышал сдавленный крик, два тяжелых удара, и джип опасно накренился влево, врезавшись лоб в неподатливый ствол столетнего дуба.

Теперь он шел, его шаг был отрезвлен тем, что, как он знал, он обнаружит. Ингрид Бах подошла к нему, тяжело дыша, с широко раскрытыми от страха глазами. Двух медсестер выгнали из джипа, и они лежали на дороге, их тела были неестественно вывернуты. Проволока попала обоим под глаза, сломав им шеи, в то же время она глубоко врезалась в череп через носы и с силой вытащила их из джипа. Судья предположил, что они сидели на заднем сиденье. Двое впереди умерли быстрее. Оба были прижаты к приборной панели, безголовые, кровь текла из их шей, как вода из гидранта.

Ингрид упала на колено, ее крик замер мертворожденным в горле, затем спрятала лицо с подветренной стороны руки.

Судья оторвал взгляд от гротескной панорамы, помогая Ингрид подняться на ноги и торопя ее к джипу. Кто бы ни натянул проволоку, вполне мог ждать поблизости, чтобы убедиться, что их работа доведена до конца. Он умолял Ингрид поторопиться, но она была наполовину заморожена от шока. С каждым шагом он ожидал услышать хлесткий треск пули, выпущенной в их направлении.

"Что это?" Спросила его Ингрид, когда они вернулись в джип. "Что происходит?"

Но судья не был готов дать ответ. Либо самому себе, либо Ингрид Бах.

Переключив передачу на первую, он нажал на акселератор и повел джип вверх по склону.


Глава 37


"Ром", - прошептал сержант Ден Сэвидж самому себе. "Действительно, очень ромовый".

Сэвиджу, лицензированному инженеру-строителю, который поступил на службу в Собственные королевские гусары в сентябре 1939 года, нравилось думать, что он провел достойную войну. Тобрук, Сицилия, Нормандия. Всего лишь шепот таких легендарных имен заслужил на него оценивающий взгляд самого закаленного воина. Если ему везло, он даже получал пинту пива бесплатно в местном пабе NAAFI.

Но Сэвидж не был солдатом. Для него не было штурма вражеских брустверов. Никаких прыжков с самолета в тылу врага или отваживания на чужом пляже под градом огня. Красивый жест, это был следующий мужчина. При росте пять футов два дюйма и весе сто три фунта, с которого капала вода, Сэвидж был мышью, которая не рычала. "Парень должен знать свое место", - любил повторять он, "а мое - в тылу, большое вам спасибо".

Весь мир знал о "Крысах пустыни". Ну, Ден и его команда называли себя "Крысами стаи". В обязанности этого конкретного инженера королевских гусар входил сбор, маркировка и хранение всего оружия, конфискованного у врага. Он взял машинки для измельчения картофеля у Африканского корпуса и "Шмайссеры" у СС, ракетные установки у Гитлерюгенда и карманные ножи у фолькштурма. Он знал каждый пистолет, винтовку и гранату, используемые немецкой армией, и сопутствующие к ним боеприпасы. Тем не менее, несмотря на все, что он видел и делал, сегодняшняя работа беспокоила его.

"Ром", - прошептал он сам себе. "Действительно, очень оригинально".

Сэвидж шагал по центральным проходам склада E392 в Дортмунде, Германия, свистом призывая своих людей собраться вокруг. Склад был под завязку забит стрелковым оружием и боеприпасами, конфискованными у злодеев Гитлера. Больше всего досталось самому Монти, фельдмаршалу Бернарду Лоу Монтгомери, то есть солдату самого высокого ранга в Англии (который, как любил подчеркивать Ден, сам не был тяжеловесом). И Сэвидж позаботился о том, чтобы оружие хранилось как с подобным: пистолеты с пистолетами, винтовки и прицелы, пулеметы, ракетные установки, мины, гранаты… ну, он мог бы продолжать вечно, не так ли?

"Ладно, парни, слушайте", - крикнул он, когда его взвод из тридцати пяти человек подошел ближе. "Нам предстоит немного поработать, и я не хочу слышать никаких жалоб со скамей. Церковные мыши, парни. Следовать?"

"Ах, заткнись, сержант, и дай нам услышать плохие новости", - крикнул Джимми Макгрегор, маленький засранец с мучнистым ртом из округа Антрим. Вы всегда могли рассчитывать на то, что ирландцы немного дерзки.

"Тогда ладно, Макгрегор. Если ты так увлечен, я дам тебе это прямо сейчас, не так ли?"

И в течение следующих пятнадцати минут Сэвидж с мучительными подробностями излагал заказ на работу, который он получил ранее этим утром, – заказ, от которого у него урчало в животе от неуверенности. Люди Сэвиджа должны были изъять все оружие со склада – все, что они ранее занесли в каталог, почистили, смазали и упаковали, – снять с них защитное покрытие cosmoline, снова вставить ударники и вернуть их в деревянные ящики. Хуже всего, однако, было последнее наставление. Ящики не должны были быть заколочены гвоздями.

"Но, Ден, - спросил Макгрегор со своим застенчивым антрим-акцентом, - без смазки оружие заржавеет быстрее, чем жесть во время ливня".

"Не беспокойся о ржавчине и естественном порядке вещей, Джимми Макгрегор", - сказал Сэвидж. "Приказ от самого Монти. У вас есть какие-либо вопросы, вы должны обсудить их с ним. А теперь принимайся за работу ".

Сэвидж отпустил своих людей и вернулся в свой офис. Он знал, что был резок с Макгрегором, но, черт возьми, он ничего не мог с этим поделать. Что-то в приказе его просто не устраивало. Видишь ли, на этот раз Джимми Макгрегор был прав.

Вы только очищали оружие от смазки и снова вставляли ударники, если собирались ими воспользоваться. И притом очень скоро.

Ром, подумал Сэвидж, действительно, очень ром.


Глава 38


"Мне нужно немедленно поговорить с генералом Паттоном!" Судья сказал во второй раз, его разочарование сковало и сжало в крепкий кулак. "Это не может ждать. Я повторяю, это вопрос чрезвычайной важности ".

Было одиннадцать часов ночи, и он стоял внутри штаба 705-го полевого артиллерийского батальона в том, что раньше было ратушей Грисхайма, причудливой деревушки в двадцати милях к югу от Франкфурта. Он вел машину три часа, стремясь увеличить расстояние, насколько это возможно, между собой и своим "последним известным местонахождением". Удовлетворенный тем, что они с Ингрид на данный момент в безопасности, он остановился в первом же месте, где мог связаться с единственным человеком, который мог положить конец этой кошмарной ситуации.

"Майор, я ни на минуту в вас не сомневаюсь", - последовал ответ. "Но генерал в Берлине, навещает Айка и президента. Все сообщения с ним направляются через штаб Третьей армии. Все, что ты хочешь, чтобы он услышал, тебе придется рассказать мне. Я первым делом сообщу новости утром ".

Судья держал телефон подальше от уха, прикусив нижнюю губу, чтобы не закричать. Было больно пытаться быть вежливым. "Извините, но могу я спросить, с кем я разговариваю?"

"Полковник Пол Харкинс", - раздался грубый голос, акцент был сделан очень определенно на "полковник".

"Извините меня, полковник, я должен был сказать вам, что это вопрос, имеющий отношение к продолжающимся поискам Эриха Зейсса. Генерал Паттон попросил меня связаться с ним в любое время, если у меня будут какие-либо новости. Как только он услышит то, что я должен ему сказать, я уверен, он поаплодирует вашей инициативе, позволившей мне сообщить ему новости лично ".

Это больно!

Смех Харкинса был подобен пощечине. "Хорошая попытка, майор. Послушайте, если это по поводу той шумихи в Висбадене пару дней назад, позвольте мне соединить вас со штабом генерала Эверетта. Это его юрисдикция. Что в этом такого, в любом случае? Я думал, что Сейсс мертв ".

Внезапно судья обнаружил, что терпение покинуло его, а также и способность убеждать. "Я должен поговорить с Паттоном".

Усталый вздох прервал линию. "Ладно, майор, на сегодня все. Ты меня изматываешь ".

"Ты меня тоже изматываешь, Мак!"

Судья повесил трубку, прежде чем Харкинс смог получить удовлетворение. Секунду он стоял неподвижно, уставившись на неработающий приемник, как будто это была перчатка, уронившая победный мяч в игре. Прыщавый клерк сидел за столом с надписью "reception", в нескольких футах от него. При каждом упоминании имени Паттона он дергался, как будто на него давали пару сотен вольт. Теперь он смотрел на Судью широко раскрытыми глазами, как будто судья был самим генералом. Вот и все, что нужно для того, чтобы оставаться в тени.

"Все в порядке, рядовой?"

"Да, сэр", - ответил клерк, подтягивая подбородок. "Все в порядке".

"Тогда продолжай". Господи, подумал Джадж.Я говорю как чертов солдат.

Усталость опустила его плечи, он вышел из фойе. Было еще слишком рано для начала широкомасштабных поисков на какой-либо официальной основе. Но его присутствие было замечено, и он придет завтра, если кто–нибудь спросит – а он знал, что кто-нибудь спросит, - об этом сообщат.

Большую часть дороги он потратил на то, чтобы рассказать Ингрид – Зейсс о событиях прошлой недели: побеге Ингрид -Зейсс из лагеря 8, несостоявшемся аресте на Линденштрассе, встрече с фон Лаком, Бауэром, разгроме на оружейном складе. Все. И все же, даже когда он пересказывал события, он просеивал их, тщательно изучая каждое, прежде чем расставить их по местам, как кусочки мозаики.

Было ясно, что американские военные намеревались скрыть доказательства того, что Эрих Зейсс не был убит на оружейном складе в Висбадене (следовательно, он был вполне жив). Кто-то задушил Оливера фон Лак. Если бы он поверил несчастному герру Фолькманну, тому, кто был награжден Серебряной звездой. Кто-то пытался убить Ингрид и его самого, и был достаточно умен, чтобы замаскировать убийство как дело рук немецких партизан, известных как "вервольфы". Продвигаясь задом наперед, Судья мог поэтому предположить, что та же самая группа – эта клика – намеренно включила огни клига в попытке помочь побегу Сейсса. Без сомнения, фонарики, высвечивающие азбуку Морзе, тоже принадлежали им.

И, если бы судья сохранил хоть какие-то из своих навыков детектива, он мог бы принять признание Бауэра за указание на то, что Зейсс направлялся не в Бабельсберг, а в Потсдам, и что его поездка не имела никакого отношения к спасению затерянных инженерных чертежей Эгона Баха.

Но здесь он остановился. Он подготовил свои доказательства. Он изложил свои факты логичным образом. Он мог представить само преступление. И все же самый важный компонент любого судебного преследования отсутствовал: мотив.

Почему члены американской армии помогали беглому офицеру СС и отпрыску самой могущественной промышленной семьи Германии осуществлять отвратительный план, осуществление которого привело бы только к разбитому сердцу, национальному трауру и политической нестабильности?

Снаружи ночной воздух был теплым и влажным, пахнущим жимолостью и скошенной травой. Скопление облаков пронеслось мимо набухшей луны, в то время как транспорт гудел над головой. Джип был припаркован во дворе ратуши. Ингрид сидела на пассажирском сиденье и курила, ее волосы растрепались, как ежевика, от постоянного ветра.

"Никто не разговаривает с Паттоном, кроме его адъютанта", - сказал судья, его каблуки хрустели по гравийной дорожке.

"Позови кого-нибудь другого", - приказала она. "Брэдли, он один из твоих героев, не так ли? Почему бы не попробовать самому Эйзенхауэру?"

"Больше никого нет. По крайней мере, никто, кого я знаю ".

"Найди кого-нибудь!" Ингрид отвела взгляд, как будто не желая больше говорить на эту тему.

"Ты что, не слышал меня?" он выстрелил в ответ. "Я больше никого не знаю. Я адвокат, а не солдат. Предполагается, что я должен быть в Люксембурге, допрашивать Германа Геринга, а не мчаться по немецкой сельской местности, поджав хвост ".

"Ну, тогда иди", - сказала Ингрид, отмахиваясь от него взмахом руки. "Идите к великому герру рейхсмаршалу. И не забудь сказать ему, что постоянное приглашение папы посетить нас в Зонненбрюке отменяется. Я справлюсь сам ".

"Нет, ты не сделаешь этого", - сказал Судья, бросаясь к джипу. "Ты не будешь в порядке сам по себе. Закройте глаза и посмотрите на этих медсестер. Это должны были быть мы ".

Ингрид смотрела ему в глаза, ее черты застыли в маске страха, ненависти и негодования. В ее взгляде Джадж увидел свой собственный страх, свою собственную ненависть, свое собственное негодование, не только из-за растущего отчаяния их положения, но и из-за нее, Ингрид Бах, белокурой дуайенн из Берлина и Нью-Йорка, завсегдатай отеля Sherry Netherland – "Шерри, дорогая", платиновой принцессы, рожденной в мире, который он всегда презирал. Как она смеет обращаться к нему, как будто он был одним из ее слуг! О чем бы она попросила дальше? Ее норковый палантин и кружевные перчатки? Судья вздрогнул от разочарования, но ничего не сказал. Он распознал враждебность, которую она вызвала, за то, чем она была: оборотной стороной его растущего влечения к ней. Уродливый близнец преступного желания.

Судья прошествовал по подъездной дорожке, скользящий гравий не давал его гневу достаточно драматичного выхода. Никто не разговаривает с Паттоном, кроме его адъютанта, сказал он Ингрид. Что насчет жены Паттона? А как насчет того, что любезная мисс Би подарила Джорджи джингл? Он тоже сказал ей, чтобы она проваливала? Судья нахмурился. Сварливый старый ублюдок, вероятно, так и сделал, если сплетни, ходящие по Бэд Тельцу, имели к этому хоть какое-то отношение. Поговаривали, что у Паттона был свой маленький номер на стороне, какой-то дальний родственник на тридцать лет моложе его, с которым он трахался с тех пор, как в тридцатые годы служил на Гавайях. Ее звали Джин Гордон, и по-видимому, только в мае прошлого года он провел несколько дней наедине с ней в Лондоне. Действительно, пятый день! Судья готов поспорить, что похотливый старый козел не пропустил бы мимо ушей ее звонок.

"Иди сюда", - позвал он Ингрид. "Мне нужна твоя помощь".

"Что теперь?"

"Иди сюда!" Он протянул руку, чтобы помочь ей выйти из джипа. "Ты хочешь поговорить с Паттоном?"

"Я?" Она посмотрела на его руку, не шевельнув ни единым мускулом. "Я похож на его адъютанта?"

"Ради твоего же блага, я надеюсь, что нет, но делай, как я говорю, и, возможно, тебе удастся сказать несколько слов самому великому человеку".

Ингрид, возможно, была приклеена к сиденью. "У меня нет интереса разговаривать с Паттоном, Эйзенхауэром, Трумэном или любым другим американцем, если уж на то пошло".

Судья предположил, что он должен быть польщен тем, что его включили в такую августейшую компанию. "Я не спрашиваю тебя, я говорю тебе. Иди сюда, сейчас же!"

Ингрид бросила на него мрачный взгляд, но ответила на резкость его голоса. Подняв свои стройные ноги, она выпрыгнула из джипа. Джадж объяснил свой план, сопровождая ее в штаб батальона. Приказав молодому клерку соединить его с открытой линией, он набрал номер Флинта Казерна. Когда оператор ответил, он попросил соединить его с персоналом Паттона.

"Канцелярия военного губернатора".

Узнав наждачный баритон Харкинса, он сунул телефон Ингрид. "Продолжай", - прошептал он.

"Алло?" - спросил я. - сказала она неуверенно. Ее английский акцент позволил ей пересечь Атлантику и причалить в Ойстер-Бей. "Я хотел бы поговорить с генералом Паттоном".

"Я сожалею, мэм. Боюсь, его сейчас нет на месте ".

"Да, да, я знаю. Он в Берлине. Я бы не осмелился беспокоить его, но нам очень важно поговорить. Меня зовут Джин Гордон. Возможно, генерал упоминал обо мне?" Ингрид бросила на судью испуганный взгляд. Он натянуто улыбнулся и показал ей поднятый большой палец.

"Да, мисс Гордон. Полковник Пол Харкинс слушает. Как у тебя дела сегодня вечером?"

"Я был бы лучше, полковник, если бы мог поговорить с Джорджем ..." Ингрид сделала паузу, прежде чем поправиться: "Я имею в виду генерала Паттона. На самом деле, я немного не в себе."

Харкинс ответил с необходимым апломбом. "Мне ужасно жаль, мисс Гордон, но генерал оставил мне четкие указания, чтобы его не беспокоили. Этим вечером он ужинает с президентом Трумэном и генералом Эйзенхауэром. Это настоящее событие даже для него ".

"Я уверен, что это так, полковник Харкинс, но..." Ингрид вздохнула, добавив нотку отчаяния в свой голос: "Не такую важную, как те новости, которые у меня для него".

"О?" - спросил я. Голос Харкинса понизился на ступеньку.

"Новости о доставке, которую мы оба ожидаем. Что-то должно произойти через семь месяцев ". Судья съежился, когда Ингрид нанесла решающий удар. "Двадцать второе февраля, если быть точным".

К его чести, Харкинс ответил мгновенно, в его дружелюбном тоне не было ничего удивительного. "Что ж, мисс Гордон, в таком случае, я уверен, генерал не стал бы возражать, если бы я передал вас ему. Он в отеле "Бристоль" на Курфюрстендам. Апартаменты кайзера." Харкинс набрал номер, и секунду спустя Ингрид сказала "спокойной ночи" и повесила трубку.

"Ну?" - спросил я. спросила она, ее самоуверенная усмешка отвечала на ее собственный вопрос.

Судья не был уверен, радоваться ему или ужасаться. Все, что он знал, это то, что завтра к полудню каждый Том, Дик и Гарри во Флинт-Казерне будут сплетничать о том, что в феврале у Джорджи Паттона вырастет восьмифунтовый, мокрый от подгузников комочек радости. "Мои комплименты. Ты был создан для сцены".

"Это я, следующая Зара Линдер".

"Кто?" - спросил я.

Ингрид закатила глаза. "Айрин Данн".

"Нет, - сказал судья, - ты опередил ее на милю."И Хейворт с Грейблом тоже", - добавил он про себя. Он щелкнул трубкой и набрал номер, который дал Харкинс. На всякий случай он вернул телефон Ингрид и попросил ее спросить у оператора отеля номер Паттона. Телефон взял трубку до того, как прозвучал единственный звонок.

"Апартаменты генерала Паттона". Голос был ровным и культурным.

Судья приложил руку к уху Ингрид и прошептал: "Это Микс, камердинер Паттона".

"Добрый вечер, Микс", - сказала Ингрид, не сбиваясь с ритма. "Это я, Джин. Осмелюсь ли я спросить, о чем мой любимый генерал?"

"Одну минуту, мисс Гордон".

Паттон вышел на линию секундой позже. "Джин, дорогая. Ты не представляешь, как приятно слышать твой голос ".

Судья взял телефон у Ингрид. "Извините меня, сэр, но это Девлин Джадж, а не мисс Гордон".

"Что за черт?" - рявкнул Паттон. Наступила пауза, и он что-то крикнул Миксу, затем вернулся на линию. "Послушай сюда, ты, сын сифилитической шлюхи, ты думаешь, что можешь ..."

Судья прервал брань на середине. "Генерал, нам необходимо высказаться. Эрих Зейсс все еще жив ".

"Мне наплевать, жив ли еще сам Гитлер, - вопил Паттон, - и продает ли карандаши на Таймс-сквер. Я не потерплю, чтобы какая-то мелочь вторгалась в мои личные дела. Уже почти полночь, ты, высокомерный..."

"Генерал, я снова приношу извинения, но Зейсс жив, и он направляется в Потсдам".

Паттон успокаивался достаточно долго, чтобы судья мог представить его одетым в черно-золотой армейский халат, с сигарой, зажатой в уголке рта, затем сказал: "Боже правый, чувак, о чем ты говоришь? Вчера утром Эверетт сообщил мне, что Сейсс мертв. Я сам сказал Айку ".

"Он ошибается, сэр. Бывшая невеста Сейсса сама подтвердила, что его тела не было среди трупов." Судья продолжил говорить, охотно рассказывая о том, чему он научился у Хайнца Бауэра.

"Потсдам", - выплюнул Паттон. "Какого черта ему нужно в Потсдаме?"

Судья на мгновение заколебался, опасаясь озвучить свои подозрения. "Большая тройка здесь", - сказал он, наконец.

"И что?" - спросил я.

"Сэр, я полагаю, Сейсс отправился туда как убийца".

"Убийца? Объяснись."

Судья несколько секунд не отвечал. Его первой мыслью было, что Сейсс преследует Сталина. В конце концов, его застрелили русские в конце войны, а Советы оккупировали большую часть территории Германии. Зачем еще униформа, снайперская винтовка и русский "шесть на шесть", если не для того, чтобы подобраться поближе к "дяде Джо"? Но почему-то Джадж не рассматривал месть как способ действия Сейсса. Что хорошего принесло бы его стране убийство Сталина? Выведет ли это Красную Армию из Берлина или из того, что когда-то было Великим Германским рейхом, если уж на то пошло? Как раз наоборот. Убийство Сталина и Красной Армии потребовало бы ужасной цены. Сотни тысяч немцев находились в плену в русских лагерях. Убей Сталина и Сейсса, подписал бы смертный приговор своим товарищам.

Но если убивать Сталина не имело особого смысла, что можно сказать об убийстве Трумэна или Черчилля? Их смерть только сделала бы условия оккупации более обременительными. Слова Йон Лакка все еще преследовали его: он бранденбургец. Он обучен становиться одним из врагов. Который из них, черт возьми? Судья спросил себя.Британцы или американцы? И поэтому он ответил на оба.

"Сэр, я полагаю, что он намеревается убить премьер-министра Черчилля и президента Трумэна".

"Трумэн, вы говорите?" - спросил Паттон. "Сегодня за ужином господин Президент любезно сообщил мне, что на моей форме больше звезд, чем на "Ночи Миссури". Я выиграла войну для него, и все, что его волнует, это то, как я одеваюсь ".

Судья был поражен легкомысленным ответом Паттона. "Генерал, я говорю не только о Сейссе. В этом также замешаны члены американской армии. Они убили фон Лак этим утром, прежде чем я смог его допросить. И они пытались напасть на меня ранее этим вечером. Четыре медсестры в джипе позади меня были убиты ".

"Притормози, судья. Я не в курсе деталей. Для этого у меня есть Эверетт и Маллинс. Четыре медсестры, вы говорите, мертвы? Звучит для меня так, как будто ты попал в настоящую передрягу ".

Наконец, Паттон, казалось, принял его слова близко к сердцу. "Да, сэр. Мне определенно кажется." И, произнося эти слова, Судья встал немного прямее, немного горделивее. Это военные прокладывали себе путь в его систему, его кисть с опасностью была лавром, который нужно носить и которому аплодируют. Понимание превратило его гордость в тошноту.

"Позвони Эверетту и попроси его доставить тебя сюда", - приказал Паттон. "Я не готов принять вашу линию рассуждений, пока не услышу это лицом к лицу".

Опять Эверетт. Внезапно он стал появляться повсюду. "Об этом не может быть и речи, сэр. У меня есть основания полагать, что он может быть замешан ".

"Иисус Христос, Судья. Ты не делаешь это легким. Просто скажи мне, где ты, черт возьми, находишься. Я пришлю своего водителя, Мимса, забрать тебя. Я доверял ему свою жизнь каждый чертов день в течение последних трех лет. Если то, что ты говоришь, правда, ты мне срочно понадобишься в Берлине. Ты можешь сам ввести Айка в курс дела".

Судья колебался, но понял, что у него нет выбора. Рано или поздно ему пришлось бы кому-то довериться. Он сообщил Паттону свое местоположение и слушал, как генерал зачитывает ему ответ.

"Кто, черт возьми, это ворковал с Миксом? Та женщина с Бахом, которую ты увез сегодня днем?"

"Да, сэр", - сказал судья.

Паттон рассмеялся. "Господи, у тебя был нелегкий день, чтобы подцепить красотку в Баварии и убить нескольких медсестер в Гейдельберге. Я признаю одно, майор, у вас есть инициатива. Мне нравится это в мужчинах. Оставайся на месте, и Мимс будет с тобой к рассвету. Все идет по плану, ты будешь здесь завтра в полдень ".

"Да, сэр", - повторил судья. Но даже когда он повесил трубку, он почувствовал, как в животе у него завязался узел. Он никогда не упоминал Ингрид по имени и ничего не говорил о Гейдельберге.

Если Паттон не был в курсе деталей, как он узнал, что он подобрал Ингрид Бах или где были убиты медсестры? Уставившись на трубку, судья почувствовал себя парализованным тяжестью своих подозрений. Связать Паттона со смертью фон Лакка, с убийством четырех молодых медсестер и, в конечном счете, с самим Эрихом Зейссом было большим шагом вперед. Может быть дюжина причин, по которым Паттон не захотел бы признаться, что знаком с деталями поисков Сейсса. Судья просто не мог придумать ни одного.

"И что же? Поможет ли он?" Ингрид стояла, прижав руки к горлу и покачиваясь на носках.

Судья посмотрел в ее умоляющие глаза, желая, чтобы он мог дать ей ответ, которого она заслуживала. "Я не уверен", - сказал он. "Нам придется подождать и посмотреть".

Они стояли на травянистом склоне на окраине Грисхайма, их руки слегка касались друг друга, сильный ветерок овевал их спины. Джип был припаркован в двадцати ярдах позади них, носом на север, на изрытую колеями фермерскую дорогу. С их точки обзора открывался беспрепятственный вид на деревню, и с помощью слабого света полумесяца они смогли разглядеть Ратушу, Реформатскую церковь по соседству и, что наиболее важно, оба конца двухполосной дороги, которая обеспечивала единственный въезд в деревню и выезд из нее. Внезапно ветер стих, оставив после себя тишину и опасения.

"Как долго?" - спросила Ингрид.

"Я не уверен", - сказал судья. "Может быть, несколько минут. Может быть, до утра ..." Он поднял руку, призывая к тишине, и повернул ухо, чтобы уловить отдаленный звук, подобно тому, как человек может прищуриться, чтобы сфокусировать взгляд. Рычание, едва слышный кашель, затем тишина. Он продвинулся на шаг или два, его глаза вглядывались в темноту. Это было снова, рычание, и на этот раз Ингрид тоже услышала его.

"Машина", - сказала она.

"Нет", - поправил он ее. "Их целая куча. Наверное, на джипах."

Звук неуклонно нарастал, расползаясь по холмистой местности, попеременно визжа и вздыхая, как стук лесопилки. Прошла минута, и заикание сменилось горловым гулом, голодным и зловещим. Джипы колесили по сельской местности с потушенными фарами, волки наступали на брошенную добычу. Судья насчитал восемь из них и понял, что это не была мошенническая операция. Машины пронеслись в сотне футов внизу, достаточно близко, чтобы разглядеть белые звезды, украшающие их капоты; достаточно близко, чтобы понять, что это та самая военная полиция, членом которой он так недавно был.

Ингрид положила ладонь на его руку, и на мгновение они увидели, как нечестивый караван приближается к Ратуше в миле от них. "А теперь?" - спросила она.

Но к тому времени Судья уже двигался, хватая ее за руку и подталкивая к джипу.

"Сейчас?" Его голос был напряженным, жесткий самоконтроль сдерживал его страх. "Теперь мы предоставлены сами себе".


Глава 39


Эрих Зейсс собирал окурки сигарет. Пока что этим утром он соскреб с тротуара шесть штук, а было еще рано, всего за несколько минут до восьми. Вчера он собрал сто двадцать три, этого достаточно, чтобы сделать двадцать "свежих" сигарет и заработать чуть больше пятидесяти марок. Двадцать часов разведки тридцатиметрового участка бетона за сумму, эквивалентную половине доллара. Перспектива такого существования подавила любое желание, которое он питал, вернуться в гражданский мир.

Засунув руки в карманы, Зейсс занял позицию у изуродованной шрапнелью колонны внутри портика отеля Frankfurt Grand, некогда роскошного отеля, ныне предназначенного для размещения американских офицеров. Французские двери были открыты, предоставляя ему полный обзор вестибюля отеля. В это время дня вокруг было море цвета хаки и зелени. Офицеры столпились у стойки регистрации, лая, как свора собак, требуя ключи от своих номеров. Они расположились на каждом шезлонге и диване, пили кофе, курили сигареты и подзывали официантов пронзительным свистом и криком. Они хлынули с лестниц, лифтов, из мужского туалета и киоска.

Саранча! подумал Сейсс. Хуже любой чумы.

Двое преступников неторопливо вышли из отеля, бросив сигареты ему под ноги.

"Счастливого Рождества, Фриц", - пробормотал один.

"Да, с днем рождения", - добавил другой.

Сейсс поклонился и почистил, как подобало его статусу нищего, выбивая тлеющие угли из пропитанных слюной окурков, прежде чем опустить их в карман куртки. Осматривая вестибюль, он заметил худощавого офицера, выходящего из лифта с потертым портфелем из свиной кожи в руке. Он проверил, нет ли на эполетах мужчины пары серебряных капитанских нашивок, а на лацканах - двойных замков, обозначающих инженерный корпус, затем изучил его черты. Да, это был его человек. В последний раз он сравнил ширину плеч, объем талии, рост мужчины со своим собственным. Он улыбнулся про себя. Идеальное совпадение.

Когда ключ капитана был положен в ящик под номером 421, Сейсс вышел из тени портика. Короткая прогулка привела его к газетному киоску на углу, и там он подождал, пока его человек выйдет из отеля.

Франкфурт был суетой с мрачным процветанием. Паровой двигатель начала века тащил одинокий трамвай по Майнцштрассе.Трюммерфрауэн заполонил каждый угол, выбивая раствор из постоянно растущей груды кирпичей. Мальчишки-газетчики выкрикивали заголовки дня, в то время как бригада рабочих тащилась по обочине дороги в сопровождении солдат спереди и сзади. Наблюдая за всем этим сквозь пронизанную солнцем пелену пыли и песка, Сейсс признал, что в его груди расцветает давно отсутствовавшее тепло. Надеюсь. И он знал, что Германия выживет.

Осознание этого обострило его стремление добраться до Берлина.

После кошмара в оружейной прошло два дня. Два дня он выделил на поездку в столицу Германии и создание местного прикрытия. В воскресенье мы прошли пешком сорок километров до Франкфурта. Прибыв на место, он позвонил контактному лицу, которое дал ему Эгон, но сторона не ответила. Проверка окрестностей показала, что он был заселен американскими офицерами. Измученный, он провел ночь, съежившись в пустом товарном вагоне.

Отважившись на следующее утро на рассвете войти в штадтцентр, он ожидал увидеть, что город кишит военной полицией, а его лицо красуется на первой полосе каждой газеты. После Висбадена он был уверен, что американец сделал бы все возможное. Любопытно, что не было никаких признаков повышенной безопасности. Ни его имя, ни лицо не украшали ежедневные газеты. Улицы патрулировал не более чем обычный состав полицейских, и ни на одном джипе не было произнесено его имя, описание или подробности о его награде. Это было так, как если бы американцы считали его мертвым, наряду с Бидерманном, Бауэром и Штайнером. Это тщеславие было трудно проглотить. По крайней мере, один человек знал, что он жив.

Сейсс вспомнил молчаливую фигуру, которая вывела его из оружейной. Он не был ни низким, ни высоким, черты его лица были скрыты под полями фетровой шляпы с пятнами пота. Даже его национальность была загадкой. Снабдив Сейсса полевой курткой оливкового цвета и кепкой с козырьком, он подвел его к незапертым воротам в ограждении по периметру и рассказал о безопасном маршруте до Франкфурта. Сейсс знал, что лучше не спрашивать, кто он такой.Ein Kamerad. Этого было достаточно.

Как раз в этот момент его капитан появился перед отелем, подняв руку, чтобы защититься от утреннего солнца. Сбежав вниз по лестнице, он повернул направо и официозно обогнал Сейсса. Сейсс пристроился за ним, соблюдая дистанцию по крайней мере в пять шагов. Бессознательно он поймал себя на том, что подстраивается под шаг американца, размахивая руками в пародии на марш. Он мог слышать равномерное цоканье начищенных до блеска ботинок офицера по тротуару, их бодрое "тук-тук", отдающее долгом, честью и, на его немецкий слух, волей к победе. Но Сейсс не завидовал его элегантной форме и щегольской кепке. Ему больше было наплевать на атрибуты славы. Он завидовал капитану только в одном: его победному элану. Он знал это когда-то. Он поклялся, что узнает это снова.

Зейсс проследовал за американцем два квартала до трамвайной остановки на углу Миттельвег и Гумбольдштрассе. Нырнув в темный угол, он подождал, пока не появился трамвай номер тринадцать и капитан не поднялся на борт. Зейсс знал место своего назначения без необходимости следовать за ним: I.G. Farben, крупнейший немецкий производитель химикатов. Дуайт Эйзенхауэр объявил обширный комплекс современных зданий, расположенных в идиллическом парковом окружении, штаб-квартирой американского оккупационного правительства. Что касается Farben, что ж, они обанкротились. Спрос на Циклон-Б был не таким, как раньше.

Сейсс проводил взглядом отъезжающий трамвай, затем вернулся по своим следам в отель. Он обогнул служебный вход и незамеченным прошел в раздевалку для сотрудников. Через час после начала утренней смены место опустело. Он пробрался через лабиринт помятых металлических шкафчиков, остановившись в самом дальнем углу. Он вытащил свой нож и один за другим начал открывать шкафчики. С третьей попытки он нашел то, что ему было нужно: чистую белую рубашку, пиджак официанта в тон и черный галстук-бабочку. Снимая одежду, он мельком увидел себя в ближайшем зеркале. Его волосы были спутанными и сальными, светлые начали проступать отдельными участками, его одежда была испачкана потом, сажей и кровью. Трехдневная щетина испачкала его лицо, и, видит Бог, от него пахло, как от еврея в вагоне для перевозки скота. Он подмигнул своему неряшливому отражению и кивнул. Обычный немецкий мужчина.

"Обслуживание в номерах".

Сейсс постучал в дверь комнаты 421, затем отступил в центр коридора и стал ждать. Подбородок поднят именно так, белое полотенце перекинуто через руку, он выглядел как любой другой официант в отеле. Он поднял руку, чтобы постучать снова, но дважды подумал. Молчание вызывало подозрения, но лучше не заходить слишком далеко. Он посмотрел через оба плеча, затем опустился на одно колено и осмотрел замок. Это была старая латунная вещица с замочной скважиной, достаточно вместительной, чтобы заглядывать в комнату. Расстегнув ремень, он вставил металлический язычок в замок, ощущая гладкую массу стакана. Приподняв язычок, он просунул кончик своего ножа в замочную скважину, так что это послужило точкой опоры, на которую он мог сильнее надавить на стакан. Резким движением он опустил нож вниз, прижимая язычок к стакану и освобождая фиксатор. Он нажал на ручку и пронесся внутрь.

В комнате было темно, шторы были задернуты, чтобы не пропускать утренний свет. Прижавшись спиной к двери, Сейсс прислушался к звуку дыхания другого человека. Только полковники и выше требовали комнату для себя. Все остальные согнулись пополам. Он ничего не слышал. Включив свет, он прошел в центр комнаты, оценивая обстановку движением головы. Две односпальные кровати были прижаты к каждой стене, их разделял ночной столик. Только в одном из них спали. Стол и стул украшали другую стену. Он вернулся к нише и открыл шкаф. Несколько свежевыстиранных мундиров висели с одной стороны вешалки. Он снял один, затем взял выглаженную рубашку, галстук, носки и нижнее белье с полки над ним. Он бросил все это на кровать и начал раздеваться. Еще раз взглянув на себя в зеркало, он понял, что не может надеть форму, по крайней мере, не побрившись. Вид его всклокоченных волос и бороды напрашивался на объяснение. Американцы были ухоженными людьми, он должен был признать это.

Если спальня была тесной, то ванная была впору королю. Мраморные полы и столешницы, позолоченные светильники, ванна, достаточно большая, чтобы в ней можно было плавать, и прямо над ней насадка для душа размером с форму для пирогов. Сейсс разделся до пояса, затем наполнил кружку горячей водой. Он добавил ложку крема для бритья и, используя прекрасную щетку из барсучьей шерсти, взбил мыльную смесь до образования пены. Поднеся щетку к лицу, он услышал звук у входной двери, безошибочный звон металла о металл. "Двигайся!" - приказал он себе. Он выключил воду, слив пену в раковину, одновременно наклонился и поднял рубашку и пиджак. Шум раздался снова, и он представил, как пьяная рука шарит по замку.Mach Schnell! Проведя рукой по выключателю света, он бросился в спальню, обшаривая глазами каждый угол в поисках места, где можно спрятаться. Он снова заметил нетронутое покрывало на кровати и проклял свою беспечность.

Только полковник получает один номер!

За его спиной опустились тумблеры, и дверь на мгновение приоткрылась, замерла, затем снова закрылась. Неуклюжий голос эхом отозвался в коридоре: "И в следующий раз, Ступак, горшок будет моим".

Сейсс на цыпочках подошел к нише, держа нож наготове и держа его на боку. Он бросил взгляд налево. В чулане. Он представил темноту, заточение, близкое соприкосновение со своим дыханием. Его кожа покрылась мурашками. Какой у него был выбор? Наконец-то освободившись от американской военной полиции, он ничем не мог рисковать, чтобы предупредить их о том, что он выжил. В двух футах от меня дверная ручка начала поворачиваться. Сейсс вздохнул, открыл шкаф и забрался внутрь.

Секундой позже дверь в комнату 421 распахнулась, ударившись о стену, а затем с грохотом захлопнулась. Внутри шкафа звуки усилились в десять раз и ударили по ушам Сейсса хриплым хлопком разрыва снаряда. Он стоял, сгорбившись, задевая головой полку над собой, наполовину завернувшись в форму, которую он пришел украсть. Американец вошел в спальню и рухнул на кровать. Он весил сто килограммов легко, если верить хору визжащих кроватных пружин. С ним была женщина, и вскоре они вдвоем смеялись как пара похотливых подростков. Они сняли туфли, и каждый из них был отброшен в другой угол комнаты.

"_Musik? Ja. Ist gut_?" спросила дама.

Сейсс услышал тихий звук чистки, который мог быть только звуком опускания штор, затем шум и помехи включающегося радио. Голос певицы разнесся по комнате.

"Под фонарем у ворот казармы, дорогая, я помню, как ты привыкла ждать".

Это была сама Дитрих, поющая "Лилли Марлен" по-английски для американцев.Господи, подумал Сейсс, они забрали даже нашу музыку. Саранча!

Несмотря на абсолютную темноту, он стоял с открытыми глазами, убеждая себя, что его заключение в шкафу будет недолгим. Пять минут, максимум десять. Эти двое занимались любовью, а потом засыпали. Он мог выскользнуть незамеченным, возможно, даже в форме, перекинутой через руку. Но по мере того, как ползли минуты, а звуки занятий любовью двух свиней становились все более лихорадочными, он понял, что этому не суждено сбыться. Он может быть заперт в этой ужасной тюрьме на несколько часов, может быть, на весь день. Он глубоко вздохнул, повторяя одно и то же слово снова и снова.Руэ. Ruhe. Спокойствие. Спокойствие. Он вспотел, но его кожа была прохладной на ощупь, граничащей с липкостью. С каждым мгновением воздух становился теплее, его сердце билось быстрее. Он почувствовал, как шляпа опускается ему на голову, закрывая уши и рот. Холодные руки сомкнулись на его шее. Давление. Повсюду давление.

Он моргнул, и снова оказался в лагере 8, в ловушке под кухней, пока Дженкс обменивал припасы заключенных. Он был на вилле Людвиг, шел по стерильному коридору, выложенному белой плиткой, с Эгоном Бахом, спускаясь все глубже и глубже под землю. Он закрыл глаза, надеясь на толику покоя, но вместо этого столкнулся с калейдоскопом своих собственных воспоминаний, с ограничениями шкафа, не позволяющими ему сбежать.

"Всего одна пуля!" Его собственный голос кричал на него, как будто он был лысым новобранцем.

"Ты слышал меня, Грубер? По одной пуле на человека. Мы должны беречь боеприпасы ".

Сейсс стоял на грязном гребне, возвышаясь над густым лесом на холмах за пределами Киева. Ущелье под названием Бабий Яр. Это был октябрь 1941 года, разгар великолепного осеннего представления. Листья горели красным, желтым, оранжевым и всеми промежуточными оттенками. Прохладный ветер коснулся его лица, от едкого запаха отработанного пороха у него заслезились глаза. Он услышал еще один залп выстрелов и невольно моргнул. Затем последовала стрельба, которая привела его в ярость, одиночные выстрелы, тут и там.

Он повернулся и зашагал вниз по склону в ущелье, мимо шеренги женщин. Они были всех возрастов: дети, подростки, матери, очень старые и очень молодые. Они были обнажены, белые, как призраки. Один схватил его за манжету, умоляя: "Мне двадцать три. Пожалуйста." Сейсс не смотрел на нее. Он высвободился и, подойдя к сержанту Груберу, сильно хлопнул его по плечу.

"Грубер, по одной пуле на человека. Прикажи своим людям получше прицеливаться, черт возьми. Мы должны беречь боеприпасы ". Он говорил одни и те же вещи снова и снова. Он знал это, но не мог остановиться. Что еще можно было сказать? У него были приказы. От самого рейхсфюрера СС. По одной пуле на еврея. Больше нет. Он должен обеспечить их соблюдение. "Грубер, ты понимаешь?"

"_Jawohl, Herr Major_."

Под Сейссом была яма, полоса выкопанной земли длиной сто метров, шириной тридцать метров и глубиной пять метров. Он не знал, какой идиот вообразил, что они могут поместить все тела туда. Куча была уже глубиной в десять футов по всей длине, а женщины все прибывали, грузовик за грузовиком. Прошло два дня. Сколько их было? Десять тысяч? Пятнадцать? Несколько его людей перешагивали через трупы, как будто это были камни, прыгая туда-сюда, затем наклонялись, приставляли пистолеты к затылку и нажимали на спусковой крючок.

"Видишь, Грубер", - говорил Сейсс, указывая на нарушителя. "Только одна пуля. Поймай этого человека. Приведи его сюда. Сейчас же!"

"Но, герр майор, женщина была все еще жива".

"Взять его!" Сейсс не мог позволить логике вмешиваться в его приказы. Он услышал свисток, и еще двадцать женщин были загнаны в яму. Двое несли младенцев.Забавно, подумал он, почему они не поднимают больше шума? Позади них выстроился отряд солдат. Они подняли свои винтовки и выстрелили. Женщины упали в обморок. Заплакал ребенок, и один из солдат вбежал в яму и произвел несколько выстрелов.

"Там", - кричал Сейсс, бешено жестикулируя в сторону истребительной команды, - "Смотрите, Грубер, этот человек стреляет без разбора. Одна пуля. Что так трудно понять? Немедленно замените его".

Грубер отвел взгляд. "С кем?" - спросил я.

"Кто-то из компании Эрхардта".

"Они были уволены. Некоторые мужчины расстроены. Они больше не подходят ".

Больше не подходит. Сейсс знал, что это значит. Небольшое убийство, и они сломались, как дети.

"Расстроен?" он закричал. "А как же я? Я тоже расстроен. Что я должен сказать Гиммлеру, когда вернусь в Берлин – "эти люди отказались выполнить ваш приказ"?"

Он вспомнил свою последнюю встречу с рейхсфюрером СС. Неторопливое прочтение статистики только из рейнзац-команды А в Риге, под командованием его приятеля Отто Олендорфа. Убито 138 500 евреев. Пятьдесят пять коммунистов. Шесть цыган. израсходовано 400 000 патронов по цене двух рейхсмарок за пулю. Гиммлер спрашивает своим неторопливым профессиональным голосом: "Неприемлемо. Вы не согласны, герр штурмбанфюрер?" Он щелкнул по бумаге или двум, его палец остановился на особенно надоедливой цифре. "Пятьдесят тысяч детей. Это прекрасно. Но можете ли вы объяснить мне, почему нашим людям требуется две пули, чтобы убить ребенка? Реши проблему, Сейсс. Одна пуля. Позаботься об этом. Меня тошнит от отходов ".

Сейсс подошел к бесконечной очереди женщин и столкнул в яму еще двадцать. "Хорошенько прицелитесь и используйте один патрон", - крикнул он отряду айнзац. "Рейхсфюрер Гиммлер отдает вам прямой приказ. Ты понимаешь?" Он выхватил пистолет и прошел позади шеренги женщин, касаясь дулом пистолета их обнаженных затылков. Он остановился у последней женщины. У нее были прекрасные светлые волосы и светлый цвет лица. Едва ли на семита можно посмотреть. Но его уже одурачивали раньше. И приставив пистолет к основанию ее черепа, он нажал на спусковой крючок.

"Ты видишь. Это не так уж и сложно. Одна пуля!"

Внутри шкафа Сейсс съежился, когда слова эхом отдались в его черепе. И все же, даже когда изодранные остатки его совести висели в темноте рядом с ним, он вертел нож в руке, поворачивая лезвие вверх, чтобы нанести рубящий удар, желая, чтобы офицер открыл дверцу шкафа.

В нескольких дюймах от них в нише стоял американец, спрашивая, не хочет ли женщина стакан воды. Она сказала "конечно", и он пошел в ванную, напевая вместе с радио. Что-то о "сидении под яблоней". Сейсс не смог разобрать текст песни. Его разум был затуманен. Ему было жарко, и его мышцы болели. Солдат вернулся в спальню. Сейсс услышал, как на стол поставили бутылку и стакан к ней. Затем кровать снова пружинит. Женщина издавала ужасный ревущий звук, когда ее трахали.

"Sachlichkeit", прошептал он сквозь стиснутые зубы.Объективность. Контролируйте. Дисциплина. Ты человек, стоящий внутри деревянного ящика. Темнота временна. Считайте это проверкой вашей выносливости, мерой ваших физических способностей. Но разум не был лекарством от его необузданного беспокойства.

Внезапно, в шкафу стало невыносимо. Куртка, задирающая его шею сзади, полка, падающая ему на голову, затхлый запах, царапающий его ноздри, проникающий в горло. Хуже всего, однако, был запах его собственного тела. Он больше не мог оставаться так близко к самому себе. И все же, еще на одну мучительную секунду ему удалось подавить свои страхи. Он проигнорировал одежду, расползающуюся по всему телу, и свое обонятельное расстройство. Крепко сжав веки, он даже выудил момент спокойствия, если спокойствием можно назвать то, что происходит, когда твоя кожа покрывается мурашками, а сердце бьется так сильно, что может сломать ребро.

И затем, как перетянутый шнур, его дисциплина лопнула.

"К черту все это", - сказал он и тихо выбрался из шкафа.

Эти двое были распластаны поперек кровати, американец на своей немецкой шлюхе, энергично совокупляясь. Сейсс пересек комнату в два шага, упершись коленом в изгиб спины солдата, прежде чем тот смог повернуть голову. Бросив нож на кровать, Сейсс обвил левой рукой шею американца и крепко взялся за челюсть. Он обхватил правой рукой край плеч мужчины, подтянул тело к своему колену и сделал один свирепый поворот влево. Позвонки мгновенно сломались, и тело обмякло.

Все было кончено за три секунды.

Если шлюха и кричала, Сейсс не мог сказать. Ее затрудненные вздохи ничем не отличались от ее раздражающего рева. Оттолкнув от нее труп американца, он сел на кровать, не забыв забрать свой нож.

"Шшш", - сказал он, прикрывая ей рот рукой. "Расслабься. Я не собираюсь причинять тебе боль ".

Она была очень хорошенькой, не больше восемнадцати под всей этой дешевой косметикой. У нее были светлые волосы и темно-синие глаза, и на мгновение она напомнила ему одну из девиц, с которыми он спал в хостеле "Лебенсборн", какую-то грудастую фанатичку из Немецкого союза молодежи, стремящуюся обеспечить рейх множеством детей с расовым превосходством. Он снова посмотрел на нее и понял, что ошибался. Она была похожа на Ингрид Бах.

И когда она отважилась улыбнуться, нервно кивая в знак согласия, он поцеловал ее в лоб и вонзил нож ей в грудь.

Форма сидела лучше, чем он ожидал. Брюки упали до его пятки и ни на миллиметр ниже нее. Талия была на несколько размеров больше, чем нужно, но пояс красиво ее стягивал. А куртка сидит так, словно сшита на заказ. Он побрился и принял душ, приложив все усилия, чтобы залечить ссадину в том месте, где пуля судьи заделала его скальп. Он тщательно вымыл волосы шампунем, так что они больше не были черными, как в чернильных бутылках, а темно-блестящего каштанового цвета. Используя маникюрные ножницы, он очень коротко подстриг их, затем обмакнул в гамамелис и сделал пробор прямо над левым глазом.

В последний раз поправив галстук, Сейсс застегнул пиджак на все пуговицы. В одном кармане он носил чуть больше двухсот долларов и фотографию своей возлюбленной, вернувшейся домой. В другом - несколько собачьих жетонов и удостоверений личности, которые он прихватил в Мюнхене. Он выглядел чертовски шикарно, одетый в хаки. Какое чудо сотворило с его душой то, что он снова был в форме. Конечно, не та форма, но кто он такой, чтобы спорить? В эти дни все было с ног на голову.

Поправив кепку прямо на голове, он встал по стойке смирно. Что-то было не так. Он проверил форму, галстук. Все было в порядке. Что же это было тогда? Он осмотрел себя с ног до головы, пока не нашел проблему. Его поза. Он выглядел так, как будто ждал, когда фюрер пройдет смотр.Расслабься, старина. Он опустил плечо и заставил свой живот опуститься. И через мгновение он обрел ленивое отношение, одновременно самоуверенное и неуверенное, гражданина-солдата.

Лучше, но не идеально.

Затем он увидел это.

Это было его лицо. Он был слишком закрыт. Слишком уединенный. Слишком немецкий. Американцы были такими доверчивыми, с такими широко раскрытыми глазами, такими нетерпеливыми. Каждое чувство, которое они испытывали – каждое разбитое сердце, каждая влюбленность, каждое повышение, каждая неудача – было там, чтобы увидеть, ударить им прямо в лицо. Улыбнись, сказал он себе и, сделав глубокий вдох, растянул щеки от уха до уха. Поднимите брови. Открой глаза чуть шире. Он подумал о своем детстве, дне на карнавале, перспективе Колеса обозрения. Он представил себя на вершине, обозревающим весь Мюнхен, затем положил себе толстую сосиску для пущей убедительности. Блаженство!

Он посмотрел в зеркало и увидел, что американский офицер смотрит на него в ответ.

Вытянувшись по стойке смирно, он поднял правую руку и приложил свои жестко выровненные пальцы к кончику брови.

"Доброе утро", - сказал он вслух, - "Капитан Эрих Зейсс прибыл на дежурство".


Глава 40


Даррен Хани никогда не видел генерала Донована в таком состоянии. Обычно человек непоколебимого спокойствия и легендарной сдержанности, Донован расхаживал взад-вперед по своему кабинету, как тигр в клетке, сначала крича, затем шепча и, да, даже рыча. Было совершенно очевидно, как он заслужил прозвище "Дикий Билл".

"Эта история с Паттоном превратилась в бардак", - ругал Донован. "Если бы вы спросили меня месяц назад, я бы сказал, что все его разговоры о преследовании русских были просто бахвальством. Кое-что, что его партнер по верховой езде фон Вангенхайм вложил ему в голову. Теперь я не так уверен."

"Этот проклятый нацист все еще числится у генерала на жалованье?" Хани в замешательстве почесал затылок. С момента прибытия в Бад-Тельц в конце мая Паттон ежедневно совершал верховые прогулки в компании своего конюха, некоего барона фон Вангенхайма. Как и Паттон, фон Вангенхайм был олимпийцем, обладателем золотой медали в выездке на играх 1936 года в Берлине. Он также был нераскаявшимся нацистом, который провел войну в звании полковника кавалерии СС. "Я думал, Айк уже положил бы этому конец".

"Всего лишь одна из "эксцентричностей" Джорджи, - говорит старый добрый Айк. Он не имеет ни малейшего представления об антибольшевистской, антисемитской чуши, которую извергает старый фриц ".

"И Паттон купился на это?"

"Повелся на это?" Донован с отвращением фыркнул. "Почему он впитывает каждое слово, как будто это его индейка на День благодарения. Джорджи убежден, что Генри Моргентау сумасшедший и что Сталин положил глаз на Эйфелеву башню. Он назначил бывших солдат вермахта ответственными за охрану лагеря DPS, и он хочет реквизировать деревню в горах и превратить ее в лагерь для евреев. Вместо того, чтобы денацифицировать это место, он нанимает каждого, кого, черт возьми, может найти. Говорю вам, он перешел все границы. Выше крыши!"

Донован протопал к своему столу и поиграл с компактным магнитофоном. "Неделю назад я попросил Службу связи установить "жучок" на телефон Джорджи. Я хочу, чтобы вы обратили внимание на это. Ты не поверишь своим ушам".

Хани непроизвольно поморщилась.Ошибка в Паттоне! Разве они не должны были шпионить за врагом?

Донован включил диктофон, и мгновение спустя скрипучий голос прокричал через всю комнату: Ошибиться в его владельце было невозможно. Джордж Паттон в своем лучшем проявлении вспыльчивости.

"Черт возьми, - закричал Паттон, - рано или поздно нам придется с ними сразиться. Почему бы не сделать это сейчас, пока наши армии все еще целы, и мы можем отбросить их назад в Россию через три месяца? Мы можем легко сделать это с помощью немецких войск, которые у нас есть, если мы просто вооружим их и возьмем с собой. Они ненавидят ублюдков ".

"Ты проповедуешь хору, Джордж", - усмехнулся британский голос на другом конце линии.

Донован прошептал "Монти", и живот Хани упал на пол.

Паттон продолжил. "Тебе вообще не нужно вмешиваться в это, если ты так чертовски мягко относишься к этому и боишься своего ранга. Просто позволь мне разобраться с этим здесь, внизу. За десять дней у меня может произойти достаточно инцидентов, чтобы мы вступили в войну с этими сукиными детьми, и все будет выглядеть так, будто они это начали!"

"Мы уже сложили оружие", - сказал фельдмаршал сэр Бернард Лоу Монтгомери. "Один шепоток о войне, и я перевооружу чертов вермахт в течение двадцати четырех часов. Но это все, что я готов сделать на данный момент. Кстати, твой маленький Джерри все еще в движении?"

"Черт возьми, да", - прорычал Паттон. "Этот человек неукротим. Если бы вся немецкая армия состояла из таких сукиных детей, как он, вы бы все еще пытались взять Кан ".

"В этом я очень сомневаюсь", - парировал Монти, ощетинившись от оскорбления. "И все же, я не знаю, как тебе удавалось держать своих парней подальше от него. В каждой полиции британской зоны есть его фотография. Парень ступит сюда, и ему конец ".

"Это было нелегко. Айк приставил ко мне настоящую занозу в заднице, чтобы возглавить расследование. Вероятно, единственный мужчина в Европе, который действительно смог найти "моего маленького Джерри" ". Паттону удалось точно воспроизвести томный акцент Монти. "Но не беспокойся о своем аристократическом заде. Все в надежных руках".

"Тогда ладно", - сказал Монти. "Я догоню тебя в Берлине на следующей неделе. Приветствую".

Донован выключил диктофон, затем упал в потертое кожаное кресло рядом со своим столом. "Мы записали это в пятницу днем. Паттон сейчас в Берлине. Как тебе это нравится?"

Хани подошла к окну и посмотрела вниз, на Максимиллианштрассе. Стекла задребезжали, когда внизу проехал трамвай, оповещая о следующей остановке. Факт был в том, что ему это совсем не нравилось. Он устал от уверток, устал подглядывать за жизнью других людей – даже если это было на благо страны. Ему не нравилось знать, что Айк был импотентом и был им всю войну (его подружка британка Кей Саммерсби тоже была агентом) или что Паттон зол, как разгоряченный бык-носорог. Иногда он не мог поверить , что прошло всего три года с тех пор, как он надел форму своей страны; три года с тех пор, как он работал помощником хранителя зеленых в Загородном клубе Конгресса недалеко от Вашингтона, округ Колумбия.

В марте 1942 года Донован захватил клуб и превратил его в сверхсекретный учебный центр для агентов УСС. Услышав, как Хани разговаривает по-немецки с одним из ландшафтных дизайнеров, он отвел его в сторону и начал расспрашивать о его прошлом. Он сказал, что OSS нужны носители немецкого языка, и Хани, сын немецко-чешских иммигрантов, чье настоящее имя было Дариус Хоннекер, подходил как один из них. Месяц спустя Хани вернулась в Конгресс, но не в качестве садовника, а в качестве агента-стажера.

"Возможно, слухи верны, сэр. Вы знаете, что генерал Паттон слишком много пролил, играя в поло, слишком много ушибов в голову."

"Ты думаешь, Джордж сумасшедший?" Донован рассмеялся над предложением. "Люди говорят то же самое с тех пор, как он окончил Вест-Пойнт. Мы слышали, как не один сумасшедший разговаривал с другим. Это были два старых боевых коня, замышлявших свою последнюю кампанию. Кроме того, действительно ли это имеет значение?"

"Нет, сэр, я думаю, это не так".

"Я ничуть не меньше Паттона стремлюсь остановить русских там, где они есть, - сказал Донован, - но еще одна война вряд ли является решением. Прямо сейчас наше внимание должно оставаться сосредоточенным на Тихом океане. Мы должны прикончить этих проклятых японцев, прежде чем натворим еще одну чертову штуку. Вы слышали, что Паттон сказал о "них, начавших это"? Что у этого негодяя на уме?"

Хани рассказала о желании Зейсса приобрести российскую форму, оружие и транспорт, его упоминании о "последней миссии для Германии" и заявлении Бауэра о том, что Зейсс ведет своих людей в Бабельсберг. "Если Зейсс собирается в Потсдам, это может быть только одно, не так ли?"

Однако, вместо того, чтобы быть шокированным новостями, Донован казался приятно удивленным. "Он умный гусь, я признаю это. Паттон всегда хотел взять Берлин ".

Хани покачал головой, его неверие смешивалось с презрением и ужасом. "Вы предупредите службу безопасности президента?"

"Сразу, но, к сожалению, безопасностью в самом Потсдаме занимаются ребята Сталина. У него пять тысяч головорезов в лесах, окружающих этот район. Я сомневаюсь, что он позволит нашим людям протянуть руку помощи ".

Хани представила сельскую местность, кишащую российскими солдатами в форме. Для того, кто привык выдавать себя за врага, их присутствие было бы находкой. "Я не думаю, что они остановят Сейсса", - сказал он. "Этот человек очень изобретателен. Он провел два года на русском фронте и за его пределами. Если у Сталина там пять тысяч его людей, он воспримет это как приглашение присоединиться к ним ".

Донован снова принялся расхаживать. "Проблема в том, что Джорджи перепутал свои карты. У Сталина в руках все козыри. У него более трех миллионов человек в радиусе пятидесяти миль от Эльбы. И еще более миллиона артиллерийских орудий. Тем временем мы вывели наших парней с Европейского театра военных действий так быстро, как только могли. Если мы ввяжемся в драку с дядей Джо, то можем вернуться в Дюнкерк через шестьдесят дней ".

Хани не понравилась задумчивость Донована. "Даже если бы мы не смогли победить русских, мы могли бы держать их в узде".

"Могли бы мы? Они превосходят нас числом в три к одному. Их танки превосходят наши, и у них неограниченный запас живой силы ".

"Но вы кое о чем забываете, генерал".

"Это я?"

"Наши ученые, сэр. Я имею в виду, они работают над устройством уже несколько лет. Вы не можете не обратить внимания на сплетни."

"Ты не так уж много пропускаешь, я согласен с тобой в этом". Донован вытащил из кармана пиджака мятую желтую бумажку, в которой Хани узнала перехват сверхсекретной дипломатической переписки. "Военный министр Стимсон получил это вчера".

Милая, прочитай перехват.

Прооперирован этим утром. Диагностика не завершена, но результаты кажутся удовлетворительными и уже превосходят ожидания. И, забегая вперед, доктор Гроувз доволен.

"Я не уверен, что понимаю".

"Одно из тех устройств, о которых вы слышали, является "работоспособным". Одна бомба, эквивалентная двадцати тысячам тонн тротила. Проклятая штука работает!"

Хани пыталась выяснить, на что способны двадцать тысяч тонн тротила. Самые крупные налеты на Берлин, Дрезден и Штутгарт, в которых участвовало двести или триста бомбардировщиков, сбрасывали на цель не более ста пятидесяти тонн взрывчатки. Донован говорил об одной бомбе, способной доставить более чем в сто раз больше энергии. "Иисус Христос", - прошептал он.

"Действительно, Спаситель", - сказал Донован. "На этот раз, я думаю, мы можем с уверенностью сказать, что Бог на нашей стороне. Проблема в том, что у нас их всего двое, и оба направляются в Японию. Что бы ни случилось со Сталиным в ближайшие девяносто дней, мы окажемся на мели". Вздохнув, он поднялся из-за стола и присоединился к Хани у окна. "Что подводит нас к нашему последнему осложнению, вашему другу, главному судье. Последнее, что мы слышали, он ушел под воду. Исчез вместе с Ингрид Бах двадцать четыре часа назад после того, как позвонил в штаб Третьей армии и спросил Пола Харкинса о Паттоне. Как ты думаешь, что он задумал?"

"Это просто", - ответила Хани. "То же самое, что и мы".

"Способен ли он?"

Хани представила себе решительный взгляд, вспыльчивый характер. "От чего? Как добраться до Берлина? Я бы сказал, да. О том, чтобы найти Сейсса, как только он окажется там? Может быть."

Донован обдумал свой ответ. "Судья, безусловно, обнаружил, что Сейсс все еще жив, достаточно быстро. Вы были правы, предположив, что он попытается использовать фон Лак для опознания тела, но вы не предвидели, что он привлечет к этому Ингрид Бах. Ты сказал, что он не подвергнет девушку чему-либо опасному. Как ты думаешь, почему он не пришел к нам вместо этого?"

У Донована была раздражающая привычка анализировать мышление своих людей, выявлять их недостатки, а затем возвращаться и спрашивать у них другое мнение. "Я не знаю", - ответила Хани. "Кажется, он нам не доверяет".

"Мы? Кто это "мы"? "Нас" не существует. "Ты", я думаю, было бы более точным." Донован уставился в послеполуденное небо, грозя пальцем невидимому противнику. "Что мне действительно нужно знать, так это способен ли Девлин Джадж убить Сейсса".

Хани сделал паузу, прежде чем ответить, зная, что ступает по очень тонкому льду. "Я не уверен. Либо он не так силен, каким себя считает, либо он держит часть себя под контролем ".

"Итак, ты говоришь, что он мог бы, но это было бы нелегко. Он бы колебался ".

"Да, сэр. Это верно ".

Глаза Донована приобрели мечтательный оттенок. Однажды он сказал Хани, что его работа заключается не в том, чтобы видеть мир таким, какой он есть, а в том, каким он будет через час. "Хм", - прошептал он. "Может быть, это и хорошо".

"Сэр?" - спросил я.

"Просто задумался. Паттон не совсем ошибался, ты знаешь?"

Хани пристально посмотрела на Донована, ожидая дальнейших объяснений, но Донован молчал. Его задумчивость внезапно прервалась, он обнял Хани за плечи и повел к двери. "У нас наготове самолет, чтобы доставить тебя в Берлин. Поезда в ту сторону не ходят, так что, может быть, ты выкроишь немного времени на Сейссе. Эл Даллес заедет за вами и покажет вам город, познакомит вас с некоторыми нашими контактами. Вы допущены к участию в конференции, но не ожидайте, что попадете на настоящие переговоры. Ты знаешь, куда Сейссу нужно идти, чтобы выполнить свою работу. Держи ухо востро, и заметить его не должно быть слишком сложно. И если вы столкнетесь с судьей, возможно, вам захочется заручиться его помощью в этом деле ".

Хани остановилась на полушаге. "Ты уверен? Я думал, мы не хотим, чтобы он был вовлечен в это дальше ".

"Мы этого не делали". Донован озорно улыбнулся, и Хани поняла, что он занят плетением какого-то замысловатого заговора. "Но сейчас все по-другому. Помните, капитан Хоннекер, единственная константа в нашем бизнесе - это перемены ".

Хани внутренне нахмурилась, задаваясь вопросом, когда их работа превратилась в бизнес. "И что мне ему сказать?"

"Почему правда. Нет ничего такого, чего бы он уже не знал. Просто убедись, что после этого он будет держать рот на замке ".

Хани склонил голову набок, не уверенный, что правильно расслышал. "Сэр?" - спросил я.

Донован отреагировал на страдальческое выражение лица Хани. "Не смотри так расстроенно. Мы не можем допустить, чтобы кто-то порочил репутацию Джорджи Паттона. Америка действительно любит своих героев ".


Глава 41


Незадолго до рассвета Ингрид и Джадж свернули с главной дороги и поехали по нескольким грунтовым проселкам, оказавшись в небольшом лесу, где они припарковали джип в березовой роще. Ночь была тихой, воздух теплым и затуманенным ароматной росой. Ингрид была счастлива за остальных. У нее болел зад после трех часов тяжелой езды по неухоженным фермерским дорогам. Они уже дважды останавливались, залегая на четверть часа в развороченных сараях, высматривая головорезов Паттона. Час назад они встретили мощеную магистраль и с тех пор шли по ней, проезжая через города Хоххайм и Вальдорф.

Поерзав на стуле, Ингрид повернулась лицом к своему самопровозглашенному спасителю. Она была готова сообщить ему, что уезжает здесь и сейчас, что, какие бы дикие намерения он ни вынашивал, он больше не мог рассчитывать на ее участие, что она очень скучает по своему сыну и, наконец, что она устала, голодна и вообще в самом отвратительном настроении. Но прежде чем она смогла вымолвить хоть слово, он наклонился к ней, одной рукой подзывая ее подойти ближе, его властные карие глаза умоляли ее разрешить какое-то невысказанное недоразумение.

"Майор", - сказала она, вдавливаясь спиной в сиденье. "Я прошу у вас прощения".

Судья как-то странно посмотрел на нее. "Карта", - сказал он. "Мне жаль, но я не могу дотянуться до него. Ты не возражаешь?"

Ингрид отвела взгляд, смущенная своим неправильным восприятием, хотя и не таким облегчением, как она ожидала. Сунув руку под свое сиденье, она нашла сильно помятую карту. Судья развернул его, используя ее колени, а также свои собственные в качестве стола.Будь он проклят за то, что не спросил, мысленно выругалась она. Повсюду были нацарапаны цифры: эта армия, тот корпус, заголовки по компасу, номера телефонов, она не могла разобрать, что именно. Единственными разборчивыми отметинами на всей этой кровавой истории были жирные черные линии, разделяющие ее страну на четыре части.

"Мы должны добраться до Берлина как можно быстрее", - сказал он, пальцем уже прокладывая какой-то воображаемый курс. "Вот куда он направляется".

"Иди", - сказала она. "Но не жди, что я пойду с тобой. У меня есть семья. Паули, должно быть, безумно беспокоится обо мне ".

"У Паули Герберт и твоя сестра. Он прекрасно справится, пока ты не вернешься ".

"Это не вопрос управления", - едко ответила Ингрид. "Все в нашей стране "управляли" в течение последних трех лет. Справляюсь без достаточного количества сна, без достаточного количества еды. Справляться без мужа, брата или сестры. Я его мать. Я не позволю ему управлять без меня ".

"Если ты пойдешь домой, это именно то, что он будет делать. И не на день или неделю, а на всю оставшуюся жизнь ".

Напуганная его резким тоном, Ингрид выбрала для своего собственный, сдержанный. Трезвомыслящий скептик. Разум важнее эмоций. Кант над Ницше. "Ты немного драматизируешь, не так ли?"

"Это я?" Судья пожал плечами, но его голос сдерживал свою настойчивость. "Ты мое единственное доказательство того, что Сейсс жив. Тот, кто натянул проволоку гармошкой поперек дороги, знает это. Они охотились не за мной. Это был ты".

Она была причастна к его фактам и предположениям. Она была перепуганным свидетелем того, как его подозрения подтвердились, сначала в Гейдельберге, затем в Грисхайме. И все же она не желала принимать его выводы, даже если в глубине души знала, что они верны.

"Ты хочешь сказать, что они будут смотреть Зонненбрюке? Не забывай, что у нас уже есть собственные телохранители, личные тюремщики отца."

Судья пристально посмотрел на нее, нахмурив брови в искреннем непонимании. "Ты просто не понимаешь этого, не так ли?"

"Как ты можешь быть уверен, что он едет в Берлин? Может быть, он встал и уехал из страны?"

Судья покачал головой, как будто он произносил предстоящий ответ в сотый раз. "Если бы он хотел уехать из страны, он никогда бы не поехал в Мюнхен, или в Гейдельберг, или в Висбаден. Каким бы ни был его план, он придерживается его, несмотря на то, что знает, что мы его ищем. Почему он должен уйти сейчас?"

"Угадываю. Угадывание. Угадываю."

"Тогда почему мы прячемся здесь? Если бы Эрих Зейсс покинул страну, никому не было бы дела до того, жив ты или мертв. Никто бы не убил фон Лакка. Эти бедные медсестры были бы сейчас все еще живы ".

"Эрих причинил мне достаточно боли", - сказала она. "Я больше не позволю ему вмешиваться в мою жизнь".

"Тогда почему ты все еще заботишься о нем?"

"Я не знаю", - рефлекторно парировала она. "Даже глазом не моргнул".

"Я вижу, как ты загораешься каждый раз, когда говоришь о нем", - сказал Джадж. "Как ты сидишь немного прямее, как твой голос подскакивает на ступеньку".

"Чушь!" - сказала она и, уловив обвиняющий взгляд в его глазах, увидела, что задела струну ревности. Она вспомнила его слова по дороге в Гейдельберг. То, что он мог на мгновение поверить, что у нее все еще были чувства к Сейссу, привело ее в ярость. "Ты знаешь, почему мы так и не поженились? А ты?"

"Нет". Это был шепот. Он оскорбил. Ему было жаль.

"Когда эсэсовец желает жениться, он должен сообщить имя своей предполагаемой супруги в Управление СС по расовым вопросам и переселению. Там генеалогия женщины изложена на генеалогическом древе, уходящем в прошлое на пять поколений. В моем случае трех было достаточно. Моя прабабушка была еврейкой. Это делает мою кровь на одну восьмую семитской – достаточно для СС, чтобы причислить меня к евреям. Они отказались удовлетворить просьбу Эриха жениться на мне на том основании, что наше потомство запятнало бы расовую чистоту тысячелетнего рейха, и он подчинился. Вместо того, чтобы перейти в регулярную армейскую часть, где офицеру разрешено жениться на ком угодно, кого он выберет, он подчинился. Это то, что он делает, майор. Он повинуется".

Где-то по пути она потеряла свою сдержанность. Эмоции одержали верх над разумом. Она была глупа, полагая, что ее сердце может управлять ее разумом. И когда Судья заговорил дальше, его голос приобрел спокойствие, от которого она отказалась.Это то, что он делает, подумала она.Он адвокат. Он убеждает людей.

"Сказать вам правду, я тоже не хочу ехать в Берлин", - сказал он. "Пять часов назад я официально отсутствовал без разрешения. Паттону больше не нужно выдумывать причину для моего ареста. Я сделал это сам. Любой шанс, который у меня есть вернуться в IMT, исчерпан, как и моя работа дома. Адвокатов с послужным списком арестованных обычно не приветствуют в коллегии адвокатов. Тебе не нравится Сейсс. Прекрасно. Я ненавижу его. Но сейчас это уже за пределами этого ".

Ингрид ругала его самообладание, чувствуя, как ее собственное сползает еще на одну ступеньку. "Ты не можешь ненавидеть его. Он не причинил тебе никакого вреда. Для тебя он просто тень ".

"Нет", - сказал судья, все эмоции исчезли из его голоса. "Вряд ли его можно назвать тенью. Эрих Зейсс убил моего брата ".

Ингрид уставилась на него, поток ненависти, неверия и ужаса обжигал ее щеки. "Я тебе не верю".

"Когда я рассказывал вам о преступлениях, за которые разыскивался Сейсс, я упустил одну деталь: мой брат был среди убитых им людей. Мой брат был священником, Ингрид."

Не сводя глаз с Джаджа, Ингрид почувствовала, как ее желудок сжался в груди, дыхание покинуло ее. Мир сжался вокруг нее, пока она не услышала только множество аргументов, отчаянно борющихся за место в ее сознании. Мужчина, которого она любила, был солдатом, а не убийцей. На войне всякое случалось. Ужасные вещи. Он всего лишь выполнял приказы. Должно было быть объяснение. Она поспешно попыталась наскрести несколько слов от его имени. Брошенный любовник не был бы одурачен во второй раз. Но любая защита, которую она надеялась предложить , умерла мертворожденной в ее горле, убитая льдом в голосе судьи. Ее подбородок задрожал, затем опустился. "Мне очень жаль".

Судья поднял лицо к ночному небу и преувеличенно вздохнул. "Не будь. Он разрушил и твою жизнь тоже. Черт возьми, он все еще это делает ".

"Я не извиняюсь за Эриха. Я извиняюсь за себя. За мою страну ".

Он озадаченно посмотрел на нее. "Но ты ничего не сделал".

Слова задели сильнее, чем она ожидала. "В этом весь смысл, не так ли?"

Молчание судьи подарило ей чувство вины, которого она так жаждала. "Ты поэтому едешь в Берлин?" - спросила она. "Для твоего брата?"

"Нет", - сказал судья. "Дело не во Фрэнсисе. По крайней мере, больше нет. Я ухожу, потому что у меня нет другого выбора. Черт, даже если бы я захотел остановиться, меня бы арестовали, как только я покажусь на своей квартире. Но вопрос также не в этом. Предложи мне шанс вернуться в Париж, не задавая вопросов, я бы тебе отказал наотрез ". Он слегка рассмеялся, лунный свет отбрасывал меланхолическую тень на его привлекательные черты. "Что мне всегда больше всего нравилось в законе, так это его черно-белое сочетание. Ты либо сделал что-то не так, либо нет. Либо ты нарушил закон, либо ты этого не делал. Сейчас то же самое. Если я ничего не сделаю, это будет похоже на совершение преступления ". Он поднял голову, и Ингрид почувствовала силу его взгляда. "Зейсс едет в Берлин. Я знаю это и, черт возьми, я тоже ухожу. Разве ты не видишь? Я ничего не могу сделать ".

"Я полагаю, что нет".

"Но мне нужно, чтобы ты тоже пришел. У меня нет времени изучать Берлин. Ты знаешь Сейсса, куда он может пойти, где он может спрятаться. У тебя там есть дом, не так ли?"

"Двое. Один в городе. Один на озере в Бабельсберге."

"И я полагаю, вы провели там с ним некоторое время?"

"Да". Признание заставило ее почувствовать себя грязной; тем более из-за уважения, с которым судья относился к ней. Боже, как он отличался от Эриха и Бобби. Ни один из них не попросил бы ее поехать в Берлин, они бы, черт возьми, приказали ей. Сравнение с ее бывшими любовниками в сочетании с его непосредственной физической близостью заставило Ингрид увидеть Джаджа в новом свете, и она поймала себя на мысли, каким могло бы быть будущее с кем-то вроде него. Все, чего ей стоило ожидать с Бобби, - это роль любящей жены и заботливой матери, жизнь, ничем не отличающаяся от той, которой жила ее мать, и ее мать до этого. Это было существование, построенное на богатстве ее семьи, положении и служении стране – ничто из этого больше не имело значения.

Почувствовав желание прикоснуться к нему, Ингрид наклонилась и поцеловала его в небритую щеку. "Я не поблагодарил тебя за спасение моей жизни".

Судья коснулся пятна, намек на улыбку осветил его озабоченное выражение. "Означает ли это, что ты поедешь в Берлин?"

Ингрид прикусила губу, желая сказать "да", но колеблясь и ненавидя себя за это. Это был шанс, о котором мечтала ее уязвленная совесть, возможность вести себя не как немка, а как женщина, верная только себе, и она боялась сказать "да". Глядя в глаза судье, она черпала в нем смелость, которой не было у нее самой.

"Я ничего не могу сделать", - сказала она. И когда слова сорвались с ее губ, она поняла, что ответственность - это то, что человек берет на себя, даже когда не хочет.

"Итак, я убедил тебя?" - сказал он.

Ингрид тихо рассмеялась. "Да. Но я понятия не имею, как мы туда доберемся ".


Глава 42


Девять железнодорожных вагонов, привязанных друг к другу, стояли на заросшей сорняками обочине, граничащей с лугом на восточной окраине Франкфурта. Вагоны были очень старыми, все со шпалами, чья меловая зеленая краска и безукоризненный желтый шрифт были изъедены ржавчиной и запущенностью. Несколько букв все еще были видны: витиеватая буква "D"; выцветшая буква "B"; слово "bahn".

На первый взгляд вагоны выглядели заброшенными, их место на рельсах много лет назад было принесено в жертву войсковым транспортам, платформам и беспощадной приверженности "тотальной войне". Но более пристальный взгляд свидетельствовал об их стойкости. От каждого дверного проема спускались деревянные ступеньки с перилами. С импровизированного флагштока свисал американский флаг, и группа военных полицейских суетилась от одной машины к другой, поднимаясь по ступенькам и открывая двери.

Железнодорожные вагоны представляли собой один из семи "разделительных центров" во Франкфурте, где военнослужащие немецких вооруженных сил могли сдаться, чтобы пройти процедуру увольнения из армии и вернуться к гражданской жизни. Каждому мужчине было обещано десять марок, полбуханки хлеба, немного сала, сигареты и билет в один конец домой. Через семьдесят с лишним дней после окончания военных действий поток солдат сократился до тонкой струйки.

Судья держал Ингрид за руку, когда они шли через поляну. Если кто-нибудь спросит, они были мужем и женой. День и ночь вместе, и они уже носили непринужденный фамильярный характер давней пары. Постепенно люди подходили со всех концов поля, собираясь перед первым фургоном в очереди. Ингрид потянула судью за руку и притянула его ближе.

"Остановитесь, майор", - сказала она. "Посмотрите на этих мужчин, как они ходят, как они держат себя. Ты тоже должен так ходить. Немного притормози. Опусти голову. Притворись, что ты не хочешь быть здесь ".

"Я не знаю", - сказал он. "Поверь мне".

Ингрид бросила на него суровый взгляд. "Ты унижен".

Униженный. От этого слова у него мурашки отвращения пробежали прямо по позвоночнику. Судья остановился на полушаге, впервые осознав свою гордую походку. Он наблюдал, как немцы гуськом пересекали поле. Он бы не сказал, что они выглядели побитыми, просто уставшими; их походка скорее неуверенная, чем целенаправленная. Осанка почти забыта.Униженный. И он понял, что видит физическое проявление покаяния их выжившего.

Судья отпустил руку Ингрид и направился к железнодорожным вагонам. Подперев подбородок, он смотрел на мир из-под защиты настороженных бровей. Он позволил своей спине опуститься, а груди обвиснуть, но не переусердствовал. Он шагал ровно, но неторопливо. Через минуту они достигли немногочисленной группы, собравшейся возле головной машины.

Он был одет так же, как мужчины вокруг него, то есть как гражданское лицо и бедно. На нем были черные брюки и серая рабочая рубашка в клетку. Одежда была поношенной и грязной, и он начал подозревать, что в штанах завелись вши. Он купил этот костюм у человека, живущего в Гутербан-Хоф, за доллар и пачку "Лаки". Еще один доллар убедил мужчину надеть свои ботинки. Что касается носков и нижнего белья, судья оставил бы их себе. К черту риск!

Воздух пронзил пронзительный свист. "Я хочу, чтобы одна очередь начиналась здесь", - крикнул рядовой со своего места на верхней площадке лестницы. "Прошу вас, дамы, построиться в шеренгу. Теперь мы открыты для бизнеса ".

Потрепанное сборище неохотно встало на свои места, как дети, возвращающиеся в школу после летних каникул. Несколько типов посильнее сновали между ними взад и вперед, выкрикивая команды выровнять строй, как будто обращаясь к взводу, стоящему для проверки. Военная традиция умирала тяжело.

Судья отвел Ингрид в сторону. "Я не знаю, сколько времени это займет. Найди какую-нибудь тень и немного поспи ".

"Все еще помнишь, в каком подразделении ты служил?"

Он дотронулся пальцем до своего лба. "Не волнуйся, все это здесь".

Ингрид уверенно похлопала его по руке. "Тогда, фельдфебель Дитрих, я предлагаю вам поторопиться".

Судья встал в очередь и в считанные минуты был поглощен ее рядами. Никто не посмотрел на него как-то странно. Никто не ставил под сомнение его присутствие. Почему они должны? Волосы неопрятные и сальные, борода пробивается сквозь щетину, он был просто еще одним немцем, который хотел попасть домой.

Он был врагом.

"Назови свое имя!"

"Karl Dietrich."

"Платежная книжка?"

"Извините, у меня его нет. Это потеряно ".

Сержант взглянул на судью из-за широкого орехового стола, его широкая челюсть и низкий лоб скривились в расстроенный узел. Покачав головой, он взял бланк с переполненного лотка, написал на нем имя Карл Дитрих, затем дважды проштамповал его. "Еще один не получил свои документы. Иисус Х. Христос. Бьюсь об заклад, он тоже не знает, кем был Гитлер. Der Fuhrer, huh? Позвонить в колокольчик?"

Судья стоял в салоне первого железнодорожного вагона. Оригинальная мебель была разобрана на отсеки, софиты, работы – и заменена рядом идентичных столов, шкафов и неулыбчивых клерков. Это место обладало всем очарованием вводного центра на Стейтен-Айленде.

"Держи себя в руках", - приказал сержант. Снимай рубашку.

Судья расстегнул клетчатую рубашку и положил ее на стол, только для того, чтобы секунду спустя ее снова швырнули ему в лицо. "Уберите этот кусок мусора с моего стола!" - заорал сержант. "Чертов фриц. Просто потому, что у него блохи, он хочет заразить ими всех остальных. Ладно, Фриц, подними левую руку повыше, дай дяде Сэму посмотреть, был ли ты непослушным мальчиком ".

Подняв руку, судья проследил за взглядом сержанта и посмотрел на его бицепс. Его проверяли на наличие татуировки группы крови, которую делают членам СС. По всему салону немцы стояли в похожих позах, непреднамеренная пародия на гитлеровскую германию.

Он был врагом.

"С тобой все чисто". Сержант снова проштамповал бланк, затем передал его судье. "Отнеси это в следующий вагон. Отдайте это доктору.Schnell! Schnell!"

Судья подобрал свою рубашку и направился ко второму вагону. Табличка над фрамугой гласила: "Медицинское обследование. Пожалуйста, снимите свою одежду ". Какой-то умник провел черту через слово "обследование" и написал под ним "эксперименты". Судья быстро прошел по проходу, заняв свое место в конце линии в десять рядов. Он снял брюки, рубашку и нижнее белье, свернул их в тугой сверток и сунул под мышку. Прошло четверть часа, а очередь не сдвинулась с места. Все больше и больше людей заполняло проход. Пространство становилось тесным, запах грубый и подавляющий. На мгновение в задней части фургона возникла суматоха. Голос заорал у него за спиной: "Шевелись! Пробиваюсь! Док здесь." Мимо проходил пузатый капрал, пристегивающий кожаную куртку для верховой езды к бедру. Он шел медленно, тыкая обнаженных мужчин в их гениталии кончиком хлыста, одаривая каждого грубым замечанием. "Я видел большие яйца у чихуахуа. Это сосиски или сардельки? Сам не могу уловить разницу. Вы только посмотрите на этот очиститель для пушек? Хайль Гитлер, действительно!" Заметив отвращение, омрачающее лицо судьи, он щелкнул хлыстом по заду, оставляя багровый рубец. "Наверное, тебе это нравится, не так ли?"

Судья почувствовал, как напрягся каждый его мускул в качестве прелюдии к тому, чтобы схватить плеть и засунуть ее в горло несносного капрала. И все же, даже когда его шея покраснела, и он покатился вперед на носках ног, другая эмоция ослабила его ярость, умерив ее, как капелька горькой настойки смягчает джин, – и он понял, что вовсе не зол, а пристыжен.

Твердая рука сжала его плечо. "Успокойся", - прошептал солдат позади него. "Твой личный помощник принесет гораздо больше пользы, чем избиение этого придурка".

Судья повернулся, сказав только: "_Ja. Danke_."

Он был врагом.

Как раз в этот момент прибыл доктор. Он был немцем, как Хансен из лагеря 8. Местный, нанятый для выполнения работы американца. Вскоре после этого очередь начала двигаться.

Обследование заняло менее двух минут. Взгляните на его горло и уши. Стетоскоп к его груди. "Дыши глубоко. Снова." И еще несколько вопросов. "История туберкулеза? Гонорея? Сифилис?"

Судья ответил "нет" на все вышесказанное.

"Тогда ладно", - сказал доктор, подмигнув ему, чтобы он согласился с красной печатью на его документах. "Отправляюсь с тобой на фронт".


***

"Сядь, Дитрих. Меня зовут Шумахер. Вы выглядите удивленным, увидев соотечественника в американской форме. Не бойся, нас много ".

Судья был в машине номер три. Ему сказали, что это интервью. Не более того. Шумахер обладал непринужденной властностью офицера, рожденного в касте. Сорок с черными глазами, черными волосами и лицом, которое выглядело так, будто его отштамповали из чугуна. Полковник корпуса связи, если верить его званию и знакам отличия. Судья знал лучше. Контрразведка была больше похожа на это. Охотник на нацистов.

"Вы заявляете здесь, что шесть лет служили в вермахте, сначала в Третьем танковом корпусе под командованием генерала фон Зейдлица, затем в Шестой армии под командованием фон Паулюса".

"76-Я пехотная дивизия". Судья заерзал на своем месте, свидетель дает ложные показания. Его военный послужной список повторял послужной список старшего брата Ингрид, Хайнца, убитого под Харьковом в сорок третьем. Она рассказала ему все, что знала, а затем целый час допрашивала его о фактах. Если возникнут какие-либо вопросы о том, что он делал после Харькова, он был готов сказать, что дезертировал.

"Я так понимаю, тогда вы провели некоторое время в Сталинграде".

Судья сказал "да" и объяснил, что он был ранен и переброшен по воздуху в тыл перед окружением. Это была достаточно безопасная ложь. Немногие мужчины выбрались из Сталинграда живыми.

Шумахер выглядел впечатленным. "Везучий ублюдок".

Судья кивнул, затем спросил: "Могу я набраться смелости, полковник, спросить, где вы служили?" Он хотел, чтобы говорил Шумахер.

"С Роммелем в Африке. Меня подобрали в Эль-Аламейне. Боюсь, это была короткая война. Я был в Штатах последние три года. Канзас. Чудесное место. Широкие открытые пространства".

"Ах, Америка", - ответил судья. "Янки.Мик эй Маус. Возможно, однажды я уйду".

"Возможно". Шумахер взял личное дело судьи и изучил его. "Мы проверили ваше имя, Дитрих, по нашим учетным записям для тех, кто находится в розыске за автоматический арест или в интересах разведки. В списке много Карлов Дитрихсов, но ни одного в списке Шестой армии. В первую очередь мы ищем SS. Честно говоря, ты выглядишь как типаж. Хитрый. Слишком умен для своего же блага. Уверен, что ты не был одним из подхалимов Гиммлера?"

"Нет, сэр".

"Добрый Камерадэ"?"

"Нет, сэр".

Шумахер вздохнул и скупо улыбнулся. "Мне сказали поверить тебе на слово. Тюрьмы и так слишком переполнены, вы понимаете." Он взял резиновый штамп и поднял его над листом. Буква "В" означала автоматическую разрядку и аперсильшайн. Все остальное означало перевод в следственный изолятор до тех пор, пока не будет собрано больше доказательств за или против. Судье пришлось пойти на такой риск, чтобы достать билет до Берлина. Внезапно Шумахер уронил марку на стол. "Один вопрос, Дитрих: твой акцент. Я не могу точно вспомнить, что это."

У судьи был готов ответ. "Берлин, сэр".

"Ах, Берлин". Шумахер сказал это с удовлетворением, как будто его дилемма была решена. Но затем он поинтересовался дальше: "Где именно?"

"Weissensee." Район, где выросла мать судьи.

"Wannsee?"

Возможно, Шумахер частично потерял слух. Или, может быть, он знал лучше. Судья сел прямее, говоря громче, чтобы убрать беспокойство из своего голоса. "Нет, сэр. Weissensee. В северной части города."

Шумахер перегнулся через стол, его черные глаза сверлили судью. "Ты имеешь в виду восток, Дитрих".

"Прошу прощения, сэр?"

"В наши дни Висензее находится в восточном секторе Берлина. Естественно, вы в курсе, что жители, возвращающиеся в советскую зону, подлежат интернированию и собеседованию перед получением визы на возвращение? Я слышал, ждать придется долго. Два месяца или около того."

"Ванзее", - выпалил судья. "Рядом с озером. Это очень красиво ".

"Ah, Wannsee. Я думал, это то, что ты сказал ".

Шумахер поднял марку и могучим кулаком ударил по листу. Судья осмелился бросить взгляд. Красная буква "B" украшала нижнюю часть страницы.

Он заполнил свою форму класса С-4, указав свое имя, родственников и домашний адрес – все удивительно вымышленное. Он прослушал лекцию о том, как немцам следует обращаться к американским солдатам – ее можно резюмировать одним словом "не надо!" – и фильм, рассказанный Джимми Стюартом, превозносящим достоинства демократии. Он поклялся, что никогда не был членом нацистской партии. Ему вручили свежеотпечатанный документ, объявляющий его свободным от всех связей с немецкой армией и национал-социалистической рабочей партией и имеющим право на любую работу. Его собственная личная жизнь. Он мог использовать тот же документ, чтобы подать заявление на получение паспорта, свидетельства о рождении, даже водительских прав. Ему дали десять марок, новую пару ботинок (Флоршеймы!) и бумажный пакет, набитый мясными консервами, хлебом, шоколадом и сигаретами. Но самое главное, что он получил билет, дающий право на поездку в Берлин следующим доступным транспортом.

Через три часа после того, как Карл Дитрих вошел в первый вагон Центра добровольной разлуки 3 во Франкфурте, он был свободен.

Судья обнаружил Ингрид лежащей на траве и выпивающей пинту апельсинового сока, который дал ей пораженный солдат. Он помог ей подняться на ноги и объяснил, что автобус отправляется в Берлин через час из транзитного центра в километре отсюда. Эти двое пробежали всю дистанцию трусцой, представившись рядовому, охраняющему ворота.

"У меня есть билет до Берлина", - сказал судья, покрывая свой английский тягучим немецким акцентом.

"Автобус полон. Мы назначим тебя на послезавтра. Имя?"

Судья посмотрел направо и налево от себя. Не увидев поблизости солдат, он полез в карман и достал двадцатидолларовую купюру. "Мне нужно два места в автобусе.Сегодня."

Рядовой выхватил купюру у него из рук, взял билет и снова уткнулся в свой планшет. "Ну? Чего ты ждешь? Автобус отправляется через тридцать минут."


Глава 43


"Добро пожаловать в казармы Эндрюса", - прокричала громоздкая фигура, двигавшаяся вдоль колонны грузовиков, работающих на холостом ходу. "Офицеры собираются справа и остаются на местах. Мы доставим вас внутрь, быстро выделим вам помещение, чтобы вы могли лечь спать до полуночи. Вы, Бетти, которые зарабатываете на жизнь, хватайте свое снаряжение и идите со мной. У нас есть несколько наших лучших палаток, установленных и ожидающих вашего осмотра ".

Сейсс перекинул свою спортивную сумку через плечо и выпрыгнул из задней части транспорта. Он последовал за офицером, шедшим перед ним, двигаясь вправо, как было приказано, пересекая тротуар до кромки травы и ожидая там. Ему было любопытно узнать, где именно в Берлине располагались казармы Эндрюса. Задний отсек грузовика закрывал навес, и с наступлением ночи у него не было возможности разглядеть знакомые ориентиры. Около тридцати минут назад ему показалось, что он заметил немного воды, но это не помогло. Озера и каналы пересекали весь город. Все, что он знал, это то, что он был где-то в американском секторе, то есть в юго-западной части города. Отсутствие крупных зданий и несколько сохранившихся групп деревьев заставили его предположить, что это жилой район, либо Штеглиц, либо Целендорф.

Сбросив сумку, Сейсс сделал небольшой круг. Разъеденные силуэты разрушенных бомбами зданий и сгоревших домов маячили вдалеке, как невидимые призраки. Воздух вонял дымом и нечистотами и звенел от неистового топота солдат в движении. Позади него гора щебня мерцала в лунном свете, как средневековая пирамида из камней. На юге он заметил отблеск открытого огня, затем другого. Он чувствовал себя так, словно находился в разграбленном Карфагене. Но вместо грусти он почувствовал гордость.

"Мы проиграли, - прошептал он, - но, черт возьми, мы дали им бой".

Вверх и вниз по дороге люди продолжали высыпать из транспортных средств, поток цвета хаки, исчезающий в темнеющем сапфировом небе. Колонна из тридцати с лишним грузовиков, джипов и бронетранспортеров покинула Франкфурт в одиннадцать утра того же дня. Их груз, "Электронный отряд" солдат-администраторов, отправленный для внедрения зачатков гражданского управления в разгромленную столицу Германии. Сейсс проник в их ряды путем запугивания, выдавая себя за офицера по связям с общественностью, прикрепленного к партии военного министра Генри Стимсона, который пропустил свою поездку в Берлин двумя днями ранее. Секретарь пообещал проявить снисхождение при условии, что он прибудет до начала второго пленарного заседания, назначенного на десять утра завтрашнего дня в Цецилиенхофе в Потсдаме. Никто не подвергал сомнению его историю. Они также не спросили его документы. Если он хотел поехать в Берлин, они были рады заполучить его. Там и так было слишком мало американцев.

Несколько минут спустя тот же самый крикливый солдат вновь появился из сумерек, попросив офицеров забрать свои походные сумки и следовать за ним. Сейсс подчинился, довольный тем, что находится в движении. Его ноги затекли от долгой езды. Двенадцать часов, чтобы покрыть триста миль. Небольшая группа спустилась по грунтовой тропинке, выложенной побеленными камнями, затем срезала путь через гряду щебеночных гор. Большой плакат, установленный справа от дорожки, гласил: "Казармы Эндрюса. Gross Lichterfelde, Berlin. Основан 6 июля 1945 года. Вторая бронетанковая дивизия, Первая воздушно-десантная армия." За ним вырисовывался кампус из величественных серых зданий, выстроившихся с трех сторон плаца. Он узнал их, несомненно, как узнал бы свой дом. В пятидесяти метрах впереди возвышались величественные залы Лихтерфельде-Казерне, где проживал лейбштандарт СС Адольф Гитлер. Вид его первого назначения в качестве офицера девять лет назад.

Отряд военных полицейских встал полукругом рядом с указателем, и когда Сейсс проходил мимо, один из них посветил фонариком прямо ему в лицо. Сейсс прищурился, отмахиваясь от света. "Присмотри за этим, ладно?"

"Не могли бы вы снять свою фуражку, сэр?"

Сейсс сделал еще один шаг, прежде чем остановиться. "Прошу прощения?"

"Ваша фуражка, сэр", - снова рявкнул голос. "Сними это".

Сейсс остановился и медленно повернулся. Шестеро военных полицейских приняли явно угрожающую позу. Один выступил вперед из их рядов, невысокий мужчина с бочкообразной грудью, с тяжелым славянским лбом и такой же прерывистой речью. "Ты. Ты тот человек, которого подвезли из Франкфурта? Это так?"

"Да", - ответил Сейсс, теперь уже улыбаясь. "Это верно. В чем проблема?"

"Сюда, сэр. Сейчас. " Приземистый член парламента расстегнул кобуру, достал пистолет и держал его по левую руку.

Вот оно, подумал Сейсс.Это все время было ловушкой. Они открыли сумку, и я вошел прямо внутрь. Возвращаясь по своим следам, он заставил себя остановиться перед Славянином. Удивительно, но он не испытывал страха перед перспективой быть схваченным, только смиренную усталость. Он стряхнул кепку с головы и стоял там, раскинув руки в жесте ошеломленного невежества.Продолжайте, он бросил им вызов.Надень на меня наручники или пристрели меня. Просто быстро принимай решение, потому что через секунду я собираюсь вытащить свой собственный пистолет, и тогда ни у кого из нас не будет выбора.

"Имя?" - спросил я.

"Капитан Дэниел Гэвин. Общественные дела." Это было имя человека, которого он убил в Арденнах на Рождество, и он носил свои жетоны на шее, чтобы доказать это.

"Позвольте мне взглянуть на копию вашего G-three, сэр".

Что такое G-3, Сейсс понятия не имел. Качая головой, он сказал обычную чушь о том, что это какая-то путаница. Его голос звучал откуда-то издалека. Он хотел бы добавить что-нибудь умное, какую-нибудь шутку или в сторону, которая разрядила бы обстановку и показала, что все это было ошибкой. Впервые в жизни в его голове была пустота. Он исчерпал свой запас дерьма.

"Ваша тройка G, капитан Гэвин. Ваши личные дела. И копию твоих приказов. Пожалуйста, сэр. Сейчас."

"Да, да. У меня это прямо здесь." Сейсс опустился на колено, расстегнул молнию на своей сумке и запустил руку внутрь. Его пальцы прошлись по своему эсэсовскому ножу – сувениру, если кто–нибудь спросит, - затем прошлись по складкам одежды, которую он украл из Франкфурта. Члены парламента образовали вокруг него плотный круг. Шесть лучей освещали каждое его движение, и в их неярком свете он обрел свой боевой голос.

Эрих Зейсс был мертв, сказал он себе. Убит в Висбадене три ночи назад. Его поиски были прекращены. У американцев не было причин подозревать, что убийца Гэвина направлялся в Берлин. Все это было своего рода ошибкой. Должен был быть. Он сделал глубокий вдох, изо всех сил пытаясь решить, хочет ли он умереть. Он не ожидал, что ему предоставят выбор.

Как раз в этот момент офицер прорвался через круг. Он тяжело дышал, у него перехватило дыхание. "Это тот самый человек, Павлович?"

"Да, сэр", - ответил невысокий полицейский. "Это он. Меня зовут Гэвин."

"Но...но..." Офицер указал на Сейсса и тяжело вздохнул. "Но, сержант Павлович, этот человек - капитан", - сказал он с упреком. "Наш подозреваемый - майор полиции, а не инженеров. Господи!"

Приземистый полицейский сказал: "Вы уверены, лейтенант Джеймсон?"

"Разве вы не взглянули на бюллетень? Они включили фотографию для таких тупиц, как ты. Ах, черт, просто забудь об этом ". Джеймсон протянул руку Сейссу и помог ему подняться на ноги. "Прошу прощения, капитан. Сейчас все немного ненормально. Все в волнении по поводу завтрашнего поднятия флага. Приход президента и все такое. Надеюсь, это не доставило вам неудобств ".

Но Сейсс слышал его лишь наполовину. Его ухо все еще было настроено на внутренний хор, воспевающий его неминуемую гибель. "Прошу прощения?"

"Казармы немного дальше по пути", - продолжил Джеймсон. "Извините за ошибку. Спокойной ночи, сэр."

"Да, э-э, тогда спокойной ночи". Сейсс с трудом сглотнул, обнаружив, что во рту у него пересохло, а ноги приросли к земле. Прошла секунда, и он вновь овладел своими способностями. Джеймсон упоминал о поднятии флага. Президент приближался. Он был слишком потрясен, чтобы спросить, где и когда. Он взял бы за правило проверять первым делом с утра. Наклонившись, чтобы застегнуть молнию на своей спортивной сумке, Сейсс надел кепку, затем поспешил догнать остальных.

Он лежал на раскладушке, уставившись в потолок своей старой комнаты. Прямо над ним была дверь, прибитая к потолку каким-то незадачливым новобранцем в поспешной попытке залатать пробоину от снаряда. В комнате больше не пахло камфарой и льняным семенем, а плесенью и гнилью. Те же снаряды, которые разрушили потолок, оторвали огромные куски цемента от стен. Учитывая расположение казарм, было удивительно, что они вообще стояли.

В пятистах метрах к югу проходил канал Тельтов, внешнее кольцо обороны города. Там, в первые дни апреля, маршал Чуйков выстроил все свои танки и артиллерию, всего тысячи орудий, и в течение трех дней обрушивал на город снаряд за снарядом. Быстрая прогулка по общежитию показала, что русские обчистили это место догола. Ничего полезного не осталось. Это не туалет. Не раковина. Не кран или дверная ручка. Это не стул. Это не лампа. Не письменный стол или комод. Ничего! Даже краска, казалось, была облуплена пчелами со стен.

Саранча!

Сейсс повернулся на бок и подложил руку под голову. Кто-то нацарапал на стене цифру "88". Цифра восемь обозначала восьмую букву алфавита H и, повторяясь, означала "Хайль Гитлер". Один в темноте, он прошептал слова, нуждаясь услышать их произнесенными вслух еще раз.

"Heil Hitler."

И в этот момент прошлое ринулось вперед и схватило его, безжалостная атака звуков и видений, которая всколыхнула его душу и ускорила сердцебиение.

"Heil Hitler."

Тысяча ботинок шлепали по бетону в идеальной ритмике, их безукоризненный стук резонировал глубоко в его животе.

"Heil Hitler."

Отрывистый тон команды сержанта-строевика заставил его напрячься, в то время как четкая атака татуировки барабанщика сулила ему долю неминуемой славы его страны.

Сейсс закрыл глаза, но сон отказывался приходить. Уверенность в том, что его схватят, и шок от отсрочки приговора вывели его из равновесия. Ему нужно было сосредоточить свои мысли на будущем, а не на прошлом. Это было сложно. Насколько он мог вспомнить, была только война или ее перспектива. Даже в период своего расцвета как величайшего спринтера своей страны, он мечтал о карьере солдата. Теперь война была проиграна, и он был вынужден задуматься о том, что ждет его впереди, что лежит за Потсдамом. За пределами терминала.

Завтра первым делом он расспросит о визите президента. Если Трумэн приезжал в Берлин, он хотел знать, где и когда. Возможность может оказаться слишком хорошей, чтобы ее упускать.

Более важной была встреча, назначенная на десять часов утра на Гроссе Ванзее 24. Резиденция герра Йозефа Шмундта, исполнительного вице-президента Siemens и преданного члена Круга Огня. Сейсс пожалел, что не приехал на день раньше, чтобы у него было достаточно времени для разведки места. Засада в Висбадене заставила его быть осторожным. Перспектива войти в незнакомое здание заставляла его нервничать. Возможно, это было просто нежелание бегуна полагаться на других.

Независимо от его забот, ему придется уйти. Он не мог рассчитывать добраться до Потсдама и выполнять свою работу без надлежащей информации о мерах безопасности, принятых для защиты "Большой тройки". Как минимум, ему нужно было знать планировку Цецилиенхофа, поэтажный план домов, в которых останавливался каждый лидер, их распорядок дня и, если возможно, расписание охранников с указанием времени их смены. Больше всего ему нужен был надежный маршрут через российские границы в конференц-зону. Эгон Бах пообещал ему все это и даже больше.

Черпая утешение в отсутствии выбора, Сейсс наконец позволил себе расслабиться. В отсутствии альтернатив можно было найти определенное утешение. Некоторые могли бы назвать это отставкой. Долг, другие. Сейсс предпочел судьбу. В нем было дополнительное очарование предопределенности.

"Хайль Гитлер", - снова сказал он, на этот раз тихо. И, проваливаясь в глубокий сон, он еще раз вернулся в прошлое, к вечному моменту, когда его жизнь многообещающе простиралась перед ним, когда его счастье заключалось в порочной усмешке восемнадцатилетней девушки, а Отечество балансировало на краю судьбы.


Глава 44


Грюневальд был картиной контролируемого хаоса.

Дюжина грузовиков прибыла до них, беспокойная, изрыгающая потоки железа и стали колонна, припаркованная рядом с пучком травы в глубине самого большого парка Берлина. Двигатели рычали, они извергали свой человеческий груз. Пассажиры, большинство из которых, как и Джадж - или, скорее, Карл Дитрих - были бывшими немецкими солдатами, направлявшимися транзитом к своим домам, выбрались из грузовиков и толпились на грязной поляне, сбившиеся в кучу серые фигуры, появляющиеся и исчезающие в сгущающихся сумерках. Судья оценил их число в триста, может быть, больше. Было слишком темно, чтобы сказать. Он задавался вопросом, почему все слоняются без дела, почему они не пробираются пешком через окружающий лес обратно к дому и семье. Второй взгляд подсказал ему ответ. Кордон солдат окружил поляну, у каждого мужчины была винтовка на левом плече.

Обеспокоенный, судья присмотрелся внимательнее. Дюжина солдат прошла среди немцев. Они несли фонарики и дубинки, дубинки, чтобы поднимать подозрительные подбородки, и фонари, чтобы царапать небритые лица. Они выделяли мужчин покрупнее; не столько высоких, сколько тех, у кого было немного мяса на костях. У большинства были темные волосы и определенная ширина пучка, и на ужасающий момент судья подумал, что они ищут его. Распространился слух, что он выдавал себя за фрица, сказал он себе. Он был идиотом, думая, что сможет пройти незамеченным. Сержанты подтолкнули более крупных мужчин к огороженному загону, который судья только тогда увидел в сотне метров дальше по дороге. Несколько немцев оказали сопротивление, и понукание в спешке стало неприятным. Крики боли и гнева раздавались из каждого угла поляны. Было произнесено слово "arbeitspartei", и судья немного расслабился.

Это была не охота на человека. Это была банда импресс.

Нырнув внутрь грузовика, он крепко держал Ингрид за руку, пока другие пассажиры протискивались мимо и выпрыгивали из багажника. Легкая паника охватила его, тоскливая смесь жалости к себе и гнева. Ему не нужно было беспокоиться о том, что его схватят, просто он застрял в рабочей бригаде.

Крики становились все громче, когда повсюду начали вспыхивать потасовки. Раздался свисток, и многие солдаты покинули оцепление, чтобы присоединиться к набегу. Десять секунд спустя поляна превратилась в спутанную полосу цвета хаки, зеленого и серого. Судья решил, что если бы они с Ингрид смогли проскользнуть вдоль борта своего грузовика, а затем проскользнуть перед его капотом, они смогли бы перейти дорогу и скрыться в непроницаемой темноте леса за ней. Он объяснил ситуацию Ингрид, затем прошептал: "Держись рядом. Что бы ты ни делал, не оставляй меня ".

Судья перекинул ногу через заднюю дверь и спрыгнул на землю. Подняв руку, он помог Ингрид спуститься. В пяти футах от него охранник оставался неподвижным, как статуя. Судья шагнул к нему, спрашивая на неуклюжем английском: "Что происходит?"

"Нам нужно несколько человек, чтобы построить нам приличный штаб", - ответил охранник, его челюсть двигалась под кромкой шлема, и больше ничего. "Вы, фрицы, глупы, что не сотрудничаете. Где еще ты возьмешь три порции в день? Двигайся вперед, сейчас же".

Но судья не собирался "двигаться дальше", по крайней мере, ни в какой трудовой лагерь. Он повернул направо и двинулся вдоль борта грузовика. Он не отрывал глаз от земли, его шаг был целеустремленным, но не торопливым. Если я не увижу их, они не увидят меня: девиз юности правонарушителя. Он бросил взгляд поверх капота. До леса было меньше двадцати ярдов, ближе, чем он думал. Он проскользнул мимо кабины, затем хорошо вывернул руль, сжимая руку Ингрид, когда проскакивал между грузовиками.

В этот момент дубинка с силой опустилась ему на плечо, и он понял, что у него нет шансов. "_Halten-sie sofort_!"

Судья повернулся лицом к сержанту с оттопыренными ушами, которого поддерживали двое рядовых. Еще секунду он обдумывал возможность побега. Он сказал себе отпустить руку Ингрид и бежать изо всех сил. Бросок в чернильную анонимность леса. Один взгляд на улыбки, оживляющие нетерпеливые лица рядовых, лишил его этой идеи. Попробуй, они вызывали его. Нам нужно упражнение.

"Namen?"спросил сержант. Он был пухлым ребенком с ямочкой на подбородке, рыжими волосами и, конечно же, оттопыренными ушами. Он прилично говорил по-немецки.

"Дитрих", - ответил судья.

"А она?"

"Моя жена".

"Где ты живешь?"

"Шопенгауэрштрассе, восемьдесят три", - сказала Ингрид. "Это недалеко отсюда".

Сержант обдумывал ответ, его глаза долго блуждали вверх и вниз по фигуре Ингрид. Судья тоже посмотрел на нее: мимолетный взгляд, который подтвердил, насколько они не подходили друг другу. Она была одета в темно-синий кашемировый кардиган, белую рубашку и фланелевые брюки; он - в рваную и вонючую одежду нищего, живущего на железной дороге. Даже после двенадцатичасового путешествия ее волосы были в идеальном порядке, щеки чистые, улыбка свежевыглаженная. Что касается него, ему не нужно было зеркало, чтобы подтвердить худшее. Его волосы были два дня жирными и вились, как неукротимая виноградная лоза. Его борода, вся в крапиве и ежевике. Его ногти были черными от грязи, но когда он потер их о штанину, они стали белыми от налета мелкой пыли. ДДТ распыляется для уничтожения вшей на голове и теле. Что за пара из них получилась: принцесса и нищий.

"Пойдем со мной", - сказал сержант. Он провел их вверх по дороге на сотню ярдов к ряду ветхих командных палаток, установленных в ряд на краю леса. Он откинул клапан и показал им двоим на стол на козлах, установленный в дальнем углу, затем обратился к капралу, который стоял, сверяясь с картой Берлина, висевшей на стене: "Что-нибудь происходит в Ванзее сегодня вечером?"

Капрал провел рукой по разноцветной карте улиц, как будто собирал информацию с ее вощеной поверхности. "Нет, сержант. Все тихо."

Сержант жестом пригласил их сесть. "Меня зовут Махони", - сказал он, снова переходя на немецкий. "Военная полиция. Я не знаю, когда ты покинул Берлин, но это уже не то место, которым оно было раньше. Я не говорю о боевых повреждениях. Ванзее прошел практически без повреждений, так что тебе там здорово повезло. Я хочу сказать, что этот город ночью - страшное место. Ты же не хочешь выходить из дома после наступления темноты." Он ткнул пальцем в Ингрид. "Особенно вы, мэм".

Ингрид бросила взгляд на судью и едва заметно покачала головой. "Вы очень добры, что предупредили нас, сержант, - сказала она, - но нам действительно пора идти. Моя мать серьезно больна. Боюсь, это вопрос часов, а не дней ".

Махони продолжил, как будто она не сказала ни слова. "Я говорю о русских. Они не слишком уважают наши зональные границы. По ночам они стаями выходят на улицы. Трофейные бригады, так они себя называют. Можно подумать, что после двух месяцев одиночества в этом городе они получили все, что хотели. К сожалению, они охотятся не только за добычей." Он почтительно кивнул судье. "Прошу прощения, мистер Дитрих, но они охотятся за вашей женой".

Судья начал отвечать, но как раз в этот момент в палатку вошел высокий капитан, зовя Махони. Сержант вскочил на ноги и повернулся к нему лицом. "Сэр?" - спросил я.

"Есть ли военнослужащие на том транспорте, который только что прибыл? Офицеры?" Его хриплый голос благоухал мамалыгой и черным горошком. Сын юга.

"Нет, сэр. Исключительно фрицы и несколько десятков полицейских. На этот раз чехи".

Капитан подошел к доске объявлений рядом с картой Берлина и разместил циркуляр с фотографией темноволосого американского офицера с твердой челюстью и бычьей шеей. Это была фотография Девлина Джаджа, сделанная на Стейтен-Айленде в день, когда он получил свое назначение. "Взгляни, когда у тебя будет шанс", - протянул он. "Сам Паттон хочет, чтобы яйца этого сукина сына были у него на тарелке на завтрак. Посылает нам нескольких своих людей, чтобы помочь найти его. О, и, кстати, он, возможно, путешествует в компании подруги."

Махони отдал честь, когда капитан вышел из палатки, затем долго смотрел на фотографию – десять секунд, по подсчету судьи. "Как я уже говорил, герр Дитрих, вы же не хотите оказаться на улице наедине со своей женой". Он смотрел прямо на судью, глаза блуждали от его подбородка к носу и волосам. "Мы проводим большую часть наших дней, имея дело с изнасилованиями и убийствами. Чего бы я хотел, так это чтобы ты остался с нами на ночь. Не волнуйся, мы не отправим тебя в рабочую команду. Я могу предложить вам несколько одеял, сэндвич с ветчиной и немного кофе. Этого должно хватить до утра. Как только встает солнце, город становится другим местом ".

Судья неподвижно сидел в своем кресле, спокойнее, чем когда-либо прежде. Абсурдность его ситуации была слишком велика для него, чтобы постичь, поэтому он решил ничего из этого не понимать.

Американец, переодетый немцем, сидел на виду у своего собственного плаката "Разыскивается", в то время как ответственный сержант практически пел "На хорошем корабле, леденец" вместо того, чтобы арестовать его.

Опустив глаза в пол - хотя бы для того, чтобы избежать собственного обвиняющего взгляда, – он ответил: "Мне жаль, но нам придется рискнуть".

Махони посмотрел на Ингрид в поисках поддержки. Не получив ответа, он развернулся на стуле и спросил своего капрала: "Уоткинс, ты можешь доставить этих людей обратно в Ванзее в целости и сохранности?"

"Что? Сейчас?"

"Хитрый ход, Уоткинс. Как насчет этого?"

Судья пристально посмотрел на Махони, почувствовав внезапную нежность к этому серьезному солдату. Он вспомнил время, когда помогать человеку, переживающему трудные времена, было обычным делом. Единственное, что нужно сделать.

"Извините, сержант", - сказал Уоткинс. "Все, что не привязано, было реквизировано для завтрашнего парада".

"Президент приезжает в город с визитом", - сказал Махони в качестве объяснения. Встав, он пожал плечами. "Тогда ты предоставлен сам себе".

Он поддерживающе взял Ингрид под руку и вывел ее на улицу. Но когда они приблизились к грунтовой дороге, отделявшей ряды палаток от леса, он замедлил шаг, покачав головой, как будто дважды подумал об этом. " Ах, что за черт? Я отвезу тебя сам. Будь моим добрым делом на этот день. Где, ты сказал, ты жил?"

Ингрид прочистила горло, прежде чем ответить, и посмотрела на судью в поисках совета. Адрес, который она дала Махони, принадлежал Розенхайму, дому семьи Бах в Ванзее, названному так из-за его ухоженных розовых садов. Розенхайм возглавлял список мест, которые судья планировал осмотреть утром, включая резиденции друзей семьи Бах, где, по его мнению, мог скрываться Эрих Зейсс.

"Шопенгауэрштрассе", - неохотно вызвался судья. "In Wannsee."

"Ты можешь показать мне путь", - сказал Махони. "Запрыгивай".

Судья подал Ингрид руку и помог ей забраться в заднюю часть джипа, затем занял свое место. Слушая, как завелся двигатель, Махони нажал на акселератор, у него возникла обескураживающая мысль, что события выходят из-под контроля, что он выбрал курс, который может закончиться только катастрофой, и он вздрогнул. Джип замедлил ход, приближаясь к главной дороге, ожидая, пока проедет вереница грузовиков. Тот же конвой, который доставил Джаджа в Берлин, направлялся обратно во Франкфурт, чтобы завтра забрать следующую партию.

Махони подогнал джип на фут ближе к дороге, желая, чтобы грузовики проехали.

"Сержант", - крикнул знакомый голос откуда-то позади них. "Остановись прямо сейчас! Не ходи дальше ".

Узнав тягучий говор, судья развернулся и обнаружил Даррена Хани примерно в пятидесяти ярдах от себя, бегущего к джипу. Махони похлопал его по ноге. "_Nur ein moment_." Всего секунду.

Но у судьи не было секунды. Воспоминание об окоченевшем трупе фон Лакка не оставляло сомнений в намерениях Хани. Сжав пальцы в кулак, он ударил Махони в челюсть поршневидным ударом, затем плечом вытолкнул его из джипа. Двигатель зашипел, когда джип потерял передачу. Судья скользнул за руль до того, как машина заглохла совсем, включив первую передачу и втиснув автомобиль между двумя последними грузовиками. Ингрид закричала вовремя, услышав рев клаксона, но к тому времени они уже миновали заросшую травой насыпь и углубились в лес.

"Что ты делаешь?" Ингрид закричала.

Судья не мог тратить время на объяснение своих действий. "Ты знаешь, как пройти сюда?"

"Может быть, я не уверена", - ответила она взволнованно.

"Мне нужно "да" или "нет". Сейчас же!"

"Да", - пробормотала она, запинаясь.

"Тогда доставь нас в город. Мне все равно, где. Мы должны исчезнуть ".

Ингрид забралась на переднее сиденье. Наклонившись вперед к приборной панели, она протянула руку к ухоженным дорожкам, которые лежали в полумесяце фар. "Следуй этими путями. Они выведут нас из леса".

"Как далеко?"

"Пять минут. Может быть, десять."

Судья перевел взгляд с травянистого пейзажа впереди на темноту, которая преследовала его. Как раз в этот момент позади них появились первые фары, и он понял, что у них не так много времени.


Глава 45


В полумиле от американского командного пункта они исчезли в густом лесу с таким густым пологом, что заслоняли все признаки сверкающего ночного неба и поздно взошедшей луны. Это был лес, который описывала его мать, сидя на его кровати и читая "Братьев Гримм". Глубокое, темное, живое существо, пахнущее сосной и дубом и кишащее хобгоблинами и феями и, да, даже оборотнями, хотя они больше походили на полуголодных полицейских, заполонивших каждую дорогу в Германии, чем на какое-либо причудливое существо. Это был лес, в котором заблудились Гензель и Гретель, но вместо пряничного домика там была разрушенная зенитная башня, покалеченная десятиэтажная надстройка, где Гитлер разместил свои зенитные батареи, чтобы помешать мародерствующим скопищам обрушить разрушения на столицу его тысячелетнего рейха. Это был лес, где Тристан женился на Изольде, но все следы его магических воплощений исчезли, вероятно, их увезли русские вместе со всем остальным.

Пара фар расширилась до второй, затем до третьей, и Судье показалось, что за ними гонится целая армия. Через две минуты после его дурацкой пробежки его преимущество сократилось до трехсот ярдов и с каждой секундой становилось все короче. Огибая крутой угол, он бросил взгляд через плечо. Грядка с бегониями на мгновение закрыла ему обзор преследующих джипов. Заметив свой шанс, он направил джип подальше от безопасности гравийной дорожки и потушил фары. Теперь он ехал среди деревьев, петляя туда-сюда, как лыжник, преодолевающий трассу для слалома , уверенный, что отклоняется на девяносто градусов от дорожки. Под ветвями, обвисшими от летнего изобилия орехов и шишек, земля была покрыта травой высотой по колено, и при каждой невидимой колее и овражке он кряхтел, все время безумно ускоряясь. Внезапно он заглушил двигатель и проехал по инерции сотню ярдов и остановился.

Ингрид приподнялась на сиденье, вглядываясь в темное дерево. "Кто они такие?"

"Тсс", - предупредил судья, прислушиваясь к ревущим двигателям. Их настойчивый вой нарастал, и внезапно он смог различить свет их фар. Колеса заносило на глине и гравии, джипы обогнули бегонии. Он затаил дыхание, ожидая, что огни качнутся, когда они тоже сойдут с дорожки, и мгновение спустя осветятся их лучами. Но джипы с ревом неслись дальше, надвигаясь на призрачную добычу.

"Кто они такие?" - Спросила Ингрид.

Судья ответил, перезапуская двигатель, раздраженный ее упрямством. "Те же люди, которые организовали объезд в Гейдельберге. Парни, которые хотят, чтобы мы думали, что Эрих Зейсс мертв. Этого достаточно?"

Ингрид вздернула подбородок, застигнутая врасплох его резким ответом. "Я полагаю, так и должно быть".

Джадж стремительно гнал джип сквозь деревья, вой двигателя был абсолютным эхом его собственных тревог. Каждые несколько секунд он поворачивал голову, чтобы разглядеть наступающую темноту. Он ничего не видел, но все равно его шея ощетинилась. За одну ночь он превратился из охотника в объект охоты, и новая роль подходила ему так же плохо, как пропитанная вшами одежда, которую он подобрал утром. Но это было нечто большее. В какой-то момент в течение последних двадцати четырех часов он пересек внутренний меридиан в неизвестных водах. Он отказался от жесткой структуры своей предыдущей жизни, отказался от своего преклонения перед авторитетом и отрекся от своей преданности правилам. Он бросил Хойла на произвол судьбы, и ему было все равно. И все же именно это предательство своего прошлого подтвердило его самые сокровенные убеждения. Что правила, созданные человеком, подчинены тем, которые созданы для него. И когда дело дошло до выбора, мужчина должен был использовать свое сердце, а не голову.

Прекрасное подведение итогов, советник, - добавил он насмешливо.Тогда скажи мне одну вещь. Если ты так чертовски уверен в себе, почему ты дрожишь в своих ботинках?

Пять минут спустя завеса леса расступилась, и они вышли на большую поляну. Справа от них было видно кафе, а рядом с ним - большой искусственный пруд, из тех, где они с Райаном спустили бы на воду парусную лодку. Судья повернул к приземистому зданию, огибая ряд берез, когда Ингрид прочитала табличку над входом.

"У Румпельмейера", - объявила она. "Если мы пойдем по тропинке, ведущей к кафе, то до Целендорфа всего несколько сотен метров".

"Ты имеешь в виду город?"

"Да, жилой квартал в юго-западной части города".

"Нам нужно место для ночлега, где-нибудь в достаточно безопасном месте. Мы не можем рисковать и снова ночевать на улице сегодня ночью. Это твой город. Есть какие-нибудь идеи?"

"Только наш дом в городе и несколько папиных друзей".

"Недостаточно хорош". Присутствие Хани в Берлине сделало невозможным для него и Ингрид поиск убежища в любом из ее старых убежищ. Если Хани работала с Паттоном, а Паттон был близок с Эгоном Бахом, то судья должен был считать все эти адреса сфальсифицированными. "Разве нет какого-нибудь места, о котором знаешь только ты? Может быть, у одной из твоих старых подружек? Даже парень есть?"

"Я знаю одно место", - запинаясь, сказала Ингрид. "Квартира недалеко от университета, где я жила, когда была там студенткой".

Он мог прочитать, что будет дальше. "Но Сейсс знает об этом?"

"Он был причиной, по которой я согласился на это. Это было наше убежище ".

"Это было шесть лет назад", - строго сказал судья. "Тебе не кажется, что они уже нашли нового жильца?"

Настала ее очередь высказать упрек. "Нет, майор, вы не понимаете. Я не снимал это место. Я купил это ".

"А Эгон? Он тоже знает об этом?"

"Нет", - непреклонно ответила Ингрид. "Это был наш секрет. Для Эриха и для меня."

Судья обдумал их варианты. Даже если Зейсс был в Берлине, шансы были против того, чтобы он прятался в их с Ингрид старом любовном гнездышке. В досье ООН о военных преступлениях указано, что до войны он служил в Лихтерфельде-Казерне. Если бы Эгон уже не подыскал ему место, у него была бы дюжина собственных на примете. В то время как Судья отчаянно хотел найти Сейсса, идея напасть на него посреди ночи без оружия была не совсем тем, что он имел в виду. Тем не менее, это может оказаться неожиданной возможностью. Поймай Сейсса потихоньку. Заверните его и заключите под стражу к утру. На взгляд его реалиста, это звучало слишком пафосно. В любом случае, у них не было особого выбора.

"Как далеко до этого места?"

"Eichstrasse is in Mitte. Я бы сказал, восемь километров."

Около пяти миль. Пятьдесят городских кварталов на Манхэттене. Легкий ветерок, если бы они могли держаться подальше от трофейных бригад, о которых предупреждал их Махони. Склонив голову набок, он прислушивался к ответному рычанию своих разочарованных преследователей. Ночь была тихой.

"Ты можешь пройти это?" он спросил Ингрид. "Как только мы окажемся в городе, мы будем выделяться на этом джипе, как больной палец. Первый американский патруль, которого мы увидим, либо застрелит нас, либо арестует ".

Ингрид улыбнулась, зная о тайной силе. "Да, майор, я верю, что смогу".

Судья замедлил ход джипа и, когда она вышла, отъехал немного в лес. Он нашел густую рощу кустарников и медленно направил машину в ее объятия. Соскользнув с колеса, он убирал раздавленные ветки, пока джип частично не скрылся из виду. Вряд ли это была мастерская маскировка, но до утра сойдет.

Вытирая сок с ладоней, он трусцой вернулся к Ингрид.

"Хорошо, Покахонтас", - сказал он. "Показывай дорогу".

Здание на Айхштрассе устояло и, за исключением пробитой трубы и пары разбитых окон, не пострадало. Они дважды обогнули квартал, прежде чем приблизиться, проверяя переулки и дверные проемы на наличие признаков наблюдения. Район не был безлюдным; он был мертв. Ни в одном окне без стекол не горело ни одной лампы. По улицам не ходила ни одна душа. Ни немца, ни американца, ни, если уж на то пошло, русского не было видно. Внушающие страх Трофейные бригады взяли ночной отпуск.

Квартира Ингрид была на третьем этаже. "Всего лишь студия", - предупредила она его, на мгновение забыв, что у них были более важные заботы, чем размер ее квартиры. Они тихо поднялись по лестнице, и когда приблизились к ее двери, Судья подал ей знак оставаться позади. Он приблизился так незаметно, как только мог, перекатывая ботинок с пятки на носок, перенося свой вес на истертые половицы. В руке он держал изогнутый ломик, который подобрал на улице; прекрасно, если бы он хотел размозжить кому-нибудь голову, но он не выдержал бы долго против заряженного пистолета. Добравшись до входа в ее квартиру , он проверил, нет ли признаков недавнего вторжения. Латунная дверная ручка покрылась слоем пыли. Дверной косяк облепила паутина. Приложив ухо к двери, он прислушался. Ничего. Если Сейсс и был рядом, он хорошо скрывал свое присутствие. Судья осторожно повернул ручку вправо. Заперт. Найдя ржавый гвоздь, он поиграл с замочной скважиной, пока не открыл замок.

Квартира была пуста. Что еще более удивительно, он был нетронутым, таким, каким она оставила его шесть лет назад. Находясь прямо в советской зоне, возможно, "красные" рассчитывали, что доберутся до нее в свое время.

"Просто студия" означало именно это: большая угловая комната с шкафом и комодом у одной стены, кроватью королевских размеров у другой, с диваном и журнальным столиком между ними. Мебель была покрыта слоем пыли толщиной в дюйм. Ингрид немедленно сорвала покрывало с кровати и швырнула его в угол. Несколько шагов привели ее к шкафу, где она открыла сундучок Vuitton steamer и достала комплект чистых простыней.

"Не стой просто так", - сказала она. "Встань с другой стороны кровати и дай мне руку. Должно быть, уже после двух. Я измотан ".

Судья сделал, как ему сказали, и через несколько минут кровать была застелена. Он попросил другую простыню и постелил ее поверх дивана, взяв несколько подушек для коленей в коридор и взбивая их, пока они не очистились от пыли. Быстрая проверка подтвердила отсутствие проточной воды. Воспользовавшись железным ведром для уборки, он спустился вниз и нашел кран во внутреннем дворике соседнего здания. Над ним была прикреплена табличка с надписью "Только для мытья".

"Слава Богу, немного воды", - сказала Ингрид, увидев полное ведро.

Судья установил это в туалете. "Ты не можешь пить это, пока оно не сварится".

"Я бы не осмелился, но мне действительно нужно немного прибраться. Вы не могли бы меня извинить?"

"Конечно". Судья прошелся по квартире, зевая, потягиваясь, изо всех сил стараясь не думать о том, что здесь происходило шесть лет назад. На пуховом одеяле, которое Ингрид постелила на кровать, был вышит фамильный герб Баха. Он сел на кровать, чтобы прочитать латинский девиз.

"С миром, сильный. В битве сильнейший", - процитировала Ингрид, садясь рядом с ним. "Очаровательно, не правда ли? Теперь ты знаешь, почему я это прятал ".

"Лучше, чем у меня".

"О? У тебя тоже есть герб?"

Судья опустил голову и рассмеялся, но только на мгновение. Это была его Ингрид. Леди своему слуге. К настоящему времени он знал ее достаточно хорошо, чтобы понимать, что в ее замечании не было снисхождения, только удивление и неподдельный интерес. Даже без гроша в кошельке она всегда была бы аристократкой.

"Не герб, нет, но, по крайней мере, девиз. "Не есть торпус и бибендум" – Сейчас самое время выпить". Старик был ирландцем. Чего ты ожидал?"

Ингрид нерешительно улыбнулась, и когда Судья присмотрелся внимательнее, он увидел, что она дрожит. "Тебе холодно?"

Она покачала головой. "Мне страшно".

Судья обнял ее одной рукой. Он попытался изобразить свою самую уверенную улыбку, но ему удалось лишь слегка приподнять щеки. Любые воодушевляющие слова оказались бы пустой поддержкой. "Я тоже".

"Я бы этого не знал. Ты выглядишь так, словно был создан для такого рода вещей ".

"Я?" мысль о себе как о закаленном солдате заставила его рассмеяться. Он посмотрел на корки грязи, покрывающие его ногти, и съежился. "Единственные сражения, в которых я участвую, происходят в зале суда. Это довольно спокойное дело, несколько парней спорят друг с другом. Иногда мы даже повышаем голос. Когда все закончится, мы пойдем куда-нибудь и пообедаем вместе ".

"Я видел, как вы ударили генерала Карсуэлла. Тебе это понравилось ".

"Нет", - возразил судья, уловив нотку насмешки в ее голосе. "Я этого не делал". Но даже когда он сделал свое опровержение, его гнев угас. Она была права. Ему это понравилось.

"Мне жаль", - сказала она, кладя голову ему на плечо. "Я расстроен. Я скучаю по своему сыну ".

На этот раз судья не смог придумать, что сказать, поэтому промолчал. Взволнованный ее присутствием, он притянул ее ближе. Это был рефлекс, инстинкт. Нет, признался он себе. Это было желание, то, что он хотел сделать с тех пор, как впервые увидел ее; то, чему препятствовали его предопределенные предубеждения против немецкого народа в целом и Бахов в частности.

Он потерся носом о ее ванильные волосы, вдыхая ее запах, желая, чтобы ее женский аромат прогнал из его ноздрей вездесущую вонь обугленного дерева и неочищенных сточных вод. Нежная рука под его рубашкой заставила его затаить дыхание. Пальцы прошлись по его ребрам, лаская грудь.

Джадж наклонил к ней голову и увидел в ее глазах то же желание, которое охватило его в заведении Джейка и, как он теперь знал, с тех пор поглощало его. Он нежно поцеловал ее, пробуя на вкус ее губы. Она застонала и прижалась к нему, и на мгновение он подумал: "Я целую немца, и я целую врага", затем он почувствовал, как ее рот открылся навстречу его рту, и он понял, что она просто молодая женщина, которой нужно, чтобы ее любили; душа, не так уж отличающаяся от его собственной.

Он целовал ее долго и глубоко, и она ответила, жадно ища его язык, ее руки исследовали его тело, хватая, массируя его. Сдерживаемый так долго, его желание пульсировало и становилось горячим внутри него. Внезапно он оторвал свою голову от ее, и на мгновение они оба уставились друг на друга, выражение ошеломленного удивления осветило их лица.

Он провел пальцем по изгибу ее шеи и плеч. Он забыл ощущение шелковистости женской кожи, и кончики его пальцев посылали небольшие электрические разряды, танцующие по его руке. "Мы как пара подростков".

Она откинула волосы с его лба, нежно проведя рукой по его щеке. Внезапно она хрипло рассмеялась и толкнула его плашмя на кровать. "Я никогда не делал этого, когда был подростком".

"Сделал что?"

"Наберитесь терпения, главный судья, и вы узнаете".

Приподняв юбку на пару сантиметров, Ингрид перекинула через него идеально сформированную ногу и оседлала его грудь. Она медленно расстегнула блузку, высвобождая одну руку, затем другую, из рукавов. Заведя руку за спину, она расстегнула лифчик и опустила его ему на живот. Выпрямившись, с грудью, купающейся в убывающем лунном свете, она положила руку цвета слоновой кости ему на колени и начала массировать его, медленно описывая ладонью круги, когда он приподнял бедра ей навстречу. Он провел пальцем по ее соску и нежно поглаживал его взад-вперед, пока тот не встал, и Ингрид задрожала от предвкушения. Его тело было наполнено жидким теплом, всеобъемлющим жаром, который пульсировал в такт его сердцу. Когда он провел пальцем по ее губам, она заметно вздрогнула.

"Сейчас", - сказала она.

Судья поднял ее на руки и уложил на кровать рядом с собой. Несколько секунд они смотрели друг на друга, испытывая близость, превосходящую время, проведенное вместе, каждый приглашал другого в свою душу. Широко распахнув глаза, с дрожащими от предвкушения губами, Ингрид выглядела уязвимой и возвышенной, нетерпеливой, но испуганной.

Сначала он двигался медленно, нежно. Он целовал ее плечо и шею, пытаясь отвлечься от жара, разгорающегося в его чреслах. Это она ускорила их ритм, она, которая поднялась навстречу его толчкам. Она была страстной и неконтролируемой, и изменчивое сочетание затмевало все, что он когда-либо испытывал. Ее лицо покраснело, дыхание стало низким и вибрирующим. Она прикусила его губу, пытаясь заглушить свои стоны.

"Девлин, - прошептала она, - _Halts-du-nicht. Halts-du nie_." Судья уткнулся лицом ей в шею, осознавая, что его движения больше не были его собственными. Весь он – его надежды и мечты, его страхи и тревоги – был сконцентрирован в раскаленном добела ядре в центре ее существа. Он закрыл глаза и, когда позволил себе расслабиться, осознал, что его страсть к ней выходит за рамки физического влечения и что Ингрид вновь зажгла в нем желание любить.

"Что ты будешь делать?" - спросила она потом.

"Я собираюсь найти его", - спокойно сказал судья. Не имело значения, что он никогда раньше не был в Берлине, добавил он для собственного блага, или что у него не было даже скутера, чтобы передвигаться, или что его разыскивала собственная полиция.

"Берлин - большой город", - сказала она. "Мы шли три часа, чтобы добраться сюда, и не преодолели даже четверти пути. Он может быть где угодно."

"Если бы он прятался, я бы сдался. Я бы сказал, что это было невозможно. Но это не так. Он где-то поблизости. У него есть работа, которую нужно делать, и он выясняет, как ее выполнить. На самом деле, я настроен оптимистично ".

Улыбаясь, Ингрид приподнялась на локте и провела пальцем по его губам. "Даже оптимистично?"

"Разве вы не слышали сержанта Махони? Президент Трумэн сегодня посещает Берлин. Все, что нам нужно сделать, это выяснить, где и когда, и я держу пари, что Сейсс там будет ".

"Я надеюсь, ты позволишь мне пойти с тобой".

"Полиция будет искать нас двоих, путешествующих вместе. Мы израсходовали наш запас удачи прошлой ночью. Кроме того, есть еще кое-что, что мне нужно, чтобы ты сделал. Я хочу, чтобы ты связался с Чипом Де Хейвеном. Ты сказал мне, что он написал тебе, что будет в Потсдаме на конференции. Он просил тебя приехать в гости?"

"Ну, да, но я уверен, что он просто был вежлив".

"Тогда позволь ему показать тебе свои манеры. Он твой двоюродный брат. У него не будет другого выбора, кроме как увидеться с тобой, когда он узнает, что ты в городе. Как советник президента, я полагаю, он расквартирован в Потсдаме. Вероятно, с самим Трумэном ".

"Я не могу просто поехать в Потсдам и сказать Чипу, что я здесь", - запротестовала Ингрид. "Теперь это принадлежит русским".

"Это правда. Мы должны найти кого-нибудь, кто сообщит Де Хейвену, что ты в городе ".

"Боюсь, в данный момент нам немного не хватает друзей. Кого ты предлагаешь?"

Судья спросил себя, кто в Берлине мог бы разделить его недоверие к властям. Ответ пришел в одно мгновение.

Наклонившись ближе к Ингрид, он провел рукой по ее волосам и прошептал это ей на ухо.


Глава 46


Сейсс встал на рассвете, принял душ и надел одну из свежих униформ, которые он взял из номера 421 отеля Frankfurt Grand. Прогулка в столовую была похожа на прогулку по дорожке воспоминаний. Образы утреннего построения заполнили его разум. Он сразу же отмахнулся от них. Ностальгия сегодня не претендовала на его время. Вместо селедки, сосисок и круассанов он взял яйца, бекон и тосты. Разговор за завтраком был ограничен одной темой: визитом Трумэна в Берлин. Поднятие флага было назначено на двенадцать часов в бывшем штабе противовоздушной обороны. По пути на церемонию президент проедет по всей длине оси Восток-Запад, проводя смотр Второй бронетанковой дивизии. Из взволнованного разговора Сейсс понял, что практически каждый американский солдат в Берлине примет участие либо в параде, либо в церемонии. Как и сливки американского высшего командования. Паттон, Брэдли и даже сам Эйзенхауэр должны были присутствовать.

Сейсс решил, что это была редчайшая из возможностей.

Вновь обретя уверенность, он пересек плац и зашел в автопарк. За широкую улыбку и солидную взятку он получил полицейский Harley-Davidson WLA в комплекте с ветровым стеклом, сиреной, седельными сумками и ружейным ведром (к сожалению, пустым). Механик сожалел, что у него не было ничего более быстрого. Все остальное было вытащено для парада.

За несколько часов до встречи с герром доктором Шмундтом в Ванзее Зейсс решил совершить экскурсию по столице. Ему не терпелось увидеть, как обстоят дела в Берлине, и, что более важно, узнать о расположении оккупационных войск в разных частях города. В Ялте Сталин, Рузвельт и Черчилль разделили Берлин на три сектора. Русские заняли восток, британцы - северо-запад, а американцы - юг и юго-запад. После окончания войны французы возликовали, что хотят получить кусок для себя, поэтому британцы отрезали кусок от своего сектора и передали его нам. Германия превратилась в пирог, и все победители претендовали на свой кусок.

Покинув Лихтерфельде, он поехал на автомобиле на север в сторону Шарлоттенберга, патрулируя ось Восток-Запад от Колонны Победы до Бранденбургских ворот, чтобы посмотреть на подготовку к параду. Бронетехника всех видов выстроилась по обе стороны восьмиполосной дороги. Танки, полугусеничные машины, самоходные орудия. Он остановился достаточно надолго, чтобы поглазеть на остов Рейхстага – все еще тлеющий спустя два месяца после его разрушения - и останки отеля "Адлон". Под Квадригой бригада солдат-срочников деловито устанавливала большой деревянный плакат.

Сейчас вы покидаете Американский сектор, прочтите табличку с повторением сообщения на французском, русском и, наконец, немецком языках.

От Бранденбургских ворот он поехал на автомобиле на запад, следуя контурам реки Шпрее. Более половины электротехнической промышленности Германии было расположено в пределах городской черты Берлина, и водный путь был жизненно важной коммерческой артерией. Несколько барж рассекают спокойные зеленые воды. Те, кто направлялся на восток, развевали российские флаги и были нагружены оборудованием: котлами, прессами, бесконечным ассортиментом стального листа. Он задавался вопросом, где заканчиваются выплаты компенсаций и начинается воровство.

Он промчался мимо гигантского завода Siemens – такого большого, что его называли Siemens City, – и взглянул на завод AEG в Хеннингсдорфе. Он проверил и другие: Telefunken, Lorenz, Bosch. Их помещения были ограблены. Несколько кусков металлолома были разбросаны по пустым заводским этажам. Не более того. Он мчался мимо Rheinmetall-Borsig, Maybach и Auto-Union, фирм, ответственных за производство танков и тяжелой артиллерии рейха. Пусто. Хеншель, Дорнье, Фокке-Вульф – оплоты авиационной промышленности: бетон очищает все; ни один винт не катится по полу.

Саранча!

Вид обнаженных фабрик подтвердил опасения Эгона Баха и The Circle of Fire относительно намерений союзников в отношении Германии. Они были одержимы желанием лишить Рейх всех остатков его промышленной мощи. Аграрное государство было не за горами.

Приближаясь к окраине города, Сейсс обнаружил, что крепче сжимает руль, сидя выше на сиденье. Полосатый столб перекрыл улицу впереди. В ста метрах дальше находился мост Глиникес, единственный из трех открытых переходов, по которому из Берлина можно было попасть в контролируемый Россией Потсдам. Американский транспорт – "две с половиной" на их уличном наречии – только что подъехал к границе. Стремясь понаблюдать за отношениями между этими партнерами поневоле, Сейсс снизил скорость и вывел мотоцикл на тротуар. Русские часовые в халатах цвета зеленого горошка набросились на грузовик, как муравьи на свою королеву. Один крикнул, чтобы открыли заднюю дверь. Американский водитель выкрикнул приказ, и его войска высыпали наружу. Они немедленно выстроились в очередь и начали выгружать большие картонные коробки. Сейсс был достаточно близко, чтобы прочитать надписи на полях. Эвиан. Eau Minerale. Пьет воду. Вероятно, провизия для президентской вечеринки.

Русский офицер потратил много времени на подсчет коробок, сверяя общее количество с листом в своем планшете. Закончив, он дунул в свисток, и американские солдаты выстроились в одну шеренгу. Каждый протягивал свой жетон, когда русский офицер проходил мимо. Было ясно, что они проходили через всю процедуру раньше; столь же ясно, что им это не нравилось.

Когда он развернул мотоцикл и направился на север, к Ванзее, Зайсс вспомнил кое-что, что Эгон Бах сказал во время их встречи на вилле Людвиг.Сколько пройдет времени, прежде чем пламя демократии зажжет колыбель коммунизма?

Скоро, - прошептал Сейсс. Очень скоро.

Гроссен Ванзее, 42, представлял собой строгий особняк в стиле тюдор, расположенный вдали от улицы, на густо поросшем лесом участке в юго-западной части Берлина. Высокие железные ворота окружали поместье. Раскинувшийся газон окружал дом, спускаясь сзади к самому Ванзее, спокойному водному пространству, образованному выступом реки Гавел. Клумбы с тюльпанами выстроились вдоль вымощенной красным кирпичом подъездной дорожки, а гирлянды бугенвиллий обвивали шпалеры. Каждый дюйм был провинцией одного из промышленных титанов Германии. И это включало в себя отполированный до блеска черный родстер Hosch, припаркованный перед парадным входом.

Сейсс бросил последний взгляд на дом, затем направил мотоцикл по тенистой дорожке. День выдался погожий. Воздух был прохладным, увлажненным утренним ливнем. Солнце висело на сорока градусах, окрашивая небо на востоке в белый цвет. Глубоко дыша, он наслаждался приливом жизненных сил, бодрящей дрожью, которая заставляла его видеть все намного яснее."Берлинер Люфт", - саркастически подумал он. Берлинский воздух. Жители столицы никогда не упускали случая похвастаться восстанавливающими свойствами воздуха своего города. На самом деле, это была куча лошадиного дерьма.

Свернув на лужайку, он остановил мотоцикл и слез с седла. Несколько шагов привели его на гребень пологого холма. Он нырнул в заросли кустарника и был вознагражден беспрепятственным видом на дом. Он посмотрел на часы: 9:30. До его встречи со Шмундтом оставалось полчаса. Достаточно времени, чтобы разведать окрестности и убедиться, что ни одна приветственная вечеринка не собралась без его ведома.

В окрестностях было тихо. На извилистой дороге не было никакого движения. Пожилая пара неторопливо вышла из своего дома, и Сейсс скромно помахал рукой "привет", скромный победитель. Пара была менее сдержанной. Крича "Доброе утро!" на своем лучшем английском, они приветствовали его улыбками, предназначенными для их самых богатых родственников. Еще двое невинных, которые ненавидели Гитлера и приветствовали американцев как освободителей. Сейсс улыбнулся в ответ, желая пристрелить их. Вместо этого он предложил женщине руку и, разговаривая с ней на изысканно ломаном немецком, сопровождал ее по переулку, пока они не отъехали далеко от места назначения. Несколько быстрых взглядов через ее плечо не выявили ничего предосудительного. В доме Шмундта было тихо, как в могиле.

В пять минут одиннадцатого Сейсс перепрыгнул через забор в дальнем углу участка и бросился к фальшивоанглийскому чудовищу. Перебравшись по водосточной трубе на балкон второго этажа, он открыл окно и проскользнул в частично меблированную спальню, где воняло мочой. Русские тоже были здесь. И все же, не успел он открыть дверь спальни и высунуть шею в коридор, как снизу раздался голос.

"Я в салоне, Эрих. Спускайся же". Сейсс поморщился, услышав знакомый гнусавый голос. Эгон Бах.

Двое мужчин смотрели друг на друга через пустую комнату, разделенные только взаимной неприязнью. Мебель была вывезена, ковры вырваны, половицы обнажены. На стенках из яичной скорлупы остались следы крови.

"Наконец-то я вижу настоящего тебя", - сказал Эгон. "Знаток на маскараде. Звезда костюмированного бала. Ты всегда замечательно выглядел в форме. Я ревную."

Каждый раз, когда он видел Эгона Баха, Зейссу требовалась секунда или две, чтобы привыкнуть к тщедушному парню. Узкие плечи, очки с мраморной толщиной, любознательная голова на два размера больше для его тела. Он был черепахой без панциря.

"Где Шмундт?"

"Ушел. Забрали вместе с мебелью. Я не знаю, и тебе не стоит беспокоиться ". Эгон подошел к Сейссу и хлопнул руками по плечам более высокого мужчины. "Что случилось, Эрих? Ты мне больше не доверяешь? Никаких звонков из Гейдельберга. Ни слова из Франкфурта. Я бы подумал, что "спасибо " было бы уместно ".

Прикосновение рук Эгона напомнило ему о том, как сильно он презирал еврея: самонадеянные манеры, самоуверенный голос в сочетании с этим отвратительным маленьким чванством.

"Для чего? Вытаскивать меня из сковороды или бросать в огонь? Твой адрес во Франкфурте выеденного яйца не стоил. МАСС перевернули вверх дном весь район. Твоих друзей нигде не было видно. Или они были со Шмундтом? Ваш "Огненный круг", кажется, сужается с каждым днем. Сомневаюсь, что у твоего отца были те же проблемы."

При упоминании своего отца Эгон сильно покраснел и опустил руки по швам. "Если бы вы позвонили из "Бауэрс", как договаривались, у нас не было бы ни одного из этих беспокойств. Ты не представляешь, сколько усилий мы потратили, чтобы вытащить тебя из этого арсенала."

Сейсс театрально поклонился. "Прости мою неблагодарность. В следующий раз, если ты собираешься прислать человека, чтобы помочь мне выбраться из затруднительного положения, по крайней мере, попроси его меня подвезти. До Франкфурта был день пути пешком."

"У нас могут быть друзья, но мы должны действовать осторожно. Другие наблюдают ". Эгон прошествовал через пустую комнату и выглянул в окно. "Кстати, я позаботился о том, чтобы о семьях Штайнера и Бидермана позаботились. Я думал, ты будешь рад узнать. Офицер, присматривающий за своими людьми и все такое."

"Так это Бауэр нас сдал?" Сейсс зарычал от иронии. "Я так и знал! Еще один из твоих новобранцев."

"Bauer?" Эгон ухмыльнулся. "Ты веришь, что Хайнц Бауэр продал тебя МАСС? О, это ты такой высокомерный, Эрих. Я соглашусь с тобой в этом. Браво!" Он хлопнул в ладоши с необузданной наглостью, тихо посмеиваясь. "Нет, я боюсь, что вы должны винить только себя за то, что произошло в Висбадене. Что заставило тебя иметь дело с таким человеком, как Отто Кирх? С таким же успехом вы могли бы пойти прямо к Эйзенхауэру ".

"Это был Кирч?"

"Как еще, по-вашему, Octopus удержался в бизнесе?"

"Я представлял себе то же самое, что и ты".

Эгон проигнорировал насмешку, и Сейсс знал, что это было сделано только для того, чтобы он мог нанести свой собственный. "Кирч разговаривал по телефону с американцами через пять минут после того, как вы ушли от него. Они нашли герра Ленца в Мангейме, который был только рад сообщить о вашем местонахождении. К сожалению, Бауэр выбрался из Висбадена живым. Для всех нас было бы лучше, если бы не было выживших ".

Эгон сделал паузу, достаточную для того, чтобы Сейсс задумался, должен ли он быть включен. "Значит, Бауэр проболтался?"

"Против его воли. Я так понимаю, у него был долгий разговор с американским следователем, который планировал тот очаровательный вечер."

"Судья?" Сейсс выплюнул это имя, как дозу яда.

Эгон укоризненно покачал головой, прищелкивая языком. "Скажи мне, ты разговаривал с Ингрид в последнее время? Я понимаю, что она пропала. Последний раз его видели с тем же главным судьей в американской больнице в Гейдельберге. Она была счастлива подтвердить, что твоего тела не было среди тех, что в морге. Он кричал об этом своему начальству, но пока нам удавалось сохранять все в тайне. Он тоже исчез. Официально отсутствует без разрешения с вечера понедельника."

Сейсс не был уверен, что подразумевалось. "И что?" - спросил я.

"И?" Эгон вскинул руки в воздух. "О чем ты думаешь, ты, красивая идиотка? Он знает. Он был гребаным детективом в Нью-Йорке. Два дня назад он позвонил Паттону и бредил о том, что ты все еще жив и направляешься сюда, чтобы избавить мир от Трумэна и Черчилля. Паттон выдал ордер на его арест по какому-то сфабрикованному обвинению, но рано или поздно судья найдет кого-нибудь, кто ему поверит ".

"Ты сказал, что он исчез. Есть ли какие-либо основания думать, что он направляется в Берлин?"

"Мы не знаем, и это единственная причина, по которой мы ведем этот разговор".

Сейсс уловил завуалированную угрозу и добавил ее к своему запасу ненависти к одиозному коротышке. "Чепуха", - сказал он. "Он никак не мог сюда добраться".

"Ты здесь", - сказал Эгон. "Я здесь. Честно говоря, я немного удивлен, что главный судья не присоединился к нам двоим для нашей небольшой беседы." Сняв очки с носа, он начал протирать линзы носовым платком. "Неужели тебе ни капельки не интересно, почему этот мужчина прилипает к тебе, как дерьмо к каблуку ботинка? Ты дважды чуть не убил его. Любой другой полицейский давно счел бы свой долг выполненным."

Сейсс расхаживал по комнате. "Если тебе есть что сказать, выкладывай".

"Ты убил его старшего брата в Мальмеди – военное преступление, за которое американцы держали тебя в холодильнике. Когда судья узнал, что ты сбежал, он сам перевелся в Третью армию Паттона, чтобы лично найти тебя."

Сейсс воспринял информацию без эмоций. Если Эгон ожидал, что он испугается, он жестоко ошибался. Судья был любителем. Ему достаточно было вспомнить их встречу на Линденштрассе, чтобы подтвердить свое мнение. Возможно, храбрый, но, тем не менее, любитель. "Это то, что ты пришел сюда сказать мне?"

"Я пришел", - сказал Эгон, - "потому что у нас больше нет такой роскоши, как время. Изначально мы думали, что у тебя будет неделя, восемь дней, чтобы сотворить волшебство, которое сделало тебя таким героем. К сожалению, это больше не так.

"О? Тогда скажи мне, Эгон, в чем дело?"

Эгон прошествовал к камину и взял синюю папку, лежащую на каминной полке. "Прочти это. Все, что тебе нужно знать, находится внутри ".

Сейсс скептически поднял бровь и взял папку. На обложке был изображен американский орел, а над ним - слова "Совершенно секретно" и "Терминал". Он поднял крышку. Первая записка была адресована генералу Джорджу С. Паттону-младшему.

"Паттон дал тебе это?"

Эгон торжествующе ухмыльнулся. "Настоящий друг Германии".

Конечно, подумал Сейсс. Кто еще мог приказать освободить Олимпикштрассе от движения на несколько часов? Какой источник может быть лучше, чтобы приобрести подлинный фарфор?

Первое досье содержало информацию о конференции и ее участниках. Прилагалось подробное расписание ежедневных пленарных заседаний, имена присутствовавших американцев и их британских и советских коллег, карта Бабельсберга, на которой были отмечены дома, где будут проживать Трумэн, Черчилль и Сталин, и вторая карта, на которой был отмечен маршрут, по которому Трумэн должен был проехать от "Маленького белого дома" на Кайзерштрассе 2 до Цецилиенхофа в Потсдаме, расположенного примерно в десяти километрах.

Второе досье касалось мер безопасности. Имена офицеров секретной службы, назначенных в президентскую охрану. Военные полицейские, прикомандированные к отряду охраны президента. Предлагаемый список дежурных.

Третье досье содержало аналогичную информацию для Уинстона Черчилля и, что более интересно для Сейсса, для самого Сталина. Сейсс узнал имя русского генерала, командовавшего регулярными войсками НКИД, отправленными для охраны города Потсдам. Михаил Кисин по прозвищу "Тигр".

В последнем содержалась в основном обычная информация – меню блюд на каждый день, список радиочастот для ежедневных передач в Вашингтон и, наконец, срочная записка, в которой говорилось, что из-за нехватки питьевой воды в Бабельсберге каждое утро в аэропорт Гатоу самолетом будут доставляться сто ящиков французской питьевой воды.

Сейсс перечитал последнее уведомление, мысленным взором видя груду картонных коробок, сложенных рядом с американским грузовиком снабжения, и слова "_Evian. Минеральная вода", нанесенная на них по трафарету. Эгон Бах нашел золото.

"Это хорошо, Эгон. Очень хорошо. Но это пригодится только тогда, когда я буду в Потсдаме. Ты был у границы? У Сталина она туго застегнута ".

Эгон сунул руку в карман куртки и вручил Зейссу пропуск для посетителей в Цецилиенхоф, выданный на имя Аарона Зоммерфельда. "Мистер Зоммерфельд является членом делегации Государственного департамента США на конференции. В настоящее время он находится в больнице во Франкфурте с тяжелым случаем дизентерии."

Сейсс осмотрел перевал. "Это на завтра".

Эгон равнодушно пожал плечами. Он мог бы дать ему паршивые места в симфоническом оркестре вместо ордера на его смерть. "Как я уже сказал, время - это роскошь, которой мы больше не обладаем. Ты должен поблагодарить самого себя ".

Сейсс сунул пропуск в карман. "Может быть, есть другой способ. Сегодня Трумэн посещает Берлин, чтобы поднять флаг над штаб-квартирой американского командования. Естественно, будет речь, экскурсия по зданию. Эйзенхауэр будет с ним. Как и ваш хороший друг, генерал Паттон. Достань мне приличную винтовку, и я возьму все три ".

Эгон покачал головой еще до того, как Сейсс закончил говорить. "Трумэна недостаточно. У нас тоже должен быть Черчилль. В противном случае британцы будут уговаривать американцев отступить. Что касается Эйзенхауэра, то это никого не будет волновать. Солдаты должны умирать. Кроме того, это должно быть в Потсдаме. Это должно произойти под носом у русского, если это что-то значит. Должно выглядеть так, как будто Сталин санкционировал все это дело. Котел нужно довести до кипения, понимаешь?"

Но Сейсс был не в настроении понимать. "Завтра, Эгон? Ты в своем уме? Ты не даешь мне времени на планирование; нет времени осмотреться. Это ahimmelfahrtskommando. Билет в один конец на небеса! Самоубийство!"

Эгон не сводил глаз с Сейсса, говоря так, как будто его слова не были услышаны. "Ваше имя будет в списке посетителей, прибывающих из Берлина. Остальные - пресса, несколько важных персон. Автобус отправляется от отеля "Бристоль" в девять утра."

"А выход есть?" - Спросил Сейсс. "Ты запланировал это и для меня тоже?" Внезапно он разозлился. В ярости. Не только на Эгона, но и на себя. Конечно, Эгон не планировал выхода. Почему он должен был, когда сам Сейсс не ожидал, что выйдет живым? Но что-то изменилось за последние несколько дней. Он видел, что Германия выживет, и мысль о том, что его страна отстоит от края пропасти, вселила в него новое желание сражаться вместе с ней.

"Давай, давай", - сказал Эгон. "Ты слишком драматизируешь. Я полностью верю в твою способность выкрутиться. Ты же не мог ожидать, что я подумаю обо всем?"

Сейсс сухо рассмеялся. Ему казалось, что он выходит за пределы самого себя и оглядывается на человека, которого он не знал. Глупый человек. Почему Эгон Бах должен хотеть, чтобы он сбежал? Сейсс был единственным человеком, который мог связать его с убийством двух мировых лидеров. Эгон не мог позволить себе, чтобы его пушечный выстрел пронесся по столу Bach Industries. Ему было наплевать на Германию, только на семейный концерт. Сильная Германия означала здоровую Bach Industries, а здоровая Bach Industries - прибыль для Эгона Баха. Его продажный взгляд превратил любовь Сейсса к родине в бред деревенщины.

И когда Сейсс пересек комнату и поставил досье на каминную полку, он почувствовал, как холодная рука легла на его плечо.Sachlichkeit.

"Знаешь, Эгон, ты прав. Мне и в голову не пришло бы просить тебя о чем-то другом. Предоставленная вами информация является первоклассной. Остальное зависит от меня ".

Эгон уверенно улыбнулся. "Я рад, что ты так думаешь".

"Если подумать, я не думаю, что нам нужно когда-либо снова разговаривать друг с другом".

Это было правдой. У него было все, что ему было нужно. Более того, он не хотел, чтобы кто-то еще связывал его с убийством двух мировых лидеров. У него не было намерения быть схваченным или убитым. В конце концов, он был бранденбургцем.

Почувствовав его намерения, Эгон перестал самоуверенно ухмыляться. "Эрих, не будь опрометчивым".

"Я не такой, Эгон. Просто умный".

"Это нелепо. Да ведь мы практически семья ". Но даже когда он говорил, его правая рука шарила под курткой, нащупывая слишком заметную выпуклость.

Сейсс нашел свою кобуру, расстегнул кожаный клапан и вытащил кольт 45-го калибра, все одним плавным движением. Семья? С евреем? Когда он опустил предохранитель и затянул привет

палец на спусковом крючке, мысль заставила его съежиться.

"С таким же успехом я мог бы быть твоим братом", - пробормотал Эгон, его слова вылетали быстро и отрывисто. Он достал из кармана свой пистолет, аккуратный маленький Браунинг 9 мм, и безвольно держал его перед собой, его рука дрожала почти так же сильно, как и голос. "Господи, я дядя твоего мальчика. Если это не кровь, то я не знаю, что это ".

Сейсс ослабил давление на спусковой крючок, чуть наклонив голову. Дядя его мальчика? О чем он говорил?

"Прошу прощения?"

И в это мгновение Эгон поднял "Люгер" и вытянул руку, чтобы выстрелить.

Хватка Сейсса на кольте усилилась. Шагнув вперед, он нажал на спусковой крючок, одновременно поднимая пистолет. Прошла доля секунды, не больше, но для Сейсса это было все время в мире. Будучи спринтером, он научился измерять мир половинками секунд, четвертями, восьмыми. Каким-то образом он мог видеть вещи более четко, когда двигался. Движение принесло ясность, а ясность - понимание. Там, где другие видели размытое пятно, он увидел контур. Там, где другие видели тень, он видел форму и мог различить ее намерение. И так он знал, что победил.

Выжимая патрон, он просверлил дыру прямо по центру во лбу Эгона Баха.

Некоторым людям было незачем прикасаться к огнестрельному оружию.


Глава 47


На следующее утро, когда судья выходил из квартиры Ингрид, шел дождь. Небо опустилось низко, с серого зонтика стекали жирные капли, на вкус напоминающие грязь и бензин. Трюмная вода, подумал он, со дна тонущего корабля. Он прошел по Айхштрассе до первой главной улицы и повернул направо, направляясь на запад. Квартира Ингрид находилась в берлинском районе Митте, на западной границе российской зоны. Местность представляла собой развалины, лабиринт из крошащихся спичечных коробков. На каждые два снесенных здания приходилось одно устоявшее. Это место напомнило о подмастерье среднего веса, избитом до полусмерти и держащемся только благодаря тупому упорству.

Он прошел квартал или два, затем нырнул под полосатый навес упрямого бакалейщика. На прилавках не было ни фруктов, ни овощей. На полках стояла дюжина банок фасоли, солонины и сладкого картофеля. Все американцы. Тем не менее, бакалейщик стоял за прилавком, в фартуке, закрепленном вокруг его внушительного обхвата, с напомаженными волосами, одаривая своих покупателей улыбкой, предвещающей лучший день. Судья кивнул и снова обратил свое внимание на улицу.

По широкому бульвару не проезжало ни одной машины. Никаких грузовиков. Никаких мотоциклов. На самом деле, он не мог видеть моторизованное транспортное средство любого размера или формы. Единственное, что двигалось в семь часов утра в среду, были лошади и пешеходы, и оба тащили повозки и носилки, заваленные мусором. Он отступил назад во времени. Шел 1900 год, и его мать должна была отплыть на пароходе "Бремерхафен" из Гамбурга в Нью-Йорк с утренним приливом.

Дождь прекратился, и Судья рискнул выйти на улицу, вытягивая шею в обе стороны. нехорошо, подумал он про себя. Как он мог рассчитывать передвигаться по Берлину без машины. Мимо проехал трамвай, кативший со скоростью веселых пяти миль в час. Он мог ходить быстрее. Мимо прошаркал отряд солдат Красной Армии, и, нервничая, он приветственно помахал им рукой. Город медленно возвращался к жизни. Мимо пронесся джип, затем грузовик с нарисованной на капоте красной звездой. Еще один джип, еще один грузовик. Это продолжалось в течение пяти минут, прерванных только отрывистый кашель некоторых древних немецких седанов, сконструированных специально для тушения дровяного костра. Два мотоцикла пронеслись рядом друг с другом, едва ли более чем потрепанные Schwinns с дрянными маленькими моторами, прикрученными к их шасси. Но судье было наплевать на размер их двигателей. Все, что могло доставить его по городу с приличной скоростью, его устраивало. Вместо этого его взгляд падальщика упал на две черные седельные сумки, висящие на заднем колесе велосипеда. Золотыми украшениями были круглый охотничий рожок и инициалы DBP.Deutsche Bundespost. Немецкое почтовое управление.

Судья получил свой ответ.

Последний мотоцикл был припаркован во дворе за массивным каменным зданием берлинского почтового отделения Mitte. Он выглядел еще старше и потрепаннее, чем другие, его шины были лысыми, более чем несколько спиц погнуто, сломано или отсутствовали. Бензобак был помят, а сиденье порвано, так что даже со своего места в двадцати ярдах он мог видеть одну или две выступающие пружины. Тем не менее, у мотоцикла был номерной знак, прикрепленный к защитному кожуху передней шины, и необходимые черные седельные сумки;

Судья спрятался в углублении дверного проема на полпути вверх по аллее, ведущей к почтовому отделению, и в течение десяти минут наблюдал, как приходят и уходят почтальоны. Судя по скудной активности, было ясно, что почтовая служба только восстанавливается. Он подумывал о том, чтобы подкупить перевозчика за свой велосипед или просто попросить подвезти его, но отбросил обе возможности без особого рассмотрения. Ему нужен был велосипед, и он был нужен ему сейчас, без споров, обсуждений или разногласий. Нравится вам это или нет, был только один верный способ. "Сильная рука", - любил повторять Спаннер Маллинс, и на этот раз он не стал спорить.

Выбежав обратно на улицу, он преодолел прочный участок два на четыре, свободный от кучи мусора. Он вернулся на свое место как раз в тот момент, когда заработал двигатель. С первого взгляда выяснилось, что курьер - пожилой мужчина, одетый в полевую серую тунику армейского сержанта. Сделав вдох, судья сжал доску в руке, как отбивающий в Луисвилле, и опустил ее на правое плечо. И когда мотоцикл пересек границу его поля зрения, он шагнул в переулок и направился к трибунам.

Это был другой мужчина, который ударил почтальона; незнакомец, который сбросил его с велосипеда и для пущей убедительности пнул в живот. Почтальону лучше сосредоточиться на том, чтобы восстановить дыхание, чем бросаться в погоню.

Забравшись на мотоцикл, судья проверил газ несколькими пробными нажатиями. Шасси, возможно, и пошло наперекосяк, но дерзкий двигатель рычал великолепно. Он направил мотоцикл на Блюменштрассе, бешено ускоряясь, пока Почтовое отделение не осталось далеко позади. Он был на высоте преступника – быстро бьющееся сердце, ясность зрения, чувство непобедимости - и да поможет Бог любому человеку, который пытался его остановить.

Но даже в кристальном бреду кражи часть его знала, что он достиг дна. Драка с генералом Карсвеллом в заведении Джейка, избиение Бауэра, а теперь и совершение того, что приравнивалось к вооруженному ограблению. Он катился по нисходящей спирали с тех пор, как ступил на землю этой страны, и теперь он достиг своего последнего убежища: беззаконного и совершенно нераскаявшегося пейзажа своей юности.

Это было необходимо, проповедовал рациональный голос.У тебя не было другого выбора.

Убери это, ответило его прежнее "я". Время для споров давно прошло.

На следующей улице Джадж свернул налево и не сбавлял скорость, пока не достиг Унтер-ден-Линден. Ингрид нарисовала грубую карту Берлина под слоем пыли, покрывавшим ее тщеславие. Если бы он когда-нибудь заблудился, все, что ему нужно было сделать, это повернуть на север или на юг – в зависимости от того, в какой части города он находился, – и он выехал бы на большой бульвар, который в западной части города назывался осью Восток-Запад, а на востоке (за Бранденбургскими воротами) становился Унтер-ден-Линден. Оказавшись на этой улице, он смог сориентироваться.

От легендарных дубов, которые так нежно описывала его мать, осталось совсем немного. Немногие уцелевшие были ничем иным, как обугленными пнями. Проезжая под Бранденбургскими воротами, Джадж сбавил скорость мотоцикла до ползущего. В сотне ярдов от нас раскинулся Рейхстаг. Массивное здание было в центре битвы за Берлин, и оно заплатило палачу его жалованье. Гигантская паутина из искореженной стали и осыпавшихся стен вырвалась из острова щебня длиной в целый городской квартал. Впереди лежала ось Восток-Запад, восемь полос в поперечнике и по обе стороны, Тиргартен, Центральный парк Берлина, обширный участок, лишенный всякой растительности. На расстоянии мили от центра бульвара возвышалась колонна Победы - парящий железный столб высотой в сто футов, сделанный из меча и пушки, захваченных первым кайзером при Седане в 1870 году, и увенчанный статуей Самофракийской богини Победы. На его вершине развевались четыре флага: французский триколор, Юнион Джек, Звездно-полосатый флаг и Серп и молот. Американские танки, самоходные орудия и артиллерия подтягивались по обе стороны улицы, выдвинув пушки вперед. У него было мало вопросов о маршруте Трумэна.

Ведя машину, судья начал вглядываться в лица мужчин, мимо которых он проезжал. Он искал особую пару глаз, наглых, наполовину слишком уверенных, с твердым подбородком и жестоким ртом. Но если он и знал лицо, которое искал, он не знал национальности. Русский, немецкий, венгерский, британский? Нет, решил он. Ничего из вышеперечисленного.

Зейссу нужно было свободно передвигаться по Берлину. Он требовал максимальной свободы, которая в эти дни была предоставлена только одному человеку: американскому солдату. Офицер, чтобы быть уверенным. Для своего грандиозного финала Сейсс не хотел бы, чтобы было по-другому.

Судья направил мотоцикл влево к колонне Победы, но вскоре обнаружил, что дезориентирован. Съехав на тротуар, он помахал рукой опрятно одетому джентльмену – единственному в округе, у кого была чистая рубашка, отглаженные брюки и волосы, расчесанные на прямой пробор. На своем лучшем разговорном немецком он объяснил, что он новичок в городе и что ему нужно проехать до Ванзее. Мужчина не стал подвергать сомнению его историю и с радостью подчинился, зайдя так далеко, что впоследствии стал судить по опросу на маршруте. Когда судья сдал импровизированный экзамен, он спросил, имеет ли мужчина какое-либо представление о том, где ожидается американский президент позже в этот день.

"_Ja, naturlich_", - последовал восторженный ответ. "Здание противовоздушной обороны на Кронпринценалле. Просто за углом. Все их величайшие генералы будут там. Паттон, Брэдли, даже сам Эйзенхауэр. Это было на радио Берлин вчера вечером ".

Судья продвинулся на фут вперед, дребезжащий двигатель мотоцикла шипел в такт его собственному взволнованному сердцу. Все высшее командование присутствовало на одном мероприятии. Он почти не сомневался, что Сейсс будет присутствовать.

Уверенный теперь, что он имеет хотя бы элементарное представление о городском пейзаже, Судья отправился на поиски трех адресов. Первое принадлежало Розенхайму, городскому оазису Альфреда Баха, остальные - близким друзьям семьи Баха, у которых Ингрид предложила им остаться, Гесслерам и Шмундтам.

Западная часть Берлина избежала войны лишь с незначительными повреждениями. Некоторые дома были в аварийном состоянии. Ставни висели косо. Газоны оставались неухоженными, в то время как целые фасады требовали свежего слоя краски. Большинство, однако, выглядело в достаточно хорошем состоянии: узкие жилые дома Wilhemine, окруженные садами с розами и петуниями и причудливыми кирпичными стенами.

На углу Шопенгауэрштрассе и Маттерхорнштрассе был припаркован джип. Судья замедлил ход своего мотоцикла и, проезжая мимо, церемонно кивнул двум дежурным полицейским. Однако вместо того, чтобы перейти перекресток, он повернул направо на саму Шопенгауэрштрассе. Он сбавил скорость, позволив колесам скользить по неровным булыжникам. Он сбавил скорость еще больше, проезжая мимо дома номер 83, и посмотрел направо достаточно долго, чтобы заметить стальной шлем в рамке окна второго этажа. Ждала ли его Хани или Махони, они были очевидны по этому поводу. Второй джип ждал в конце квартала. Впереди еще двое полицейских, а сзади - полевая рация.

Семья Гесслер занимала уменьшенный до размеров тевтонского замка на половине острова Шваненвердер. На этот раз никаких джипов. Никаких полицейских, играющих в слежку. Но отсутствие военного присутствия только усилило беспокойство судьи. Первым законом Спаннера Маллинса о слежке было наблюдение не только за домом подозреваемого, но и за домами или местами сбора всех известных сообщников. По словам Ингрид, Гесслеры были ближайшими друзьями Баха более тридцати лет. Джейкоб Гесслер был ее крестным отцом. Если Паттон был настолько заинтересован в поимке судьи, что разместил отряд полицейских в Розенхайме, почему он не вложил сюда душу?

Судья остановил мотоцикл перед внушительными воротами из кованого железа. Черный седан Mercedes был припаркован во дворе перед домом. Машина была покрыта грязью; ее лобовое стекло превратилось в кусок грязи. На нем не ездили месяц. Его взгляд упал на лужу масла на переднем дворе недалеко от входной двери. Приближаясь к воротам, с подъездной дорожки был смыт участок асфальта. Земля все еще была влажной после утреннего ливня, и в грязи были отчетливо видны следы шин. Следы вытекали на главную дорогу, прежде чем исчезнуть в нескольких ярдах дальше. Отправился ли хозяин дома на утреннюю прогулку или его гость?

Слезая с мотоцикла, судья отстегнул седельную сумку и достал несколько писем, затем отодвинул ограду и пошел по подъездной дорожке. Входная дверь открылась прежде, чем он успел постучать.

"_Ja, um was geht-das_? Чем я могу тебе помочь?" Мужчина был невысоким и седовласым, с тонкими усами клерка и недоверчивым взглядом банкира. Семьдесят фунтов в день, но от этого ничуть не слабее. Дома теплым летним днем он был одет в костюм-тройку из темно-синей саржи.

"_Guten Tag_. У меня письмо для вашего гостя. Специальная доставка."

"Прошу прощения?"

"Личное, герр Гесслер", - предположил судья. "Для герра Зейсса".

Гесслер ступил на крыльцо и закрыл за собой дверь. "Кто ты такой? Я не понимаю, о чем ты говоришь ".

"Послание от американцев", - продолжил судья, его подозрения написали сценарий. "Мне необходимо добраться до него".

Глаза Гесслера широко раскрылись. "Герр генерал Паттон?"

Судья кивнул. "Jawohl. "

Гесслер подошел ближе, шепча ему на ухо. "Герр Эгон отправился на встречу со штурмбанфюрером в дом Шмундта. Grossen Wannsee twenty-four."

Шмундт, еще один из друзей Ингрид!

"Герр Бах здесь, в Берлине?"

Гесслер покраснел от волнения. "Но ты должен поторопиться. Он ушел час назад."

Судья подбежал к мотоциклу, завел двигатель и со всех ног помчался в пригород Ванзее. Это был пятнадцатиминутный поход вдоль озера с тем же названием. Дернув запястьем, он посмотрел на часы. 11:00.

Сейсс здесь. Зейсс в Берлине.

Он повторял эти слова снова и снова, как будто до сих пор не совсем верил в свои собственные предположения. Он пересек железнодорожные пути S-Eahn, а затем небольшой мост, притормозив, чтобы прочитать дорожный знак: Гроссен-Ванзее.

Однополосная дорога петляла направо, затем налево, взбираясь и спускаясь по череде холмов. Гигантские дубы выстроились вдоль дороги, многовековой почетный караул. Судья прошел сквозь их извилистые тени, как будто они были напоминанием о его собственной совести. У него был Сейсс и он позволил ему сбежать. Он хотел верить, что был разочарован своей принятой человечностью, что его рефлексы были притуплены уверенностью – или это было просто желание? – этот разум должен победить силу. Скорее всего, это были нервы. В любом случае, девять мужчин и четыре женщины были мертвы в результате минутного колебания. И убийца его брата ушел, чтобы разгуляться, не зная, какие разрушения он еще может учинить.

Джадж сбавил газ, украдкой бросая взгляды на величественные дома, выстроившиеся вдоль дороги. Номер 16. Номер 18. Мотоцикл свернул за угол, и внезапно он оказался там – 24. Бело-голубая табличка, привинченная к заросшему мхом столбу ворот, показывала цифру, написанную причудливыми завитушками. С подъездной дорожки выезжал автомобиль, гладкий черный родстер, и он затормозил, когда его передние шины выехали на главную дорогу. Судья лишь мельком увидел водителя. Куртка цвета хаки, загорелое лицо, темные волосы.

Одетым в форму офицера армии Соединенных Штатов был Эрих Зигфрид Зейсс.


Глава 48


Вестибюль отеля "Бристоль" был оазисом тени и спокойствия. Пол, покрытый линолеумом цвета слоновой кости, столешницы из черного мрамора и потолочный вентилятор, вращающийся достаточно быстро, чтобы шелестеть листьями египетских пальм, которые росли в каждом углу. Ингрид представилась консьержу и спросила, был ли кто-нибудь из репортеров, освещавших конференцию в Потсдаме, гостями отеля, и если да, то где она могла бы их найти. Вряд ли вопрос был выстрелом в темноте. Только два отеля были открыты для бизнеса в американском секторе, the Bristol и the Excelsior. Судья пообещал ей, что репортеры будут на одном из них. Консьерж указал рукой в сторону столовой. "Некоторые в настоящее время обедают, мадам".

Ингрид поблагодарила его и пошла в указанном им направлении. Однако вместо того, чтобы войти в столовую, она направилась в женский туалет. Ее волосы были растрепаны, лицо вспотело, туфли покрыты пылью. Стоя перед зеркалом, она пыталась исправить повреждение, но ее парализованные руки только усугубили ситуацию. Сядь, приказала она себе. Расслабься. Она улыбнулась, и улыбка была подобна первой трещине в оконном стекле. Она могла чувствовать, как трещина раскалывается внутри нее, ее вены расходятся во всех направлениях. Это был только вопрос времени, когда она разобьется вдребезги.

Поездка в отель выбила ее из колеи. Она видела множество разбомбленных домов, улицы, изрытые воронками от края до края, даже целые городские кварталы, сравнимые с землей. Но ничто не могло сравниться с болотом руин, через которое она сейчас шла. Это было болото из обуглившегося металла, разложения и щебня. Блок за блоком зачерняли и выравнивали. Улицы распахнулись. Разорванные канализационные трубы, из которых вытекают сточные воды. Она чувствовала себя так, словно шаг за шагом погружалась в кошмар. И повсюду люди: старики, тащащие тачки, нагруженные дровами и трубками; женщины , несущие ведра с водой; матери, толкающие детские коляски, набитые их мирским скарбом, ведущие своих детей за руку; другие дети – целые стаи – бредут сами по себе. Все они изможденные, грязные и заброшенные. Фестиваль проклятых.

Еще более странным - что действительно сводило ее с ума – была тишина. Берлин был ничем иным, как шумным местом: буйной симфонией рожков и колокольчиков, криков и визга. Куда он делся? Тишина, которая сопровождала убожество, была неестественной. При ходьбе она приподнималась на носках, как будто напрягаясь, чтобы уловить замечание. Все, что она слышала, было "тук-тук-тук" триумфальных фрауэн: несчастные женщины, всю жизнь откалывающие строительный раствор от вечности кирпичей.

Но все это было терпимо, пока она не наткнулась на лошадь.

Это было на Ку'дамм, сразу за Кранцлером. Бульвар расчищали с помощью бульдозера, который засыпал тротуары известковым раствором и камнем. Через каждые двадцать метров кто-то вырезал проход, чтобы пересечь улицу, и она заметила его именно в одном из этих разрушающихся кулуаров. Животное неподвижно лежало на земле, окруженное небольшой толпой. В нескольких футах позади стояла повозка, груженная кирпичом. Лошадь была ужасно худой, вся в черных пятнах от собственного пота. Его копыта были заостренными, но мускулистыми, больше прыгучими, чем у тягловой лошади. Любовно заплетенная грива безвольно свисала с его шеи. Очевидно, красавица упала от истощения.

Первым побуждением Ингрид было броситься к нему, хотя она знала, что мало что может сделать, чтобы помочь бедному созданию. Прежде чем она смогла добраться до круга зрителей, мужчина крикнул "Ахтунг!", и она услышала жуткое ржание, когда что-то тяжелое и не совсем острое ударило лошадь. Еще один удар оборвал крик животного.

Последовал еще один удар, и еще. И мгновение спустя задняя часть лошади была передана через толпу, переходя от одного человека к другому, прежде чем ее положили на фургон. Струйка крови свернулась у нее между ног, маня к себе, как обвиняющий палец.

"Видела!" - крикнул резкий голос, и она убежала.

Убрав с лица выбившуюся прядь волос, Ингрид наклонилась поближе к зеркалу, как будто близость к своему отражению могла помочь ей разобраться в своих чувствах. Она решила, что поступила глупо, сопровождая Девлина Джаджа в Берлин. Бросить своих детей, чтобы присоединиться к крестовому походу другого мужчины. Она уже забыла, зачем пришла. Было ли это для того, чтобы искупить ее бездействие во время войны? Или чтобы утолить ее давно тлеющую и молчаливо подавляемую вражду с Эрихом Зейссом. Никто не бросал Ингрид Бах, пока она сама не сказала! Было ли это тогда - ее желание быть любимой, чтобы о ней заботились , чтобы ее находили привлекательной – ускорило ее отъезд? Или она, так долго лишенная мужского присутствия, ошибочно приняла внимание судьи за что-то более продолжительное?

Появление Судьи на сцене ее разума смягчило ее убийственную тираду, и на несколько мгновений она утешила себя воспоминаниями об их совместной ночи. Но вскоре ее неутоленное чувство вины потребовало, чтобы судья тоже был привлечен к ответственности и уволен. Что он мог чувствовать к ней? Она, дочь военного преступника, любовница человека, который убил его брата? Она была шлюхой, которая показывала свою грудь ради еды на несколько дней, блудницей, которая танцевала под руку с генералом, чтобы завоевать его расположение. Она все еще не знала, что могло бы случиться, если бы она не увидела судью субботним вечером в заведении Джейка. Это был вопрос, на который она отказалась отвечать.

Какими бы ни были ее намерения, она знала, что ее мотивы были в конечном счете эгоистичными. Сопровождая судью, она выставила себя жертвой – любви, войны, на самом деле это не имело значения – и снова сняла с себя ответственность. За свою страну, свою семью и, в конечном счете, за нее саму.

Когда она, наконец, наберется смелости, чтобы остаться одна?

Репортеров было легко заметить. Они сидели, собравшись вокруг длинного стола, шестеро беспокойных мужчин в гражданской одежде среди безмятежного моря оливкового цвета и цвета хаки. Они смотрели на нее, как голодные собаки, заметившие единственную за день еду. Почему они не должны? Она была единственной женщиной в комнате.

Ингрид решила, что было слишком людно, чтобы сразу подойти к ним. Она не хотела привлекать к себе больше внимания, чем уже привлекла. Она попросила у метрдотеля столик, и ей указали на банкетку в задней части ресторана, где она заказала консервированную ветчину с помидорами и кока-колу. Она была очень голодна. На завтрак из твердой булочки и батончика Херши далеко не уедешь. Принесли ее еду, и она быстро съела, сознавая, что все взгляды прикованы к ней. Несколько раз она слышала взрывы смеха и, обернувшись, видела, что репортеры беззастенчиво наблюдают за ней . Они закончили есть до ее прихода и, похоже, приготовились к долгому послеобеденному выпивке. Она подождала, пока комната опустеет, затем с некоторым трепетом встала и пересекла зал, чтобы поговорить с ними.

Шесть нетерпеливых лиц повернулись к ней в знак приветствия.

"Я хотела спросить, могу ли я попросить вас об одолжении, джентльмены", - начала она. "Я сам думал о том же", - парировал один из них. Это был маленький потный мужчина с козлиной бородкой цвета соли с перцем и фамилией "Росси" на пропуске для прессы.

Ингрид улыбнулась и издала легкий смешок, который дал им понять, что она может понять шутку. Как ни странно, грубые замечания круглолицего мужчины расслабили ее. В конце концов, она выросла с четырьмя братьями.

"Это касается одного из помощников президента", - продолжила она. "На самом деле, он мой двоюродный брат. Чип Де Хейвен. Кто-нибудь из вас знаком с ним?"

"Да, - ответил Росси, - мы коллеги-члены Гарвардского клуба, разве ты не видишь?"

"На самом деле, - отметила Ингрид, - он учился в Йеле".

Росси покраснел, когда его коллеги осыпали его едким смехом. Мужчина рядом с ним – стройный, с седыми волосами и загаром призрака – вмешался. "Извините, мэм, но мы видели, как вы разговаривали с консьержем. Мы не могли не услышать, как ты говоришь по-фриски. Я не знал, что у Кэрролла Де Хейвена были какие-либо отношения с Германией ".

Ингрид проклинала себя за свою беспечность. Судья сказал ей говорить только по-английски, но поездка в отель оставила ее слишком взволнованной, чтобы помнить. Она рассматривала возможность отрицать этот факт, но не хотела, чтобы ее национальность больше подчеркивалась. "Кэрролл Де Хейвен - мой двоюродный брат, - сказала она ровным голосом, - со стороны моей матери, если хочешь знать, и я стремлюсь связаться с ним. Собирается ли кто-нибудь из вас в Потсдам сегодня днем. У меня есть письмо, которое я хотел бы доставить ему."

Многие из них покачали головами. Затем Росси вмешался: "Вот что я тебе скажу, сестра. Пойдем наверх, мы можем немного поговорить, а потом ты сможешь рассказать мне все о себе, Чиппи Бое и Йельском университете. Хочешь, чтобы он получил письмо, отправь его!"

Снова смех.

Ингрид покачала головой, сытая по горло грубым поведением мистера Росси. Она провела достаточно времени, болтая с солдатами, охранявшими папу в Зонненбрюке, чтобы усвоить кое-что из их жаргона. Наконец-то ей представился случай воспользоваться этим. Обойдя стол, она опустилась на колени рядом с несносным мужланом и провела своим самым соблазнительным пальцем по нижней стороне его щетинистого подбородка.

"Мистер Росси, не так ли?"

"Хэл".

Ингрид сверкнула глазами. "Хэл…Если бы я подумал на секунду, что ты знаешь главное о том, как доставить удовольствие женщине, ты знаешь, как по–настоящему заставить ее мурлыкать, я бы просто подумал об этом. Но я могу распознать обмякшего автозака, когда вижу его, и я не хочу тратить на тебя свое время. Ужасно сожалею, Хэл ".

За столом разразился шквал смеха. И, к его чести, Росси тоже. Когда суматоха утихла, он сказал: "Хорошо, хорошо, я приношу извинения. Послушайте, леди, нас, репортеров, в городе более двухсот для большого шоу. Только двоим разрешается посещать конференцию каждый день. Остальные из нас застряли здесь, бездельничая. Мне жаль, но если вы хотите поговорить со своим кузеном, вам следует встретиться с полковником Хаули. Он заправляет делами в американской части города. Фрэнк Хаули. Может быть, он сможет помочь ".

Ингрид поблагодарила стол и встала, чтобы уйти.

"А если он не сможет, Шатци, - крикнул Росси ей вслед, - не забудь о моем предложении".

Весь стол снова разразился неистовым смехом.

Ингрид проходила мимо стойки регистрации, когда Росси догнал ее.

"Эй, сестра, ты хочешь, чтобы это письмо попало в Де Хейвен, может быть, я смогу помочь".

Она продолжала идти. "Я сомневаюсь в этом".

"Несколько парней собираются сегодня вечером в Маленький Белый дом на небольшую вечеринку. Строго по графику. Немного покера, немного выпивки, все, что угодно, лишь бы выбраться из Берлина. Может быть, мы увидим старину Чиппи ".

Ингрид поняла, что у нее нет выбора, кроме как серьезно отнестись к предложению. Остановившись, она повернулась к нему лицом. "Ты просишь меня пойти с тобой?"

"Если ты можешь выдержать часовую поездку на машине с таким классным парнем, как я, почему бы и нет? Мы выходим из Эксельсиора около семи. Сначала зайди выпить."

"Эксельсиор" в семь. Договорились".

Внезапно Росси нахмурился, поглаживая свои усы. "Есть только одна вещь, о которой я должен спросить тебя".

Ингрид с сомнением посмотрела на него. "Что?" - спросил я.

"Теперь серьезно. Это письмо, оно не доставит мне никаких неприятностей?"

Ингрид улыбнулась. "Мистер Росси, если вы сможете доставить меня в Потсдам, это мое письмо может стать самой большой историей в вашей карьере".

Росси пожал плечами, не впечатленный. "Леди, если такая дама, как вы, пойдет со мной на вечеринку, это будет величайшая история в моей карьере".


Глава 49


"Флаг, который мы должны поднять сегодня над столицей побежденной Германии, был поднят в Риме, Северной Африке и Париже", - заявил президент Гарри С. Трумэн со ступеней здания противовоздушной обороны. "Это тот же флаг, который развевался над Белым домом, когда Перл-Харбор подвергся бомбардировке почти четыре года назад, и однажды, совсем скоро, он будет развеваться над Токио. Этот флаг символизирует надежды нашей нации на лучший мир, мирный мир, мир, в котором у всех людей будет возможность наслаждаться хорошими вещами в жизни, а не только у немногих на вершине ".

Сейсс слушал слова лишь вполуха. Было достаточно плохо переварить пропаганду собственной страны; просто тошнотворно пытаться проглотить чью-то еще. Медленно продвигаясь вперед сквозь толпу американских солдат, он больше беспокоился о людях на лестнице, чем о том, что они хотели сказать. Трумэн был особенно невпечатляющей фигурой. Стоя перед микрофоном с соломенной шляпой в руке, он был одет в легкий летний костюм, очки в проволочной оправе и двухцветные туфли, которыми мог бы гордиться продавец. Позади него и справа от него стояли Дуайт Эйзенхауэр, Омар Брэдли и, наконец, Джордж Паттон.Настоящий друг Германии, как сказал Эгон. Слева играл полковой оркестр, держа наготове медные рожки.

Сейсс держал подбородок поднятым, в его глазах светилась та надлежащая смесь восторга, уважения и наивности, которую американцы приберегали для своего президента. Несколько сотен солдат собрались для поднятия флага и вместе с Сейссом столпились в скромном внутреннем дворике. Посмотри на их лица. Такая надежда. Такая вера. Такое доверие. Как получилось, что их война научила их противоположному его?

Шаг за шагом, очень медленно, Сейсс приближался к президенту. Он был осторожен, чтобы не толкаться. Он никогда не тужился. Если люди вокруг него знали о его движении, они не возражали против этого. Капля пота упала с полей его кепки, защипав глаз. Он взглянул вверх. Солнце стояло в зените, ни облачка не отражало его мощных лучей, день был жарким и липким. Тем не менее, это было нечто большее, чем жара, заставившая его вспотеть.

Достав из кармана носовой платок, он приподнял кепку и вытер лоб. У него чесалась шея, подергивались мышцы, вздувался живот, что сопровождалось близостью к действию. В двадцати футах от него Трумэн все бубнил и бубнил. Встав на цыпочки, Сейсс увидел четкую линию огня. 45-й калибр находился высоко у его бедра. Браунинг, который он забрал у Эгона, царапнул его поясницу. Если бы он выхватил пистолет и выстрелил, то сделал бы три выстрела, максимум четыре. Он убил бы президента, и, если ему повезет, Эйзенхауэра. Но что потом? "Хорш" был припаркован в трех кварталах отсюда. Кордон военной полиции окружал собрание, и дюжина ожидающих героев тянула его за локоть. Он не ушел бы далеко.

"Мы сражаемся не ради завоевания", - говорил Трумэн. "Нет ни одного клочка территории или чего-либо денежного характера, чего мы хотели бы получить от этой войны. Мы хотим мира и процветания для мира в целом. Мы хотим, чтобы пришло время, когда мы сможем делать в мирное время то, что мы были способны делать во время войны ".

Трумэн отошел от микрофона, и толпа солдат разразилась восторженными возгласами. Позади них собралась сотня берлинцев. Сейсс с тревогой отметил, что местные жители аплодировали так же горячо, как и американцы. Точно так же они хлопали, когда Гитлер объявил о повторном захвате Рейнской области и аншлюсе с Австрией. Когда пал Париж, они совершенно сошли с ума.

Приветствия становились все громче, заставляя Сейсса морщиться от дискомфорта. Настало время действовать. Шум стрельбы был бы поглощен неистовой речью. У него была бы секунда больше, чтобы нанести дополнительный удар или два. В создавшейся неразберихе он может даже сбежать.

Тем не менее, оставался более важный вопрос: заставит ли убийство Трумэна или даже Эйзенхауэра "котел закипеть", как требовал Эгон? Спровоцирует ли это войну между Иванами и янки – конфликт, достаточно серьезный, чтобы привлечь Германию на сторону союзников? Конечно, нет. Эгон был прав с самого начала. Нужно, чтобы видели, как русский убивает президента. Русский тоже должен убить Черчилля. Принцип современности; Берлин заменил Балканы в качестве пороховой бочки Европы.

Собственные глаза Сейсса подтвердили самые возмутительные заявления the Circle of Fire. День за днем Германию лишали ее оборудования, ее промышленности, самих средств выживания. Через две недели после того, как русские покинули западный Берлин, их баржи все еще ходили по Гавелу и Шпрее, груженные разобранным оборудованием. Американцы ничего не делали, чтобы остановить их. Черт возьми, они, вероятно, делали то же самое со своей долей пирога.

Через несколько месяцев, несколько лет, максимум десятилетие МАСС исчезнет, оставив Сталина и его чудовищные орды на пространстве от Данцига до Дуная. И когда русские продвинулись, как аграрное государство могло их остановить? С отрядом коммандос из голштинцев и телок?

Нет, решил Сейсс, он не стал бы тратить свою жизнь на убийство Трумэна в одиночку. Зачем писать сноску к истории, когда он мог бы написать целую главу.

В этот момент оркестр грянул под Звездно-полосатый баннер, и толпа хлынула вперед. Все голоса слились в один, головы откинулись назад, когда флаг был поднят над новой штаб-квартирой оккупационного правительства Соединенных Штатов в Берлине. Боже, благослови Америку!

Судья проиграл Сейсса. Только что он был с ним, а в следующую секунду толпа рванулась вперед, и он исчез, один в форме среди сотен. Проталкиваясь сквозь толпу немцев, Джадж приблизился к линии оцепления, предназначенной для того, чтобы держать граждан Берлина на безопасном расстоянии от их американских хозяев. Он переместился вправо и встал на цыпочки, не сводя глаз с того места, где еще мгновение назад стоял Сейсс. Камера новостей, установленная на приподнятом штативе, загораживала ему обзор. Он переместился влево и встретился со свирепым взглядом военного полицейского. Проклиная свою удачу, судья опустил голову и отступил в глубину толпы.

Было почти невозможно угнаться за Сейссом по пути на церемонию. Двухтактный мотоцикл не шел ни в какое сравнение с двенадцатицилиндровым "Хоршем", и несколько раз судья вообще терял его из виду. Только высокомерие Сейсса спасло его. Узнаваемый черный силуэт создавал резкий контраст с унылым и разрушенным городским пейзажем, четко выделяясь на расстоянии четверти мили или более. И в те тревожные секунды, когда гладкий профиль Хорша больше не был виден, судья собрался с духом, чтобы действовать при первой возможности.

В отчаянии он спрашивал себя, что он может сделать. Застрелить Сейсса? У него не было оружия. Ударить его ножом? У него не было ножа. Все, что у него было, - это его голые руки и его воля. Но этого, как он решил, было достаточно. Вид грязного фрица, сцепившегося с американским офицером, заставил бы солдат бежать в спешке и дал бы судье прекрасную возможность заявить со своим лучшим бруклинским акцентом, что Сейсс был самозванцем, сбежавшим нацистским военным преступником, намеревавшимся причинить вред президенту Соединенных Штатов. Это было обвинение, от которого никто не мог легко отмахнуться.

Но когда судья прибыл на Кронпринценаллее, Зейсс уже выходил из своей припаркованной машины и через несколько секунд исчез в рядах собравшихся солдат.

Внезапно церемония закончилась. Флаг развевался на легком ветерке на крыше командования противовоздушной обороны. Оркестр заиграл марш Соузы. Собравшиеся высокопоставленные лица пожали друг другу руки и медленно направились с подиума. У подножия ступеней толпились офицеры, ожидая возможности поприветствовать президента и бывшего Верховного главнокомандующего союзниками. Несмотря на свой средний рост, Трумэна было легко заметить. Его светло-соломенная шляпа резко контрастировала как по цвету, так и по форме с оливковыми чехлами в стиле милитари. Легкая мишень. С апоплексическим ударом Судья прорвался сквозь толпу, двигаясь курсом, параллельным курсу Трумэна. Он лихорадочно думал о том, какой отвлекающий маневр он мог бы устроить. Что-то, что предупредило бы президента об опасности, в которой он находился. Все, о чем он мог думать, это прокричать то, что он кричал питчеру соперника, когда тот выбил Снайдера и Виолу: "Проваливай, бездельник". Он огляделся в поисках чего-нибудь, чем можно было бы бросить. Удар по голове ускорил бы его отъезд, это точно. Он ничего не нашел. Естественно, территория была очищена от мусора для церемонии.

К этому времени вокруг президента образовался пикет из солдат. Подъехал автомобиль Трумэна, и он сел в него, за ним последовали Айк и Омар Брэдли, два присутствовавших генерала высшего ранга. Наблюдая за отъезжающим седаном, судья вздохнул с облегчением. На подиуме остался только Паттон. Его напряженная поза свидетельствовала о некотором внутреннем напряжении, физическом или умственном. Судья посмотрел на него, думая: "Ах ты, сукин сын". Ты помогаешь Сейссу. Ты часть этого.

Офицер поднялся на трибуну и обратился к Паттону. Он стоял лицом к лицу с генералом, энергично пожимая ему руку. Паттон заметно покраснел и посмотрел в обе стороны, но офицер не отпустил его руку. Только когда он наклонился вперед, чтобы прошептать что-то на ухо Паттону, Джадж заметил загорелую кожу, высокомерный подбородок и сверкающие голубые глаза.

"Генерал, я считаю, что пришло время нам, наконец, встретиться".

"Мне очень приятно, капитан. Ты служил под моим командованием?"

"Можно сказать и так. На самом деле, я сейчас служу под его началом ".

"Тогда ты под запретом, сынок. Моя Третья армия не предоставляет R & R в Берлине. Ты из какого подразделения?"

"Очень особенный. Мы называем себя "Круг огня". Меня зовут Сейсс. Эрих Зейсс. Когда-то я был майором."

Джордж Паттон вздрогнул, его обычно румяное лицо приобрело оттенок изысканной сливы. Не часто майор мог заставить извиваться эквивалент фельдмаршала, и Сейсс безмерно наслаждался моментом. Он наклонился ближе к Паттону, шепча ему на ухо. "Я хотел лично поблагодарить вас за досье на Terminal. Без этого у меня не было бы ни единого шанса. Но этого едва ли достаточно. Нет, если я хочу выполнить надлежащую работу и выйти целым и невредимым ".

"Выкладывай, чувак", - сказал Паттон сквозь стиснутые зубы. "У вас есть ваши верительные грамоты, что еще вам нужно?"

"Будь у входа в Цецилиенхоф завтра в одиннадцать. Держи себя на виду. Я буду сопровождать вас в главный зал, и, если все пойдет по плану, тоже выйду оттуда ". Когда Паттон не ответил, он добавил: "В противном случае я не могу обещать, что произойдет с досье. Может быть, трудно объяснить, почему человек, предположительно находящийся под надзором, получил в свои руки такой секретный материал ".

"Эгон Бах незаменим для восстановления Германии", - бушевал Паттон.

"Ты имеешь в виду, что он был". Сейсс улыбнулся и, прежде чем Паттон смог спросить его, что он имел в виду, отсалютовал. "Я с нетерпением жду встречи с вами завтра утром в одиннадцать. Добрый день, генерал. Это была честь. Воистину."

Вернувшись к машине, Сейсс сосредоточился на текущей задаче. Завтра утром в десять он явится в отель "Бристоль", чтобы отправиться в Потсдам. До этого ему понадобится гражданская одежда и немного времени, чтобы изучить досье Эгона. Несмотря на всю информацию, которую ему предоставили газеты, она не могла дать ему представления об устройстве этого места. Размещение охранников, кто где сидел, где обедали лидеры, планировка самого Цецилиенхофа. Всему этому он должен научиться сам.

Зейсс пробрался сквозь толпу, наконец вырвавшись из нее на углу Вильгельмштрассе и Принц-Альбрехтштрассе. Заметив Хорша, он подобрал каблуки и зашагал немного быстрее. Это была прекрасная машина. В регистрации указано, что он принадлежал Карлу Хайнцу Гесслеру. Теперь появилось имя из прошлого. Во времена, когда Ингрид была студенткой Университета Гумбольдта, они регулярно обедали у Гесслеров. Кухня была ужасной, насколько он помнил. Ничего, кроме переваренного зауэрбратена и шпательке с комочками.

Мысль об Ингрид вызвала в памяти странные слова Эгона: "Господи, я дядя твоего мальчика". Сейсс хотел отмахнуться от замечания как от уловки, почти успешной попытки отвлечь внимание, но слова остались при нем. Он задавался вопросом, была ли Ингрид причиной, по которой Эгон приехал в Берлин. Эгон заявил, что Джадж заручился ее помощью, чтобы разыскать ее бывшего женихай. Брат и сестра никогда не ладили, но он всегда подозревал, что Эгон втайне без ума от нее. Может быть, слишком сумасшедший.

Более вероятно, это был Джадж; поимка Бауэра и последующий звонок Паттону дают Эгону достаточно оснований полагать, что американец намеревался отправиться в Берлин. Судья! Каждый раз, когда он слышал имя американца, он чувствовал ужасный холод. Инстинктивно он обернулся и осмотрел улицу позади себя. Он увидел обычную мешанину горожан: пара экстремалов, усердно работающих; одноногий ветеран, попрошайничающий; почтальон, возящийся со своим мотоциклом. Не о чем беспокоиться. Успокоившись, он понял, что наполовину ожидал увидеть надвигающегося на него американца с горящими глазами. Нервы.

Отперев "Хорш", он забрался на водительское сиденье и включил зажигание. Под бархатное рычание двенадцатицилиндрового двигателя он спросил себя, где в Берлине он мог бы спрятаться, если бы путешествовал с Ингрид Бах и два дня отсутствовал без отпуска. Ответ пришел сразу, и он улыбнулся. Почему бы не взглянуть? Ему нужно было тихое место, чтобы провести вторую половину дня, какое-нибудь достаточно уединенное место, где он мог бы без помех углубиться в досье Паттона. Кто знал? Он мог бы найти старый комплект одежды.

Еще лучше, он мог бы найти судью.

Стоя на коленях рядом с украденным мотоциклом, судья наблюдал, как Эрих Зейсс садится в элегантный родстер. Какие бы идеи он ни лелеял о том, чтобы наброситься на него и кричать о кровавом убийстве, он отказался от них в тот момент, когда увидел, как немец разговаривает с Паттоном. Насколько знал судья, каждый член парламента в округе мог быть одним из приспешников Паттона. Дождавшись, когда из выхлопной трубы повалит дым, Джадж перекинул ногу через разорванное сиденье и запустил двигатель. "Хорш" отъехал от тротуара и пополз вверх по улице. Судья позволил ему стартовать с форой в пятьдесят ярдов , затем направил мотоцикл под углом к центру дороги и погнался за ним.

Черный спортивный автомобиль ехал на север по Вильгельмштрассе, сбавив скорость перед пересечением Унтер-ден-Линден, затем резко ускорился, когда выехал на другую сторону. Судья прокладывал себе путь сквозь толпу пешеходов, едва не потеряв Сейсса, когда автомобиль резко повернул направо за угол разрушенной улицы. Открыв газ, Джадж низко пригнулся и срезал угол только для того, чтобы увидеть, как Сейсс снова поворачивает, на этот раз влево. Пилоны из мусора высотой в шесть футов загромождали дорогу. Он поблагодарил Бога за беспорядок. Один прямой удар - и Сейсс исчез бы из поля зрения.

Несмотря на это, судье приходилось бороться, чтобы не отставать. Лошадь была просто слишком быстрой. Глаза слезились от ветра, он пришел к внезапному и неприятному осознанию. Продолжение наблюдения за Сейссом было бесполезным. Было бы бесполезно пытаться арестовать Сейсса и невозможно поймать его с поличным. Если он хотел остановить его, он должен был убить его. И скоро.

В какой-то момент эти двое пересекли российскую зону. Десятки солдат Красной Армии патрулировали улицу, но, учитывая их вялую позу, было трудно сказать, были ли они на службе или нет. Лошадь повернула направо, на широкий бульвар, кишащий лошадьми, тележками и пешеходами.Блюменштрассе, гласил уличный указатель, прикрепленный к изуродованному коричневому камню. Судья узнал это имя. Почтовое отделение, откуда он украл мотоцикл, находилось где-то на этой улице.

Сейсс снова отстранился. Судья выжал газ, не желая, чтобы между ними увеличивалось слишком большое расстояние. Следуя его инструкциям, мотоцикл рванулся вперед, и в этот момент на его пути появилась тележка, доверху набитая битым фарфором. Дорога была перекрыта. Резко затормозив, он бросил руль влево. Хрюканье, и лысые шины выскользнули из-под него.

Он остановился в двух футах от тележки. Его штаны были порваны, колени и локти окровавлены. Мотоцикл был развалиной, передняя шина отогнулась сама на себя, цепь порвана и расползлась, как трехфутовый червяк. Не обращая внимания на нерешительные вопросы прохожих, он обогнул тележку, отчаянно желая увидеть Лошадь. Он заметил это в сотне ярдов вверх по дороге. Словно в знак сочувствия, он остановился, чтобы пропустить встречный трамвай, прежде чем совершить резкий поворот налево. Со вздохом бесконечного разочарования он наблюдал, как Эрих Зейсс исчезает на узкой улочке, мерцающей тенью под полуденным солнцем.

Затем его взгляд остановился на полосатом тенте упрямого бакалейщика. А над ним уличный указатель: Айхштрассе.

А потом он побежал.


Глава 50


Хлопнула дверь, и Ингрид выбежала из ванной.

"Девлин, у меня есть замечательные новости. Ты никогда не догадаешься, что ..."

Он стоял в дверном проеме, одетый в форму американского офицера, с синей папкой, зажатой под мышкой. Его лицо было жестче, чем она помнила, лишенное невинной маскировки молодости. Его щеки были впалыми. Его челюсть толще, решительнее. В уголках его глаз появились новые морщинки. Он был единственным мужчиной, которого война сделала более привлекательным.

"Форма", - сказал Эрих Зейсс, дотрагиваясь до лацкана своего пиджака. "Странно, я знаю. Я все еще привыкаю к этому сам. Это единственный способ передвигаться по городу без лишних вопросов ".

Ингрид несколько секунд смотрела на него, не зная, что сказать. Ее умение вести беседу покинуло ее вместе с воздухом из легких, и на мгновение она не могла решить, как себя вести: то ли вести себя как преданная девушка, то ли как находчивая мать, то ли как тайная сообщница, пришедшая на помощь в его поимке.

Он решил за нее. Закрыв дверь, он преодолел короткое расстояние между ними и заключил ее в объятия. Он погладил ее по волосам, и на несколько секунд ее сердце затрепетало, как шесть лет назад. Тогда он был здесь, давно потерянный объект ее обожания. Мужчина, чьи действия разрушили ее веру в себя. Источник ее силы и ее страданий. Отец ее единственного ребенка.

Она держала его столько, сколько потребовалось, чтобы понять, что она больше не любит его, а затем отпустила. "Привет, Эрих".

"Ингрид".

Она подняла руку к его щеке, желая прикоснуться к нему. Это был рефлекс; воспоминание об утраченной близости. И она остановила себя, просто стесняясь его блестящей кожи.

Сейсс оглядел ее с ног до головы, кивая головой. "Теперь я знаю, что не был дураком, позволив тебе разрушить мою карьеру".

Ингрид вырвалась из его объятий и подошла к туалетному столику, нуждаясь в расстоянии, чтобы понять смысл его слов. "Прошу прощения?"

"Я вернулся за тобой", - сказал он, следуя за каждым ее шагом. "Это было два года назад, в марте. Мы потеряли Сталинград. Все знали, что война закончилась. Вопрос был только в том, когда. Внезапно я решил, что ты важнее, чем партия или идиотские правила какого-то бюрократа. У меня не было пропуска, но я все равно ушел. Я взял спальный вагон до Мюнхена, затем поехал в Зонненбрюке. Тебя не было. К другу куда-нибудь на неделю."

"Но я был женат. Конечно, ты знал."

"Конечно", - ответил он, стоя у нее за плечом, как упрямый поклонник. "Глупо с моей стороны, но я думал, что смогу заманить тебя".

Ингрид стояла неестественно неподвижно, ее взгляд был прикован к каждой детали с таким трудом добытой чистоты в квартире. Пол, который она вытирала изъеденным молью свитером, мебель, которую она полировала кружевным платьем, пуховое одеяло, сбившееся после часового проветривания. Ее удивление не было вызвано разочарованием или сожалением. Ни на мгновение она не спросила себя "что, если". Вместо этого она была захвачена своим иммунитетом к его словам. И в этот момент она поняла, что действительно свободна от него.

"Мне никто не говорил".

"Только Герберт знал". Сейсс ухмыльнулся. "Рад знать, что кто-то может сдержать свои клятвы".

Он положил руку ей на плечо и развернул ее так, что они стояли близко друг к другу. Неприятно близко, по мнению Ингрид. Слащаво улыбаясь, он взял ее руки в свои. "С тех пор я задавался вопросом, что бы произошло, если бы я приехал на день раньше. Я задавал себе один и тот же вопрос снова и снова."

"Это в прошлом, Эрих. Теперь мы другие люди ".

"Ты бы развелась с Вилимовским? Ты бы вышла за меня замуж?"

Ингрид попыталась отвести глаза, но не смогла. Его непоколебимый взгляд принадлежал не отвергнутому любовнику, а преданному командиру. Была ранена его гордость, а не сердце. "Нет".

"А теперь, когда он мертв?"

Наконец, она отвела взгляд, ее глаза остановились на их переплетенных руках. "Долгое время после того, как ты ушел, я отслеживал твое местонахождение. Я бы позвонил своим братьям и спросил, видели ли они тебя, в безопасности ли ты. Иногда, клянусь, я хотел услышать, что тебя убили. Самое сложное, что я когда-либо делал, это перестать заботиться о тебе ".

"Мне очень жаль".

Она высвободила свои руки. "Слишком поздно для извинений, Эрих. Шесть лет. В наши дни это целая жизнь ".

"Когда ты остановился?"

"Остановить что?"

"Когда ты перестал беспокоиться?"

"Я не знаю", - сказала она. "Какое это имеет значение?"

Схватив ее за руки, он сильно встряхнул ее. "Когда?" - спросил я.

Она пристально посмотрела на него, прежде чем ответить, остро осознавая, что, несмотря на его полные любви слова, он здесь не для того, чтобы нанести светский визит. "Задолго до того, как ты "разрушил свою карьеру ради меня", у меня больше не было сил ненавидеть тебя".

Развернув плечи, она заставила себя высвободиться из его объятий. Она была напугана его грубым поведением. Он никогда не был напористым или демонстративным. Если уж на то пошло, он был полной противоположностью. Хладнокровный на грани безразличия. Он называл это Sachlichkeit, и когда она говорила, что это просто солдатская уловка, чтобы выйти из спора, он просто улыбался ей и качал своей белокурой головой.

Странное выражение промелькнуло на лице Сейсса, редкая вспышка нерешительности, и на мгновение его губы шевельнулись, как будто он собирался спросить ее о чем-то. Но так же внезапно его колебания исчезли. Развернувшись, он подошел к окну, и она сразу увидела, что его поведение изменилось. Позвоночник напрягся. Плечи откинуты назад. Он снова был солдатом, время для воспоминаний прошло и отброшено. И она знала, что была права, испугавшись, когда он впервые вошел в ее дверь.

"Как ты узнал, что я буду здесь?"

Отодвинув кружевную занавеску, Сейсс высунул голову наружу и посмотрел вверх и вниз по улице. Окна были просто деревянными рамами, стекла выбило во время битвы за город. "На самом деле, я этого не делал", - сказал он, втягивая голову обратно в квартиру. "Эгон упомянул, что ты можешь быть в городе. Он рассказал мне все о вашем крестовом походе с майором Джадж. На самом деле, я искал место, где можно было бы затаиться на несколько часов. Скажи мне, шатц, когда он должен вернуться?"

Ингрид подошла к нему, положив руку ему на плечо. "Эрих, пожалуйста, уходи. Я не скажу ему, что ты был здесь. Я даю тебе свое слово ".

Он бросил на нее озадаченный взгляд, как будто ее предложение было нелепым, затем перевел взгляд на Айхштрассе. "Скоро, я так понимаю. Или ты пользуешься этими духами весь день?" Он понюхал воздух. "Радость. Это был мой любимый. Полагаю, мне следует ревновать."

Ингрид сделала шаг назад, ее щеки вспыхнули от стыда. Она купила флакон духов на рынке под открытым небом в Тиргартене, в знак того, что нашла способ навестить свою двоюродную сестру. Теперь ее победа была разбита вдребезги, и ей нужно было найти какой-нибудь способ предупредить Девлина о присутствии Эриха.

"Это безумие, Эрих. Что бы ты ни пытался сделать, останови это. Просто уходи сейчас. Покиньте квартиру. Убирайся из страны ".

Сейсс, возможно, не слышал. Его единственным ответом был сухой смешок, за которым последовало сгорбление плеч, что сигнализировало о повышенной концентрации. "Где он был весь день?"

Ингрид была осторожна в выборе слов, желая сотрудничать, пока это не подвергало опасности Девлина. "Ищу тебя".

"Слава богу, Берлин - большой город".

Сейсс отошел от окна и отправился на экскурсию по квартире. Два шага привели его к двери, которую он запер поворотом запястья. Кряхтя, он вернулся к окнам, задернув на каждом кружевные занавески – она предполагала, что это помешает кому-либо заглянуть внутрь. Его последней остановкой была ванная. Окно над ванной вело к ржавой пожарной лестнице в задней части здания. Используя обе руки, он рывком открыл окно, смахнув немного битого стекла. Взяв одно из железных ведер, он ненадежно поставил его на поручень лестницы. Самый мягкий шаг при побеге отправил бы его с грохотом на землю тремя этажами ниже.

"И когда он ушел?" Спросил Сейсс, выходя из ванной.

"Сразу после семи".

"Во что, ты сказал, он был одет?"

Ингрид ненавидела его самодовольство. "Его униформа, конечно", - сказала она, набираясь смелости солгать. "Точно такой же, как твой".

Сейсс представлял себе это по-другому. Она бы бросилась в его объятия. Они бы обнялись, и в своей долго отвергаемой радости она простила бы его проступок. Естественно, они падали на ближайшую кровать и занимались любовью, и это было громкое, потное, земное дело. Воображаемая сцена происходила в дюжине знакомых мест – Вилла Людвиг, Зонненбрюке, даже здесь, в убежище их любовника на Айхштрассе, – и в тысяче экзотических тоже. Пища для шестилетних мечтаний солдата.

И, как в сборнике рассказов, это почти сбылось: неожиданная встреча, приглушенные голоса, нежные объятия, когда его пальцы ласкали ее волосы, все ту же блондинку виксен, которую он обожал. Даже упоминание имени Джадж и пронзительный аромат ее духов не смогли затуманить его надежду. Она хотела этого удовольствия для себя. Одно слово, и его тщательно построенный дворец рухнул на землю. "Нет".

Сейсс сел на кровать, жестом предлагая Ингрид занять место на диване в другом конце комнаты. Он достал пистолет 45-го калибра, проверил, что патрон в патроннике, затем положил его рядом с собой. Прошло шесть лет, он вздохнул. Люди изменились. Почувствовав ее цветочный аромат, его челюсти внезапно сжались.Sachlichkeit, приказал он себе.Ты больше не знаешь эту женщину.

"Шатц, я должен задать тебе еще один вопрос. Больше никаких любезностей, хорошо? Очень важно". Он подождал, пока ее глаза полностью не встретились с его. "Какие новости вы хотели сообщить судье?"

Ингрид пожала плечами и улыбнулась. "Ничего, что касается тебя. Только то, что вода снова течет."

Сейсс все еще слышал нотки ожидания в ее голосе: Девлин, у меня есть замечательные новости. Вы никогда не догадаетесь, что. "Нет", - сказал он. "Дело было не в этом. Ты был слишком горд собой. Твои щеки пылали. Что это было?"

"Я уже говорил тебе. У нас снова есть вода. Пойди проверь сам. Консьерж был здесь до того, как вы пришли."

Это была попытка игры, он отдал бы ей должное.

"Судья, сейчас он здесь, но однажды он уйдет, и снова будем только мы. Послушай, шатц, что ты собирался ему сказать?"

Ингрид открыла рот, ее губы сложились вокруг каких-то незаконченных слов, но ничего не сказала. Сейсс поднялся с кровати и опустился перед ней на колени, положив руку на одно колено. "Ты никогда не был талантливым лжецом. Правда всегда была твоей сильной стороной. Это была твоя честность, твое изобилие, вот что мы любили в тебе. Итак, Шатц, прежде чем мы пойдем дальше, позволь мне тоже быть честным ". И как раз в этот момент он очень сильно, очень осторожно сжал ее ногу, так что у нее перехватило дыхание и она захныкала. "Ты ничего не знаешь, чего я не мог бы выяснить.Verstehst-du? Закусив губу, Ингрид неохотно кивнула, и он увидел, как в ее глазах появились слезы.

"Что, в таком случае, вы хотели сказать нашему другу, Девлину Джаджу?"

Ингрид хранила молчание, ее колени подогнулись, а руки сомкнулись вокруг нее.

Жаль, подумал Сейсс, что люди были такими неразумными. Он ударил ее по щеке, и голова Ингрид отклонилась влево. Кое-что, чтобы привлечь ее внимание. Ее глаза дико уставились на него, и из ниоткуда она нанесла удар. Он отразил удар, сдернув ее с дивана и швырнув на пол. Вид ее, лежащей там, разозлил его – он ничего так не ненавидел, как неповиновение, поэтому он пнул ее в живот.

"Дорогая, не делай этого с собой", - сказал он, поднимая пистолет. "Подумай о нашем мальчике. Хотел бы он видеть, как его родители ссорятся подобным образом?"

Глаза Ингрид недоверчиво прищурились. "Ты знал?"

"До сих пор нет". Он протянул руку, чтобы помочь ей подняться, но она оттолкнула ее. "Я тронут".

"Не стоит, Эрих. Ты только что трахнул меня. Ты можешь быть его отцом, но ты не его родитель ".

Сейсс вслепую нанес удар ботинком, попав ей прямо в грудину, подняв ее на несколько дюймов над землей. Он был зол на ее наглость и мужество, зол на свою собственную склонность к сантиментам. Он не чувствовал родства из-за их общего потомства. Вместо этого он чувствовал отвращение и глупость, ее отказ от его привязанности сдерживал его готовность не обращать внимания на ее еврейское происхождение.

Ингрид с минуту корчилась на ковре, кашляя и издавая жалкие булькающие звуки. Она медленно собралась с духом и приняла сидячее положение. Ее непокорность заметно ослабевала. Чтобы убедиться в этом, он подпрыгнул, как будто собирался ударить ее снова. Она выбросила руку, чтобы блокировать притворный удар, затем съежилась на ковре, плача. Наклонившись, он помог ей сесть на диван и протянул свой носовой платок. Это было наименьшее, что мог сделать джентльмен.

"Как ты говорил..."

"Я собираюсь в Потсдам этим вечером", - прошептала она.

"Громче!"

Ингрид прочистила горло, повысив голос. "Мой двоюродный брат является членом президентской делегации. Чип Де Хейвен. Сталин устраивает званый вечер в честь Трумэна, а те, кто остался позади, устраивают небольшую вечеринку в Маленьком Белом доме. Мы встречаемся в "Эксельсиоре" в семь."

Сейсс кивнул. Маленький белый дом. Кайзерштрассе, 2. На карте в досье было указано его местоположение и поэтажный план; на другой - вилла Сталина на Гавеле. Он изучал оба варианта после того, как убил Джаджа. "Кто тебя пригласил?"

"Американский репортер. Его зовут Росси".

Сейсс сел рядом с ней, положив руку ей на плечи. "Почему ты просто не сказал мне в первую очередь? Как глупо с твоей стороны навлекать это на себя. Все для того, чтобы делать работу, американцы должны заботиться о себе сами ".

Он притянул ее к себе и поцеловал в волосы. Она была заметно худее, чем когда он видел ее в последний раз – скулы более выражены, глаза намного больше, талия отсутствует, – но ее стройная фигура служила только для того, чтобы сделать ее более привлекательной, чем она была. Зрелость добавила последние штрихи к незаконченному шедевру. Видя, что она не сопротивляется, он снова поцеловал ее, на этот раз в щеку. Опустив руку ниже, он повернул ее за талию так, чтобы она смотрела на него более прямо. "Итак, у нас есть мальчик", - сказал он. "Улыбнись. Будь счастлив, что его отец жив. Ни один мальчик не должен расти без своего папы. Мы снова вместе. Так и должно быть ".

"Никогда", - сказала она, и он почувствовал яд в ее словах.

Передернув плечами, она попыталась встать, но крепкая рука, обхватившая ее за спину, остановила ее попытки. Он соскользнул с дивана и повернул голову к ней. Ее губы были сухими и потрескавшимися. Почувствовав, как она пошевелилась, он усилил хватку и положил руку ей на грудь. Она всегда была чувствительной там, вспоминал он. Он прижался к ней всем телом, чтобы она почувствовала его влечение, затем просунул два пальца, чтобы расстегнуть его брюки.

Как раз в этот момент железное ведро звякнуло и с грохотом скатилось с трех лестничных пролетов.

Пораженная Ингрид ахнула и обняла его крепче. Сейсс стряхнул ее с себя, вскочил на ноги, схватил пистолет и побежал в ванную. Пожарная лестница застонала, когда кто-то поднялся по ступенькам. Высунув голову из окна, он заметил копну темных волос, поднимающуюся по ржавой лестнице. Он навел пистолет на цель и взвел курок. Это был мужчина, и он быстро приближался, но где была форма, о которой упоминала Ингрид? Сейсс ждал, зная, что выстрел срикошетит от строительных лесов. Он не хотел стрелять. Выстрел привлек бы нежелательное внимание. Фигура обогнула лестницу. Голова высунулась из моря металлических планок, выжидающе глядя вверх, и Сейсс уставился на измазанное грязью лицо мальчика-подростка.

"Он заплатил мне. Он заплатил мне", - кричал мальчик, подняв руку, чтобы отразить пулю Сейсса.

Сейсс не слышал его.

К тому времени дверь в квартиру Ингрид с грохотом распахнулась, и Девлин Джадж бросился через комнату с зазубренным куском трубы в руке.


Глава 51


"_Raus! Raus!_"

Девлин Джадж бросился через комнату, размахивая тяжелой свинцовой трубой. Он крикнул Ингрид, чтобы она убиралась из квартиры, но она стояла как вкопанная. Его уловка дала им несколько секунд, не больше, и воспользоваться ими они могли только благодаря скорости и неожиданности.

Сейсс выбежал из ванной, непонимание на его лице сменилось гневом, а затем решимостью. Его рука резко поднялась, и он навел дуло кольта на цель. Прежде чем он успел выстрелить, Ингрид была рядом с ним, ее руки работали, чтобы вырвать пистолет из его хватки. Судья вскочил на кофейный столик и бросился на немца. Пистолет дернулся раз, другой. Шум был мучительно громким, в ушах стоял невыносимый звон. Порох от дульного разряда обжег ему щеку, и в следующее мгновение он столкнулся с Зейссом, его голова ударила немца по ребрам. Импульс полета отбросил обоих мужчин к стене. С глухим стуком они приземлились беспорядочной кучей.

Судья снял его левое предплечье и прижал Сейсса к земле. Глядя в его черствое, уверенное лицо, он пережил все горькие эмоции последних десяти дней. Его унижение от того, что его одолели на Линденштрассе, его разочарование из-за того, что он позволил Зейссу сбежать из арсенала, и его невысказанный гнев и желание отомстить от имени своего брата, Фрэнсиса Ксавье. Эти чувства и еще сотня других, для которых у него не было названия, мгновенно, неконтролируемо нахлынули на него. Подняв свободную руку, он нанес два быстрых удара сверху вниз. Первый удар пришелся точно в щеку Сейсса. Второй мяч скользнул по его подбородку и задел пол, заставив судью потерять равновесие. И в это мгновение кулак Сейсса взорвался, как свернутая пружина, товарный поезд на вертикальном пути врезался ему прямо в челюсть. Зрение судьи потемнело, и его зрение сократилось до узкой полосы света, зернистой и расфокусированной. Он упал на пол, и его голова ударилась обо что-то твердое и неровное. Ошеломленный, он убрал руку за спину, и его пальцы затанцевали по холодному металлу пистолета Сейсса. Открытие и сопутствующая ему перспектива сладчайшей мести оживили его.

С трудом поднявшись на ноги, судья с тревогой отметил, что Сейсс тоже поднялся и подталкивает Ингрид к двери. Судья прицелился в плоскость спины Сейсса. Спусковой крючок ласкал его палец, как губы, к уху, умоляя его выстрелить. Он колебался. Выстрел с такого близкого расстояния мог бы легко пройти сквозь Сейсса и убить Ингрид тоже. Он крикнул, чтобы эти двое остановились, но даже когда он говорил, Сейсс развернулся, заслоняя Ингрид перед собой. У него в руке был еще один пистолет, и когда Джадж бросился за диван, он взорвался. Пуля ударила в стену позади него, наполнив воздух испарениями бетона. Ингрид закричала, и когда он поднял голову, квартира была пуста.

Судья подбежал к двери и высунул голову в коридор. В его сторону полетели еще два выстрела, но ни один из них не был близок. Сейсс выигрывал время, совершая отступление к Хоршу с Ингрид, щитом из плоти и крови. Судья соскользнул вниз по лестнице, прижавшись спиной к стене. Он отчаянно пытался остановить Сейсса, но благоразумие заставляло его останавливаться на верхней площадке каждой площадки, продвигаться дюйм за дюймом, пока он не мог быть уверен, что следующий пролет свободен.

Выйдя на улицу, он не удивился, увидев, что Сейсс затащил Ингрид в черный родстер. Она была наполовину внутри спортивной машины, ее размахивающие руки оказывали слабое, хотя и неэффективное сопротивление. Сейсс ткнул пистолетом ей в ребра, достаточно сильно, чтобы судья поморщился. Он крикнул ей, чтобы она успокоилась, делала, как он сказал, и она перестала сопротивляться. Он просунул ее голову в тесное отделение и забрался рядом с ней.

Двадцать ярдов отделяли судью от машины. В двадцати ярдах от женщины, о которой он заботился, и мужчины, которого он хотел убить. Скрывая свое тело внутри входа в здание, он выпустил патрон и провел большим пальцем по пулям. Пять пуль плюс одна в морду. Он представил, как прорывается сквозь защиту здания и прокладывает себе путь к машине, увидел стреляные гильзы, вылетающие из кольта, когда он разряжает его в туловище Сейсса. Это было безумие. Сейсс забрал бы его в тот момент, когда он покажется. Ему в голову пришла идея. Шины, подумал он. Стреляйте по чертовым шинам!

Вытянув руку, судья выглянул из здания. Молодая пара, идущая рука об руку, прервала линию его огня. Увидев его пистолет, они развернулись и побежали вниз по улице. Как раз в этот момент двигатель Horsch резко взревел и загорелся. Судья вышел из своего укрытия и начал стрелять. Один, два, три выстрела. Все промахи. "Хорш" с визгом оторвался от тротуара, содрогаясь при выполнении поворота на сто восемьдесят градусов. Судья побежал за ним, яростно стреляя по шинам, молясь, чтобы ни одна шальная птица не повредила бензобак. Он не рискнул выстрелить в плотно сбитый силуэт внутри кабины. Внезапно он услышал сильный хлопок, громче даже, чем выстрелы, и левое заднее колесо взорвалось. Ингрид скорее почувствовала, чем услышала, как лопнула шина. Это было так, как будто кто-то пнул машину, выбив из-под нее ногу. "Хорш" свернул влево, и Эрих схватился обеими руками за руль, чтобы скорректировать курс автомобиля, позволив пистолету упасть на половицу у его ног. Улучив момент, Ингрид прыгнула. Ее ребра сильно болели в том месте, куда он ткнул ее пистолетом, но ей удалось вывернуться, перекинуться через подлокотники и схватиться за руль. Схватившись за круг из полированного дерева, она дернула его вправо и держалась изо всех сил. Машина врезалась в бордюр, отскочила, затем выбралась на тротуар. Сейсс поднялся со своего места и нанес ей сильный удар локтем в грудь. Вскрикнув, она выпустила руль и упала на дверь. Он крутанул руль влево, но к тому времени было слишком поздно. Двигаясь со скоростью сорок миль в час, "Хорш" сбил пожилого мужчину, а затем пробил фанеру магазина электротоваров. Ингрид закрыла лицо обеими руками, желая закричать, но обнаружила, что страх загнал крик глубоко в горло. Это не имело значения. К тому времени мир звал ее – расколотое дерево, бьющееся о машину, яростный протестующий вой двигателя, шины, ищущие опоры на скользком цементе, и, превыше всего, Эрих, кричащий машине остановиться, остановиться, остановиться. Скользя по опустевшему демонстрационному залу, Horsch врезался мордой в заднюю стену и резко остановился.

Сейсс увидел приближающееся столкновение. Упершись одной рукой в рулевую колонку, другой - в ручной тормоз, он позволил шоку прокатиться по себе. Он подождал мгновение после того, как машина остановилась, сделал глубокий вдох, затем провел инвентаризацию жалоб своего тела. У него болело предплечье. Его грудь болела (после столкновения с судьей), а лодыжка странно пульсировала. Он надеялся, что она не сломана. Он поднес руку ко лбу, ожидая увидеть кровь, но она была чистой. Удивительно, но ветровое стекло не разбилось.

Он взглянул на Ингрид. Она была ошеломлена и неподвижна, но, по-видимому, невредима. Он вспомнил ее нелепую попытку изобразить браваду, увидел, как она вцепилась в руль, дергая его, как бешеная, и пришел в ярость. Во всем этом была ее вина. Пошарив рукой по полу, он нашел Браунинг, затем повернулся к ней лицом.

"Мне жаль,шатц", - сказал он. "Но на самом деле, я не могу допустить, чтобы ты и дальше портил мне жизнь".

Без дальнейших церемоний он приставил дуло пистолета ко лбу Ингрид и нажал на спусковой крючок.

Ничего не произошло.

Извлекая патрон, он увидел, что у него закончились патроны. Черт.

Не обращая внимания на Ингрид, Сейсс попытался завести машину. Он снова и снова включал зажигание, но после нескольких болезненных вздохов двигатель совсем заглох. Ингрид рассмеялась, но не сделала ни одного движения в его сторону. Дверь намертво примерзла, поэтому он выбрался через открытое окно. Его первые шаги были неуверенными. Острая боль пронзила его лодыжку. Растяжение связок, ничего хуже. Достигнув тротуара, он увидел, как Джадж во весь опор бежит вверх по улице. Он никогда бы не стал спринтером, но его форма была неплохой. И с этим оружием ему не нужно было побеждать, хватило бы секунды с близкого расстояния.

Сейсс расстегнул куртку и трусцой побежал вверх по дороге. Движение залило его растянутый сустав кровью, и в течение нескольких шагов он думал, что может потерять сознание. Удлинив свой шаг, он был рад почувствовать, что боль утихает. У входа в магазин собралась толпа зевак. Сгоревшие танки и разорванные зенитками самолеты были в прошлом, но американский офицер, врезавшийся на Horsch roadster в магазин по соседству ... это было новое зрелище. Судья встретился с ним взглядом, затем прекратил преследование и вбежал в магазин. Идиот! Он действительно заботился о девушке. Ингрид, должно быть, освободилась, потому что полсекунды спустя Судья вернулся, возобновив преследование с новой энергией. Их разделяло сорок ярдов. Придавая дополнительный вес своей ослабленной конечности, Сейсс был рад обнаружить, что она принимает нагрузку. Он побежал быстрее, и расстояние между ними быстро росло.

И пока он бежал, он заметил любопытные взгляды, брошенные в его сторону местной знатью. Необычно было видеть, как американец убегает от немца. По крайней мере, не в Берлине. Прокручивая это наблюдение в уме, Сейсс нашел изящное решение своей проблемы. Отличный способ покончить с этой нелепой шарадой раз и навсегда.

Доехав до следующего поворота, он повернул налево и направился на запад. Эйхштрассе находилась практически на границе американской зоны оккупации. Это был всего лишь вопрос времени, когда он наткнулся на американскую инсталляцию. Солнце припекало ярд арм, и вскоре он вспотел, его рубашка была влажной, а пиджак плотно облегал плечи. Не желая, чтобы судья выдохся, он замедлился, позволив ему немного продвинуться. Секундой позже судья завернул за угол. Он перешел на уверенный шаг и, хотя сильно вспотел, выглядел готовым пробежать еще пять километров. За его плечом стояла Ингрид Бах. Когда она успела превратиться в такую спортсменку?

Вспомнив о пистолете, Сейсс ускорил темп. Он услышал, как судья крикнул "Стоп!", и не прошло и секунды, как над головой просвистела пуля, прозвучавшая в непосредственной близости, как жужжание пьяного шмеля. Затем он увидел это. В квартале вверх по дороге с балкона белого оштукатуренного здания - agemeindehaus или районного правительственного учреждения - развевался американский флаг. Он улыбнулся, глядя на красные и белые полосы, колышущиеся на легком ветерке. Это был не тот флаг, которому он когда-либо хотел отдать честь, но это был тот, которому он добровольно подчинился. Заключенные на Восточном фронте не могли рассчитывать на батончики "Херши", "Будвайзер" или "Лаки страйкс" как на часть своего ежедневного режима. Он нарочно споткнулся, желая, чтобы Судья продвинулся на несколько футов, и ему пришла в голову мысль, что он рыбак и что он нога за ногу наматывает большой улов. Приближаясь к американскому флагу, он закричал самым громким голосом.

"Быстро окажи мне какую-нибудь помощь. Сумасшедший нацистский ублюдок пытается убить меня. Кто-нибудь спустится сюда?"

Прошло мгновение. Никто не ответил, и Сейсс почувствовал, как холод пробежал по его телу. Это было в среду днем. Возможно, как и немецкие школы, американцы закрывали свои двери после двенадцати часов в середине недели. Так же быстро, хотя его страхи развеялись. Двери оштукатуренного здания распахнулись, и четверо солдат сбежали вниз по лестнице, у каждого в руках была винтовка М-1.

Судья увидел американский флаг и улыбнулся. Он поймал бы Сейсса. Он бы все объяснил командиру, и на этом все было бы закончено. С Белым львом было покончено. Осталось всего несколько шагов. Втянув подбородок, он проигнорировал огонь, охвативший его легкие три квартала назад, и заставил колени подняться выше, а ноги двигаться быстрее. Сейсс остановился и махал взводу солдат в его направлении, говоря что-то о "сумасшедшем нацисте", "военных преступниках" и "убийстве". В своем перегретом состоянии судья не мог разобрать всего.

"Я американский офицер", - крикнул он, когда оказался на расстоянии плевка от солдат. "Этот человек - сбежавший военный преступник". Но он слишком запыхался, чтобы его поняли. Его отрывистое опровержение звучало больше как "офзер", "авр кримнал". Он говорил точно так же, как бешеный нацист, которым, по словам Сейсса, он был. Теперь джи были повсюду вокруг него, и ему не нравилось, как они на него смотрели. Сейсс стоял позади них. Судья поднял руку, чтобы перевести дыхание, уставившись на Сейсса всего в десяти футах от себя, тяжело дыша: "Я амери..."

Приклад винтовки с хрустом врезался ему в затылок, и он больше ничего не сказал.


Глава 52


Отель "Эксельсиор". Семь часов. В баре.

Прибыв в назначенный час, Эрих Зейсс неторопливо вошел в тускло освещенный холл и проложил себе путь через плотную, шумную толпу. Их жизнерадостная болтовня имела неумолимое качество надвигающегося прилива, прилива и отлива, становящегося все громче. Это был звук, издаваемый мужчинами и женщинами, которые напивались и которым было наплевать. Он занял место в дальнем конце бара из красного дерева и заказал пиво – HackerPschorr, спасибо. Сегодня подойдет только его любимый. Будь он в Мюнхене, он бы попросил еще тарелку крендельков и немного горчицы, но это был Берлин - американский Берлин, – поэтому он ограничился миской черствого арахиса.

Принесли пиво, и он сделал большой глоток. Закрыв глаза, он наслаждался морозной пеной, стекающей по горлу и охлаждающей желудок. Он сделал глубокий вдох и попытался расслабиться на минуту или две. Это было тревожное время. Время между заплывами. Время держать мышцы в тепле. Время сосредоточиться на финальном событии.

Это было невозможно. Слишком много всего произошло за день. Слишком многое было еще впереди.

Он оставался в the gemeindehaus в Wedding достаточно долго, чтобы увидеть, как пьяного судью увозят в наручниках, а Ингрид вместе с ним берут под стражу. Она совершила ошибку, крича, что судья был американцем, в то время как с не меньшей энергией настаивала на том, что Зейсс был немцем, военным преступником и наемным убийцей, который хотел убить президента, в придачу. Солдаты посмотрели на нее как на сумасшедшую, но минуту спустя один из них достал листовку с фотографией судьи, в которой говорилось, что его разыскивает главный маршал за дезертирство и препятствование правосудию. Может быть, она была не такой уж сумасшедшей, в конце концов. В любом случае, судья будет содержаться под стражей минимум двадцать четыре часа. Спасибо дорогой Ингрид, это было все время, в котором нуждался Сейсс.

Допив пиво, он со стуком поставил кружку на стойку, щелкнул пальцами и влился в общий гвалт. Время двигаться. Он искал маленького дородного американца с пивным животиком и козлиной бородкой, репортера по имени Росси. Отлично, подумал он, еще один итальянец, и подумал, остались ли такие на Сицилии. Мужчины в толпе были наполовину военными, наполовину гражданскими, но все они говорили об одном и том же: Сталин, проклятые богом русские и о том, что им лучше следить за тем, кем они помыкают.

Приняв дружелюбный вид, он пробрался сквозь толпу, похлопывая по странному предплечью и спрашивая его владельца, не видел ли он Росси поблизости. Третий мужчина, к которому он подошел, полностью соответствовал описанию Ингрид. "I'm Hal Rossi. Кто смотрит?"

Сейссу он сразу не понравился. Сальная улыбка, танцующие глаза. Он был наполовину слишком бойким. "Дэн Гэвин", - ответил он достаточно громким голосом, чтобы заставить любого уважающего себя немца съежиться. "Я так понимаю, сегодня днем ты столкнулся со своей близкой подругой, Ингрид Бах?"

"Да, да, я уверен, что сделал", - сказал Росси. "Она милая девушка. Она скоро приедет, не так ли? Мы можем уехать в любое время ".

Сейсс серьезно покачал головой. "Боюсь, она не присоединится к вам этим вечером. Ей стало плохо около пяти. Она что-то съела. Как они это называют? Берлинский животик?"

Росси выглядел так, будто его мать упала замертво, целуя его на ночь. "Нет. Неужели? Боже, мне жаль это слышать. Обязательно передайте ей мои наилучшие пожелания скорейшего выздоровления ".

Сейсс обещал передать ей сообщение. "Послушай, Хэл", - добавил он, прежде чем несчастная Ами смогла уйти. "Ингрид поинтересовалась, могу ли я пойти вместо нее. Я уверен, она сказала тебе, что ей нужно сказать Чипу Де Хейвену что-то важное. Я знаю Чипа всегда, и я не хочу подводить Ингрид. Это бы так много значило для нее. Есть место для другого тела?"

Росси похлопал себя по предплечью, подавая знак подойти ближе. "Это все настолько серьезно?" он прошептал: "Ингрид была очень взволнована из-за того, что должна была увидеть Де Хейвна. Она сказала, что из этого может получиться достойная история ".

Сейсс смотрел то в одну, то в другую сторону, как будто боялся посторонних ушей. "Не будучи слишком драматичным, я должен признать, что это так. Но вряд ли что-то заслуживающее освещения в печати. На самом деле, это семейное дело."

"Цифры". Росси пожал плечами, оживившись секундой позже, когда он вновь обнаружил некоторую искру внутреннего воодушевления. "Ну, Дэнни, малыш, ты не такой хорошенький, как твоя сестра, но если мне повезет, после того, как ты поговоришь с Чипом, ты подберешь мне одну или две комбинации из пятикарточного стада".

Сейсс улыбнулся про себя. К черту Паттона и встречу в "Сеслиенхофе" завтра утром в одиннадцать. Он собирался в Потсдам сегодня вечером. "Любезно с твоей стороны взять меня с собой, Хэл, но, возможно, я прошу слишком многого".

И они вместе направились в бар, чтобы укрепить свою новую дружбу.

У Сейсса был только один вопрос. Что, черт возьми, такое "пятикарточный стад"?

"Форд", в котором находились Эрих Зейсс, Хэл Росси и еще трое наполовину пьяных американских газетчиков, въехал на Кайзерштрассе, 2 в 9.15. Если они и опоздали на час, то, по крайней мере, хорошо использовали это время. Пятерых приятелей лучше было не найти нигде в Германии. Четверка солдат окружила машину, открыв двери по сигналу. Выбравшись из седана, Сейсс отдал честь старшему офицеру и последовал за Росси и остальными в дом.

"Маленький белый дом" был неуклюжей домашней жабой; неулыбчивый трехэтажный дворец, выкрашенный в светло-горчичный цвет, с узкими окнами и покатой крышей из красной дранки. Расположенный на широком холме с видом на Ванзее, он, однако, имел прекрасный вид на озеро.

Сейсс остановился на передней площадке, желая осмотреть территорию. Дюжина солдат слонялась по двору, болтая с недавно прибывшими шоферами. У ворот стояла пара русских часовых, их напряженная поза свидетельствовала о том, что они играли в основном церемониальную роль. В этом нет угрозы. Но неподалеку в лавандовых сумерках поджидали отборные войска Сталина, патрулировавшие лесистые холмы и долины Бабельсберга и прилегающего к нему населенного пункта Потсдам.

Пересекая границу с Потсдамом, Зейсс был поражен огромным количеством войск Красной Армии, которые Сталин отправил для обеспечения безопасности. Весь путь к Маленькому Белому домику был выложен зеленым горошком. И все же его пытливый взгляд не остановился на обочине дороги. Он быстро различил группы солдат, бродящих по лесистым холмам. Он прочитал заметку в досье Паттона, в которой говорилось, что "Сталин обещает держать человека за каждым деревом". Автор мог бы добавить "и пистолет-пулемет тоже".

Вечеринка внутри была в самом разгаре. В главном салоне горел свет, и Сейсс смог разглядеть группу седовласых мужчин, сидящих вокруг карточного стола, поглощенных своими руками. Кто-то плохо играл на пианино и пел еще хуже. Он позволил своим спутникам идти впереди по коридору, убедившись, что ему удобно держаться сзади. Его первым делом было выбраться из дома. Уходи немедленно, и у него было бы десять или пятнадцать минут, пока один из его новых приятелей не заметил бы его отсутствия. Если бы удача была на его стороне, они были бы либо слишком напряжены, либо слишком заняты хорошим набором карт, чтобы заметить.

Не дай бог ему увидеть Чипа Де Хейвена. Он понятия не имел, как выглядел этот человек, был ли он молодым или старым, толстым или худым. Как объяснить его мошенничество, не представлял. Никакие слова не могли скрыть его подозрительного присутствия. Кто-нибудь просил показать его удостоверение личности или приказы, и все, что он мог предоставить, был жетон солдата, убитого девять месяцев назад во Франции. Это была ситуация, из которой не было выхода. Нет, решил он, он не мог видеть Чипа Де Хейвена.

Пробормотав что-то о том, что ему нужен туалет, он вернулся в фойе и побежал наверх. Он нашел ванную на полпути по коридору и запер за собой дверь. Подойдя к раковине, он умыл лицо холодной водой, желая избавиться от последствий выпитого алкоголя. Он поднял руку перед собой, пытаясь держать ее ровно. Его отражение в зеркале выдавало постоянную дрожь, и внезапно он почувствовал, как его сердце бешено колотится в груди, как будто оно пыталось освободиться от привязи. Он сделал несколько глубоких вдохов , и паралич исчез.Стой прямее, сказал он себе.Выше голову. Ты в своей стихии. В тылу в форме другого человека. Бранденбургер.

И пока он смотрел на его лицо, решаясь принять этот последний вызов, он начал излагать свой план добраться до Рингштрассе 2, частной резиденции Сталина, расположенной не более чем в пяти километрах отсюда, где этим вечером Великий маршал Советского Союза принимал Уинстона Черчилля, Гарри Трумэна и их высших советников. Без сомнения, это был довольно пышный праздник. Зайсс присутствовал на подобном ужине тремя годами ранее, когда Гитлер чествовал Муссолини в Берлине после дерзкого побега последнего из Гран–Сассо, и он знал, что это будет шикарное мероприятие - водка, икра, музыка, произведения. Ни у кого не было такого комплекса неполноценности, как у большевиков. Что еще более важно, он знал, что меры безопасности будут не просто жесткими, это будет невозможно. Официальный список гостей существовал бы, и независимо от чрезвычайной ситуации, никто, не прошедший надлежащую проверку, не был бы допущен. Следовательно, у неизвестного американца не было бы никаких шансов получить допуск. Тем не менее, правильный русский мог бы это сделать.

Внимание Сейсса упало на его карман, где он держал между пальцами плотный листок бумаги размером с паспорт. Сняв его, он прочитал название и обозначение подразделения. Полковник Иван Тручин, Пятьдесят пятое полицейское управление НКВД. Родился 2 августа 1915 года в Сталинграде. В течение двух месяцев летом сорок третьего он выдавал себя за великого Тручина, защитника Сталинграда, расхаживая взад и вперед по улицам Минска, предлагая командующему округом свои советы по правильному размещению артиллерии, танков и войск для защиты от предстоящего немецкого нападения. Он явился без предупреждения, не имея ни приказов, ни адъютанта, просто неоспоримой уверенности, равной божественному праву. И они прислушались к его совету. Разве не НКВД, опасаясь массового дезертирства во время битвы за Сталинград, выстроил каждый взвод, каждую роту, каждый батальон и выстрелил в голову каждому десятому человеку, чтобы преподать суровый, но столь необходимый урок? Если они не доберутся до тебя, это сделаем мы. Не НКВД ли ликвидировал весь офицерский корпус в ходе чисток тридцать шестого и тридцать седьмого годов. Миллион или два, кто считал? Разве Лаврентий Берия, глава НКВД, не был ближайшим доверенным лицом Сталина? Один проигнорировал полковника советской тайной полиции на свой страх и риск – на свой очень большой риск.

Значит, это был бы Тручин.

Он бросил на себя последний взгляд в зеркало. "Жить опасно", - прошептал он и, мрачно улыбаясь, вышел из ванной. Во дворе он поймал сержанта Шнайдера, шофера, который вез их из Берлина.

"Садись в машину", - сказал он. "Я должен вернуться в город. Звонил генерал Паттон. Я нужен ему прямо сейчас ".

Шнайдер был грубоватым деревенским парнем с гор Вермонта, "Зеленым горным рейдером", как он с гордостью говорил, который прибыл в Германию всего месяц назад. Не из тех, кто ставит под сомнение приказы офицера, он отдал честь и открыл заднюю дверь. Сейсс забрался внутрь, устраиваясь на широкой кожаной банкетке. Когда Шнайдер вывел автомобиль из ворот на Кайзерштрассе, он наклонился вперед и похлопал его по плечу.

"Меняем план, спортсмен. Мы направляемся к дому Сталина. У меня есть сообщение для президента Трумэна ".

Шнайдер сиял от возбуждения, его взгляд метнулся к зеркалу заднего вида. "Но вы сотрудник по связям с общественностью, не так ли? Я имею в виду, это то, что я слышал, как ты говорил всем по пути к выходу ".

Очевидно, Шнайдер слушал так же хорошо, как и говорил.

"Не верьте всему, что слышите", - сказал Сейсс с правильной смесью гордости и незаинтересованности. "Рингштрассе, 2. Знаешь, где это находится? Президент ждет меня ".

"Да, сэр". Пока Шнайдер разгонял "Бьюик" по извилистой дороге, Зейсс вглядывался из окна в тенистые холмы, выискивая признаки усиления охраны. Он увидел их сразу. Целые взводы пехоты отдыхают на обочине дороги. Внезапное скопление бронетранспортеров. Множество колючей проволоки, натянутой с интервалом в пятнадцать футов вдоль земли. Они были уже близко. Очень близко.

Поднявшись на холм, они наткнулись на будку охраны и полосатый столб, преграждающий путь. Трое солдат вытянулись по стойке смирно, когда офицер выбежал из временной будки.

Сейсс не хотел, чтобы он разговаривал с сержантом Шнайдером. Распахнув дверь, он выскочил из машины и перехватил коренастого мужчину у переднего бампера.

"Добрый вечер, полковник", - сказал он, заметив золотой лавр, украшавший эполеты русского офицера, и отметив синюю полоску, указывавшую на то, что он был сотрудником тайной полиции. "Меня зовут Гэвин. Дэниел Гэвин. У меня срочное сообщение для президента Трумэна. Только глаза."

"Мне жаль, капитан. После этого момента незваные гости не допускаются. Если вы хотите, я могу позвонить и позволить вам поговорить с одним из сотрудников службы безопасности вашего президента. Может быть, мистер Кэхилл? Если необходимо, он может приехать и забрать тебя ".

Русский указал на караульное помещение и любезно улыбнулся. Черные волосы, подстриженные под щетину, ярко выраженные скулы и единственная щетинистая бровь, образующая непрерывную изгородь над глазами, - он был монгольским воином до мозга костей. Но его английский был безупречен и без акцента. Произнесенный елейным голосом, продуктом лучшей дипломатической школы Москвы, он был таким же беглым, как и у Сейсса.

"Это очень любезно с вашей стороны", - сказал Сейсс. "Я так понимаю, у вас есть прямая линия?"

"Сюда". - Сказал он. Сейсс последовал за ним в хижину, но прежде чем полковник смог поднять трубку, он наклонился ближе и заговорил с ним на землистом русском языке коренного грузина. "Добрый вечер,товарищ. Я хвалю тебя за твой английский. Безупречен. Я только хотел бы, чтобы у тебя был такой же контроль над своими людьми. Ты в курсе, что в миле назад у нескольких из них был небольшой уютный костер, разведенный вне поля зрения главной дороги? Вы бы видели их, курящих американские сигареты и хихикающих, как кучка девиц ".

Прежде чем полковник смог задать вопрос или выразить свое несогласие, Сейсс вручил ему удостоверение личности с именем Тручина. Пока полковник изучал это, Сейсс продолжал говорить. "Я потерял достаточно людей под Сталинградом, чтобы наплевать на это мелкое дерьмо. Но сделай мне приятное. Пришлите человека назад, чтобы разобраться с этим, не так ли, полковник..."

"Klimt."

"Генерал Власик был бы не слишком рад обнаружить, что его люди бездельничают. "Тигр" - это символ дисциплины, не так ли?"

Сейсс передал Климту телефонную трубку. Он мог только молиться, чтобы информация о российских мерах безопасности в досье Паттона была верной, и что Власик действительно был командующим офицером. "Итак. Пожалуйста."

На лице Климта появилось озабоченное выражение. Нарушение служебных обязанностей наказывалось пулей в затылок как для подозреваемых, так и для их командиров. Полковник набрал номер, затем пролаял несколько приказов дважды выслать патруль на Дингельштрассе. Вешая трубку, он сохранял подозрительный хмурый вид, который предполагал, что он был побежден только наполовину. "Могу я поинтересоваться, товарищ генерал, что вы делаете в американской форме?"

Сейсс прикурил "Лаки Страйк" и протянул полковнику пачку. "Кто-то должен рассказать товарищу Сталину, что задумал американский президент. С твоим английским я удивлен, что тебя не выбрали ".

Климт усмехнулся, беря сигарету. "Увы, не повезло".

"А ты, ты откуда? Киев?"

Климт просиял. "Да, у тебя хороший слух. Я думал, что избавился от своего акцента давным-давно ".

Но Сейсс больше не слушал. Он подошел к "бьюику" и открытой ладонью стукнул его по капоту. "Okay, Schneider. Дальше все просто замечательно. Полковник Климт любезно согласился проводить меня в последний небольшой путь. Иди домой".

Сейсс обошел перекладину, ни разу не оглянувшись назад. Мгновение спустя он услышал топот пары ботинок позади него. Климт появился рядом с ним, с красным лицом от разочарования и нерешительности.

"Ну?" - спросил Сейсс. "Заводи гребаную машину, ты, жалкий придурок. Ты думаешь, я пришел только для того, чтобы рассказать тебе о твоих никчемных солдатах? У меня срочное сообщение для товарища Сталина".

Все сомнения, которые оставались у Климта, были развеяны насмешливым голосом Сейсса. Только настоящий русский мог так основательно оскорбить другого. "Да, товарищ Тручин". Прямо сейчас".

Но, наблюдая, как русский полковник бросился за своей машиной, Сейсс позволил себе лишь покраснеть от удовлетворения. Попасть внутрь было самой легкой частью. Его беспокоило то, что он выходил наружу.


Глава 53


Комната была удручающе маленькой, шесть на восемь, без окон, ее единственным украшением был трехногий табурет, голая лампочка, свисающая с потолка, и отвратительная, всепроникающая вонь сломанной сантехники. Судья мерил шагами его длину, прижимая скованные руки к груди, покинутый паломник, взывающий к Всевышнему. Его колени были в струпьях; локти тоже. Его щеку покалывало, когда тысячи крупинок пороха пробивались из его кожи. Его голова пульсировала от злобных слов нетерпеливого члена парламента. Но его физический дискомфорт был скорее благословением, чем проклятием, часто повторяющаяся песнь удерживала его разум бдительным, сосредоточенным. Признать боль, застонать, даже поморщиться, означало признать поражение. Нет, прошептал он себе под нос. Сейсс не выживет.

Он понял, что надежда стала его последним оружием.

Их заперли в 3:45, и он не был уверен, сколько времени прошло с тех пор. Через час. Двое. Может быть, больше. Без часов и без возможности наблюдать за внешним миром у него была только жажда засечь время. Некоторое время назад охранник бросил в столовую набор с кусочками говяжьей вырезки на тосте – "дерьмо на гальке". Ни он, ни Ингрид к нему не прикасались.

Шум голосов в соседних комнатах привлек его внимание. Судья остановил расхаживание своего фанатика, когда дверь распахнулась. Яркий свет позднего дня затопил комнату, заставляя его прищуриться, чтобы разглядеть внушительный силуэт, заполняющий дверной проем.

"Вот и мой мальчик. Опять сам себя сильно потрепал. Посмотри на себя. Не лучше, чем сам Джерри, и пахнет так же плохо ". Какое бы удивление судья ни испытал, увидев Спаннера Маллинса, оно перевесило его облегчение.

"Он здесь, Спаннер. Он в Берлине".

"Я так и понял, парень. Так я и понял". Маллинс вошел в комнату, мягко похлопав ладонью по воздуху в знак того, что его бывший подопечный должен соблюдать тишину. Вполголоса он добавил: "Ты можешь рассказать мне подробности, когда мы останемся наедине.

"А вы", - сказал он, снова грубоватый полицейский, обращаясь к Ингрид, - "мисс Бах, я так понимаю? Приветствую вас, мэм. Просто расслабься. Все будет хорошо. Я немедленно заберу вас обоих отсюда."

"Спасибо тебе. Это очень любезно ". Ингрид поднялась на ноги, и судья мог видеть, как беспокойство исчезло с ее лица. Маллинс был просто приятным голосом, ширококостным авторитетом, которого ее воображение призвало расставить все точки над "i".

В течение десяти минут он приказал снять наручники с судьи, расписался за их освобождение и принес им по стакану воды и бутерброду с болонской колбасой. За пределами окружного гарнизона он усадил их в четырехдверный "бьюик", ровная черная окраска которого говорила скорее о полицейском, чем о военном использовании.

"Эксельсиор", - крикнул судья с заднего сиденья. "Он будет там в семь".

"Откуда ты знаешь?" - Спросил Маллинс.

"Это моя вина", - сказала Ингрид. "Я был ужасно слаб. Он всего лишь..."

"Просто доставьте нас туда, черт возьми", - вмешался судья, возбужденный своим неожиданным освобождением. "Я объясню по дороге".

"Эксельсиор, Том", - сказал Маллинс своему водителю, коротко стриженному сержанту с круглой головой, еще более крупному, чем он сам. "У тебя есть ровно четырнадцать минут, чтобы доставить нас туда".

"Будь там через десять", - приказал судья.

Том повернулся, чтобы одарить судью и Ингрид своей лучшей ухмылкой болвана. "Да, сэр".

"Бьюик" двигался по улицам с неровной скоростью, далеко не так быстро, как хотелось бы Джаджу. На каждом открытом проспекте был переулок, забитый мусором. За каждый стремительный спринт - резкое замедление, от которого сводит желудок. Солнце начинало свой закат, его беспрепятственные лучи окрасили сгоревшие транспортные средства и разрушенные здания позолоченным краем, поднимая вихри пыли в искры и покрывая осажденный город, пусть всего на несколько минут, золотой патиной.

Судья попробовал открыть окно, но обнаружил, что оно не опускается. Двери, вероятно, тоже были заперты. Полицейская машина, чего он ожидал? Усаживаясь на свое место, он представил, как влетает в бар отеля "Эксельсиор", чтобы сбросить Сейсса. Но фантазии не хватало конца. Он не мог решить, застрелить его на месте или пойти на арест.

"Итак, парень", - сказал Маллинз, поворачиваясь, чтобы перекинуть руку через спинку сиденья. "Не могли бы вы рассказать мне, как вы сюда попали? У Джорджа Паттона половина армии Соединенных Штатов ищет тебя ".

Судья наклонился вперед. "Единственный способ, которым я мог понять. Я переоделся немцем и выдал себя. Три часа спустя я был в транспорте до Берлина. Я должен задать тебе тот же вопрос."

"Что? Не рад меня видеть?" Стеклянные глаза Маллинса печально сузились. "Тебе повезло, что я не позволил тебе сгнить в той камере и понести наказание – за ниточки, за которые я дергал генерала, чтобы продлить твой перевод на двадцать четыре часа, и за то, что ты ушел в самоволку от меня. Кстати, ты можешь попрощаться со своим слотом с IMT. Сегодня утром со мной разговаривал судья Джексон по телефону, не так ли. Задавал всевозможные вопросы о том, почему вас в тот момент не было в Люксембурге и вы не разговаривали любезно с мистером Германом Герингом ".

"Остановить Сейсса намного важнее, чем второсортное место в IMT".

"Если бы я не был согласен с тобой, меня бы здесь не было". Маллинс бросил на водителя злобный взгляд. "Не мог бы ты поторопиться, мальчик Томми? У нас нет целого дня." Затем вернемся к судье. "Я волновался, когда ты не появился на Bad Toelz, как обещал. Когда я услышала ужасные новости о девочках в Гейдельберге, я позвонила в больницу, чтобы узнать, заходили ли вы. Почему ты не позвонил мне тогда, парень? Это я вытаскиваю тебя из трудных ситуаций, помнишь?"

"Да, - сказал судья, - я помню". И его кольнул укол стыда за то, что он не доверял человеку, который так много сделал для формирования его жизни. "Паттон знает, что ты здесь?"

"Паттон? Ты что, с ума сошел, парень?" Маллинс сдвинул брови в искреннем недоверии. "Он, вероятно, выбросит мою задницу в мусорное ведро сразу после того, как доберется до тебя. Нет, сэр, я здесь сам по себе. Моя задница на кону рядом с твоей. Я пришел, чтобы очистить наши имена ". Что может быть более типичным? Маллинс помогает судье помочь самому себе. Что угодно, лишь бы застраховать свою карьеру от дальнейшего сопутствующего ущерба.

"И ты уверен, что он в "Эксельсиоре"?" - Спросил Маллинс.

"Вы можете на это поспорить". Судья рассказал о свидании Ингрид с американским репортером, заявив о своем убеждении, что Сейсс наверняка займет ее место, чтобы обеспечить поездку в Потсдам. Его вопрос был не в том, поймают ли они Сейсса – они поймают, они должны были это сделать, – а в том, что делать потом: "Сейсс не одинок в этом, ты знаешь".

"Правда ли?" "Его поддерживают Паттон и брат Ингрид Эгон. Какой-то заговор. Те же люди, которые вытащили Зейсса из оружейной, убили фон Лакка и пришли за нами в Гейдельберг."

Но Маллинс на это не купился. "Если это немец, которого вы хотите связать с мистером Сейссом, будьте моим гостем. Но не втягивай в это имя Джорджи Паттона ".

"Он привнес в это свое собственное имя. Не начинай обвинять меня."

Судья продолжил рассказывать Маллинсу о своем ночном звонке Паттону, обещании Паттона доставить его в Берлин и последующей волчьей стае, посланной арестовать его. Но даже когда он объяснял, часть его разума отваживалась, представляя, что бы произошло, если бы Сейсс добился своего. Русский, стреляющий в Трумэна и Черчилля на оккупированной россией земле. Это наверняка была бы война.

И, представив себе возобновившийся пожар, он, наконец, увидел, куда вписывается Эгон Бах. Столкнувшись с превосходящим противником, у американцев не было бы иного выбора, кроме как призвать и перевооружить немецкий вермахт. Через несколько дней "Бах Индастриз" снова заработает, извергая пули, артиллерийские снаряды и, что самое важное, по крайней мере для Эгона Баха, прибыль. Все это было из-за жадности. Жажда славы и жажда финансовой выгоды.

"Бларни", - парировал Маллинс. "Ты говоришь о Джордже Паттоне, а не о каком-то хулигане из Бауэри. Я больше не хочу об этом слышать ".

"Это не Бларни", - парировал судья. "И мне наплевать, веришь ты мне или нет. С этого момента я буду заботиться обо всем ".

"Хватит!" - взревел Маллинс.

Судья поднял руку, чтобы возразить, но прикусил язык. Откинувшись назад, он увидел, что Ингрид побледнела. Инстинктивно он схватил ее за руку и сжал, одарив успокаивающей улыбкой. "Отлично, Спаннер. Я не хочу спорить об этом. Давайте позовем Сейсса, а потом поговорим о следующих шагах ".

Маллинс секунду не отвечал, его всевидящий взгляд был прикован к их соединенным рукам. На мгновение его лицо обмякло, щеки обвисли, как у грота, попавшего в штиль, и судья увидел, что Маллинс постарел не по годам. Секунду спустя он оживился, и его губы растянулись в улыбке. "Это больше похоже на правду, парень. Давайте сосредоточимся на текущем вопросе и оставим наши причудливые представления при себе ".

Но судья не мог выбросить этот взгляд из головы. Неожиданность никогда не нравилась Маллинсу.

В этот момент Ингрид похлопала судью по руке, что-то тихо говоря ему по-немецки. "Мы только что пропустили поворот на Эксельсиор".

"_Bist-du sicher_?" спросил он вполголоса. "Ты уверен? Вероятно, это объезд."

"Курфюрстендамм свободен. Я прошел его сегодня ".

"Что это, вы двое?" - спросил Маллинс, в его глазах удивление сменилось подозрением.

Судья отпустил руку Ингрид и подался вперед на своем месте. "Ты уверен, что мы идем правильным путем?"

"Откуда, черт возьми, я должен знать? Нога никогда не ступала в этот город до прошлой ночи ".

"Я думал, ты улетел этим утром". Маллинс кашлянул. "Да, этим утром. Было еще темно, когда мы приземлились."

"Ингрид говорит, что это не та дорога, которая ведет к отелю".

"Это верно, полковник", - сказала она. "Нам следовало повернуть направо по оси Восток-Запад. Это самый быстрый путь к Курфюрстендамму ".

Маллинс взглянул на своего водителя. "Это правда, Томми? Ты же не хочешь, чтобы мы заблудились, правда?"

"Нет, сэр. Мы прямо на пути ".

И тогда судья увидел это. Дерьмовая ухмылочка, которой Томми наградил Маллинса, когда тот пожал плечами и сказал, чтобы он не волновался, что он точно знал, куда они направляются. Это была ухмылка, от которой разило соучастием, презрением и, как подумал судья, ненавистью.

"Что происходит, Спаннер?" он спросил.

"Ничего, парень. Томми ведет нас своим путем. Пробыл в Берлине две недели. Практически туземец. Просто сядь поудобнее и расслабься ".

Но в голосе Маллинса не было ничего расслабляющего. В нем появились раболепные нотки, его тон был самодовольным и неискренним. Судья слышал этот голос сотни раз прежде, когда Маллинс выговаривал трудному подозреваемому, отклоняя надоедливого истца. Это говорил не Маллинс, это была сила. Сила, стоящая за щитом, или, в данном случае, за униформой.

Это был, как с ужасом осознал судья, Паттон.

"Хорошо, - сказал он, - но скажи ему, чтобы поторопился".

Он говорил спокойно, его плечи расслабились, в то время как внутри он проклинал себя за свое умышленное невежество. Его удивление при виде Маллинса, за которым последовало нетерпение начать действовать, отвлекло его от тщательного изучения присутствия маршала-провоста в Берлине. Господи, но признаки были очевидны: он соблюдал формальности, чтобы добиться освобождения судьи и Ингрид, служебная машина и водитель, оплошность по поводу времени его прибытия. Но ничто не было более красноречивым, чем сам факт физического присутствия Маллинса.

Маллинс никогда в жизни не нарушал приказов. Мысль о том, что по собственной воле он бросил вызов Паттону и сел на рейс до Берлина, была нелепой, даже если, как он утверждал, он хотел очистить свое имя. Это был прыжок веры, на который Стэнли Маллинс был не способен.

Страх судьи пришел и ушел. Его единственным путем было довести это до конца, попытаться сохранить достоинство. Он посмотрел на свои часы, которые вернулись к нему, когда он покинул американскую тюрьму. "Господи, уже пять из".

Опустив пальцы на дверную ручку, он медленно поехал на север. Заперто, как он и думал. "Эй, Спаннер, мне понадобится пистолет, когда мы нападем на отель. Что ты можешь мне дать?"

"У нас есть пара пистолетов в багажнике", - сказал Томми. "Мы остановимся впереди. Приведу тебя во всеоружии. Все в порядке, майор?"

"Да, это хорошо".

Судья с энтузиазмом кивнул, но он знал, что ему ни на секунду не одурачить Маллинса. Он посмотрел на Ингрид, которая улыбнулась в ответ, не подозревая об их затруднительном положении. Он решил, что ей лучше не знать. Ее невежество могло бы выиграть им секунду или две. Взгляд в заднее окно показал, что улица пуста, за исключением джипа, следовавшего в сотне ярдов позади. Вероятно, Маллинс подстраховывает.

"Бьюик" резко и внезапно повернул направо, бешено подпрыгивая на ходу по аллее, выложенной торновыми плитами и кирпичом. Тени окутали машину, и судья увидел, что они въехали в заброшенный двор, или хоф. Вокруг них возвышались полуразрушенные здания; рушащиеся свидетели высотой в четыре этажа, из плачущего красного кирпича.

Ингрид положила руку на ногу судьи, резко садясь, ее сверкающие голубые глаза предчувствовали беду. "Почему мы остановились? Уже почти семь, полковник. Мы должны добраться до отеля ".

Судья сжал ее руки, его глаза не отрывались от Маллинс. "Ты хочешь рассказать ей, Спаннер?"

"Давай, парень. Ты всегда был красноречивым".

"У полковника Маллинса нет никакого намерения помогать нам в поисках Эриха Зейсса", - сказал он, железный ошейник скрывал печаль и гнев в его голосе. "Он часть этого. Один из парней Паттона. Разве это не так?"

Ингрид перевела взгляд с судьи на Маллинса, почти задыхаясь, когда слова достигли цели.

"Парень прав, мисс Бах. Приношу свои извинения за то, что позволил ему втянуть тебя в это. Твоя проблема, Дев, в том, что ты всегда задаешь вопросы, когда должен выполнять приказы. Ты не знаешь, когда нужно забыть о том, что ты юрист, и вспомнить, что нужно быть солдатом ".

Судья ударил ногой в дверь, раз, другой, ударяя пятками по корпусу. Дверь не сдвинулась с места. Так же быстро его гнев прошел, и он откинулся на спинку стула.

Томми развернулся на своем сиденье, занося правую руку над банкеткой. У него были глаза-бусинки крутого парня, которые сочетались с его круглой головой и ежиком, а в руке он сжимал потертый "Люгер". Но глаза судьи были устремлены не на пистолет. Они нашли кое-что более интересное на форме Томми. Лента красного, белого и синего цветов со звездой в центре, наклеенная на его оливковую тунику. Серебряная звезда. И отчетливо виден на четверть дюйма выше - чистый разрыв ткани в том месте, где протестующая рука генерала Оливера фон Лак сорвала ее.

"Ты предупредил Сойера", - сказал судья. "Вы установили для нас прослушку в Гейдельберге".

Глаза Маллинса блеснули, и он устало вздохнул. "Хорошо, Томми".

Судья защитным жестом накинул руку на Ингрид, закрывая ее своим телом. "Господи, Спаннер, ты даже сам этого не можешь сделать?"

И на долю секунды Судья почувствовал себя отстраненным от самого себя, странным и плывущим, как будто всего этого не было на самом деле. Глядя в раскрасневшееся лицо Маллинса, он увидел, как они вдвоем выходят из здания суда Бруклина летом двадцать пятого года, патрульный Маллинс и его подопечный, судья Девлин Парнелл; он почувствовал давление руки Маллинса в тот день, когда тот приколол к груди свой полицейский значок, и четыре года спустя, когда он сменил его на золотой значок детектива в штатском.

"Почему?" он спросил.

Маллинс вытащил что-то из кармана и провел рукой по сиденью. "Две причины, если хочешь знать. По одному на каждое плечо." На его ладони лежала маленькая шкатулка для драгоценностей с парой серебряных пятиконечных звезд. "Я не потерплю, чтобы какой-нибудь сопливый панк разговаривал со мной свысока, когда я вернусь в Штаты. На мой взгляд, мэр будет более чем счастлив назначить бригадного генерала, который служил под началом Джорджи Паттона, комиссаром полиции в пяти округах ".

"Ты собираешься помочь Паттону развязать еще одну войну только для того, чтобы получить паршивое повышение?"

Маллинс покраснел, поднимаясь со своего места. "Оглянись вокруг, парень. Если это не сейчас, это будет позже. Почему бы не закончить работу, когда наши парни все еще здесь? Вы думаете, господин Сталин собирается спокойно сидеть в Берлине? Поляки и чехи, почему с ними уже покончено. Они жадные ублюдки, эти коммунисты. Джордж Паттон знает это. Он единственный, кто достаточно смел, чтобы предпринять шаги, пока мы можем что-то с этим сделать. Когда-то ты был достойным бойцом. Я думал, ты поймешь."

"Да", - сказал судья, качая головой. "Твой собственный Джимми Салливан".

Маллинс захлопнул коробку, одарив судью печальной улыбкой. "Извини, парень, но ты не оставил мне другого выхода". И, поерзав на своем сиденье, он кивнул своему водителю. "Хорошо, Томми. Давайте покончим с этим ".

"Нет!" - крикнул судья.

В машину обрушился град стекла, серия выстрелов выбила окна, осыпав Джаджа и Ингрид осколками хрусталя. Раз, два, три. Стремительные репортажи накладывались друг на друга, сливаясь в потрясающий оглушительный рев. Где-то в снежной буре половина лица Томми превратилась в пенящуюся красную массу. Ингрид уткнулась в кожаную обивку автомобиля, рот застыл в беззвучном крике, кровь покрыла веснушками ее тонкие черты. Маллинс крикнул: "Что, черт возьми, он ..." В следующее мгновение его голос оборвался, череп съехал с приборной панели на окно, а плечи привалились к дверце. Белый дым окутал машину, кордит от стреляных гильз.

Тишина.

Осколки стекла зазвенели на приборной панели.

Судья убрал руки от ушей, переводя дыхание. Ингрид уставилась на него в шоке, ее глаза дико моргали. Томми был мертв. Спаннер Маллинс дернулся, ахнул, затем замер.

Внезапно дверь за спиной судьи распахнулась. Солдат, размахивающий дымящимся пистолетом, заглянул в автомобиль. Судья узнал васильково-голубые глаза, копну каштановых волос, открытое и доверчивое лицо, но дерьмовой ухмылки техасца нигде не было видно.

"Добро пожаловать в Берлин, главный судья", - сказал Даррен Хани. "Самое время, когда я нашел тебя".


Глава 54


Сейсс был в деле.

Его встретило грандиозное фойе, скрипучие деревянные полы, натертые воском до безупречного блеска, насыщенно-желтые стены и гигантская хрустальная люстра, заливающая круглый зал неярким светом. У входа было полно охранников: американцы в своих двубортных летних костюмах, британцы, потеющие в шерстяной сарже, и, конечно, его коллеги из российской тайной полиции, НКИД, одетые по-мужски в одинаковые серые костюмы в клетку.

Заложив руки за спину, поджав губы в вежливом, но стоическом приветствии, Сейсс пересек фойе. Он кивнул в знак приветствия и получил несколько в ответ. Ни одна бровь не была поднята в подозрении. Никто не ставил под сомнение его функцию. Никто даже не спросил его имени. Само его присутствие на Рингштрассе 2 говорило о его праве быть там.

Позади него были два полицейских поста, долгая беседа с начальником охраны периметра Грегором Власиком и кордон казачьих кавалеристов, с начищенными до блеска сапогами и сверкающими саблями, выставленными напоказ. Чуть дальше был полковник Климт, которого в этот момент можно было найти лежащим голым в грязи со свинцовой пулей в виске. Это был чистый выстрел, ствол был прижат к коже, чтобы не запачкать форму кровью. Спеша переодеться в халат Климта цвета зеленого горошка и бриджи для верховой езды, он словно вернулся в те дни, когда был новобранцем в академии в Бад-Тельце. Проверки часто проводились посреди ночи, и эти спонтанные мероприятия стали известны как "балы-маскарады". Кадетов выстроили голыми перед их кроватями, затем приказали одеться для определенного мероприятия – марш-броска в полном снаряжении, официального банкета компании, даже футбольного матча. Первым двум кадетам, должным образом одетым, разрешили вернуться в постель. Остальные повторяли это снова и снова, пока на рассвете последним двум оставшимся на ногах не было приказано пробежать десять километров в полной боевой форме.

Дверь за ним закрылась, и он уловил шум вечеринки в разгаре, похожий на гул далеких бомбардировщиков. Коридор тянулся по ширине дома. Красная ковровая дорожка смягчала поступь его кавалерийских сапог, подсвечники освещали путь. Сейсс целеустремленно шел по коридору, его знание планировки дома, его мер безопасности ослабило его беспокойство и придало его походке уверенную, безукоризненную походку.

Он знал, например, что у Власика был кабинет в западном конце зала, а рядом с ним находилась радиорубка. Он также знал, что на первом этаже был только один туалет, так что вечером у нуждающихся гостей будет возможность подняться наверх в поисках другого. Однако то, что интересовало его больше всего, находилось в конце коридора: официальная столовая, где сегодня вечером собрались три лидера западного мира, чтобы отпраздновать поражение, насилие и разграбление Великого Германского рейха.

Впереди французские двери в столовую распахнулись, выплюнув метрдотеля в смокинге. Заметив Сейсса, мужчина вопросительно поднял палец и бросился к нему.

"Никакой формы!" - прошипел он себе под нос. "Тевождь прямо потребовала, чтобы все офицеры, не приглашенные на официальные званые ужины, оставались в зоне обслуживания. Товарищ, сюда". Сейсс стоял неподвижно, как скала, оценивая назойливого мужчину дерзким взглядом. Им овладело чувство абсолютной непобедимости. Он больше не был Эрихом Зейссом. Больше не немецкий офицер, выдающий себя за русского офицера. Он был полковником собственной персоной. Он был Иваном Трухиным, героем Сталинграда, и никому, даже будущему – или верховному лидеру, как любил называть себя Сталин, – не было позволено проявлять к нему неуважение.

"Очень хорошо", - ответил он мгновение спустя, его достоинство было удовлетворено. "Показывай дорогу".

На кухне кипела жизнь. Официанты, повара, соусники, су-шефы, пирожники - все снуют туда-сюда. Два широких стола тянулись по всей длине комнаты. На них было потрясающее разнообразие блюд. Копченая сельдь, белая рыба, фрукты, овощи, холодная утка. Гигантская миска с икрой четырех футов в поперечнике, наполовину съеденная, стояла рядом с мусорным ведром, настоящая гора драгоценной черной икры. Подали второе блюдо: прекрасный борщ с кусочками сметаны. Из духовок доносился соблазнительный аромат: жареная оленина. В углу были сложены ящики с ликером: красное вино, белое вино, коньяк, шампанское. Это было больше еды и питья, чем среднестатистический россиянин может увидеть за всю жизнь.

И руководящий всем этим, назойливый придурок, который привел его на кухню.

Сейсс отозвал в сторону проходящего официанта, указывая на theotre d'. "Кто это?" - спросил я.

"Вы имеете в виду товарища Пушкина?"

"Пушкин - автор?"

Официант рассмеялся, затем, осознав, что смеется над полковником тайной полиции, нахмурился. "Нет, сэр, Дмитрий Пушкин, владелец отеля "Грузия" в Москве, любимый ресторан товарища Сталина".

"Ах".

Сейсс последовал за официантом к служебной двери и наблюдал, как он доставил поднос с дымящимся борщом. Сталин, Трумэн и Черчилль сидели за одним столом, отделенные друг от друга своими ближайшими советниками. Черчилль выглядел угрюмым, его больше интересовало поглощение чудовищной порции виски, которую он держал в руке, чем болтовня с партнерами по ужину. Трумэн и Сталин были погружены в беседу, явно наслаждаясь обществом друг друга. Сталин хлопнул здоровой рукой по столу, и Трумэн откинул голову назад, хихикая. Были изготовлены бутылки. Водка для американца. Белое вино для Сталина. Был произнесен тост.Настровя!

Сейсс не знал, кого он ненавидел больше. Трумэн за то, что был таким слабым. Или Сталин за то, что был таким сильным.

В столовой не было ни одного сотрудника службы безопасности. Всего восемь круглых столов, каждый вмещает от семи до десяти гостей, все мужчины. Двадцать пять футов отделяли Сейсса от главного стола. Трумэн сидел боком к нему, а Черчилль на дальнем конце, лицом к нему. Проблема Сейсса была очевидна: на линии его огня было слишком много тел. Он не смог нанести два удара в голову с такой дистанции. Нет никакой уверенности.

Или, может быть, он искал оправдания.

Впервые он задумался, не был ли он наивен, включив побег в свои планы.

Отбросив эту мысль, Сейсс возобновил изучение комнаты. Рояль был отодвинут в сторону, его крышка поднята. Очевидно, должно было быть развлечение. Четыре комплекта парчовых французских дверей вели на террасу, выложенную каменными плитами, а за ней - на широкую лужайку, спускающуюся к берегу реки Гавел. Еще один осмотр места убедил его. Ему нужны были его цели снаружи.

Отступив от дверного проема, Сейсс прошелся по кухне в поисках выхода на террасу. Шеф-повар доставал оленину из духовки, поливая ее собственным теплым соком. Кастрюли, кипящие до перелива, были сняты с плиты, дымящаяся фасоль высыпана на сито. Шквал хлопков говорил о том, что вино закупоривают и декантируют. Скользя мимо этого хорошо отрепетированного хаоса, Сейсс заметил, что его сердце бьется быстрее, а желудок становится беспокойным. Капелька пота сбежала с его лба и медленно поползла по нему. Его прежнего хладнокровия нигде не было найдено. Он улыбнулся своему внезапному огорчению, узнав знакомое ощущение. Нервы. Так было всегда перед забегом.

Он нашел заднюю дверь в нише за кладовой. Рядом с ним стояли двое мужчин и две женщины, все в вечерних платьях, оживленно разговаривая друг с другом. Женщины были типичными большевичками: толстыми, уродливыми и нуждающимися в хорошей стирке. Оба поднесли скрипки к ушам, пощипали струны, сменили несколько нот, настраивая свои инструменты. Их разговор прервался в тот момент, когда они увидели Сейсса.

Но полковник Трухин был в приподнятом настроении. Смешавшись с ними, он открыл дверь и высунул голову наружу. Небо потемнело до темно-лазурного. Температура была приятной; не было видно ни облачка. Он улыбнулся, немного расслабившись.

"Прекрасный вечер, да?"

Музыканты весело откликнулись. "Замечательно. Великолепен. Жаль, что нельзя поиграть на свежем воздухе".

Сейсс склонил голову в ответ на это предложение. "Да", - согласился он. "Жаль".

Лучшие идеи всегда были самыми простыми.

Судья сидел в передней части джипа, положив руку на ветровое стекло, наклонившись вправо так, что его голова приняла на себя основной удар попутного ветра. Он держал глаза открытыми, позволяя им слезиться. Он решил, что предпочитает влажный, расфокусированный пейзаж тому суровому и пустынному, который только что показал Даррен Хани.

Даррен Хани, капитан, прикрепленный к Управлению стратегических служб.

OSS знала о Паттоне в течение последних трех месяцев – о его растущем психозе, его ненависти к русским, его восхищении всем немецким. Судья появился в нужное время, расследование побега Сейсса стало идеальной средой для внедрения агента в команду Паттона. Вначале никто и понятия не имел, что Сейсс будет так напрямую связан с Паттоном. Они только хотели увидеть, в какой степени Паттон способствовал расследованию или вмешивался в него. Прозорливость, как назвал это Билл Донован. Перефразируя известного генерала, он предпочел бы быть везучим, чем хорошим.

Судья думал, что было что-то еще, но Хани промолчал, кроме как сказал, что сожалеет о том, что позволил Маллинсу победить его в "Гейндхаусе" в "Свадьбе". Впрочем, это тоже хорошо. Это спасло их от необходимости иметь дело с Маллинсом позже.

Они пересекли мост Глиникес пять минут назад. Официально теперь они были в Потсдаме. Дорога поднималась и опускалась, прокладывая себе путь через поросшие редким лесом предгорья. Русские солдаты выстроились вдоль их пути, как зеленый штакетник. И хотя лето было в разгаре и с деревьев осыпалась листва, в воздухе витал дымок, пряный аромат тлеющих углей и горящего дерева, который навел его на мысль, что уже осень.

Полевой телефон Хани запищал, и он поднес его к уху. Голос произнес несколько слов на иностранном языке. Хани ответила на том же языке.

"Русские нашли одного из своих людей в дренажной канаве недалеко от Рингштрассе. Мертв". Хани поколебалась, затем добавила: "Его униформа пропала".

Ингрид рванулась вперед с заднего сиденья. "Быстрее. Вы должны позвонить президенту. Позвоните Сталину. Предупреди их, что Эрих здесь ".

Хани сказала еще несколько слов в трубку, затем положила ее. "О нем позаботились".

"И это все?" Спросил судья. "Где сирены? Почему каждый из этих солдат не собирает свое снаряжение и не тащит свою задницу на место Сталина?"

"Позаботились", - повторила Хани, и судья понял, что он больше не главный.

Они прошли через два контрольно-пропускных пункта, каждый раз останавливаясь на десять мучительных минут, пока документы Хани тщательно изучались, а телефонные звонки передавались по цепочке командования. Судья попросил пистолет, и Хани покачал головой. Одной горячей головы с пистолетом, бегающей по резиденции Сталина, было достаточно. Судья был там только на случай, если они не смогут найти Сейсса. То же самое относилось и к Ингрид. Они были единственными, кто знал его лицо вблизи.

Дорога сделала длинный, устойчивый изгиб, и Гавел был виден в просветах между домами - спокойное голубое пространство, обрамленное пологими травянистыми берегами. Преодолев подъем, они наткнулись на черный Мерседес, припаркованный на обочине дороги. Хани резко затормозила и остановила джип. К ним уже бежал мужчина, бледный и худой, с гладкими темными волосами и обвисшими усами. Он был одет в серый костюм и нес под мышкой сверток с одеждой.

"Для вас, главный судья, пожалуйста, наденьте. Быстро." Он передал синий блейзер и белую рубашку, затем побежал обратно к черному седану.

"Делай, как он говорит", - приказала Хани. "И поторопись с этим". Включив джип на первую передачу, он последовал за "Мерседесом" вверх по склону.

"Кто это был?" - спросил судья, надевая чистую рубашку и блейзер.

"Друг".

"Но он русский", - запротестовала Ингрид.

"Я надеюсь на это", - парировала Хани. "Я не знаю, как еще вы рассчитываете проскользнуть на государственный обед, который дает маршал Сталин".

Судье было так же любопытно, как и Ингрид, узнать личность этого человека, задаваясь вопросом, какого черта он знает его имя.Друг. Он хорошо представлял, что это значит. "Кто это был?" он спросил снова, и на этот раз удерживал взгляд Хани, пока тот не ответил.

"Власик. Генерал Грегор Власик. Начальник охраны комплекса во время пребывания маршала. Это его шея, если что-нибудь случится. Как я уже сказал, друг."

Они выехали обратно на дорогу и следовали за Mercedes в течение трех минут. Дом два по Рингштрассе представлял собой закрытый оштукатуренный особняк, выкрашенный в цвет ржавчины, с мансардной крышей и мансардными окнами. Телохранитель Трумэна был припаркован на главной дороге, группа джи-менов в полоску и фетровых шляпах, вооруженных автоматами Томпсона. Эскорт Черчилля был более сдержанным, расположившись в полудюжине "Бентли". Власик отмахнулся от пары часовых, и обе машины проехали через открытые ворота, припарковавшись в крытом дворике слева от входной двери. Русский в мгновение ока выскочил из "Мерседеса", провожая троих своих гостей к служебному входу. С того момента, как он вошел внутрь, было очевидно, что что-то не так. В особняке было убийственно тихо, кухня наполовину опустела. Власик бросился к одинокому официанту, который сидел, покуривая сигарету и просматривая московскую газету.

"Где все?" - спросил я. Хотя он говорил по-русски, суть его вопроса была очевидна.

Официант пожал плечами, указывая сигаретой на заднюю часть домов. "Снаружи, на террасе. По-моему, они исполняют что-то из Чайковского. Возможно, Концерт для скрипки ре минор."

Судья схватил Власика за рукав. "Я так понимаю, Чайковский на террасе не был частью программы".

Власик побледнел и покачал головой. "Нет, товарищ, этого не было".

Судья повернулся к Хани, протянул руку с раскрытой ладонью. "Дай мне чертов пистолет и отдай его мне прямо сейчас".

Власик опередил его в ударе, вытащив тяжелый револьвер из своего ботинка и вложив его в руку судьи. "Смит и Вессон тридцать восьмого калибра. Стандартная полицейская проблема, нет? Если ты хочешь увидеть этого человека, Сейсс, пожалуйста, убей его ".

Судья щелчком открыл барабан, проверил наличие патронов, затем вернул его на место. "У тебя есть мое слово".

Музыканты были действительно неплохими, хотя Сейсс предпочел бы для этого случая что-нибудь более мрачное, например, "Эротику" Бетховена. Пианино выкатили наружу, и две женщины-скрипачки стояли рядом с ним, энергично раскланиваясь, замирая в такт драматическим пассажам пианистки.

Несколько слов Пушкину по поводу гнева Сталина из-за того, что американский президент счел столовую слишком накуренной, а встревоженный маленький москвич пронесся как ветер, чтобы реорганизовать музыкальное представление. Неудивительно, что он руководил лучшим рестораном в Москве. Он знал первое правило кейтеринга: гость на первом месте. Хотя, несколько сочувственно добавил Сейсс, после этого вечера Пушкин, вероятно, мог бы забыть о возвращении на свой пост в ресторане Georgia. Если бы он вообще вернулся в Москву, то это было бы в сосновом ящике.

Сейсс стоял на краю лужайки на вершине пологого склона, который спускался к берегу реки. Позади него лес подступал к его спине. Вдоль лужайки от виллы до Гавела стояли члены подразделения крэк, которым было поручено охранять резиденцию их верховного лидера. Для мужчины их лица были обращены к террасе, глаза слезились от романтических размышлений их собственного Петра Ильича Чайковского.

С его точки зрения, у него был четкий обзор собравшихся. Черчилль, Трумэн и Сталин стояли плечом к плечу в первых рядах собравшихся гостей. Он измерил расстояние до своих целей в семьдесят футов. Выстрел в грудь из пистолета с такого расстояния был бы простым. Удар в голову, посложнее. Рука коснулась его кобуры, большой палец освобождает предохранитель пистолета. Используя последние три пальца, он на сантиметр или два отодвинул револьвер от хорошо смазанной рукоятки. Как только он достанет оружие, ему придется действовать быстро. Целься и два выстрела, целься и два выстрела.

Котел необходимо довести до кипения.

Пришло время.

Втянув носом ароматный ночной воздух, он сделал неуверенный шаг вперед. Его мышцы чесались. Он чувствовал себя свободным и энергичным. Он увидел себя внизу, в блоках, представил ощущение глины, когда его пальцы танцевали над стартовой линией. Это была та часть, которая ему нравилась больше всего, прелюдия к гонке, оценивающая себя и конкурентов, его неуверенность, переходящая в убежденность.Macht zur Sieg. Воля к победе. Воспоминание обо всем этом заставило его улыбнуться. Он повернул шею в обе стороны, глубоко дыша, его глаза сфокусировались на мишенях; Трумэн, одетый в темно-серый костюм, с одобрительной улыбкой на лице; Черчилль в форме цвета хаки, руки сложены на груди, ему все это не нравится. Сейсс глубоко вздохнул и с трудом сглотнул. У него пересохло во рту. Внезапно ему больше не захотелось улыбаться.

Sachlichkeit, - убеждал его голос, и все его тело напряглось.

Последний забег.

Гости собрались на террасе, образовав большой полумесяц вокруг музыкантов. Они стояли спиной к вилле, сорок мужчин в темных костюмах, наслаждаясь живой музыкой. Судья бросился к краю толпы, обшаривая глазами группу в поисках отличительного цвета зеленого горошка формы русского офицера. Он нашел только трех или четырех солдат, всех генералов, каждому за пятьдесят.

"Черт", - сказала Хани. "Войска находятся в лесу".

Десятки российских солдат выстроились по обе стороны лужайки, покинув свои позиции, чтобы насладиться музыкой. У каждого мужчины на плече был автомат, за поясом - пистолет. Многие другие оставались частично окутанными тенями фигурами, населяющими границу леса. У любого из них был четкий, беспрепятственный выстрел в лидеров союзников.

Судья обошел толпу. Гарри Трумэн, Уинстон Черчилль и Иосиф Сталин стояли в десяти футах от него. Захваченные музыкой, они были невосприимчивы к безумной охоте, развернувшейся вокруг них. Он видел, как Власик что-то настойчиво шептал на ухо Сталину, и Сталин прогнал его с выражением глубокого раздражения. Судья перевел взгляд на солдат, ближайших к террасе, прищурившись, чтобы разглядеть черты их лиц под шерстяными шапочками.

"Я вижу его".

Это была Ингрид, и ее голос был ледяным. Она схватила его за руку, используя свободную руку, чтобы указать на группу солдат, наполовину скрытых под нависающими ветвями столетней сосны. "Вот так".

Все еще указывая, она отпустила руку судьи и начала бегать трусцой по террасе.

"Эрих", - крикнула она. "Эрих, не надо!"

Ночной воздух сотряс выстрел, и Ингрид, казалось, сразу остановилась и поднялась на цыпочки. Высоко на ее спине распустился цветок, больше любой розы, которую судья когда-либо видел, и когда она упала, его сердце упало вместе с ней.

Сейсс вышел из тени и побежал, выставив пистолет перед собой, стреляя в такт своему шагу. Кепка слетела с его головы, и судья увидел его лицо – жесткое, решительное, бесстрашное.

Музыканты сыграли на несколько тактов дольше, сначала один скрипач оборвал смычок, затем другой. Наконец пианист убрал руки с клавиатуры, выглядя совершенно озадаченным. Гости остались там, где стояли, объединенное гражданское и военное руководство трех самых могущественных стран на земле, все воины, и ни одна живая душа среди них не двигалась.

К этому моменту судья тоже бежал. Стреляю и бегу, сокращая дистанцию до президента. Хани опустился на одно колено и, придерживая руку, начал выпускать патроны. Где-то в суматохе Джадж услышал, как стреляные гильзы, вылетающие из его пистолета, звякнули, как монеты из выигрышного автомата.

Десять футов отделяли его от президента. Один последний шаг, и он был там. Бросившись перед Трумэном, он схватил мужчину за плечи и швырнул его на землю. Затем он тоже начал падать, крутанувшись как раз вовремя, чтобы увидеть, как пистолет Сейсса выплюнул огонь, и почувствовав внезапную и ужасную боль в районе бедра.

Сейсс подошел ближе, его походка бегуна была неумолимой, и Джаджу показалось, что он видит, как побелел его палец, напрягшийся на спусковом крючке. Все его усилия были напрасны, для Фрэнсиса, для Ингрид, для него самого, а теперь и для президента. Белый Лев добился бы успеха. Эта мысль привела его в ужасающую ярость, ярость, которая приглушила его боль и на мгновение стерла его беспокойство за Ингрид.

Подняв пистолет, судья дважды выстрелил, попав Сейссу в плечо и бедро. Он мог слышать удары пуль, глухой и отрывистый стук, мог видеть, как нити его униформы взмывают в воздух.

Тем не менее, темп Сейсса не замедлился.

Судья подождал еще мгновение, пока тело Сейсса не заполнило все поле его зрения. Он крикнул "Стоп!" и, даже когда очередная пуля сбила его с ног, выжал свой последний раунд.

На щеке Сейсса появилась идеальная точка, когда из его затылка вырвалось облачко розового дыма. Его шаг замедлился, но только на мгновение. Он все еще бежал, но его походка была более свободной, рот открыт, глаза больше не сфокусированы. Пистолет поднялся в его руке, но так же быстро опустился. Размахивая руками, он безрассудно рухнул на землю, его пистолет со звоном упал на каменные плиты.

Сейсс лежал в футе от судьи. Он был мертв, его бледно-голубые глаза застыли в бесконечной дали.

Судья положил голову на террасу и уставился в ночное небо. Над ним мерцала одинокая звезда. "Ингрид", - крикнул он, его голос был сиплым и слабым.

Он ждал, умоляя звезду и ту силу, которая создала это, дать ответ.

Но к этому времени все офицеры службы безопасности в Потсдаме спустились на террасу. Люди из ФБР со своими автоматами прокладывали себе путь сквозь ряды постоянных сотрудников НКВД в форме. Британские агенты окружили совершенно невозмутимого Уинстона Черчилля, который, как услышал судья, потребовал "виски, чертовски большого, и чтобы оно было крепким". Сталин стоял неподалеку, сгрудившись со своими высшими командирами.

Вглядываясь в лес мелькающих ног, Судья боролся за знак Ингрид. Затем он увидел ее; она лежала ничком, скрестив ноги в лодыжках, ее фигура не двигалась. Сжимая живот, он выкрикнул ее имя сквозь стиснутые зубы. "Ингрид!"

Внезапно его обзор был заблокирован знакомой фигурой, стоящей на коленях рядом с ним.

"С тобой все в порядке, молодой человек?"

Президент Гарри С. Трумэн сложил свой пиджак в квадрат и подложил его под голову судьи.

Судья дотронулся рукой до своего бедра, и оно стало теплым и влажным. Вторая пуля попала ему в плечо. Любопытно, что все его тело онемело. Он понял, что боль придет позже. Он продвинулся вперед на дюйм или два, чтобы снова увидеть Ингрид Бах.

"Не дергайся, сынок", - сказал Трумэн, на его серьезном лице отразилась озабоченность. "Мы в два счета вызовем сюда врача".

Внезапно ноги Ингрид дернулись. Генерал Власик стоял на коленях рядом с ней, разговаривая с ней. Приложив компресс к ее плечу, он помог ей сесть. Ее лицо было бледным, блузка насквозь пропиталась кровью, но она была настороже. Она была жива.

Судья на мгновение закрыл глаза, уверенный, что это его Фрэнсис Ксавье ответил на его молитву. "Да, сэр", - сказал он.

Трумэн провел рукой по форме Сейсса. "Иисус. Один из них. И я думал, что у Сталина была чертовски крепкая охрана ".

"Нет", - запротестовал судья, пытаясь приподняться на локте. "Он не рус..."

Твердая рука прижала его к земле, оборвав его слова. Присев рядом с президентом, Даррен Хани сдержанно, но безошибочно покачал головой.

"Не что?" - спросил я. - Спросил Трумэн.

Судья посмотрел на Хани еще мгновение, затем он понял. Они хотели, чтобы это произошло: Хани, Власик, OSS и кто бы ни стоял за этим.

"Ничего", - сказал судья. "Я не был уверен, был ли он мертв".

"Он точно мертв, проклятый коммунист". Гарри Трумэн оглянулся через плечо. Увидев Сталина, его челюсть напряглась. Его глаза метнулись обратно к Судье, но он смотрел прямо сквозь него. "Может быть, я все-таки не могу доверять этому сукиному сыну".

Судья повернул голову, теряясь среди высоких сосен, окаймлявших холмистую лужайку. Нет, подумал он про себя, ты, вероятно, не сможешь. И, может быть, так даже лучше. Возможно, недоверие было лучшей формой бдительности. Он вспомнил кое-что, чему давным-давно научился в школе, что-то о равных и противоположных силах, сдерживающих другого. А потом он слишком устал, чтобы что-то помнить.

И, закрыв глаза, он увидел себя стоящим в доках Бруклинской военно-морской верфи с Фрэнсисом: два брата, взявшиеся за руки в знак прощания. Любопытно, что он был не в состоянии говорить, не в состоянии предложить какое-либо предупреждение о будущем, даже попрощаться, и через мгновение Фрэнсис повернулся и исчез в оживленной толпе, оставив ему только вопрос в глазах и груз его ожиданий.

Но так же быстро изображение исчезло, и Судья обнаружил, что погружается в сон, думая об Ингрид, запахе ее шеи и прикосновении ее руки к его щеке.


Эпилог


"Черт возьми, Вудринг, - взревел Джордж Паттон, - у вас уже заправлен и готов к запуску этот прекрасный образец американской инженерии?" У нас есть несколько дюжин фазанов, которых нужно поймать на воскресный ужин. Они не будут ждать весь день, ты же знаешь ".

Рядовой первого класса Гораций К. Вудринг распахнул заднюю дверь изготовленного на заказ Cadillac модели 75 и отдал свой самый четкий салют. "Да, сэр, генерал. У нее все готово. Оружие и собака поедут впереди с сержантом Спрюсом на джипе. Если ты просто залезешь, я обещаю, что доставлю тебя в лес за этими птичками в течение двух часов ".

Паттон расхохотался и скользнул на просторное заднее сиденье. "Залезай, Хэп", - крикнул он своему давнему адъютанту, генералу Хобарту Гэю. "Я говорил тебе, что Вудринг был лучшим. Он самый быстрый, какой только есть. Лучше, чем волчонок Пайпер, доставить тебя туда заранее. Не так ли, Вудринг?"

"Рядовой никогда не спорит с генералом".

Жизнерадостный водитель подождал, пока Гей устроится рядом с Паттоном, затем закрыл за собой дверь. Скользнув за руль, он потратил мгновение на настройку зеркала заднего вида, чтобы все время видеть Паттона. Редко можно было видеть генерала в таком приподнятом настроении. Его настроение было почти постоянно мрачным с момента его перевода в Пятнадцатую армию в начале октября. Потеря командования его любимой Третьей армией нанесла ему сокрушительный удар, хотя впоследствии все согласились, что он никогда не был создан для должности военного губернатора Баварии или любого другого места, если уж на то пошло. Не своим ртом, не старой "Кровью и кишками".

Последней каплей стала пресс-конференция в сентябре. Перед собранием примерно из пятидесяти репортеров Паттон публично высказал свои чувства по поводу того, что нацисты ничем не отличаются от республиканцев или демократов, признав при этом, что он использовал многих бывших нацистских чиновников для управления баварским правительством.

В решении Эйзенхауэра отстранить Паттона от командования было нечто большее, чем это. Гораздо больше. Но Вудринг держал эти факты при себе. В конце концов, напомнил он себе, он всего лишь водитель и не посвящен в такую конфиденциальную информацию.

Резко повернув налево, он вывел "кадиллак" на автобан, его проницательные голубые глаза осматривали асфальт в поисках признаков гололеда. В воскресенье, 9 декабря, рассвет выдался сырым и холодным. В семь утра термометр, висевший у гаража, показывал тридцать градусов по Фаренгейту. Два часа спустя робкое солнце пробилось сквозь облачный покров. Просторы недавно выпавшего снега обнимали обе стороны шоссе, сверкая, как два алмазных поля.

Их маршрут пролегал на юг от Бад-Наухайма по автобану Кассель-Франкфурт-Мангейм в сторону диких, богатых дичью лесов Рейн-Пфальца. Приближаясь к городу Бад-Хомбург, Паттон настоял, чтобы они съехали с автобана и посетили руины восстановленного римского форпоста в предгорьях гор Таунус. Вудринг подчинился. За несколько недель работы водителем в General он научился рассчитывать объездные пути – Паттон всегда хотел посетить ту или иную больницу или то кладбище – и выделил немного дополнительного времени в утреннем расписании.

В течение десяти минут Паттон с трудом пробирался по грязным руинам в своих кожаных ботинках до колен, распевая о "своем друге Цезаре", "завоевании Галлии" и "славе битвы". Вудринг внутренне улыбнулся. Сумасшедший старый козел искренне верил, что сражался на стороне Юлия Цезаря.

Незадолго до десяти конвой из двух машин покинул Бад-Хомбург, продолжив свой путь на юг. Паттон подался вперед на своем месте, выражение восторга осветило его суровые черты. Они ехали по территории, которую Третья армия захватила восемь месяцев назад. Мимо Франкфурта. Мимо Дармштадта. Мимо Висбадена. Паттон ни на минуту не прекращал говорить, указывая на мосты, захваченные его людьми, сияя от нескрываемой гордости за отвагу своих солдат и, конечно же, за свою собственную. Около одиннадцати Вудринг во второй раз съехал с автобана, пересев на Национальный маршрут 38. Еще через четверть часа он заметил знак, указывающий, что они приближаются к городу Мангейм. Вскоре он начал узнавать знакомые ориентиры. Киоск. Отель. Полицейский участок. Он проезжал эту часть маршрута дюжину раз глубокой ночью. Справа от них мелькал указатель, показывающий, что они въехали в деревню Кеферталь. Дорога была усеяна обломками: перевернутые полугусеницы, обугленные танки "Тигр", разбитые и перевернутые повозки. Город выглядел так, как будто война закончилась вчера.

"Посмотрите на брошенные транспортные средства", - воскликнул Паттон, морщась при виде мелькающих достопримечательностей. "Как ужасна война. Подумай обо всех этих потерях ".

"Это ужасно, сэр. Просто ужасно", - ответил Вудринг, но его взгляд был прикован к дороге перед ним, а не к параду разбитых доспехов. С противоположной стороны приближался большой грузовик в две с половиной тонны, стандартный армейский транспорт. Увидев это, Вудринг один раз мигнул фарами и получил вспышку в ответ.

Машины разделяли двести ярдов. Сто. Вудринг вывел "кадиллак" на середину дороги. Через пятьдесят ярдов он разогнался до тридцати миль в час, подняв руку, чтобы указать на покореженный служебный автомобиль Mercedes, стоящий справа от машины.

"Не могли бы вы взглянуть на это?" - сказал Паттон, наполовину стоя в салоне и вытягивая шею, чтобы хоть что-то разглядеть.

Именно в этот момент встречный транспорт повернул налево, прямо на дорогу "кадиллаку". Вудринг откинулся на спинку сиденья и спокойно крутанул руль влево, подождал полсекунды, затем изо всех сил затормозил. Он услышал, как Гей сказал "сиди смирно", и долю секунды спустя две машины столкнулись. С сердитым металлическим скрежетом правое переднее крыло грузовика врезалось в капот Cadillac, раздробив радиатор и выпустив гейзер пара. Паттона, уже опиравшегося на переднее сиденье, швырнуло вперед, он ударился головой о приборную панель, а затем отбросило назад, как тряпичную куклу, на пассажирское сиденье.

Авария закончилась через секунду, грузовик остановился под прямым углом к "кадиллаку".

Вудринг распахнул свою дверь и бросился к задней части автомобиля. Паттон лежал на руках Гэй, из ран на лбу и голове у него обильно текла кровь.

"Держитесь крепче, генерал, мы немедленно вызовем сюда скорую помощь. С вами все будет в порядке, сэр ".

"Я полагаю, что я парализован", - сказал Паттон, в его хриплом голосе отсутствовал какой-либо страх. "У меня проблемы с дыханием. Потри мне плечи, Вудринг. Поработай моими пальцами для меня. Потри мне руки".

Вудринг сделал, как ему сказали, в то время как Гэй поддерживал генерала с тыла. Проведя рукой по шее Паттона, он нащупал отчетливый выступ на дюйм или два ниже черепа.

Паттон умоляюще посмотрел на него. "Я сказал, потри руки, черт возьми".

Как раз в этот момент водитель грузовика просунул голову в открытую дверь. Вудринг встретился с ним взглядом и кивнул. Все прошло, как и планировалось. Шея Паттона была сломана у третьего позвонка. Это была смертельная травма. Он продержался несколько дней, максимум неделю, но ни один врач ничего не мог сделать, чтобы спасти его. К Рождеству он был бы мертв и похоронен.

Вудринг мрачно вздохнул, довольный, что ему не придется ускорять события. ОСС научила человека делать почти все. Он убивал нацистских генералов, пока они спали накануне Дня "Д", преследовал беглого военного преступника по всей Германии, даже помог спасти жизнь президенту Соединенных Штатов. Труднее всего, однако, было привыкать к тому, что каждый день меня называли другим именем. Дровосек. Милая. Кто знал, что будет дальше? Может быть, когда-нибудь кто-нибудь воспользуется его настоящим именем: Хоннекер.

На данный момент, однако, это все еще было слишком по-немецки.


Принц риска


Кристофер Райх


ПРОЛОГ


Зал правления Федеральной резервной системы США, Экклз Билдинг, Вашингтон, Округ Колумбия.

Воскресенье, 28 июля, 10:50 вечера.

Трое мужчин сидели во главе стола для совещаний, словно седеющие львы, склонившиеся над добычей.

“Если только половина из того, что утверждает эта чертова штука, правда, у нас проблемы”, - прошептал один.

“А если все это так и есть?”

“Мы по-королевски...”

Дверь открылась, и внутрь вошел агент секретной службы. “Извините меня, сэр”, - сказал он. “Мы будем рядом, когда вы будете нуждаться в нас”.

Куполообразная люстра висела над длинным столом, наполняя похожую на пещеру комнату тусклым, похоронным светом.

“Дайте нам минутку”, - сказал министр финансов Мартин Гельман. “Не должно быть слишком долго”. Гельман подождал, пока агент секретной службы уйдет, затем постучал пальцем по досье. “Сколько людей с вашей стороны знают об этом?”

“Просто мой помощник”, - ответил Эдвард Астор, исполнительный директор Нью-Йоркской фондовой биржи.

“Больше никто?”

Астор покачал головой, уставившись на министра финансов и человека, сидящего рядом с ним, Чарльза Хьюза, председателя Федеральной резервной системы. Никакие два человека не обладали большей властью над экономикой Соединенных Штатов. “У меня были подозрения, когда я заказывал отчет”, - сказал Астор.

“И кто их предоставил?” - требовательно спросил председатель Федеральной резервной системы.

“Фирма, которая это написала. Это в первую очередь привлекло мое внимание к этому вопросу ”.

Мартин Гельман поправил очки повыше на переносице, изучая обложку досье. “Никогда о них не слышал. Что, черт возьми, должно означать это имя?”

“Озарение”, - сказала Астор. “Очевидно, это санскритское слово”.

“Великолепно”, - сказал Чарльз Хьюз, который в свои семьдесят лет был самым молодым из присутствующих. “Предоставьте кучке индийских мистиков рассказывать Соединенным Штатам, что мы плывем по течению без весла”.

“Я полагаю, что они американцы”, - сказал Астор. “По крайней мере, такой же американец, как любой из нас”.

“И кто, или что собой представляют эти люди?” - поинтересовался Гельман.

“Привидения. Провидцы. Savants. Я не уверен, как бы вы их назвали.”

“Частный сектор?” - спросил Хьюз.

“Еще немного уединения, и они стали бы невидимыми”, - сказала Астор. Это было еще не все, но он оставил все как есть.

“Если станет известно...”

“Вот почему нас только трое в одиннадцать часов воскресной ночи”, - сказал Астор.

Тишина эхом разнеслась по залу. Астор уставилась на Большую печать Соединенных Штатов высоко на стене и подумала о решениях, принятых за этим самым столом, некоторые из которых были ответственны за спасение страны от финансовой катастрофы, такое же количество - за то, что они ускорили катастрофу в первую очередь.

А теперь еще один.

Мартин Гельман достал свой мобильный телефон из кармана куртки. “Мне придется рассказать президенту”.

Астор сжала ладонью его руку. “Только не с твоим телефоном”.

“Какого черта, Эд!”

“Что насчет отчета ты не понял?” Астор ослабил хватку. “Я предлагаю проинформировать президента лично. ”

Настала очередь Хьюза протестовать. “В это время ночи?”

“Я уверен, что президент простит вторжение”.

Хьюз неуверенно кивнул. “Просто все это кажется довольно невозможным”.

“Совсем наоборот”, - заявил Астор с достаточной уверенностью для них обоих. “Спросите меня, мы практически умоляли их сделать это. В течение десяти лет мы знали или подозревали. Все эти отчеты от ФБР, ЦРУ, даже от британцев, призывающие нас быть осторожными и не выдавать слишком много. За все это время мы ничего не сделали. С таким же успехом мы могли бы разослать выгравированное приглашение и положить приветственный коврик у входной двери ”.

Хьюз покачал головой. “Как мы позволили этому случиться?”

“Жадность. Naïветеринарé. Мы все несем ответственность ”.

Хьюз ударил кулаком по столу. “Я просто чертовски зол”.

“Я тоже, Чарли, но у нас еще есть время”. Астор открыла отчет до заключения. “...и хотя нет сомнений в степени проникновения в критически важные национальные системы, агрессор не может использовать TEP для запуска модального общесистемного дефолта по своей основной цели, пока не будет внедрен исходный код”.

“Что это значит по-английски?” - перебил Хьюз.

“Это значит, что они подключили дом сверху донизу с помощью C4, но они не могут привести в действие заряды. По крайней мере, пока нет.”

“Почему, черт возьми, нет? Они справились со всем остальным ”.

“У них нет запала”, - сказал Гельман. “Без этого дом не может взорваться”.

“Остается еще один шаг”, - сказал Астор. “Им нужно найти способ проникнуть внутрь”.

“Есть идеи как?” - спросил Хьюз.

“Несколько”, - сказал Астор.

“Итак, сколько у нас времени?”

“Трудно сказать. Мы должны предположить, что они положили глаз на точку входа и что их план включает вероятность обнаружения ”.

“В смысле, скорее раньше, чем позже”, - сказал Хьюз.

Астор кивнул. “Это безопасное предположение”.

“Что ж, тогда.” Гельман вскочил со стула, сгребая досье и запихивая его в свою сумку. “Это в четырех кварталах от Пенсильвания-авеню, 1600. Пора поднять главнокомандующего с постели ”.

Несколько минут спустя трое мужчин сидели на заднем сиденье бронированного Chevrolet Suburban, мчавшегося по Конститьюшн-авеню. Учитывая ночное время и импровизированный характер встречи, в группе безопасности было два агента. Оба ехали впереди. Ни одна машина не последовала за ним. Астор был непреклонен в том, чтобы они не привлекали излишнего внимания.

“Въезжайте в штат”, - сказал Гельман, имея в виду ворота безопасности, расположенные на Стейт-Плейс, у 17-й улицы за Эллипсом. “Мы припаркуемся на стоянке у Западного крыла”.

Эдвард Астор выглянул в окно. Впереди в ночное небо поднимался монумент Вашингтона. За ним, в дальнем конце торгового центра, залитый светом, возвышался Капитолий. Он был сыном иммигранта, и достопримечательности пробудили в нем любовь к своей стране. Его отец приехал в Америку восемьдесят лет назад с непроизносимым именем и немногим большим, чем одежда на его спине. За двадцать лет он прошел путь от выделки воловьих кож для женских перчаток до владельца самой фабрики по производству перчаток. Он работал не покладая рук. Он приобрел имя богатого человека. Он копил деньги, чтобы отправить своего сына в лучшие школы, а позже помог ему устроиться разносчиком билетов на Нью-Йоркской фондовой бирже. Эдварду Астору нравилось думать, что он сделал все остальное самостоятельно, но он никогда не забывал о своем долге перед отцом и страной.

“Только в Америке”, - говаривал его отец с чешским акцентом, который он так и не смог стереть.

Астор взглянул на отчет, лежащий у него на коленях. Будь он проклят, если позволит кому-то украсть то, что принадлежит стране. Его страна.

Сердито взревел двигатель, вырывая Астора из задумчивости. Автомобиль дернулся, отбросив его и его попутчиков на сиденья. Испуганный, Астор схватился за подлокотник. Машина вильнула, затем вернулась на свою полосу. “Все в порядке?” - спросил он.

Так же внезапно обороты прекратились, и двигатель замедлился.

“Прошу прощения, сэр”, - ответил водитель. “Должно быть, я немного сильно нажал на педаль”.

Астор прижал отчет к груди. Он ничего не сказал, но его сердце бешено колотилось.

Автомобиль проехал мимо Организации американских государств и повернул налево на 17-ю улицу. Вдоль дороги росли дубы. Сквозь ветви, покрытые летними листьями, он мог разглядеть Белый дом.

“Сэр, я хотел бы связаться по радио заранее”, - сказал агент секретной службы, отвечающий за охрану. “Мы не любим сюрпризов”.

“Абсолютно нет”, - сказал Астор громче, чем хотел.

“Вы слышали его”, - добавил госсекретарь Гельман. “Подъезжай аккуратно и медленно. Они узнают машину”.

Астор повернулся на своем месте. “Чтобы убедиться, кто-нибудь из вас кому-нибудь говорил о нашей встрече?”

“Ни единой живой души”, - сказал Гельман. “Жена знает лучше, чем спрашивать”.

“У меня нет жены”, - сказал Чарльз Хьюз. “Хотя, возможно, сказал пару слов заместителю председателя”.

“Сделал ты это или нет?” - спросила Астор.

“Думаю, я так и сделал. Мы тесно сотрудничаем по всем вопросам. Я ничего от него не скрываю ”.

“Разве он не был нашим послом там до прибытия на борт?” - спросил Гельман.

“Это было шесть лет назад”, - запротестовал Хьюз. “У тебя нет причин не доверять ему”.

“Это не вопрос доверия”, - возразил Астор. Ужасная мысль пришла ему в голову. Дрожащей рукой достал телефон из кармана куртки и пролистал адресную книгу. Он остановился на имени, которое знал так же хорошо, как свое собственное. Прошли годы с тех пор, как они разговаривали в последний раз. Годы, наполненные злобой и язвительностью. Тем не менее, Астор не колебался. Не было никого, кому он доверял больше.

В темноте его большие пальцы с трудом находили нужные клавиши.

“Пи-А-Л”, - начал он писать сообщение.

"Шевроле" замедлил ход и свернул ко входу в Стейт-Плейс. Охранник, принадлежащий к подразделению секретной службы в форме, вышел из своей будки. Заграждение в виде треугольника перекрыло дорогу впереди.

Секретарь Гельман опустил свое окно. “Добрый вечер, сержант. Ты знаешь, кто я такой. Председатель Федеральной резервной системы мистер Хьюз со мной, как и мистер Астор с Нью-Йоркской фондовой биржи. Мы здесь, чтобы встретиться с президентом ”.

“У меня нет вас в списке, сэр”.

“Это чрезвычайная ситуация”.

Охранник потребовал у них удостоверения личности, затем зашел в свою кабинку.

Астор продолжал печатать. “А-Н-”

Охранник вернул документы, удостоверяющие личность. “Президент просит вас пройти в портик Западного крыла”.

Ворота открылись, и автомобиль медленно двинулся вперед. Перед ними барьер "Дельта" опустился в землю. Двигатель снова взревел, и Астор собрался с духом, но на этот раз это был просто водитель, сбрасывающий скорость. Suburban продвинулся на несколько ярдов, затем остановился, когда под шасси было установлено зеркало для проверки на наличие взрывчатки. Был дан сигнал "все чисто", и машина проехала к следующему барьеру. Блокада исчезла под землей. "Шевроле" содрогнулся, когда наехал на стальную плиту.

“Вы встречались с президентом?” - Спросил Гельман.

“Нет”, - сказала Астор. “Другие политические убеждения”.

“Он хороший человек, хотя и будет не слишком доволен”.

Машина резко свернула налево, на Вест-экзекьютив-авеню. Дорожка продолжалась на протяжении 50 ярдов, проходя мимо бассейна Белого дома справа и расширяясь до парковки для сотрудников Западного крыла.

“Пока он слушает”, - сказала Астор.

“Я уверен, что так и будет. Он- ”

"Шевроле" рванулся вперед, прижимая пассажиров к сиденьям. Двигатель заработал громче, чем раньше. Машина быстро набрала скорость и через несколько секунд неслась по переулку.

“Что за черт?” - сказал Гельман.

“Притормози эту штуку”, - крикнул Астор.

“Моя нога на тормозе”, - сказал водитель. “Это ничего не дает”.

Прямо впереди путь преграждал третий барьер Дельты.

“Осторожно!” - крикнул Чарльз Хьюз.

Водитель дернул машину вправо, перелетев бордюр и вылетев на газон. Астор подпрыгнул на своем сиденье, ударившись головой о крышу. Телефон выскользнул у него из рук и упал на пол.

“Переключитесь на нейтральную передачу”, - сказал ответственный агент, сидевший на пассажирском сиденье.

“Карданный вал заблокирован”.

"Шевроле" продолжал набирать скорость, стрелка спидометра перевалила за 50 миль в час, автомобиль раскачивало на неровной местности. Водитель лавировал между деревьями, когда ветки хлестали по лобовому стеклу, закрывая обзор. Затем ветки исчезли, и автомобиль помчался по южной лужайке. Тридцать ярдов открытой травы отделяли их от Белого дома.

“Янки Блю, это Сьерра-Шесть”, - передал по рации ответственный агент. “У нас чрезвычайная ситуация. Автомобиль вышел из-под контроля”.

“Связист мертв, шкипер”, - сказал водитель.

Впереди замаячил Южный портик. Астор вцепилась в спинку сиденья. “Остановите это”, - снова крикнул он.

“Сэр, я не контролирую транспортное средство”, - ответил водитель с пугающим спокойствием.

И тогда Астор поняла, что все в досье было правдой. Машина находилась под чьим-то контролем. Не личность, а нечто гораздо более пугающее. И водитель был бессилен остановить это.

Агенты секретной службы появились из-за деревьев, заняв позиции со всех сторон от них. Астор насчитала четверых мужчин, стоящих на террасе Южного портика. Все держали в руках автоматы и держали свое оружие поднятым.

Лопнула шина, и автомобиль сильно накренился.

“Да поможет нам Бог”, - сказал водитель.

И затем разразилась ночь. Оранжевые и желтые цветы осветили темноту. Пули прошили каждую секцию автомобиля, оглушительный, ударный дождь. Лобовое стекло треснуло, затем раскололось.

Увидев свой телефон, Астор упал на колени и схватил его. Дрожащей от страха рукой он ввел несколько последних букв.

“Т- Я-”

Лопнула вторая шина. Машина поднялась в воздух и приземлилась на бок. Голова Астора ударилась об окно. Он налетел на дверь, телефон снова выпал из его рук. Председатель Хьюз приземлился на него сверху, и Астор почувствовал, как хрустнуло его плечо. Его рука обмякла, и он закричал.

Бесконечно долгое мгновение машину заносило по лужайке. Стрельба прекратилась. Автомобиль замедлил ход и, в знак капитуляции, перевернулся на крышу.

Хьюз соскользнул с него. Председатель ФРС был без сознания. Гельман распластался рядом, его глаза были открыты от ужаса.

Астор лежал на спине, пытаясь контролировать свое дыхание. Он слышал, как двигатель заглох, и голоса, выкрикивающие указания оставаться внутри автомобиля. Он повернул голову. Телефон лежал в нескольких дюймах от него. Он прочитал буквы, напечатанные на экране. “П- А- Л- А- Н- Т- Я- ”

Одного не хватало.

Астор поднял здоровую руку над головой и обхватил ее, пока его пальцы не сжали телефон. Большим пальцем он напечатал последнюю букву.

“Ты в порядке?” У водителя текла кровь со лба.

“Да”, - сказал Астор. “Я в порядке. Но мое плечо- ”

Эдвард Астор так и не закончил предложение. В этот момент взорвался топливный бак, до отказа заполненный 25 галлонами бензина. Взрыв адского жара поднял его, обволакивая, обжигая каждое его чувство.

И за мгновение до смерти его пальцы обхватили телефон, как младенец сжимает руку матери, и, намеренно или случайно, он нажал "Отправить".


1


“Прыгай!”

Бобби Астор закинул пальцы ног за край дымохода и посмотрел вниз на бассейн в 20 футах под ним. Это был большой бассейн с большим количеством места для приземления. Несмотря на это, его колени дрожали, и ему потребовалась последняя мера мужества, чтобы стоять прямо. Проблема была не только в высоте. Это был прыжок. Ему пришлось нести добрых 6 футов каменных плит, чтобы добраться до воды. Назовем это 8 футами до зоны безопасности. Любая застенчивость - и он набьет рот цементом.

Это была не самая разумная ставка, которую он когда-либо принимал.

“Два миллиона”, - раздался другой голос. “Ты можешь это сделать!”

“Давай, Бобби. У нас нет времени на всю ночь ”.

2 миллиона долларов были не совсем ставкой, а скорее залогом. Все, что Астор нужно было сделать, это прыгнуть из трубы в бассейн, и деньги пошли бы на благотворительность. В прошлом году он привлек семь миллионов, пройдя по слою раскаленных углей. За год до этого он прыгнул с парашютом из вертолета на пляж. До него дошло, что трюки становятся все более опасными. Возможно, было бы лучше вообще пропустить следующий год и просто выписать чек.

“Придержите коней”, - сказал Астор с бравадой, на которую он не имел права претендовать. “Позволь мне насладиться видом”.

После полуденных грозовых дождей небо прояснилось. Звезды мерцали на фоне вечернего полога. Дальше по побережью призывно светились огни Амагансетта на восточном берегу Лонг-Айленда. Ближе буруны на черном море шипели, как сельтерская вода. В домах его соседей, расположенных дальше по переулку, было темно.

Астор взял себя в руки и изучил воду. Была полночь, в бассейне горело освещение, а вода имела ту жуткую аквамариновую прозрачность, которой он восхищался у побережья Пхукета и в океанских гротах под утесами Капри. Двадцать футов, казалось, не так уж много, но когда ты сидишь на куске скалы размером с телефонную книгу, это достаточно высоко. Мудрая, осторожная часть его убеждала его наклониться, взяться за кирпич и спуститься на крышу. Он не мог, конечно. Это было пари. И была еще одна вещь. Другой вещью была его гордость. Бобби Астор всегда держал свое слово.

“Давай, Бобби! Не будь слабаком! Прыгай!”

“Сюда, кис-кис, кис-кис!”

Астор поднял руку над головой, чтобы показать, что он готов. В сорок один год он был стройным и подтянутым, ростом на несколько дюймов ниже шести футов. В подготовительной школе и колледже он играл в футбол и лакросс и получил прозвище “Молот” из-за сокрушительных ударов, которые он наносил своим противникам. У него все еще было телосложение спортсмена: широкие плечи, плоский живот, мускулистые ноги. У него также были колени спортсмена, с длинными уродливыми шрамами, пересекающими оба колена, свидетельствующими о почти дюжине операций, которые он перенес.

Его волосы были темными и короткими и выпадали быстрее, чем полярная ледяная шапка. У него были карие и серьезные глаза, полные решимости встретить жизненные испытания. Его улыбка могла покорить самого злейшего соперника. Его хмурый вид означал войну. Если уж на то пошло, он был слишком худым. За последний месяц он похудел на десять фунтов, и его пляжные шорты низко сидели на бедрах. Он никогда не ел, когда делал крупную ставку на рынке.

Кто-то выключил музыку, и гости притихли. Двести потных, раскрасневшихся от солнца лиц уставились на него. Он посмотрел среди них, считая своих друзей. Он остановился на трех, затем сократил число до двух. Его враги были многочисленнее, и их было легче обнаружить. Но это были выходные, и боевые действия были приостановлены до открытия рынка утром. До тех пор он будет считать их своими деловыми партнерами, как и всех остальных, мужчин и женщин, с которыми он работал на улице. Брокеры, трейдеры, управляющие фондами, продавцы и, конечно же, его сотрудники. По большей части хорошие люди. Трудолюбивый, умный, почти честный.

Было 28 июля, и седьмой ежегодный Comstock Clambake приближался к громкой, пьяной остановке. Комсток пришел из Comstock Partners, компании Астора, а Comstock Partners была инвестиционной фирмой, которая управляла деньгами чуть более 5 миллиардов долларов очень богатых людей. Чаще его называли хедж-фондом.

Как всегда, скалолазание прошло шикарно. Конечно, были моллюски, но также омары, суши, говядина вагью и так далее, и тому подобное. Там был открытый бар с обслуживанием бутылок, и множество официантов бродили по внутреннему дворику, чтобы убедиться, что все наелись досыта. Группа закончила выступление часом ранее, и диджей из одного из самых модных клубов города играл до полуночи. В довершение всего каждый гость на прощание получил подарок - дамскую сумочку от Gucci и зажигалку Dunhill с гравировкой для мужчин.

В целом, сумма кламбейка составила крутые полмиллиона. Астор когда-то был достаточно беден, чтобы знать цену каждой из этих бумажек. Хотя он и был рожден для денег, серебряную ложку у него вырвали изо рта, когда ему было шестнадцать. То, что он называл гордостью, его отец называл неповиновением. Астор решил, что ему больше нравится его определение. Это решение оставило его эмансипированным несовершеннолетним, живущим самостоятельно. Не совсем без гроша в кармане, но настолько близко, насколько он когда-либо хотел подойти.

Астор теперь жил в другом мире. В этом мире вечеринки стоили 500 000 долларов, и гости получали безбожно дорогие кошельки за то, что приходили. Он знал, что это безумие, и ругал себя за то, что купился на всю эту сцену. Но, в конце концов, купить он все-таки смог. И, как и во всем, чему он посвящал себя, он делал это с размахом. Путь Астора . Он достаточно знал об удаче, риске и злой прихоти судьбы, чтобы чувствовать себя привилегированным, имея возможность раскошелиться и заплатить.

В любом случае, это был хороший год.

“Давай, Бобби! Ты настоящий мужчина!”

“Прыгай!”

“Он никогда этого не сделает”, - прокричал голос уроженца Бруклина. “Только разговоры и никаких шоу”. Это был Марв Шенк, вице-председатель Comstock и главный трейдер, и до той вспышки лучший друг Астор.

“Это говоришь ты”, - крикнула Астор. “Ты поднимаешься сюда следующим”.

“Ни за что на свете”, - сказал Шэнк, отмахиваясь от него под шквал ругательств.

“Дамы и господа”, - сказал Астор. “Прошу вашего внимания. Как большинство из вас знает, это наша традиция в the clambake - возвращать немного удачи нам, тем, кто работает в этой отрасли, с которыми нам так повезло. Несколько лет назад Марв убедил меня, что вместо того, чтобы просто просить, я должен сделать что-то безумное, чтобы убедить вас пожертвовать ваши с трудом заработанные деньги организации, которую я основал, Helping Hands, которая отлично работает с детьми в нашем прекрасном городе, которым не досталась самая лучшая встряска в жизни. В этом году я рад объявить, что вы, милые ребята, придумали крутые два миллиона долларов, которые я с радостью заставлю вас заплатить, если и когда я наберусь смелости прыгнуть ”.

“Ты можешь это сделать, Бобби”, - крикнула женщина.

“Итак, ” продолжила Астор, “ прежде чем я попробую, я просто хочу сказать спасибо вам за то, что пришли и сделали этот вечер особенным для меня - и для детей. Барабанная дробь, пожалуйста ”.

Именно тогда с океана подул порывистый ветер. На палубе покачивались зонтики. Какая-то женщина взвизгнула, когда ее кепка пролетела по каменным плитам и упала в бассейн. Ветер ударил Астора, как бейсбольной битой. Одна нога оторвалась от трубы, и на мгновение он опасно покачнулся. Он раскинул руки для равновесия. Покачнувшись, он наступил каблуком на колючку, торчащую из каминной решетки. Он прикусил губу, сдерживая вскрик, затем быстро помахал рукой, чтобы показать всем, что с ним все в порядке. Он даже выдавил из себя улыбку. Раздались негромкие аплодисменты. Кто-то свистнул, и смелым шагом он вернул себе позицию на краю дымохода.

Марв Шенк пристально посмотрел на него с дальнего края бассейна. Он был невысоким мужчиной с бочкообразной грудью, любителем поспорить в офисе и за его пределами по умолчанию. Он был бледен, как привидение, и его бледный живот непристойно выпирал над линией талии его мадрасских шорт. Шэнк покачал головой, и Астор смогла прочитать его мысли: еще одна опасная ситуация, в которую попал босс.

Потому что, конечно, это не была идея Шенка проделывать этот трюк каждый год.

Он принадлежал Астор.

Шенк сложил ладони рупором у рта и крикнул: “Прыжок лебедя!”

“Ни за что!” Астор яростно замотал головой, и Шенк повторил свое требование.

По толпе прокатился поток возбуждения.

Астор позволил этому развиваться. Просьба Шенка не была случайным требованием. Когда дело доходило до протягивания рук помощи, Астор усердствовал в своих усилиях отделить деньги своих гостей от их кошельков. “Сколько ты мне даешь?”

“Двадцать штук”, - сказал Шенк.

“Пусть будет пятьдесят”.

“Пятьдесят”.

“Договорились”, - сказал Астор. “Есть еще желающие?” Он позвал нескольких своих более состоятельных гостей, и они любезно согласились внести свой вклад, доведя общую сумму до 2 250 000 долларов.

Шэнк повернулся к другим гостям и поднял руки в воздух, призывая их присоединиться к нему. Через мгновение вся толпа скандировала: “Ныряй! Ныряй!”

Над головами своих гостей Астор поймал свет фар, поворачивающих на другую полосу в полумиле вверх по дороге. Это был не BMW, не Mercedes и даже не Lexus. В машине горели фары, и она быстро двигалась. Он проследил за ним по дороге, пока не узнал в нем Dodge Charger. Черный. Он знал характеристики автомобиля наизусть: 5,7-литровый двигатель V8 Hemi. Двойной Flowmaster истощает. Эйбах потрясает. На этот раз даже был установлен штурмовой дробовик под водительским сиденьем, прожектор на 3000 люмен и световая панель с красными и синими стробоскопами.

Что она делала здесь в это время ночи?

“Ныряй! Ныряй!”

Астор расправил плечи и вздернул подбородок. Он знал, что это слишком далеко, и что если бы у него была хоть капля мозгов, он бы прыгнул ногами вперед, а шишки получил потом.

Но об этом не могло быть и речи. Пари было пари.

И, в конце концов, Бобби Астор был непобедим.

Он нырнул.


2


Астор пристально посмотрела на высокую, спортивную брюнетку, стоящую в дверном проеме.

“Привет, Алекс. Немного превысил рабочее время, даже для тебя.”

“У тебя получилось?” - спросила она, разглядывая его мокрые шорты, полотенце, обернутое вокруг плеч.

“Более или менее”. Рефлекторно он плотнее затянул полотенце. Он не хотел, чтобы она видела красную, воспаленную кожу в том месте, где его спина ударилась о воду.

“Опять выпендриваешься?”

“Собрал два миллиона с мелочью”.

“В следующий раз выпиши им чек. Так безопаснее”.

“Тебе не все равно”.

“Твоя дочь заботится”.

Женщина была одета в джинсы и темно-синюю футболку с тремя желтыми буквами, нанесенными по трафарету над грудью. Глаза у нее были карие, кожа оливковая и подтянутая, в уголках глаз залегли морщинки, похожие на трещины на картине старого мастера. Она собрала свои густые блестящие волосы в хвост, который подчеркивал углы ее лица, высокие скулы, острый римский нос. По своему обыкновению, она не пользовалась косметикой. Тушь не сочеталась с "Глоком", который она носила на поясе. Вопреки всем своим желаниям, он почувствовал, как что-то сжалось у него в животе, желание, которое, как он думал, было давно подавлено, даже страстное желание. Федеральное бюро расследований сделало мудрый выбор, когда приняло этого человека в академию. Ее звали Алессандра Амброзиани Форза, но она называлась Алекс, а не Алессандра, и никогда Астор. Восемнадцать лет она была его женой.

“Если ты пришел перекусить, - сказала Астор, - то ты опоздал”.

“Я получил приглашение. Извините. Я был занят”.

“Ты все еще выбиваешь входные двери и вытаскиваешь доморощенных бен Ладенов из их постелей в Квинсе и Рокавэе?”

“Я все еще в CT-26, если ты это имеешь в виду. Я управляю этим сейчас ”.

“Так я слышала”, - сказала Астор. “Поздравляю”.

“Говоря о парадных дверях, не хочешь пригласить меня войти?”

Астор отвел руку назад. “Ты не зайдешь?”

Алекс прошла мимо него, и он заметил, что ее щеки раскраснелись, а глаза слишком опухли для еще одного долгого дня. “Это не из-за Кэти?” - обеспокоенно спросил он.

“С Кэти все в порядке”.

Астор опасался гражданской реакции своего бывшего. Привычка заставила его снова перейти в наступление. “И дома один, я так понимаю”.

“Ей шестнадцать”.

“Когда я смотрел в последний раз, это на два года меньше, чем быть взрослым”.

“Только не на Манхэттене”.

“Когда мне было шестнадцать, я был...”

“Пил "фогг каттерс" в "Трейдер Вик", пока ты прогуливал в Чоут”, - парировал Алекс. “Или из какой там академии для богатых мальчиков тебя выгоняли в тот год”.

“Это были Дирфилд и Кент”.

“Остановись!” - сказала она. “Я здесь по поводу твоего отца”.

Астор сделал шаг назад. Он сглотнул, его горло сжалось. “А что насчет него?”

Алекс положил ладонь на его руку. “Мне жаль, Бобби. Твой отец мертв.”

На мгновение Астор не ответил. Он слышал, как гремит музыка, как кричат несколько мужчин, и знал, что у бассейна началась какая-то драка. Он ожидал новостей с тех пор, как заметил "Додж". Он не смог придумать другой причины, которая привела бы ее так далеко от дома так поздно ночью.

Папа был мертв .

Он не любил этого человека. У этих двоих была долгая история противостояния. Больше Хэтфилд и Маккой, чем отец и сын. Прошли годы с тех пор, как они разговаривали. И поэтому он испугался, когда почувствовал, как у него внутри все сжалось, в уголках глаз появилось колючее тепло, гейзер потери и эмоций хлынул из него с неконтролируемой и ошеломляющей быстротой.

“Бобби…с тобой все в порядке?”

“Прекрасно”, - сказал он деревянным голосом. “Я ... я видел его в Four Seasons на прошлой неделе. Он выглядел... хорошо. Он выглядел здоровым. Что случилось?”

“Мы можем пойти в кабинет?” - спросил Алекс. “Это немного громко”.

“Конечно”. Астор повел его вверх по лестнице. Он был благодарен за передышку. С каждым шагом он подавлял свои непокорные эмоции, подобно тому, как человек использует ковер, чтобы сбить неподатливое пламя. Он напомнил себе, что Эдвард Астор не претендовал на его чувства. Отец отказался от них давным-давно, и это была его вина, а не сына.

Черный пояс .

Воспоминание пришло к Астор как удар грома. В одно мгновение его желудок успокоился. Его глаза высохли. К тому времени, как он добрался до верха лестницы, он запихнул все чувства, которые испытывал к своему отцу, обратно в неприступное хранилище, где держал их взаперти в течение тридцати лет.

Кабинет был небольшим и просторным, с книжными полками вдоль стен и традиционной мебелью. Астор закрыл за ними дверь, и шум вечеринки стих. “Что случилось?” - сказал он. “Сердечный приступ? Автомобильная авария? Я бы услышал, если бы у него был рак ”.

Алекс стояла лицом к нему, опустив руки по бокам. “Этим вечером, в одиннадцать часов вечера, ваш отец, Чарльз Хьюз, и Мартин Гельман ехали вместе, чтобы посетить президента”, - начала она. “Что-то пошло не так с их машиной после того, как они въехали на территорию Белого дома. У меня нет подробностей, но, по-видимому, он съехал с дороги и поехал по Южной лужайке. Секретная служба думала, что автомобиль направлялся прямо к Белому дому и представлял угрозу. Они открыли огонь. Пуля пробила бензобак. Произошел взрыв”.

“Все они... мертвы?”

“Да”.

Астор обдумал это, и до него дошла грандиозность события. “Позвольте мне разобраться в этом правильно. Председатель Федеральной резервной системы, министр финансов и глава Нью-Йоркской фондовой биржи ехали вместе в одиннадцать часов воскресного вечера, чтобы встретиться с президентом. Что происходит?”

“Я не знаю”.

Астор открыла шкафчик на книжной полке, в котором стоял телевизор, и поискала пульт. “Рынки, должно быть, сходят с ума”.

Алекс схватил его за руку. “Что ты делаешь? Кого волнует ситуация на рынках?”

“Он бы так и сделал”.

“Ты не он”.

“Если в этом есть что-то еще, мне нужно знать. Боже мой, президент, должно быть, уже в своем бункере в Мэриленде ”.

“Бобби!” - кричит он.

“Ладно. Ты победил.” Астор положил пульт. На него работали люди, которые были в лучшем положении, чтобы реагировать на кризис, подобный этому. Если случится что-нибудь, что существенно повлияет на фирму, они дадут ему знать.

“Я заботилась о нем”, - сказала она.

“Я знаю, что ты это сделал”, - сказал он без злобы.

“Я так понимаю, ты так и не связался со мной?”

“Это зависело от него”.

“Какое это имеет значение сейчас?”

“Эдвард Астор умер сегодня ночью, и я сожалею об этом. Но мой отец скончался давным-давно.”

Алекс покачала головой. “Но это был всего лишь бизнес. Глупый спор о деньгах”.

“Нет, Алекс. Это никогда не было связано с бизнесом ”. Это было оправданием. Деловые разногласия были самым простым козлом отпущения. Астор хотел сказать больше. Он хотел сказать, что тысячу раз поднимал трубку, чтобы позвонить, и тут же клал ее обратно. Что она могла знать Эдварда Астора как доброго и уважительного тестя, как любящего дедушку их дочери, но она не знала его таким, как он. Если бы она спросила его прямо сейчас, он бы сказал ей.

Но Алекс пожал плечами и отвел взгляд. Она подошла к окну и расправила плечи, а когда обернулась, женщины, на которой он женился, уже не было. Чудовище, которым было Федеральное бюро расследований, вернуло контроль над ней. “Вы получите официальное уведомление в любую минуту”, - сказала она. “Вы можете позвонить в секретную службу, чтобы они ввели вас в курс дела. Они могут предоставить вам больше информации. Я должен идти ”.

Астор шагнул ближе к ней, положив руку ей на плечо. “Элли, остановись. Давай. Чего ты хочешь? Слезы? Ты знаешь, как это было между нами ”.

Она оттолкнула его руку. “Не называй меня так. У тебя нет на это права ”.

“Давай”, - сказал он. “Это я”.

“Мы разведены. Вдолби это в свою голову. Я пришел сюда из вежливости. Не более того”.

“Просто делаешь свою работу, верно?” Астор отодвинула занавеску и посмотрела вниз, на передний двор. Рослый блондин стоял рядом с пассажирской дверцей "Доджа". Как и она, он был одет в джинсы и футболку. Астор узнала в нем одного из своих “молодых львов” - так она назвала свою конюшню, состоящую из способных, мотивированных подчиненных исключительно мужского пола.

“Все это произошло на лужайке перед Белым домом?” - спросил он, возвращая свое внимание к бывшей жене. Настроение между ними вернулось к прежнему блефовато-кислотному состоянию.

“Это будет грандиозное событие”, - сказал Алекс.

Астор мог видеть искру в глазах своей жены, тот тлеющий уголек возбуждения, который могла обеспечить только ее работа. Прошло два года после того, как они расстались, и целых десять месяцев с момента завершения их развода, но это все еще расстраивало его. “На вашем месте я бы первым делом сел на самолет до Вашингтона”, - сказал он. “Возьми G4. Я позвоню и заправлю его, прослежу, чтобы экипаж был там через час ”.

“Это не мой случай”.

“Возможно, вы захотите подать заявку на перевод. О том, кто возглавит это дело, будет много заголовков в газетах. Возможно, это твой шанс попасть в Округ Колумбия, я знаю, как сильно ты хочешь занять место заместителя директора.”

“Это несправедливо”.

“Я просто говорю”, - продолжил Астор. “Твоя карьера стоила нам нашего брака. С таким же успехом ты мог бы получить то, что стоит твоих денег ”.

“Это от человека, который по будням не заходил в свой дом раньше девяти вечера и вообще не утруждал себя возвращением домой по выходным”.

“Посмотри, к чему это привело”.

Алекс приблизилась, ее лицо было в дюйме от его. Искорка в ее глазах все еще была, но она была вызвана гневом, а не возбуждением. “Да”, - сказала она. “Я ищу. Не так уж и много, с моей точки зрения ”.

Она оттолкнула его и вышла из кабинета. Астор последовал за ней вниз по лестнице. “В любом случае, что ты здесь делал? Вы сказали, что мой отец был убит час назад. Ты ни за что не смог бы выбраться из города так быстро.”

Алекс остановился у входной двери. “Дай мне знать, когда состоятся похороны. Мы с Кэти хотели бы выразить наше почтение ”.

Астор снова оглядела свой наряд - джинсы, футболку, волосы, зачесанные назад. Он заметил, что на ней тоже были рабочие ботинки. У него был свой ответ.

“Эй”, - позвал он. “Будь осторожен”.

Но Алекс уже был на водительском сиденье, захлопывая дверь.


3


Выйдя на улицу, Астор пробрался сквозь толпу гостей к бару. “Водка”, - сказал он бармену. “Сделай это в двойном размере”.

“Есть какой-нибудь бренд на примете?”

“Из тех, у кого восемьдесят доказательств”.

Бармен наполнил стакан льдом, налил на несколько пальцев водки, затем поставил бутылку рядом с ним. Астор взял стакан и направился к гостевой вилле. Несколько человек подошли, чтобы поздравить его с погружением. Он проигнорировал их. Он закончил говорить на ночь.

На гостевой вилле он снова переоделся в свою одежду. Он взял свой телефон и увидел, что он уже заполняется голосовой почтой. Сначала было текстовое сообщение с номера, который он не узнал. Астор тщательно заботился о своей личной жизни. Он давал свой номер только друзьям, чьи собственные номера он заносил в каталог. Сообщение было с использованием местного кода. Что-то в этом числе настораживало. Он открыл сообщение.

Одно слово.

ПАЛАНТИР.

Для него это ничего не значило.

Сообщение поступило в 11:07, более чем за час до этого. Он положил большой палец на клавишу удаления, затем передумал. Алекс сказал, что его отец умер около одиннадцати. Он набрал номер. После семи гудков звонок перешел на голосовую почту.

Заговорил прокуренный баритон с нотками бурбона. Он не слышал голоса пять лет. Несмотря на это, потребовалось всего лишь произнести один слог, чтобы волосы на его руках встали дыбом и по телу с головы до ног пробежал поток непреодолимого страха.

“Вы дозвонились до Эдварда Астора. Оставьте сообщение”.

Астор взял стакан с водкой, подошел к бассейну и налил ее в него.

“Эй!” - крикнул он, запрыгивая на трамплин для прыжков в воду и подходя к концу. “Все, слушайте внимательно”.

Никто не обращал на него никакого внимания. Он сунул мизинец и указательный палец в рот и свистнул. Музыка резко оборвалась. Гости повернулись в его сторону.

“Вечеринка окончена”.


4


В двух тысячах миль к северо-востоку солнце поднималось над пустынной, продуваемой всеми ветрами равниной, защищенной с трех сторон самыми молодыми горами на планете. Вереск и кустарник росли в разбросанных насаждениях. Пар от сернистых горячих источников просачивался в воздух. Это была земля, о которой время забыло. Регион был известен как Аска и находился в центре Североатлантического островного государства Исландия.

Еще год назад Аска была исключительной территорией экотуристов и любителей дикой природы. Посетители острова стекались к знаменитому Огненному кольцу, живописной дороге, которая огибает живописную береговую линию страны. Местные жители предпочитали южное побережье, где температура могла быть на несколько градусов выше, чем внутри страны. Поскольку ближайшая дорога находилась в трех днях ходьбы, только самые отважные мужчины и женщины отваживались заходить так далеко в глубь острова.

Все изменилось, когда международная инвестиционная группа приобрела участок площадью 200 квадратных километров в регионе и объявила о своем намерении построить высококлассный эко-курорт. Фотографии планируемого курорта были напечатаны в Morgunbladid, старейшей газете страны. Оппозиция была громкой и немедленной. Исландцы издавна не доверяли иностранцам. Они возражали не против самого курорта. Это было то, что лежало за этим. Уступать ценные права на газ и полезные ископаемые группе, чья лояльность неизвестна, было бы в лучшем случае неблагоразумно.

Более насущные заботы одержали верх. Глобальный банковский кризис 2008 года опустошил экономику Исландии, уничтожив банки страны и взвалив на плечи ее граждан колоссальный долг в 60 000 евро на человека. Проект, который вливал бы твердую валюту в экономику, был находкой. К черту благоразумие.

На вопросы о происхождении инвесторов были даны поверхностные ответы. Группа была зарегистрирована на Каймановых островах и имела административные офисы в Нью-Йорке и Сингапуре. Основными акционерами были корпорации с внушительной капитализацией и высокопарно звучащими названиями, такими как Excelsior Holdings и Sterling Partners. Единственным руководителем, посетившим остров, был высокий темноволосый мужчина по имени Магнус Ли.

Ли с самого начала был загадкой. Издалека он казался азиатом. У него были черные волосы азиата и определенная ловкость в походке. Но в его росте и ширине плеч не было ничего азиатского. Вблизи нельзя было не смотреть в его голубые глаза, которые одна пораженная женщина сравнила с ледниками своей страны. Он говорил по-английски, как королева, и было слышно, как он разговаривал на царском русском с руководителем рыболовецкой компании из Санкт-Петербурга. Разговоры о его национальности были недолгими. Исландцы узнавали джентльмена, когда видели его. Самое главное, у него были деньги. Бочки и бочонки с деньгами.

Год спустя первая фаза курорта была завершена. Была построена дорога. Территория была расчищена. Рекламный щит с цветным изображением готовых конструкций занимал почетное место на возвышении из острой, как бритва, пемзы. Железный забор, увенчанный проволокой в виде гармошки, окружал строительную площадку. Однако самого отеля не было видно. Внутри ограды было только одно низкое бетонное здание без окон. А рядом с ним (и это гораздо более впечатляюще) отдельно стоящая спутниковая тарелка.

На этом строительство закончилось бы.

Мистер Магнус Ли не собирался строить высококлассный курорт, экологичный или какой-либо другой. Он купил землю, чтобы слушать. Находясь на отдаленных равнинах Аски, он мог поддерживать самый четкий контакт с сетью спутников наблюдения, расположенных на геосинхронной орбите над Северным полушарием.

В 3:07 по местному времени на пульте одинокого техника, работавшего на стройплощадке, прозвучал звуковой сигнал. Сигнал сообщил о перехвате устройства связи, находящегося под наблюдением, и был оценен как срочный. В данном случае устройством был сотовый телефон. На экране появился номер, за которым последовало его обозначение - Цель Альфа. Процедура требовала, чтобы техник немедленно уведомил своего мастера.

“Цель Альфа произвела передачу”.

На другом конце света Магнус Ли ответил сразу. “Звонок?” - спросил я.

“Нет, сэр. Сообщение.”

“Продолжай”.

“Это было одно-единственное слово. Мы могли бы свергнуть джиббериша ”.

“Что это было?”

“Палантир”. Техник произносил каждый слог так, как будто это было его собственное слово. Друг-ан-тир.

Ли моргнул несколько раз подряд. Он всегда так делал, когда получал тревожные новости. “Я понимаю. И кто был получателем?”

“Мы не знаем, кто пользуется телефоном, только то, что он зарегистрирован на американскую компанию. Comstock Partners, Ltd., с адресом в 221 Broad Street, Нью-Йорк. Владелец - Роберт Астор.”

Ли, конечно, знал это имя. “Поставьте метку на номер. Начать наблюдение. Оцените это как ‘срочно’.”

“Да, сэр”.

“Продолжайте в том же духе, и я позабочусь о том, чтобы к концу года вы получили перевод домой”.

После этого Магнус Ли подошел к окну. Из своей гостиной на восьмидесятом этаже самого нового и востребованного жилого дома в городе он наслаждался непревзойденным видом на процветающий мегаполис. Сверкающие новые небоскребы, возвышающиеся здания из стекла и стали, прорезающие линию горизонта, - все это инженерные чудеса. Между ними стояло больше строительных кранов, чем человек мог сосчитать. Он увидел улицы, заполненные новыми автомобилями, и океан, пересеченный следами сотен грузовых судов и паромов.

Куда бы он ни посмотрел, он видел будущее, а будущее - это деньги.

Последняя передача.

ПАЛАНТИР.

Ли снова быстро заморгал. Он подумал о годах планирования, огромных инвестициях, тяжелой работе. В основном, однако, он думал о себе. Его приход к власти невозможно было остановить. Не сейчас. Не тогда, когда все было так близко к осуществлению.

Он посмотрел на название компании, которую записал, и на ее владельца.

Партнеры Комстока.

Роберт Астор.

Ли сделал глубокий вдох и задержал его внутри себя, ища свой центр.

У него было видение камешка, падающего в спокойный пруд. Когда он затонул, рябь распространилась в сторону берега. Концентрические круги, расширяющиеся один за другим.

Камешек упал в воду.

Нельзя допустить, чтобы рябь достигла берега.


5


“Как он это воспринял?”

Пристегивая ремень безопасности, Алекс не отрывала глаз от приборной панели. “Я не знаю”.

“Он не был расстроен?” - спросил специальный агент Джим Мэллой. Мэллою было тридцать, он проработал три года и пришел в Бюро после того, как шесть лет проработал на флоте, сначала водолазом, затем морским котиком, за плечами у него было две командировки.

“О, он расстроен. Он просто никогда не позволит тебе увидеть это.” Алекс проверила свой Блэкберри. “Что-нибудь случилось, пока я был внутри?”

“Nada. Место тихо, как могила”.

“Местом” была Уиндермир-стрит 1254 в Инвуде, Лонг-Айленд, место проведения операции по наблюдению, которую организовал Алекс, чтобы изучить деятельность возможного контрабандиста оружия - или чего похуже.

“Два дня”, - сказала она. “Он должен скоро вернуться”.

“Может быть, он в отпуске”.

“Может, он и ушел, но он не в отпуске. Ты видел фотографии. Он должен когда-нибудь вернуться. И когда он это сделает, мы будем ждать, чтобы поговорить с ним. Ладно, тогда - андиамо. ”

Выезжая с подъездной дорожки, Алекс резко развернула машину и нажала на акселератор, разбросав дорогой итальянский гравий. Она свернула направо, на другую полосу, ведущую к океану, и "Чарджер" разогнался до шестидесяти за шесть секунд. Поместье исчезло из виду. В зеркале заднего вида он выглядел как освещенный кукольный домик. Алекс не смог убежать достаточно быстро.

Мэллой поймал ее взгляд. “Ты действительно ничего из этого не понял?” - спросил он.

Алекс оторвала взгляд от зеркала. “От чего?” - спросил я.

“Это. Деньги. Ходят слухи, что ты не взял ни пенни в качестве компенсации ”.

“Слово верное”.

“Ничего?”

“Nada.”

“Но посмотри на it...It ’s...it это...”

“Да, это прекрасный дом с прекрасным видом и прекрасным полированным гравием, который он привез из прекрасного карьера в Карраре, Италия”.

“Он миллиардер”, - запротестовал Мэллой. “Никто не уходит от этого”.

Алекс рассмеялась про себя. Ее бывший- миллиардер. Люди использовали это слово в том же тоне, что и мессия.“Он не миллиардер. Не верьте всему, что вы читаете ”.

“Но близко?”

“Ближе, чем я”.

“И что же?”

Алекс посмотрел на Мэллоя. Он был новым отцом с маленькими дочерьми-близнецами дома. Неудивительно, что деньги вызывали беспокойство. “Не беспокойся обо мне, Джимми. У меня все в порядке ”.

“На доллар с четвертью в год?”

“Пятьдесят долларов. Теперь я сотрудник SSA ”.

“На это и десять центов можно купить двойной латте. Это Манхэттен”.

“Он заботится о Кэти. Школа, спорт, каникулы, все это. Квартира в городе записана на ее имя.”

“И все же ... как ты мог это упустить?”

“Легко. Я не хочу иметь с ним ничего общего. Разве ты не понимаешь? Я беру цент из его денег, я все еще миссис Роберт Астор. С этим покончено, Джимми. Я специальный агент по надзору Алекс Форза.”

“Это дорогое имя”.

“Стоит каждого гребаного пенни”.

Мэллой рассмеялся, но она видела, что он этого не понял. Деньги. Алекс ненавидел в этом все. Протянув руку, она включила GPS и посмотрела, как добраться до Инвуда. “Сорок минут. Я говорю, что мы сделаем это за тридцать.”

Мэллой вцепился в подлокотник. “Черт”.

“Двадцать девять минут сорок секунд”, - сказала Алекс позже, направляя "Додж" с скоростной автомагистрали Лонг-Айленд на широкие, изрытые выбоинами бульвары Инвуда.

Мэллой на пассажирском сиденье приобрел интересный оттенок зеленого. “Должно быть, это рекорд”.

“Я думал, вы, морские котики, привыкли к такого рода вещам”.

“Мне тоже не понравились полеты на вертолетах”, - сказал Мэллой. “Но, по крайней мере, я мог бы принять Драмамин”.

“Только что вышел”.

Алекс проехала по Атлантик-авеню и свернула на Уиндермир-стрит, сбавив скорость по мере приближения к месту встречи. Это была улица домов, обшитых вагонкой на одну семью. Передние и задние дворы были ограждены сетчатыми заборами высотой по пояс. Она опустила стекло. Бодрящий аромат свежего соленого воздуха исчез, сменившись запахом реактивного топлива и солоноватой воды. Инвуд был дерьмовой дырой, и у него был соответствующий запах. Она подъехала к обочине за фургоном, припаркованным в квартале отсюда.

Время было 12:50. Она ждала, заглушив двигатель, ее глаза бегали вверх и вниз по дороге. Никаких ночных выгулов с собаками. Редкое движение. В окнах верхнего этажа горело несколько огней. За исключением полицейской сирены несколькими улицами дальше, окрестности спали.

Она вышла из машины, подошла к фургону и дважды постучала в окно. “И что с того?” - спросила она, когда он скатился вниз.

“Ничего”, - сказал водитель. “Говорю тебе, парень сбежал из курятника”.

“Может быть”, - сказала она. Она подумала о картине. О ящике оливково-зеленого цвета с желтой маркировкой и иностранным алфавитом. Она подумала о том, что было внутри.

“Что ты хочешь сделать?” - спросил водитель.

“Мы ждем”, - сказала она.


6


Пробки в понедельник утром были ужасными.

Бобби Астор обвел взглядом очередь перед собой и покачал головой. С Хэмптонами было покончено. Десять лет назад он мог, не вспотев, поспешить домой в пятницу днем и уйти рано утром в понедельник, чтобы вернуться в офис к восьми. Хватит. Пятничный матч удался на славу, но ответный был медвежьим. Это утро было прекрасным примером. После прямого вылета из Амагансетта, мимо Саутгемптона и через Лонг-Айленд он застрял на дальнем берегу Ист-Ривер, делая круги, на двадцать минут.

“Как долго они еще удерживают нас в лабиринте?” - спросил он.

“Мы следующие на очереди. Просто жду, когда освободится площадка ”.

Астор ослабил его плечевую упряжь. Это был великолепный день, с голубым небом, насколько хватало глаз. Посмотрев на юг, он наслаждался прекрасным видом на Атлантик-Сити. Сквозь плексигласовый купол самолета A érospatiale AS350 “Белка" он насчитал четыре вертолета, кружащих над вертолетной площадкой в центре Манхэттена.

Астор бросил взгляд на планшет у себя на коленях, отображающий сводку мировых финансовых рынков. Европа упала на 2 процента из-за опасений, что инцидент в Вашингтоне был террористической атакой. В Гонконге Hang Seng упал на 4 процента, прежде чем восстановиться. У Китая были свои проблемы, и смерть трех американских финансовых светил не оказала бы на них никакого влияния, ни положительного, ни отрицательного. Фьючерсы на Нью-Йоркской фондовой бирже, NASDAQ и S &P 500 резко упали.

Астор вывел на экран список своих открытых позиций. В одной колонке подсчитывались его прибыли и убытки, общая сумма была выделена жирными цифрами внизу. Фигура была черной, но ненамного. Его взгляд остановился на одном символе. Рядом с ним стояла номинальная стоимость его инвестиций: 2 000 000 000 долларов. Это была ставка на стоимость валюты. За все лето это число не колебалось более чем на полпроцента вверх или вниз. Валюта стойко защищала свою стоимость по отношению к доллару.

Когда-нибудь, в ближайшие несколько дней, все это должно было измениться.

Астор сунул планшет в сумку, висевшую у него на боку. Далеко на западе он наблюдал, как вертолет оторвался от площадки и направился вверх по Ист-Ривер. Он думал о том, как его отец ненавидел вертолеты и как он отказался присоединиться к нему во время полета в город, даже когда они неплохо ладили. Дело было не столько в вертолете, сколько в том, что он принадлежал его сыну и что он пренебрег всеми заповедями Грэма и Додда, чтобы заслужить его. Не было такого гнева, как у презираемого стоимостного инвестора.

Астор достал свой телефон и вызвал сообщение от своего отца.

ПАЛАНТИР.

Поиск в Интернете предложил определение, означающее “озарение” и ничего более. Если в новостях точно сообщили время смерти его отца, сообщение считалось последними словами его отца. Или, по крайней мере, его последнее сообщение. Несмотря ни на что, к этому следовало отнестись серьезно.

Зазвонил телефон. Астор поняла, что это звонят из офиса. “Да, Марв, будь там через десять”, - сказал он.

Никто не ответил. Наушник наполнился белым шумом.

“Марв... ты там? Марв?”

Астор проверил экран и увидел, что у него есть четыре полосы приема. Он все еще не мог слышать своего партнера. Он повесил трубку и перезвонил, но звонок не прошел. Телефонная приемная на Манхэттене находилась в стадии разработки. Он не беспокоился об этом. Марв мог подождать.

Астор снова посмотрела на текстовое сообщение. Он провел ночь, приклеенный к стене мониторов, переключаясь с программы на программу, надеясь собрать какую-нибудь информацию, которую он, возможно, пропустил, что-нибудь, что могло бы помочь ему понять, что случилось с его отцом, и, что более важно, почему.

К рассвету аналитики разбили инцидент на четыре вопроса: Почему Хьюз, Гельман и отец Астор потребовали встречи с президентом так поздно в воскресенье вечером? И зачем они вообще встречались? Почему агент секретной службы, ветеран с двадцатипятилетним стажем и семьей из четырех человек, съехал с асфальтированной дороги и поехал по южной лужайке Белого дома? И почему агенты на территории сочли нужным взорвать к чертям собачьим Chevrolet Suburban, в котором они все ехали?

Ответы на первые два сводились к неизвестной угрозе финансовой системе страны. Большинство говорящих голов были согласны с тем, что именно присутствие Эдварда Астора с двумя высокопоставленными экономическими чиновниками страны дало больше всего подсказок. И все же, что касается природы угрозы, ни у кого не было ответа. Единственным человеком, который, по-видимому, знал об этой встрече, был заместитель председателя Федеральной резервной системы, который подтвердил, что трое мужчин собрались в Экклз-билдинг в 9 часов вечера. Что касается того, кто попросил о встрече, он не знал, был ли это министр финансов или исполнительный директор Нью-Йоркской фондовой биржи. Однако это был не председатель ФРС.

Третий вопрос касался более благодатной почвы для сторонников теории заговора. Ответы, которыми обменивались, варьировались от того, что водитель транспортного средства был доморощенным экстремистом, до того, что Хьюз, Гельман или Астор были новоявленным маньчжурским кандидатом, шпионом-шпионом, которому иностранная держава промыла мозги для убийства президента. Никто не мог предложить заслуживающий доверия ответ.

Только четвертый вопрос заслуживал быстрого ответа. Агенты секретной службы, которым было поручено охранять территорию Белого дома, сочли, что автомобиль, в котором находились Хьюз, Гельман и Астор, представлял явную и реальную угрозу безопасности президента и других лиц, находящихся внутри Белого дома, и действовали соответствующим образом.

“Вопрос, черт возьми”, - сказал Астор. Это было сокращение от Quod erat demonstrandum, и это была, пожалуй, единственная латынь, которую он помнил. Плюс-минус, это означало “Ни хрена себе, Шерлок”.

Но ни разу он не слышал слова Палантир.

Астор поерзал в своем кресле. Ему стало не по себе от мысли, что в его последние минуты отец протянул к нему руку помощи. У Астор не было братьев или сестер. Его мать умерла от рака, когда ему было десять. Не было никакой доблестной борьбы. Она не “боролась с раком”. У нее никогда не было шанса стать “выжившей”. Ей поставили диагноз. Она отправилась в больницу. Через несколько недель после этого она умерла. Все было кончено, от начала до конца, за три месяца. Он вспомнил, что тогда тоже было лето. Душный июль, проведенный в больнице Слоан-Кеттеринг в ожидании смерти его матери. Это был запах, который запомнился ему больше всего. Нашатырный спирт, дезинфицирующее средство и лимонное чистящее средство, используемые для полировки полов. Почему-то этого все еще было недостаточно, чтобы замаскировать запах смерти. Он поклялся никогда не ложиться умирать в больницу.

После этого остались только отец и сын. Астор ушла в подготовительную школу в седьмом классе и больше никогда по-настоящему не возвращалась домой. Он виделся со своим отцом на каникулах, но ненадолго, урывками, по расписанию, не более трех-четырех дней за раз. Это включало в себя несколько дней в начале и конце лета, вклинившихся между десятинедельным пребыванием в лагере для бездомных в штате Мэн. День благодарения, Рождество и весенние каникулы включали поездки на курорты в таких местах, как Вейл, Санкт-Мориц и Бермудские острова, где мероприятия на свежем воздухе служили поддержанию уважительного разделения между ними.

Так было лучше.

Неприятности начались в четырнадцать. Астора исключили из его первой школы в девятом классе, второй - в десятом и третьей - в одиннадцатом. Это никогда не было вопросом интеллекта. Когда он приложил все усилия, он получил высшие оценки. И, конечно, возник вопрос о PSAT, на котором он получил высший балл, и о том факте, что он был назван финалистом National Merit. Его учителя согласились, что проблема заключалась в мотивации, или, скорее, в ее отсутствии.

Астор умолял не соглашаться, но он был не в настроении делиться своими семейными секретами с незнакомцами.

Потребовалось заступничество его отца и значительное пожертвование в школьный фонд, чтобы найти ему место в выпускном классе. Он продержался всего две недели, прежде чем его уволили за “неподобающее поведение”, а именно за то, что он вынес из своей комнаты в общежитии спортивную книгу. Также были обнаружены алкоголь и марихуана. Тот факт, что десять учителей, включая школьного капеллана, были его крупнейшими клиентами, не был поднят при вынесении судебного решения.

И вот это был конец. В семнадцать лет Астор попросила объявить ее эмансипированной несовершеннолетней. Разорванный и свободный от всех семейных уз, он окончил государственную школу в западном Нью-Гэмпшире, где жил с семьей близкого друга.

Так почему я?он задумался, глядя на сообщение. Если у его отца не было других ближайших родственников, то у него было много близких друзей, большинство из которых занимали значительные посты. Конечно, они были в лучшем положении, чтобы выяснить, что означал Палантир. Зачем обращаться к сыну, с которым он не разговаривал пять лет?

Вопрос не выходил у него из головы, когда вертолет накренился и сапфировая поверхность Атлантического океана скрыла ветровое стекло. Пискнуло радио, и авиадиспетчер дал им разрешение на посадку.

“У меня есть палка”, - сказал Астор.

“Штурвал твой”, - сказал его пилот.

Астор поднял коллектив и провел вертолет над посадочной площадкой, задрав нос, и колеса уверенно коснулись земли.


7


Марв Шенк ждал у лифтов, когда приехала Астор. “Привет, Бобби. Полдня? Я не получил памятку.”

Астор взглянул на свои часы. Было половина девятого, но Шэнк выглядел так, словно провел на работе несколько часов. Его рубашка была расстегнута, галстук съехал набок, лицо влажно от пота. Астор похлопал его по плечу. “Я знал, что могу рассчитывать на то, что ты не будешь упоминать моего отца”.

“Ты ненавидел этого парня. О чем тут говорить? ” спросил Шенк, торопясь не отставать. “Хотел убедиться, что я схватил тебя раньше всех. Пресс-конференция в девять пятнадцать из Шанхая. Торговый представитель США.”

“Понимаешь, о чем он говорит?”

“Понятия не имею. Вот что заставляет меня нервничать ”.

“Есть какие-нибудь изменения в позиции?”

“Nada.”

“Тогда почему ты так нервничаешь?”

“Нервничать - это моя работа”.

“Если бы вы не нервничали, ” сказал Астор, “ мы бы не заработали никаких денег”.

“Но на этот раз...”

Астор остановился и повернулся лицом к своему другу. “Что на этот раз?”

“На мой вкус, это немного богато”.

“Прояви немного веры. Ошибался ли я раньше в чем-то настолько серьезном?”

Шенк распахнул стеклянную дверь, ведущую в офис. “Рынок, - сказал он, - не заботится о том, что было раньше”.

Астор вошла внутрь. “Comstock Partners” было написано золотыми буквами на перегородке из выбеленного клена за стойкой администратора. Он постучал костяшками пальцев по стойке, проходя через приемную. “Здравствуйте, дамы”, - сказал он, обращаясь к администраторам, как молодым, так и мужчинам, и надеясь получить место за торговым столом. “Принеси мне, как обычно. На этот раз убедитесь, что оно горячее ”.

“Обычным” был двойной эспрессо с лимонной цедрой на гарнире, немного бискотти и порция пырея, на случай, если он почувствовал такое вдохновение. На самом деле, эспрессо всегда был обжигающе горячим, но он считал своим долгом держать новичков в тонусе. Урок первый: в этом бизнесе нельзя быть достаточно осторожным.

Не сбавляя шага, Астор продолжил путь по коридору, в котором располагались административные офисы - бухгалтерский, юридический, IT. “Как насчет моих пятидесяти тысяч?”

“Чек на вашем столе”, - сказал Шенк. “Это был отличный прыжок. Твоя спина в порядке?”

“Не напоминай мне”.

“Вы могли бы услышать этот провал в соседнем округе. Отличная вечеринка, однако. Мне просто жаль, что все закончилось на кислой ноте ”.

“Я думал, ты не собираешься поднимать эту тему”.

“Это просто сорвалось”. Шенк взял Астора за руку и остановил его продвижение, направив его к стене. Астор стоял неподвижно, внушительный живот Шенка прижимался к нему. “Марв, что ты собираешься делать? Поцелуешь меня?”

“Правда, Бобби, у тебя все в порядке? Мы здесь говорим о твоем отце. Ты можешь поговорить со мной ”.

Астор посмотрел Шенку прямо в глаза. “Я в порядке, Марв. Действительно.”

“Ты уверен?”

“Ты хочешь, чтобы я поклялся пинки?”

“Да пошла ты”, - сказал Шэнк, выпроваживая Астор и подталкивая ее к выходу из зала. “Показывает, что я получаю за заботу”.

“Если тебе нужен друг...” - начал Астор.

“Купи собаку”, - сказали двое мужчин в унисон. Астор поднял руку, и Шенк дал ему пять.

“Я думал, ты становишься мягче со мной”, - сказал Астор.

“Я думал, у тебя сердцебиение”.

“Никогда”.

Торговый зал представлял собой длинное открытое пространство с окном от пола до потолка, которое выходило на Ground Zero и за Уолл-стрит на Ист-Ривер, образующую внешнюю стену. Письменный стол занимал всю длину комнаты. Четырнадцать трейдеров сидели друг напротив друга через неравные промежутки времени. Множество мониторов с плоским экраном обозначали границы каждого поста. Рабочие пространства варьировались от безупречных до хаотичных. Он насчитал три коробки "Пепсида", два контейнера "Тамс" и бутылку "Маалокса". Профессиональные игроки в бейсбол получили сотрясения мозга. У трейдеров появились язвы. Если ты не играл травмированного, ты играл недостаточно жестко.

Осознав, что при его появлении в зале воцарилась тишина, Астор остановился и обратился к своей команде. “Ладно, все, слушайте внимательно. Я знаю, вы все слышали о моем отце. Я имею не больше представления о том, что произошло, чем любой из вас. Если я что-нибудь узнаю, я объявлю об этом, перекрикивая шумиху. Я ценю ваши соболезнования, но, как большинство из вас знает, некоторое время назад мы поссорились. Не ожидайте, что я буду прятаться в своем кабинете, пока не приду в себя. Я собираюсь быть здесь, на столе, и кататься на твоей заднице, как в любой другой день. Так что принимайся за работу и заработай немного денег ”.

Астор ждал, но никто не сделал ни единого движения. Он хлопнул в ладоши. “Это значит сейчас”.

Комната вернулась к жизни.

Астор продолжил путь в свой кабинет. Он основал компанию Comstock Partners пятнадцатью годами ранее, в возрасте двадцати шести лет. Название фирмы было ложью с самого начала. Партнеров не было. Был только Роберт Астор, единственный владелец и основной инвестор. В мире финансов Комсток технически классифицировался как хедж-фонд. Хедж-фонд был одним из тех забавных терминов, которые означали все и ничего одновременно. По простому определению, хедж-фонд был “частным партнерством, которое инвестировало в публично торгуемые ценные бумаги или производные финансовые инструменты”. Это означало, что он покупал и продавал акции, облигации, товары, валюты и практически все, чем вы могли легально спекулировать с целью получения прибыли. Но это было только начало.

У большинства хедж-фондов было четыре общие черты. Первым и самым важным была структура комиссионных, поскольку трейдеров, включая Астора, заботило только одно - зарабатывать деньги. Comstock, как и большинство его конкурентов, использовал нечто, называемое “моделью двадцать два”. Comstock оставлял 20 процентов- одну пятую- всей прибыли для себя. Помимо 20 процентов, он взимал плату за управление в размере 2 процентов со всех средств, инвестированных в Comstock, независимо от того, выиграли они или проиграли. В этом последнем отношении Астор был джентльменом. Он взимал 2 процента только с средств, фактически вложенных в его позиции. Любые деньги, лежащие в банке, остались безнаказанными. Он даже начислял проценты своим инвесторам.

Три другие общие черты хедж-фондов были связаны с тем, как они инвестировали доверенные им деньги. Как следует из названия, Астор часто хеджировал свои инвестиции, имея в виду, что если он ставил на то, что одна акция может вырасти, он ставил на то, что другая может упасть. Идея заключалась в том, чтобы уберечься от колебаний на рынке. Хеджирование может ограничить вашу доходность, но оно обеспечивает инвестору запас прочности. Никогда не было разумно ставить все свои фишки на красное или черное.

Затем Астор использовал так называемое “кредитное плечо”, чтобы увеличить стоимость своих ставок. Использование заемных средств просто означало заимствование для увеличения размера вашей ставки. Раньше инвестор покупал акции “с маржой”, что означало, что он использовал стоимость купленных им акций, чтобы удвоить ее и купить еще. Это была старая школа. В наши дни инвестор использует заемные средства. Астор занял миллиарды долларов, чтобы увеличить свою ставку на что угодно: акции, облигации, нефть, пшеницу, свиные желудки и особенно валюты.

Последним элементом была свобода. Такие хедж-фонды, как Comstock, действовали в нижнем регионе, где регулирование имело мало влияния. Когда инвестор подписывал соглашение о раскрытии информации и переводил свои деньги в хедж-фонд, он доверял Астору зарабатывать деньги наилучшим способом, который считал нужным.

И именно поэтому Астор любил свой бизнес. Хедж-фонды были лицензией на ставки - и делать ставки по-крупному - без того, чтобы Старший брат заглядывал вам через плечо и говорил, что делать и как это делать, и, что еще хуже, требовал огромную долю вашей прибыли, когда вы выигрывали. Боже, благослови США.

Астор прошел к концу стола. Хотя было лето, большинство торговцев были одеты в флисовые куртки и свитшоты. Астор охлаждала комнату до шестидесяти двух градусов. Ему нравилось, когда его мальчики и девочки были начеку. На многих их свитерах были названия альма-матер. Каменных ручьев было больше, чем Уортонов. Астор меньше всего заботило, где кто-то учился в колледже. (В конце концов, ему нигде не удалось получить ученую степень.) Он заботился об уме. Он отобрал двенадцать мужчин и двух женщин, которые работали на него, из лучших фирм мира. С ним были два британца, несколько индийцев, девушка из Шанхая, израильтянин и даже несколько американцев. Они представляли всю гамму личностей от экстравертных придурков до интровертных придурков. Талантливые трейдеры не славились своими навыками работы с людьми. Или, как часто говорил Алекс, “Нужно быть одним, чтобы знать другого”.

Офис Астора занимал угол здания, примыкающий к торговой конторе. Дверь была открыта, и его приветствовал вид на юг, через Бэттери-парк, на Статую Свободы, Стейтен-Айленд и Нью-Джерси.

Город Нью-Йорк. Центр вселенной.

Астор поставил свою сумку и плюхнулся в кресло. Стеклянная стена с электронным затемнением позволяла ему смотреть на пол. Этим утром стена была непрозрачной. Его первым делом была проверка рынков. Он развернулся лицом к множеству мониторов, которые занимали половину его стола. Фьючерсы показали, что рынок откроется с сильным понижением, чуть более чем на 3 процента. Европейские рынки были неоднозначными. Азиатские рынки закрылись с падением на процент. Падение американского рынка было внезапной реакцией, и рынок восстановился бы через день или два.

Просматривая цифры, Астор испытал мгновенный внутренний трепет. Имея в игре 5 миллиардов долларов, он был не просто наблюдателем, но неотъемлемой, хотя и крошечной, частью более крупной, чрезвычайно мощной и эффективной машины. Огромная, бурлящая магистраль постоянно меняющейся, постоянно развивающейся информации. Некоторые люди получали удовольствие, взбираясь на гранитные скалы или выпрыгивая из самолетов. Астор получил свои острые ощущения в этом кресле. Это была игра интеллекта и отваги, в которой шанс в виде непредвиденных событий всегда висел над вашим плечом. Дамоклов меч, созданный из золота и жадности. Садись. Пристегнись. И подключайся. Он занимался этим пятнадцать лет, и это никогда не надоедало.

Астор перешел от фьючерсов к одному символу, который волновал его больше всего.

Позиция.

“Шесть тридцать”, - сказал он, оглядываясь через плечо на Шенка, который маячил неподалеку. “Не беспокойся”.

“Я все еще хочу посмотреть на пресс-конференцию”.

Астор нажал кнопку, и из буфета, расположенного у стены, появился тонкий экран. “Блумберг, верно?”

Шэнк сказал: “Да”.

Астор открыл свой ящик и начал рыться в содержимом. Там были маленькие оранжевые бутылочки с рецептурными препаратами "Липитор", "Ксанакс", "Имодиум", "Амбиен". Он ограничился коробкой леденцов и отправил в рот три штуки. Другой экран показывал его утреннее расписание.

В девять была назначена встреча с Септимусом Ревентлоу, который руководил семейным офисом Ревентлоу. Семейный офис - термин, используемый для описания денег, передаваемых из поколения в поколение и управляемых от имени наследников. Вспомните Рокфеллеров, Ротшильдов или даже тезку Астора. Когда он только начинал в бизнесе, семейные офисы неизменно привлекали “старые деньги”, деньги, заработанные пятьдесят-сто лет назад давно умершим магнатом. В те дни все было наоборот. Семейные офисы распоряжались миллиардами, заработанными мастерами частного инвестирования, программными миллиардерами и интернет-предпринимателями, все из которых были еще очень живы.

В десять у него была встреча с Pacific Ventures, частной инвестиционной компанией, которая управляла примерно 10 миллиардами долларов. Основной игрой Pacific Ventures была покупка компаний, их реструктуризация (обрезка сухостоя и оживление того, что осталось) и продажа их с прибылью через несколько лет. Он также инвестировал в хедж-фонды, такие как Comstock. Астор открыл счет и увидел, что по состоянию на это утро Pacific Ventures инвестировала чуть более 100 миллионов долларов в его фонд Astor. Pacific Ventures был хорошим клиентом.

Комсток управлял четырьмя фондами. Comstock Alpha был длинным / коротким фондом. Это был классический хедж-фонд, который не стремился снизить рыночную доходность, но был удовлетворен тем, что превзошел основные индексы - Dow, NASDAQ и S & P- на несколько процентных пунктов.

Команда, которая торговала фондом Alpha, жила, прикованная к своим мониторам. Когда рынок пенился на подъеме или проваливался сквозь землю, они не могли позволить себе ни на минуту оторваться от своих столов, даже чтобы воспользоваться туалетом. Люди любили шутить, что они держат наготове "кадиллак" машиниста. Что касается остального, они бы все испортили. Верно по обоим пунктам. Никто не говорил, что торговый зал - хорошее место для работы.

Comstock Risk был фондом arb, а фонды arb инвестировали в две области: поглощения компаний - как объявленные, так и по слухам - и валютные игры. Он использовал кредитное плечо, чтобы удвоить ставки, возможно, утроить их, но никогда не более того.

Комсток Ньютон был количественным фондом. Честно говоря, Astor понятия не имела, чем занимается ее команда, за исключением того, что они делали это с помощью множества математических расчетов и сложных алгоритмов, которые предсказывали, пойдут ли акции, золото или нефть, или на что вы, возможно, захотите поставить, вверх или вниз. Большая часть их работы была связана с высокочастотной торговлей, что означало покупку и продажу акций сотни раз в час. Конкуренция среди высокочастотных трейдеров за то, кто первым получит их заказы, стала настолько острой, что Нью-Йоркская фондовая биржа даже разрешила фирмам размещать свои компьютеры в том же здании, что и биржа, похожем на тюрьму в дебрях Нью-Джерси. Задержка даже на миллионную долю секунды может означать значительные потери.

Команда Astor quant работала не на Манхэттене, а в закрытом бункере в Гринвиче, штат Коннектикут, где они могли разрабатывать код днем и ночью. Ходили слухи, что время от времени они устраивали гик-оргии, в ходе которых пили новейшее микропиво, поглощали Slim Jims и разрабатывали новые, все более изощренные алгоритмы. Все рассчитано, все время.

Вместе эти три фонда управляли 2 миллиардами долларов. Quant показал наилучшие результаты в этом году, похваставшись доходностью в 27 процентов. Фонд риска жил беднее всех, возвращая всего 4 процента.

А потом был Комсток Астор, фонд, которым Астор управлял сам. Comstock Astor был макрофондом, что означало, что он делал ставку на общую картину, в частности на направление движения валют. Поскольку валюты двигались не очень сильно, фонд Astor полагался на кредитное плечо, чтобы увеличить свои ставки. Займите достаточно, и движение на 2 процента вверх или вниз означало 20-процентную прибыль или убыток. Продолжайте занимать, и прибыль может составить 200 процентов. Рычаги воздействия были наркотиком. Чем больше вы использовали, тем больше вам хотелось использовать. Зарабатывание денег ... Увеличьте свое кредитное плечо и сделайте хоумран. Теряя деньги ... Занимай больше и верни свои деньги обратно.

Трейдеры никогда не ошибались ... пока они не ошибались .

Фонд Astor самостоятельно управлял 3 миллиардами долларов. По состоянию на сегодняшнее утро в “позицию” был инвестирован 1 миллиард долларов.

Наконец, в одиннадцать часов был еженедельный обзор по понедельникам, когда менеджеры Astor встретились, чтобы обсудить состояние своих фондов, что выросло, что упало, пожаловаться на рынок, если дела шли плохо, и похвастаться, если дела шли хорошо.

“Пора начинать конференцию”, - сказал Шенк.

Астор посмотрела на экран. Внизу пробежала новостная лента: Пресс-конференция перенесена на 08.00 по китайскому времени.“Похоже, нам не повезло”.

“Что?” - спросил я. Шенк подошел поближе и прочитал надпись. “О, восемьсот по китайскому времени, это девять вечера по нашему времени. Мне придется поймать это на - ” Шэнк закончил свои слова на середине предложения. “Святое дерьмо”.

“В чем дело?”

Шенк застыл, как вкопанный, перед валютным монитором. “Положение”.

“Что насчет этого?”

“6.295”, - сказал Шенк. “6.292. Этот ублюдок усиливается”.

Астор подкатил свое кресло ближе к экрану. “Это не может двигаться так быстро”.

“Это” была китайская валюта, официально именуемая юаньминби, но более известная как юань. А 6.292 означало, сколько юаней потребовалось, чтобы купить один американский доллар. Если число снизилось, юань, как говорили, укреплялся по отношению к доллару. Для покупки одного доллара требовалось меньше юаней. (Доллар, наоборот, слабел.) Если это число росло, значит, юань слабел. Для покупки одного доллара требовалось больше юаней. (И наоборот, доллар укреплялся.)

На другом экране транслировалась стоимость инвестиций Комстока Астора в позицию. Минутой ранее цифры сияли здоровым черным цветом и показывали выигрыш в 50 миллионов долларов. Цифры теперь были красными. Все девять из них.

“Мы потеряли сто миллионов?” - сказал Астор.

“Похоже на то”, - сказал Шенк.

Бобби Астор делал ставку на то, что юань ослабнет по отношению к доллару. Он был уверен, что вскоре для покупки одного доллара потребуется больше юаней. Он хотел, чтобы их число увеличилось. Он поставил 2 миллиарда долларов из средств своего фонда на то, что он был прав.

И затем, прежде чем Астор смог сказать еще хоть слово, прежде чем он успел моргнуть, цифры снова стали черными.

6.30.

“Мы снова в плюсе”.

Шэнк посмотрел на экран так, словно тот укусил его за задницу. “Что только что произошло?”

“Без понятия”, - сказал Астор. “Но я предполагаю, что это связано с тем, почему торговый представитель перенес пресс-конференцию”.

“Господи, ты думаешь?” - сказал Шенк.

В течение последних десяти лет Китай позволял стоимости юаня расти по отношению к доллару. Изменения были медленными и устойчивыми, всего на 1-2 процента в год. Пять лет назад на покупку одного доллара уходило семь юаней. Сегодня их было всего шесть с третью. Эта “переоценка”, или повышение курса юаня, сделала китайский экспорт более дорогим, а импорт из США - более дешевым. Соединенным Штатам это понравилось. Китай этого не сделал.

“Ты хочешь подарить своему парню кольцо?” - спросил Шенк. “Спроси его, что он думает”.

“Нет”, - сказала Астор. “Мне не нужно беспокоить его этим. Он занят”.

“Он эксперт в таких вещах”.

“У нас все хорошо”. Астор позвал своего помощника. “Барб”, - сказал он, когда она ответила. “Перенесите мои встречи на вторую половину дня”.

“Септимус Ревентлоу уже здесь. Администратор только что объявил о нем ”.

“Марв может с ним справиться”.

“Я?” - переспросил Шенк. “Что я должен был сказать?”

“Скажи ему, что нам не нужны его деньги прямо сейчас. Мы полностью вложились. Если это его беспокоит, у него будет возможность вывести свои средства после следующего отчетного периода. Я думаю, это тридцатое сентября ”.

“Ему это не понравится”.

“Я полагаю, он этого не сделает”.

“В любом случае, слишком поздно”, - сказал Шенк.

“Почему это?” Астор выглянула в окно и увидела высокого узкоплечего мужчину в костюме-тройке, пересекающего торговый зал. Септимус Ревентлоу заметил его и приветственно поднял руку.

Шенк бросил взгляд на Астор. “Горячие деньги уже здесь”.


8


“Септимус, очень приятно”.

Мягкая рука, белая как снег, сжала руку Астор. “Бобби, так приятно тебя видеть. Хотя я хотел бы, чтобы это произошло при более счастливых обстоятельствах. Ты узнал что-нибудь еще?”

“Только то, что я слышу по телевизору”.

“Полиция с вами не связывалась?” - спросил Ревентлоу. “Или этим занимается Секретная служба?”

“Я бы не знал. Никто еще не звонил. Мы с отцом не были близки. Я последний человек, который мог бы помочь ”.

“Какой позор. Семья драгоценна. Когда ты в последний раз говорил?”

“На самом деле, он...” - начал Астор, но тут же оборвал себя. Его личные дела Ревентлоу не касались. “Прошли годы. Как я уже сказал, мы не были близки ”.

Астор показал Ревентлоу на стул в углу его кабинета. Астор летал как на самолетах, так и на вертолетах, и в комнате царила элегантная атмосфера воздухоплавания. Поверхности из нержавеющей стали, ковер цвета титана, даже винтажный плакат Pan American Airways.

“Марв приносит распечатку твоего портфолио”, - начал Астор. “Он расскажет о позициях и покажет вам, где мы находимся”.

“В этом не будет необходимости”, - сказал Ревентлоу. “Я бы предпочел поговорить с тобой. Моя семья решила, что мы хотели бы увеличить наши владения в Комстоке ”.

“Я слышал это. Я ценю ваш вотум доверия. Если я не ошибаюсь, у вас есть сто миллионов в фонде Astor. Вы хотите инвестировать в один из других? Наш фонд quant проводит впечатляющий год ”.

“На самом деле, мы предпочли бы остаться в фонде, которым вы управляете лично”.

Септимус Ревентлоу был настоящим мужчиной. У него были острые скулы и темные прищуренные глаза, а его редеющие черные волосы были тщательно расчесаны и убраны со лба щедрым слоем помады. Он был безупречно одет в черный костюм, рубашку в яркую клетку и темно-бордовый галстук, который он завязал небрежно, почти небрежно. Он носил свое богатство как право, данное ему по рождению, как прирожденный хозяин поместья, и это никогда не переставало раздражать Астора.

“Фонд Астора”?" - спросил я.

Ревентлоу кивнул.

“Это непростой вопрос. Мы закрыли этот фонд. Мы и так вложены на сто процентов. Мы мало что можем сделать ”.

“Мы надеялись внести триста миллионов долларов”.

Астор улыбнулся про себя. Триста миллионов долларов были большими деньгами. Не так давно было время, когда он умолял, бил и убил бы за половину этой суммы. “Как я уже сказал, Септимус, мы больше не принимаем инвесторов в этот конкретный фонд. В этом нет ничего личного. На данный момент я никак не могу улучшить свою позицию. Это скорее административное действие, чем что-либо еще. Я был бы рад вернуться к этому вопросу через несколько месяцев ”.

Оправдание Астора было не совсем правдивым. На самом деле причина была личной. Reventlow's немного отличался от других семейных офисов. Источник его денег всегда был немного туманным. Ревентлоу утверждал, что он происходил из немецкой промышленной династии, восходящей к эпохе Бисмарка и первого кайзера. Астор знал о Круппах, Тиссенах и немецкой ветви Ротшильдов, но он никогда не слышал о Ревентлоу, за исключением безвестного графа, который женился на Барбаре Хаттон, наследнице состояния Вулвортов. И, конечно, был вопрос о внешности этого человека. Дело было не столько в том, что он не был похож на немца, сколько в том, что он вообще ни на кого не был похож. Он был какой-то странной евразийской дворнягой.

В конце концов, Астор было на самом деле все равно, откуда берутся деньги. Его беспокоила репутация Ревентлоу как инвестора, который ожидал быстрой прибыли и забирал свои деньги, если он их не получал. У бизнеса хедж-фондов был термин для таких людей, как Септимус Ревентлоу: горячие деньги.Это был не комплимент.

“Мы настроены на инвестирование сейчас”, - сказал Ревентлоу. “Мы продали часть наших акций на Дальнем Востоке и пережили довольно значительное финансовое событие. Мы не любим, когда наш капитал лежит под паром ”.

И в этом была проблема с горячими деньгами, подумала Астор. Он всегда гнался за максимальной прибылью, вводил и выводил средства, как какой-нибудь похотливый подросток, мечущийся из бара в бар, болтая с девушкой с самыми светлыми волосами и самыми большими сиськами. Если ему везло через десять минут, он оставался. Если нет, он переходил к следующему.

Один звездный квартал не составил послужного списка.

Менеджеры хедж-фондов любили непрерывность. Они стремились наращивать активы квартал за кварталом, год за годом. Они предпочитали клиентов, которые разделяли их инвестиционную философию и были с ними в долгосрочной перспективе (за исключением ядерного кризиса или эквивалента, скажем, потери в размере 10 процентов или более за один год). Ревентлоу был богат, как Рокфеллер, но он вкладывал деньги, как игрок на речном судне.

“Смотри”, - сказала Астор. “Я понимаю, что вы не хотите, чтобы ваши деньги бездельничали, зарабатывая на ставках денежного рынка. Я уверен, что мы сможем договориться. Все мои другие фонды приветствовали бы ваши инвестиции. Я могу привести сюда наших менеджеров через две минуты. Я думаю, вам стоило бы потратить время, чтобы услышать, что они хотят сказать ”.

“Фонд Астора”, - сказал Ревентлоу, как бы провозглашая указ. “И да, я уверен, мы сможем договориться”.

Астор улыбнулся, хотя бы для того, чтобы удержаться от того, чтобы врезать Ревентлоу по зубам. В его безумии был метод. Увеличение его позиции в юанях было не просто вопросом звонка своему брокеру и покупки еще десяти или двадцати тысяч контрактов. В настоящее время Comstock Astor имеет в своей казне 3 миллиарда долларов, плюс-минус. Из-за этого Астор потерял миллиард по отношению к юаню или закрыл его, что означало, что он держал пари, что он обесценится по отношению к доллару.

Вот как сработала математика. Чтобы спекулировать валютой, вы покупали контракты, в которых оговаривалось, сколько эта валюта может стоить через тридцать, шестьдесят или девяносто дней в будущем. Один контракт контролировал валюту на сумму 1000 долларов. Астор приобрел 200 000 контрактов, что дало ему контроль над валютой на сумму 20 миллиардов долларов, или около 126 миллиардов юаней. Но Астору не обязательно было вкладывать все 20 миллиардов долларов. Согласно маржинальным требованиям, установленным Чикагской биржей опционов (CBOE), организацией, которая занималась торговлей валютой, ему нужно было внести только 10 процентов от стоимости контрактов, в данном случае 2 миллиарда долларов. Астор сам вложил миллиард. Второй миллиард он занял в банках, которые специализировались на такого рода вещах, таким образом, усилив свое положение вдвойне.

Если бы он взял 300 миллионов долларов у Reventlow, ему пришлось бы обратиться ко всем своим кредиторам и пересмотреть свои соглашения.

“Нет”, - сказала Астор. “Мы не можем”.

“Прошу прощения?”

Астор встал и демонстративно посмотрел на свои часы. “Мы не можем договориться. Фонд закрыт. Есть ли что-нибудь еще?”

Брови Ревентлоу нахмурились, а на щеках запылали красные стрелки. “Мы оба говорим о трехстах миллионах долларов?”

“Триста миллионов или три миллиарда, это все равно”.

“Но...”

“Я уверен, что вы будете довольны нашей прибылью в этом квартале, однако. Мы сами ожидаем крупного события на нашей основной позиции. Теперь, если есть что-нибудь еще ...”

“Ты не можешь мне отказать. Я должен - мы должны - вложить эти деньги ”.

Астор направился к двери. “Прощай, Септимус”.

Септимус Ревентлоу поднялся со своего кресла, его бледное лицо стало еще бледнее, спокойное поведение нарушилось, как у человека, находящегося на первой стадии шока. Очевидно, что никто никогда не говорил ему взять 300 миллионов долларов и засунуть их себе в задницу.

Астор позволил Ревентлоу вывести себя из офиса. Вернувшись к своему столу, он открыл ящик и достал таблетку "Зантак". Едва пробило десять часов, а его желудок уже начал барахлить. Он не был уверен, что происходит у него внутри, только то, что это было похоже на взрыв Везувия, готового взорваться.

Откройся.

Горячие деньги всегда делали это с ним.

Астор столкнулся с Шенком на выходе.

“Что случилось?” - спросил Шенк. “Ты не можешь просто взять и сбежать”.

“Мне нужно кое-что сделать”.

“Нравится?”

“Я расскажу тебе позже”.

“А как насчет позиции?”

Астор остановился в дверях. “Что насчет этого? Все в порядке. Просто вспышка.”

“Совершенно верно”, - сказал Шенк. “Но с юанем никогда не бывает скачков”.

Астор не ответил. Он уже двигался через торговый зал. Шенк был прав. С юанем никогда не случалось скачков. В отличие от других валют, юань не находился в свободном обращении. Китайское правительство решительно контролировало его ежедневные приливы и отливы. Только недавно правительство вообще разрешило иностранцам торговать валютой. Внезапный шаг заставил его забеспокоиться. Может быть, это то, что заставляло его желудок барахлить. В любом случае, он будет беспокоиться о положении позже. Прямо сейчас у него был другой приоритет.


9


На другом конце земного шара кто-то еще был обеспокоен всплеском.

“Добрый день, джентльмены”, - сказал Магнус Ли, председатель Китайской инвестиционной корпорации, или CIC. “И леди. У нас насыщенная повестка дня. Я предлагаю начать.”

Ли стоял во главе стола для совещаний на двадцатом этаже нового здания Poly Plaza в Пекине. Это был последний понедельник месяца, и, следовательно, настало время для заседания инвестиционного комитета.

Созданная в 2007 году Китайская инвестиционная корпорация преследовала единственную цель - инвестировать огромные валютные резервы страны. На протяжении десятилетий Китай экспортировал гораздо больше товаров и услуг, чем импортировал. В результате совокупный профицит составил 3,5 триллиона долларов, что равно годовому валовому внутреннему продукту Федеративной Республики Германия и меньше только, чем у Японии, самого Китая и Соединенных Штатов Америки. Три четверти этих денег были вложены в самый безопасный и консервативный финансовый инструмент на планете: казначейские облигации Соединенных Штатов. Но одной четверти было разрешено искать более привлекательные доходы. Деньги, выделенные на инвестиции в акции, корпоративные облигации, недвижимость и то, что финансисты любили называть “особыми ситуациями”, были помещены в так называемый "фонд национального благосостояния”. Комитет собрался для обсуждения именно этих денег.

Ли основал фонд с долей в 200 миллиардов долларов. С тех пор он увеличил капитал до 900 миллиардов долларов. Ему нравилось думать о себе как о самом богатом человеке в мире. Тем не менее, 900 миллиардов долларов были лишь небольшой частью общих резервов его страны. Как и большинство богатых людей, он был жаден от рождения. Он хотел большего.

Со своего места во главе стола Ли молча приветствовал каждого члена комитета улыбкой и взглядом своих ледяных голубых глаз. Встреча проходила в соответствии со строгой повесткой дня. Каждый директор встал и представил краткий отчет о недавней деятельности своего департамента. Ли начал с директора, отвечающего за североамериканские акции. “Пожалуйста, мистер Пинг, продолжайте”.

“Я рад объявить, что мы увеличили нашу долю в Morgan Stanley до двенадцати процентов. Это наша первая значительная покупка акций компании с момента наших первоначальных инвестиций в 2007 году. Очевидно, что момент был не идеальным ”.

“Но, мистер Пинг, ” сказал Магнус Ли, “ даже самая красивая роза не может цвести на бедной почве”.

Пинг просиял, публично оправданный за неудачный выбор времени. “За последний месяц, ” продолжал он, “ мы приобрели восьмипроцентную долю в Noble Energy Group за 900 миллионов долларов, семипроцентную долю в Boeing за 5 миллиардов долларов и четырехпроцентную долю в Intel за 5 миллиардов долларов. На сегодняшний день мы владеем долями в восьмидесяти девяти корпорациях США стоимостью 400 миллиардов долларов. Шестьдесят семь из них - корпорации из списка Fortune 500. Двадцать пять - корпорации из списка Fortune 100. С учетом рыночной конъюнктуры наши инвестиции демонстрируют рост на двести процентов ”.

Политика CIC заключалась в том, чтобы приобретать только миноритарные доли в иностранных корпорациях и никогда не влиять на политику компании. Политикой CIC также было инвестировать в широкий спектр отраслей: энергетику, потребительские товары, финансы, авиалинии, автомобили и, конечно, технологии.

Наконец, директор по североамериканским акциям заявил, что он только что завершил переговоры о покупке значительной доли в одной из самых престижных компаний индустрии финансовых услуг American Express.

Ли захлопал, и весь стол быстро последовал его примеру. “Впечатляет”, - сказал он. “Возможно, мы все получим платиновые карты”.

“Ах, но, мистер Ли, несомненно, вице-премьер заслуживает Черной карточки”.

За столом снова захлопали в знак поддержки. В стране, которая поклонялась статусу, Черная карта, выдаваемая только тем, кто тратил более 100 000 долларов в год, была главным символом богатства.

Ли с ложной скромностью покачал головой, предостерегающе помахав пальцем. “Нет, нет, мистер Пинг. Такая позиция, безусловно, за пределами моих возможностей. Есть много кандидатов, гораздо более квалифицированных, чем я ”.

Ли лгал, и все в комнате знали это. Лицо требовало, чтобы он не казался слишком убежденным в своем избрании. Через четыре дня члены Коммунистической партии Китая соберутся на съезд, который проводится раз в десятилетие, чтобы выбрать следующих лидеров страны. Помимо президента, партия выберет Постоянный комитет из десяти членов, который возглавит более важные министерства. Ли страстно мечтал однажды стать вице-премьером по финансам. Каждое действие, которое он предпринял за последние десять лет, было направлено на достижение этой цели. Некоторые из них, такие как создание Китайской инвестиционной корпорации, были известны всем и легли в основу его публичного отчета. Другие были более впечатляющими, но известны лишь немногим. Однако немногие сидели на вершине правительства и управляли армией, Министерством государственной безопасности и, конечно, Министерством финансов. Именно эти действия, а не его звездная доходность от инвестиций, гарантировали бы ему достижение давно желанной цели.

“И, кроме того, ” продолжал Ли, “ где бы я взял достаточно денег на такую карту?”

Встреча продолжалась. Следующий человек обсуждал инвестиции с американскими компаниями прямых инвестиций и хедж-фондами. И снова прибыль была впечатляющей, как и инвестиции CIC в корпоративные облигации.

Инвестиции CIC были сделаны не только ради финансовой выгоды. Каждый из них также руководствовался стратегическими соображениями. Компании, которые считали CIC, инвестиционную фирму, важным акционером, как правило, поддерживали политику, выгодную Китаю, стране в целом. Такая политика включала в себя благоприятные тарифы на китайский импорт; поддержку или, по крайней мере, молчание по вопросу воссоединения с Тайванем; и твердую руку в вопросе ревальвации китайского юаня.

Этот последний вопрос был особенно важен для Магнуса Ли. Он был шокирован заявлением торгового представителя о том, что страна продолжит придерживаться политики повышения курса национальной валюты. В настоящее время Китай переживает серьезное замедление экономической активности. Хотя официально было объявлено, что экономика растет более чем на 9 процентов в год, он знал лучше. Неподтвержденные отчеты показали, что экономика колеблется на уровне 7 процентов, что является катастрофическим показателем в стране, где более 100 000 человек ежедневно присоединяются к рабочей силе. Будучи опытным экономистом, он знал, что только стимулируя слабеющий экспортный сектор, его страна сможет оживить свое благосостояние. И для этого он должен сделать свои товары более привлекательными для зарубежных рынков. Было только одно решение: обесцениться.

У Ли была другая причина. Как и у всех правительственных чиновников, у него были личные интересы в частном секторе, а именно в развитии недвижимости. Все знали, что рынок жилья достиг дна. Нет никого лучше, чем он. Пока экономика не восстановится, у него не будет покупателей на его многочисленные роскошные проекты. За этим стояло гораздо большее, но Ли заставил себя не думать об этом. Через несколько дней все наладилось бы.

Последний директор поднялся и в течение десяти минут говорил об амбициозных набегах совета на недвижимость. Самые последние сделки с землей включали покупку 200 000 акров первоклассных сельскохозяйственных угодий в Колумбии, 50 000 акров в Перу, миллиона акров в Чили, золотого рудника в Южной Африке, серебряного рудника в Австралии, алмазного рудника в Конго и участка, богатого ураном в Австралии. Были также закупки в Намибии и Пакистане и даже в Соединенных Штатах Америки.

“Я должен сообщить несколько плохих новостей”, - объявил директор по недвижимости и природным ресурсам. “С грустью сообщаю, что на прошлой неделе в Замбии были убиты двое наших уважаемых страновых менеджеров. Во время посещения одного из наших золотых приисков мужчины были пойманы в ловушку шахтерами, требовавшими увеличения заработной платы с четырех до шести долларов в день и сокращения рабочих часов в неделю с восьмидесяти до шестидесяти. Естественно, наши менеджеры отказались. Шахтеры забили их до смерти своими кирками”.

“Дикари”, - сказал Ли.

С этими словами он объявил заседание закрытым. Пожимая руки и желая своим директорам хорошего дня, он рассказал об основных моментах встречи. Все большие доли во все большем количестве компаний в США и Европе. Все больше покупок земель, богатых полезными ископаемыми, в странах по всему миру. Все больше покупок облигаций казначейства США, увеличивая зависимость Америки от Китая. С каждым годом его страна становилась сильнее, а остальной мир слабее.

Это было только начало.


10


Нью-Йоркская фондовая биржа находилась на углу Уолл-стрит и Брод в Нижнем Манхэттене. Построенное в 1903 году здание напоминало Парфенон с шестью коринфскими капителями (или колоннами), поддерживающими широкий мраморный фронтон. После 11 сентября было принято вывешивать американский флаг по всей ширине фасада здания. Отец Астор проработал здесь шесть лет. За это время Астор посещал этаж дюжину раз, но ни разу ему не пришло в голову связаться с ним. Бросив взгляд на здание, он подумал, как легко было бы позвонить ему, поздороваться и предложить встретиться за выпивкой за углом у Бобби Вана.

Как все просто…

Астор замедлил шаг, а затем и вовсе остановился. Печальная улыбка скользнула по его губам. Нет, напомнил он себе, это было бы совсем не просто. Его отцу никогда не нравились необъявленные визиты.

“Роберт, это ты?”

Астор сделала еще один шаг в комнату и попыталась выпрямиться. Шел 1987 год, начало октября. Его рост составлял пятнадцать и пять футов восемь дюймов, и он каждую ночь молился, чтобы он продолжал расти. Подарок на день рождения его отца был завернут и зажат у него под мышкой. Он был одет в школьную форму - синий блейзер, серые брюки, белую рубашку и полосатый галстук - и до него дошло, что он совершил ошибку, надев ее.

“Привет, пап. С днем рождения”

Пятьдесят или около того хорошо одетых, розовощеких мужчин и женщин столпились за тремя столами в частной столовой 21 наверху. Хотя он и не был знаком с большинством из них, он узнал многие лица. Он увидел мэра, начальника полиции и известного ведущего новостей. Там было несколько выдающихся руководителей с Уолл-стрит. Он заметил главу крупного инвестиционного банка и сидящего за столом напротив него человека, которого он заменил годом ранее. Все лица, как один, повернулись к нему. Женщины улыбнулись. Мужчины ждали своей реплики.

“Я кое-что принесла для тебя”, - сказала Астор, сжимая подарок. “Чтобы помочь тебе отпраздновать”.

Эдвард Астор с трудом встал, не делая никаких движений, чтобы подойти и поприветствовать его. “Сегодня четверг, не так ли?”

“Пятнадцатое октября”, - сказал Бобби Астор. “По крайней мере, я надеюсь”. Несколько гостей усмехнулись. Он тоже усмехнулся, довольный тем, что сломал лед, его глаза нервно перебегали с лица на лицо, ища поддержки.

Все еще в Дирфилде, молодой человек?” Это был мэр. Астор вспомнил, как его отец осуждал его в выражениях, которые заставили бы покраснеть морского пехотинца. И все же он был здесь, сидел рядом со своим отцом и каким-то образом знал, что Астор посещала академию Дирфилда. Астор увидел, как вспыхнули глаза его отца. Мэр не мог бы задать вопрос хуже.

“Нет, сэр”, - ответил Астор. “Я не...”

“Его выгнали”, - заявил Эдвард Астор тем же зычным баритоном. “Мой сын - пироманьяк”.

Астор попытался усмехнуться. Усилие было болезненным. “Это была всего лишь бумага fire...in мое мусорное ведро ... Плохая оценка на тесте ”.

“Бумажный пожар, который охватил занавески и сильно обжег одного из ваших сокурсников”.

Только его руки. Только второй степени. С ним все в порядке”.

В комнате воцарилась тишина. Все дружелюбие и доброжелательность, присутствовавшие, когда он вошел, исчезли, как будто их высосали через решетку высокого давления. Улыбки тоже исчезли.

“В настоящее время мой сын посещает школу в Кенте”, - сказал Эдвард Астор.

Астор засунул подарок на день рождения обратно под мышку. Не имело значения, что он принес. Этого было бы недостаточно. “По крайней мере, на данный момент”, - добавил он застенчиво, надеясь вернуть расположение толпы. “У меня завтра снова контрольная по математике”.

Раздался хохот и несколько смешков. Его отец прокашлялся, и смех прекратился. “Кстати, о завтрашнем дне, там есть школа?”

“Да, сэр”.

“Прошу, скажи, Роберт, как тебе удалось получить разрешение присоединиться к нам в этот четверг в девять часов вечера?”

Астор не ожидал такого вопроса. Или, если и был, он ожидал этого, как мужчина с мужчиной, когда он мог выдумать дерьмовую историю о получении разрешения от декана факультета студентов. Он был хорошим лжецом, но он бил выше своего достоинства, когда на него смотрел начальник полицейского управления Нью-Йорка. Он посмотрел на своего отца, стоящего там, как статуя, в костюме-тройке, руки засунуты за пояс, глаза сверлят его, как будто его поймали на краже чьего-то кошелька.

“Я...э-э...” Астор подумывал об уходе. Дверь была прямо за ним. Быстрый поворот, и он мог исчезнуть, прежде чем кто-либо успел сказать хоть слово. Его гордость может быть запятнана, но у него будет время заехать в "Трейдер Вик" на площади на май-тай и все равно успеть на 11: 04 в Вестпорт.

“Мы ждем”, - заявил его отец, судья, требующий признания.

Тогда это было бы правдой.

“Я подкупил своего проктора”, - сказал Астор.

“Извините, пожалуйста?”

Это было самое близкое к заиканию, которое Астор когда-либо слышал из уст своего отца.

“Проктор моего дома”, - продолжил он. “Я взял его на пятьдесят баксов, играя в покер перед тренировкой по футболу. Я знал, что ему нужны деньги, чтобы пригласить свою девушку на эти выходные. Я сказал ему, что забуду о деньгах, если он позволит мне приехать в Нью-Йорк на ночь ”.

“И он согласился?”

“Он хочет перепихнуться, не так ли?”

При этих словах весь зал разразился смехом. Начальник полиции прикрыл рот рукой и отвернулся, но он улыбался. Таким же был и мэр. Астор подождал достаточно долго, чтобы увидеть, как глаза его отца сузились, а челюсть сжалась, затем добавил: “Я объяснил, что это, конечно, твой день рождения”.

Эдвард Астор подождал, пока в зале воцарится тишина. “Очень забавно, Роберт, как всегда. Я уверен, что мы все одинаково позабавимся, когда тебя исключат за то, что ты покинул кампус без разрешения ”.

“Не волнуйся, папа, я ухожу прямо сейчас. Я просто хотел принести тебе это.” Астор прошел между столами и вручил отцу его подарок. Он был тонким и размером с лист бумаги.

Эдвард Астор бросил его на стол.

“Разве ты не хочешь открыть это?”

“Единственный подарок, который я хочу от тебя, - это достойный табель успеваемости”, - сказал его отец. “Надеюсь, без буквы ”Ф""

Астор подошел ближе, чтобы они были лицом к лицу и могли говорить так, чтобы их не слышал весь зал. “Это работа, которую я написал для школы. Это о фондовом рынке. Видишь ли, я думаю, что что-то должно произойти ...”

“А ты? Я рад. На рынке всегда что-то происходит”.

“Я имею в виду, я думаю, что это пузырь. Цены слишком высоки, учитывая доходы”.

“И что ты можешь знать обо всем этом?”

“Я занимался кое-какой торговлей. Ненастоящий, только на бумаге... Ну, знаешь, в школе ”.

“Торговля или азартные игры? Есть разница”

“Да, сэр. Я знаю это”

“Ты не можешь обманывать рынок, Роберт”.

“У меня все было хорошо. Трейдинг. Как ты меня учил”.

“Прилив поднимает все лодки”.

“Я не думаю, что это будет продолжаться. На самом деле, я думаю, что должно произойти что-то плохое. Как крушение. И скоро.

Эдвард Астор отвернулся от него и развел руками в сторону гостей. “Мой сын - предсказатель. Не довольствуясь тем, что прогуливает школу и ставит меня в неловкое положение перед моими самыми дорогими друзьями, он теперь дает мне советы по рынку ”.

“Папа, просто дай мне закончить...”

“Ты только что это сделал”.

Астор пристально смотрел в глаза своего отца, задаваясь вопросом, как он мог произойти от этого человека, как он мог разделить какую-то его часть. Не говоря больше ни слова, он вышел из комнаты и продолжил спускаться по лестнице в гардеробную. Он посмотрел на часы и увидел, что время приближается к десяти. Он знал швейцара, который был в центре внимания. Он напрочь забыл о завтрашних 11:04 и школе, а также о последствиях, к которым приведет его отсутствие.

“Молодой человек, подождите минутку”.

Астор обернулся. Это был глава известного инвестиционного банка. “Да, сэр?”

“Какой была твоя рука?”

“Прошу прощения?”

“Когда вы играли в покер сегодня днем и обыграли своего проктора, что у вас было в руках?”

Астор надел свое пальто. “Я? Ничего. Я блефовал.”


11


Звук грузовика, со скрежетом остановившегося неподалеку, вернул Астор в настоящее. В пятидесяти ярдах от нас большой фургон с опознавательными знаками полиции Нью-Йорка остановился у въезда на биржу, площадь, доступную только для пешеходов, перед биржей. Дюжина мужчин, одетых в черное штурмовое снаряжение - шлемы, жилеты, ботинки- выпрыгнули из фургона, прижимая автоматы к груди. Он узнал в них членов элитного подразделения полиции Нью-Йорка "Геркулес". Здание фондовой биржи было одной из главных “трудных целей” города. Ничто лучше не представляло все, что было хорошего и плохого в американской разновидности капитализма. Жизнь на Манхэттене сделала каждого хоть немного экспертом в борьбе с терроризмом.

Астор представился охраннику в форме на контрольно-пропускном пункте 2 Брод. Светловолосый румянощекий мужчина, одетый в синий костюм, стоял в нескольких шагах от него. Услышав имя Астора, он вышел вперед. “Слоан Томассон”, - сказал он, протягивая руку. “Мои соболезнования. Я обеспечивал безопасность твоего отца. Пойдем со мной”.

Томассон первым вошел в здание. Астор прошла через металлоискатель, и они вдвоем продолжили путь к ряду лифтов. “Вы бывали здесь раньше?” - спросил Томассон.

“Только пол”.

“Кабинет твоего отца находится в 11 стене. Биржевой комплекс состоит из восьми зданий, которые занимают целый квартал. Это настоящий лабиринт”.

Прибыл лифт, и Томассон нажал кнопку семнадцатого этажа.

Астор подождала, пока закроются двери, затем спросила: “Вы знали, что мой отец планировал поехать в Вашингтон на эти выходные?”

“Нет, сэр, я этого не делал. От меня требуется только обеспечивать безопасность здесь, на Бирже, и во время официальных поездок. Я разговаривал с твоим отцом в пятницу утром, когда он выходил из офиса. Он сказал мне, что проведет выходные в своем доме в Ойстер-Бэй ”.

“Отправляешься в путь в пятницу утром? Это не похоже на него. Не казался ли он чем-нибудь озабоченным? Каким-либо образом не в духе?”

“Не мое дело говорить, но, насколько я мог видеть, нет. В начале недели у нас была запланирована поездка в Атланту. Твоему отцу не очень нравилось иметь дело с новыми владельцами. В этом нет ничего особенного. Но озабоченный? Нет.”

В декабре 2012 года Нью-Йоркская фондовая биржа была куплена Interconti


nentalExchange, или ICE, гигантский многонациональный концерн, занимающийся торговлей фьючерсами и деривативами. Астор не думал, что проблема в новых владельцах. Это было высокомерие его отца. Эдвард Астор не любил отчитываться ни перед кем, кроме самого себя.

Лифт замедлил ход. Двери открылись. Томассон петлял и петлял по череде коридоров. Астор остался у него за плечом. Это был его первый визит в административные помещения Биржи, и он чувствовал себя крысой, блуждающей по лабиринту. Томассон был прав, называя это лабиринтом. Коридор привел в большую приемную с высоким потолком, устланную синим ковром и увешанную фотографиями, изображающими историю биржи.

“Вот мы и пришли”, - сказал Томассон. “Кабинет твоего отца внутри. Миссис Кеннеди, его секретарь, ожидает вас.”

“Спасибо”. Астор пожал руку. “Скажи мне кое-что, чем ты занимался до того, как устроился на эту работу?”

“Двадцать пять лет в секретной службе. Моей последней должностью было возглавлять PPD - службу охраны президента ”.

“У тебя все еще есть друзья на службе?”

“Много”.

“Ты знаешь, что произошло прошлой ночью. Что случилось?”

“Ходят слухи, что водитель потерял контроль над транспортным средством”.

“Машина совершала пробежку по южной лужайке. Это немного больше, чем перепрыгнуть бордюр и врезаться в дерево ”.

“Да, сэр, это так”.

Астор подумала, что Томассон знал больше, чем показывал. “Ну?” - спросил я.

Томассон наклонился ближе, как будто выдавая секрет. “Когда я сказал ‘потерял контроль", я не имел в виду, что он ехал слишком быстро или что это была какая-то его ошибка. Я имел в виду, что водитель больше не мог управлять транспортным средством каким-либо образом, формой или способом ”.

“Тогда кто был?”

Астор ждал объяснений, но Томассон больше ничего не сказал. Прежде чем Астор смог надавить на него, миниатюрная, похожая на птичку женщина вышла из своего кабинета, подошла прямо к нему и обняла его. “Я так сожалею о вашей потере”, - сказала она.

Астор нежно обняла его в ответ. Он чувствовал, как она рыдает, и держал ее, пока она не остановилась.

“Пожалуйста, извините меня”, - сказала она, отступая назад и вытирая глаза. “Я Долорес Кеннеди. Я работал с твоим отцом последние пять лет.”

Кеннеди была приятной на вид брюнеткой с короткими волосами и пытливым взглядом школьной учительницы.

“Боюсь, мы не были близки”, - сказала Астор.

“О, я знаю”, - сказала она, как будто отчуждение причиняло ей боль. “Но он говорил о тебе”.

Астор не стал комментировать. Он не думал, что хотел бы узнать, что сказал его отец. Он поблагодарил Томассона, затем последовал за Долорес Кеннеди в большой кабинет. “Могу я осмотреться?”

“Первым делом позвонили из ФБР. Они просили, чтобы никто не трогал его вещи, пока не прибудет их команда.”

“Я ни к чему не притронусь”.

Секретарь бросил взгляд через плечо. Томассон кивнул. “Очень хорошо”, - сказала она. “Прямо здесь”.

Кабинет был роскошным, с высокими лепными потолками, темным ковровым покрытием и письменным столом, которым мог бы гордиться барон-разбойник. Фотографии его отца, звонящего в колокол открытия с различными бизнесменами, артистами, спортсменами и политическими деятелями, заполнили столовую, соперничая за место с блоками Lucite, объявляющими о последних компаниях, разместивших свои акции.

Нью-Йоркская фондовая биржа была бизнесом, подобным любому другому, и ее первоочередной задачей было получение прибыли. Это приносило деньги несколькими способами. Во-первых, и это самое важное, он взимал комиссию с каждой купленной и проданной акции. С годами сумма резко упала с десятицентовиков до никелей, а затем и ниже. В эти дни Биржа взимала доли пенни с каждой торгуемой акции. Это не был высокодоходный бизнес. С другой стороны, объем торгов акциями резко возрос. За обычный день из рук в руки перешло более миллиарда акций.

Биржа взимала гораздо большую сумму с компаний, которые хотели, чтобы их акции котировались на бирже или были доступны для торговли. Четыре тысячи компаний, зарегистрированных на бирже, платили ежегодные взносы в размере 250 000 долларов, принося Бирже более 800 миллионов долларов в год. IBM, Caterpillar, Alcoa: всем им пришлось раскошелиться. Нью-Йоркская фондовая биржа действительно была очень крупным предприятием.

“Если позволите мне быть такой смелой, ” сказала миссис Кеннеди, - я немного удивлена, увидев вас”.

Астор ответил искренне, но не совсем честно. “Я удивлен, что оказался здесь. Мой отец прислал мне записку прошлой ночью, незадолго до того, как произошел несчастный случай. Это был первый раз за многие годы, когда он попытался связаться со мной. Я думаю, у него была идея, что должно произойти что-то плохое. Я хотел задать вам несколько вопросов, чтобы посмотреть, сможете ли вы пролить немного света на то, чем он занимался в последнее время ”.

“Он был занятым человеком. Когда он не путешествовал, он принимал гостей здесь, на бирже, или ходил на собрания ”.

“Без сомнения, так оно и было”, - согласился Астор. “Можете ли вы сказать мне, упоминал ли он когда-нибудь что-то под названием Палантир?”

Миссис Кеннеди поджала губы. За очками без оправы ее глаза были настороженными и проницательными. “Никогда не слышал этого слова”.

“Никогда?”

Женщина решительно покачала головой.

Астор зашел за письменный стол своего отца. Поверхность была аккуратной и незагроможденной. Подносы для входящих и исходящих блюд, поставленные рядом, были пусты. Он задавался вопросом, исправился ли его отец, зная, что он может не вернуться.

“Работал ли он над чем-нибудь необычным?” - спросила Астор.

“Он довольно часто встречался с мисс Эванс”, - ответила миссис Кеннеди. “Она его исполнительный помощник. Она выполняет многие из его повседневных заданий - переписку с нашими партнерами, вопросы с компаниями, зарегистрированными на бирже, и теми, кто желает внести их в список, практически все ”.

“Смышленая девчонка”, - добавил Томассон, все еще стоя в дверях. “Русский. Она несколько лет работала в одном из крупных банков. Она с нами четырнадцать месяцев.”

“Могу я поговорить с ней?”

“Ее еще нет”, - сказала Долорес Кеннеди.

Астор взглянул на свои наручные часы и увидел, что было почти одиннадцать часов. “Она больна?”

Кеннеди бросила обеспокоенный взгляд на агента службы безопасности Томассона, прежде чем переключить свое внимание на него. “Она не отвечает на звонки”.

“Вы не возражаете, если я попытаюсь связаться с ней?”

“Мне не разрешено предоставлять вам эту информацию”.

“Пожалуйста, Долорес. Это значило бы для всего мира”.

Она оглянулась на Томассона, который кивнул. “Тогда ладно”, - сказала она. “Оставайся прямо здесь. Я распечатаю ее телефон и адрес ”.

Кеннеди вышел из комнаты, а Томассон отошел, чтобы ответить на звонок. Внезапно оставшись один, Астор увидел свой шанс. Двигаясь быстро, он произвел рекогносцировку письменного стола своего отца. Он открыл верхний ящик. Внутри лежала повестка дня в кожаном переплете с текущим годом, напечатанным по трафарету золотым шрифтом. Он потянулся за ней, его пальцы коснулись обложки. Повестка дня будет считаться доказательством. Принятие этого решения будет представлять собой воспрепятствование правосудию, преступление, которое, как он знал от своей бывшей жены, считается уголовным преступлением. Дверной проем оставался свободным. Вряд ли сейчас было подходящее время беспокоиться о законе. Астор схватил повестку дня и засунул ее в задний карман брюк, позаботившись о том, чтобы накинуть на нее куртку.

Буквально через секунду вернулась Долорес Кеннеди. “Она живет на улице Вязов, 1133, Гринвич”, - сказала она, помахивая листком бумаги. “Я дам тебе также оба ее номера”.

Астор отошел от стола. Ящик оставался приоткрытым на дюйм. Сейчас он ничего не мог с этим поделать. Он пересек комнату, подошел к двери и взял листок с информацией Пенелопы Эванс. “Спасибо тебе, Долорес”.

“Нет, спасибо”, - ответил секретарь. “Твоему отцу было бы приятно узнать, что ты заботишься о нем”.

“Как ты...” Астор оборвал себя. “Еще раз спасибо”.

“Как ты узнал?”

Ноябрь 1987. Через месяц после "Черного понедельника", обвала, в результате которого индекс Dow Jones Industrial Average потерял более 20 процентов своей стоимости за один день, Бобби Астор сидел за столом в гриль-баре Four Seasons на углу 52-й улицы и Парк. На этот раз он не покинул школу тайком. Он пришел по приглашению. Обед в городе между отцом и сыном. Директор школы был счастлив подписать его дневной пропуск.

“Так ты читал мою статью?” - спросил Бобби.

“Конечно, я это читал. Как и все мои партнеры. Мы впечатлены. На самом деле, мы нечто большее. Половина из них хочет, чтобы ты бросил школу и пришел работать к нам прямо сейчас ”.

Бобби улыбнулся, его щеки вспыхнули от гордости.

Эдвард Астор наклонился ближе. “Другая половина хочет знать, у кого ты скопировал свою работу”.

Подошел официант. Эдвард Астор заказал старомодный. “И дай мальчику пива. Он все равно думает, что он взрослый ”.

Официант кивнул и вышел из-за стола. Четыре времени года существовали в параллельной вселенной’ где законы смертных не имели никакого влияния.

“Я написал это”, - сказал Бобби.

“Тогда скажи мне. Откуда ты знаешь?”

“Как я и сказал в газете. Цены были слишком высоки, учитывая доходы. Не только это, они поднялись слишком быстро. Не только в Штатах, но и повсюду. Все дело было в цифрах. Чем-то пришлось пожертвовать”

“Все читают одни и те же цифры. Все знали, что З / П были слишком высоки. Вы выбрали конкретное время. ”Продай все сейчас".

“На рынке чувствовалась пена. Просто казалось, что он вот-вот сдастся ”.

“Тебе пятнадцать”, - сказал Эдвард Астор. “Откуда ты знаешь, что значит ”пенистый"?"

“Все вышло из-под контроля, вот и все”.

“И вот как ты проводишь свое свободное время? Изучаешь рынок?”

“В значительной степени. И играющий в покер”.

“Ты все еще не ответил на мой вопрос. Как вы узнали, что катастрофа неизбежна?”

Бобби посмотрел на свои колени, затем поднял подбородок и встретился взглядом с отцом. “Дело вот в чем, папа. Когда я изучаю цифры и графики, я теряюсь во всех этих данных. Я как будто купаюсь в этом. Вся эта информация становится частью меня. Как в "Звездных войнах". Цифры создают какую-то силу, и я это чувствую ”.

“Ты можешь чувствовать силу?”

“Да, я могу”. Бобби пожал плечами. “Итак, откуда я знал, что катастрофа произойдет в ближайшее время? Я просто знал”.

В глазах Эдварда Астора вспыхнул гнев. Его губы сжались, и он поднялся со своего места. Бобби знал, что интуиция идет вразрез со всем, чего придерживался его отец как инвестор. Так же быстро его отец снова сел. Выражение понимания осветило его черты. Прежде чем он смог ответить, в кабинку рядом с ним скользнул миниатюрный мужчина с кудрявыми волосами. Двое мужчин несколько минут тихо разговаривали. Когда мужчина встал, чтобы уйти, Эдвард Астор указал на Бобби. “Генри”, - сказал он. “Это мой сын, Роберт. Роберт, познакомься с Генри Крависом.”

Бобби пожал руку и неуверенно улыбнулся.

Эдвард Астор посмотрел в глаза своему сыну. “Ты захочешь помнить его, Генри. Мальчик - гений. Однажды он либо станет богаче любого из нас, либо разорится и окажется в богадельне ”.

Слоан Томассон ждал в прихожей. “Уже уходишь?”

“Я получил то, что мне было нужно”, - сказал Астор. “Ты можешь помочь мне найти выход отсюда? Я никогда не вернусь к лифту. Ты прав. Это как лабиринт”.

“Нет необходимости возвращаться. Здесь есть скоростной лифт, который спускается на первый этаж. Обычно это только для генерального директора и его гостей. Если вы не возражаете выйти на Бродвее, мы можем этим воспользоваться ”.

“Это было бы прекрасно”, - сказала Астор. От повестки дня у него на пояснице образовалась складка. Было трудно ходить, не морщась.

Томассон проводил его к лифту. “Выход в час”, - сказал он.

Астор пожал ему руку и поблагодарил его. Поездка на первый этаж заняла менее десяти секунд. Он выскочил за дверь и выскочил на тротуар за ней.

Преступник был счастлив сбежать из здания.


12


Каждый день перед началом работы специальный агент по надзору Алекс Форза склоняла голову и молилась.

“Дорогой Отец, я прошу твоего благословения на то, чтобы я отвечал на сегодняшние вызовы с умом, мужеством и стойкостью, чтобы я не давал пощады, ни сейчас, ни когда-либо, врагам этой страны, и чтобы я выполнял свои обязанности в соответствии с твоими высочайшими стандартами и таким образом, который сделает честь Бюро”.

Она еще мгновение держала глаза закрытыми, позволяя словам прозвучать, затем подняла голову и посмотрела на фотографию за своим столом. Это был портрет безжалостного, циничного, умеющего манипулировать мужчины средних лет. В пятьдесят он выглядел на семьдесят. Его линия роста волос начала редеть, подбородки стали дряблыми, глаза навыкате, и он был на пути к приобретению жабьего взгляда, присущего его более поздним годам. Он не был привлекательным мужчиной. И все же нельзя было ошибиться в целеустремленности его прямого взгляда, в целеустремленности и святой приверженности долгу, которые были краеугольным камнем его жизни и которые, подобно Богу, он передал Бюро.

“И отец”, - добавил Алекс в заключение, шепотом, потому что это было их личным делом, "несмотря ни на что, не дай мне облажаться”.

Эдгар Гувер молча смотрел в ответ.

Алекс села за свой стол и начала просматривать отчеты об инцидентах, которые поступили прошлой ночью. Для выходных стопка звонков была толще, чем обычно, и она подозревала, что многие звонки были ложными тревогами, или тем, что она называла “тревогами Аль-Каиды”. Первый отчет подтвердил ее подозрения. Пассажир, ехавший в такси, пожаловался, что таксист отпускал уничижительные комментарии о Соединенных Штатах и был, по его оценке, “чертовым террористом”. Время звонка было 1:30 ночи, звонивший оставил свое имя, а также имя таксиста и номер медальона такси. Алекс классифицировал отчет как “нерегулярный” и начал складывать справа. Когда позволяло время, один из ее следователей звонил и допрашивал заявителя. Она была уверена, что до тех пор город будет в безопасности.

Алекс возглавлял CT-26, подразделение Бюро по оценке угроз, которому поручено расследовать заявления о подозрительной деятельности, связанной с террористическими актами на территории Соединенных Штатов. “Что-то увидеть, что-то сказать” было лозунгом дня, и жители Нью-Йорка приняли это близко к сердцу. На горячую линию поступало более пятидесяти звонков в день, и Алекс и ее команде из двадцати шести следователей предстояло отделить плевелы от зерен.

Алекс получил командование шестью месяцами ранее в попытке обеспечить отряду более агрессивную позицию. Она сделала себе имя в отделе ограблений банков и детских преступлений, прежде чем пять лет назад присоединилась к отделу компьютерной томографии. Были агенты, у которых было больше арестов, но никто не мог сравниться с ее отношением "пленных не брать". Никто не дал Бюро больше, чем Алекс Форза.

Один взгляд на ее офис свидетельствовал об этой приверженности. Здесь не было ни дивана, ни журнального столика, ни стульев, на которых могли бы сидеть посетители, пока они снимали это дерьмо. Встречи проводились стоя и лицом к лицу. Если не считать фотографии Дж. Эдгара Гувера, стены были голыми. Единственной мебелью были ее письменный стол, стул и книжный шкаф, все стандартного образца. Однако она не была лишена склонности к украшательству. У одной из стен лежал ручной таран. Ее драгоценный штурмовой дробовик Benelli двенадцатого калибра стоял в углу рядом с ним вместе с кевларовым жилетом. Офис был всем, чего она когда-либо хотела.

Алекс просмотрел дюжину отчетов об инцидентах, не найдя ни одного срочного. Прошел час, когда Джим Мэллой просунул голову в дверь. “Привет, Алекс, ты уже здесь? Думал, ты выспишься и немного отдохнешь.”

“Я босс”, - ответила она. “Я задаю эти вопросы. Почему ты не хватаешь сорок подмигиваний?”

Мэллой подавил зевок, когда вошел в офис. “Я? Ты шутишь? Я вернулся домой как раз вовремя, чтобы разбудить моих маленьких херувимчиков. Угадайте, кто готовил им завтрак и присматривал за ними, пока его жена спала лишний час?”

Алекс нахмурился. “Итак, ты приходишь на работу усталый, а твоя жена свежа, как маргаритка. Плохое решение”.

Настроение Мэллоя испортилось. “Я запомню это”.

Алекс указал на фотографию Гувера. “Вы думаете, он пришел на работу уставшим, чтобы дать жене поспать?”

“Он не был женат”.

“По крайней мере, не официально”. Алекс выдавил улыбку, чтобы показать, что босс был человеком.

Мэллой отошел в угол и поднял таран. “Это тридцатипятифунтовый?”

“Маленькая Бесс”. Маленькая Бесс весила тридцать пять фунтов. Большая Бесс весила пятьдесят. Будучи первой женщиной, попавшей в команду спецназа ФБР, Алекс была вознаграждена тем, что ей разрешили поднимать маленькую Бесс на пять лестничных пролетов каждую вторую субботу, когда команда встречалась для тренировки. Она ничуть не возражала.

Мэллой опустил таран. “Мы уже получили ордер на арест Уиндермира?”

“Недостаточно, чтобы продолжать. Невозможно определить, настоящая фотография или поддельная. Плюс никакой непосредственной угрозы. Мы подождем еще один день. Если наш парень не появится, я позвоню судье ”.

“Достаточно справедливо. И все же, мне интересно, что ...

У Алекс зазвонил телефон, и она подняла руку, чтобы прервать Мэллоя. “Да?”

Это был Джейсон Мара, один из членов ее отряда, звонивший из Инвуда. “Наш парень только что вернулся домой”.

“Ты издеваешься надо мной, да?” - сказал Алекс, но она уже схватила свой блейзер со стула, засунула руку в рукав и потянулась за жилетом. “Когда он появился?”

“Минуту назад”, - сказала Мара.

“Почему ты так долго не звонил?”

“Ты серьезно?”

“Заткнись и слушай. Закройте это место. Он не должен покидать помещение ни при каких условиях. Я ясно выражаюсь?”

“Да”.

“Кто там с тобой?”

“ДиРиенцо”.

“Хорошо. Я буду там через сорок минут”.

Алекс повесил трубку и посмотрел на Мэллоя. “Пойдем, заработаем на пиво”.


13


Звонок поступил тремя днями ранее.

Женщина с Лонг-Айленда позвонила на горячую линию, утверждая, что была свидетельницей того, как ее сосед выгружал ящики с военной техникой из своей машины в три часа ночи. Отчет был проверен, и письменная копия отправлена в CT-26, где она оказалась на столе Алекса.

Упоминание военной техники оценило звонок как “срочный”. Алекс сама проверила источник. Женщину звали Айрин Тернер, и жила она в Инвуде, неряшливом районе, принадлежащем к низшему среднему классу, на южной оконечности Лонг-Айленда. В Инвуде было много временных жителей, некоторая организованная преступность и значительное количество уроженцев других стран, но именно близость города к международному аэропорту Джона Ф. Кеннеди, крупному международному грузовому узлу, возбудила ее любопытство и заставила шерсть на загривке встать дыбом.

“Я видела оружие”, - объяснила женщина по имени Ирен Тернер.

“Неужели? Какого рода?”

“Ну, на самом деле коробки, полные оружия”.

“Ящики с оружием?”

“На самом деле это были ящики с маркировкой. Я русский. Надпись была сделана кириллицей”.

Алекс не уловил акцента. “Ты давно здесь живешь?”

“С тех пор, как мне исполнилось четыре. Мои родители были отказниками. Мы эмигрировали в 1982 году. У меня есть мой американский паспорт ”.

Интерес Алекса возрос на ступеньку выше. “Пожалуйста, продолжай”.

“Был третий час ночи. Я не сплю. Я был внизу, на кухне, готовил кофе. Из моего окна я могу заглянуть в его гараж. Конечно, он этого не знает. Иначе он подумал бы, что я какая-то сумасшедшая, раз так много наблюдаю за ним ”.

“Ты знаешь, как зовут твоего соседа?”

“О, нет. Мы не разговариваем. Он переехал пару месяцев назад, но я не часто его вижу. Он симпатичный. Около тридцати. Высокий. Подтянутый. ” Она хихикнула. “У него симпатичный зад”.

У Алекса начала складываться картина Айрин Тернер. Тридцать пять лет. Одинок. Одинокий. Жизнь, прожитая, глядя в окна. “Насчет оружия...”

“Вчера вечером он поздно вернулся домой. Он открыл багажник своего грузовика, и тогда я увидел их. Ящики. Зеленый с веревочными ручками...”

“И надпись кириллицей сбоку”.

“Там было написано ”Калашников". "

“Извините меня, мисс Тернер, я не хочу показаться грубым, но как вы можете видеть так далеко?”

“Надпись на боковой стороне была желтой. Это было легко прочитать. Я сделал снимок”.

“Фотография?” - спросил я. Алекс улыбнулась про себя. Современные технологии. Каждый мужчина - шпион.

“С помощью моего телефона”.

Алекс попросил ее отправить фотографию на ее собственный телефон. Пятнадцать секунд спустя она добилась своего.

Картина была ужасной. Снимок был темным и не в фокусе и, конечно, сделан с расстояния 50 футов. Тем не менее, ни с чем нельзя было спутать ящик оливково-серого цвета с веревочными ручками и какими-то желтыми надписями по бокам.

Алекс обдумал это. Деревянные ящики с веревочными ручками. Письмо кириллицей. Что бы ни было внутри коробки - автоматы Калашникова или Токарева, или маленькие деревянные матрешки - звучало так, как будто это было военного образца и житель округа Нассау не должен был иметь это при себе.

Алекс закончила разговор, подтвердив адрес Тернера и своего соседа и взяв с Тернера обещание прийти в офис ФБР в Челси для интервью на следующий день. После этого она вошла в КПЗ и подождала, пока все ее молодые львы не поднимут головы и не обратят на нее свое внимание.

“Господа и джентльмены”, - объявила она с театральностью, которую приберегала для многообещающих ролей, - “у нас есть один живой”.


14


Алекс стоял рядом с Джимом Мэллоем у дверей дома 1254 по Уиндермиру. “Готов отправиться?”

Мэллой кивнул. “Давай сделаем это”.

Алекс дважды постучала в дверь, затем отступила назад, чтобы владелец ключа мог ее видеть. Она расправила плечи и вздернула подбородок. Этот момент нравился ей больше всего. За мгновение до того, как началась настоящая работа. Она никогда не знала, что она может узнать, какое преступление она может раскрыть, какую угрозу она может смягчить. Слишком большая часть ее работы включала ожидание, анализ, убеждение и уговаривание. Это то, ради чего она присоединилась к Бюро. Ловлю плохих парней.

Дом был двухэтажным, обшитым вагонкой с гонтовой крышей, построенным в начале 40-х годов. Край лужайки перед домом нуждался в стрижке. Американский флаг безвольно висел рядом с дверью. Владельцем был некто Максим Устинов, иммигрант из России, как и Ирен Тернер, соседка, которая позвонила с сообщением, но Устинов был всего лишь домовладельцем. Арендатором, или, на жаргоне ФБР, “держателем ключей”, был мужчина тридцати одного года по имени Рэндалл Шепард. По словам владельца, Шепард был образцовым арендатором. Он переехал 1 июня на правах двенадцатимесячной аренды. Кассовый чек на сумму 9000 долларов покрывал страховой депозит, а также арендную плату за первые три месяца.

Двумя днями ранее Алекс установил круглосуточное наблюдение за домом. За это время не было никаких сообщений о приходе или уходе Шепарда. Чтобы убедиться, что внутри никого нет, она придумала предлог, отправив Мэллоя и Мару к входной двери, выдавая себя за активистов, собирающих подписи. Никто не ответил, и показания инфракрасного сканера, запрограммированного на обнаружение тепла, излучаемого человеческими существами, вернулись отрицательными.

Она подняла руку, чтобы постучать снова, когда дверь распахнулась.

“Привет”. Мужчина был высоким и подтянутым, с темными волосами, подстриженными до макушки. На нем была белая футболка и джинсы свободного покроя. Его глаза были голубыми и спокойными. Алекс не мог сказать, был ли у него красивый зад или нет. Однако у него были руки как у тяжелоатлета, его бицепсы выпирали из рукавов. Алекс почувствовала укол между лопатками, легкую боль, ничего более. Это было ее шестое чувство, и оно говорило: “Неприятности”.

“Мистер Рэндалл Шепард?”

“Да?” - спросил я. Ответ был неуверенным, поскольку мужчина посмотрел на двух агентов, оба были одеты в темные костюмы, оба в солнцезащитных очках.

Алекс присвоил ему бейдж. “Я специальный агент Форза из ФБР. Это специальный агент Мэллой. Мы хотели спросить, можем ли мы перекинуться парой слов.”

“У меня проблемы?”

“Пока нет”. Алекс улыбнулась, снимая солнцезащитные очки. “Можно нам войти?”

“Я рад ответить на любые вопросы здесь”.

Алекс уловил намек на иностранный акцент. Буква в happy была слишком мягкой, более аппетитной.Поиск информации о Шеперде оказался почти пустым. У него не было кредитных карточек, он не подписывался на кабельное телевидение, и ни Налоговая служба, ни социальное обеспечение годами ничего о нем не слышали. Номер водительских прав в Техасе, который он указал в заявке на аренду, был действительным, хотя она не смогла найти фотографию. И, конечно, был вопрос с кассовым чеком. Никто не внес арендную плату за три месяца вперед. На взгляд Алекса, он был подставным лицом.

“Мы бы предпочли зайти внутрь”, - сказал Мэллой. “Мы можем получить ордер, если вы хотите”.

Шеферд пожал плечами, и его голубые глаза смягчились. “Тогда заходи. В этом месте полный бардак. Не хочу, чтобы у ФБР сложилось неверное впечатление ”.

Шепард распахнул дверь. Алекс последовал за Мэллоем внутрь. Дом был дешево обставлен и пах дымом и несвежим пивом. Там был продавленный диван, потрепанное кресло и кофейный столик, покрытый ожогами от сигарет. Экземпляры "Нью-Йорка", "Тайм Аут", "На этой неделе в Нью-Йорке", и, что более интересно, оружие и боеприпасы беспорядочно лежали на одном конце.На другом Алекс заметил остатки пролитого кофе или чая, не в виде лужи, а очень четко очерченные под прямым углом, как если бы их пролили рядом с журналом. Журнал, который был поспешно спрятан.

“Тебе нравится оружие?” спросила она.

“Я из Техаса”, - вызвался Шепард. “Я охочусь”.

“Местонахождение?” - спросил Мэллой.

“Откуда я пришел или где я охочусь?”

“И то, и другое”, - сказал Алекс.

“Я родом из Хьюстона, но раньше мы охотились в Восточном Техасе. В местечке под названием Накогдоуджо, недалеко от границы с Луизианой.”

“Где в Хьюстоне?” - спросил Мэллой. “Я сам из Далласа”.

Алекс ничего не сказал. Мэллой родился и вырос в Сиэтле, но ей понравилась его тактика продолжать оказывать давление на Шепарда.

“Страна сладостей”.

Мэллой кивнул, затем небрежно спросил: “Кто там внизу мэр?”

“Без понятия”, - сказал Шеферд. “Я не жил там годами. Кто мэр Далласа?”

Мэллой споткнулся, и Алекс подхватил эстафету. “Ты говоришь не так, как будто ты из Хьюстона”, - сказала она. “Вы находитесь в этой стране нелегально?”

В практике Алекса было идти на подозреваемого в лоб. Она верила, что конфронтация дает наилучшие результаты, как немедленные, так и в долгосрочной перспективе. Нужно было потрясти дерево, чтобы посмотреть, не упадет ли на землю какой-нибудь плод. Ей нравилось сильно встряхивать его.

“Я американец”, - сказал Шеферд. “Последнее, что я проверил, это дает мне право быть здесь”.

“У тебя есть паспорт?”

“Ладно, хватит”, - сказал Шеферд, поднимая руки. “Не могли бы вы, пожалуйста, рассказать мне, в чем дело?”

“Я уверен, ты знаешь”.

Шепард не ответил, и Алекс увидел, как сузились его глаза, поток гнева прошелестел по спокойному фасаду.

“Мы хотим знать, где вы храните автоматы”, - добавила она.

“Прошу прощения?”

“Я полагаю, что это АК-47”.

Глаза Шеферда расширились, и он рассмеялся, как будто с его плеч свалился огромный груз. “АК-47? Здесь? Ты серьезно? По крайней мере, теперь я знаю, что вы ошиблись адресом. Ты заставил меня поволноваться.”

Алекс оценил язык тела Шепарда. Его руки свободно свисали по бокам. Его глаза встретились с ее. Смех был сочным и непринужденным. Он не ерзал, не играл руками, не откладывал, не увиливал, не выдавал себя ничем, что обычно присуще человеку, которому есть что скрывать. Все указывало на то, что он говорил правду. Боль уменьшилась, но она все еще была там.

“Мы получили сообщение, что вы разгружали ящик с российской маркировкой в три часа ночи несколько дней назад”, - сказала она.

“Это?” Шепард усмехнулся, показав ряд ровных белых зубов: просто большой техасский мальчик. “Ты можешь остаться здесь на секунду?" Я покажу тебе.”

Я покажу тебе.Странно, подумал Алекс. “Мы бы предпочли пойти с тобой”.

“Поступай как знаешь”. Шеферд провел нас через кухню в пристроенный гараж, где был припаркован пикап Ford последней модели. Он обошел грузовик и остановился, указывая на землю. “Вот твой ящик”, - сказал он. “Я люблю играть в пейнтбол. Это наше оружие”.

Алекс порылся в ящике, отсеивая пакеты с шариками для рисования. Мэллой поднял сумку, затем бросил ее, разочарованный. Он посмотрел на Алекса и вздохнул. Дело закончено. Еще одна ложная тревога. Алекс не умела читать кириллицу, но она могла достаточно хорошо разобрать АК-47. Она запустила руку внутрь ящика; ее пальцы были скользкими от краски. Она встала, и все трое прошли обратно через кухню.

“Это какой-то груз продуктов”, - сказал Алекс. “Ожидаешь кого-то?”

“Семья”, - сказал Шеферд. “Сегодня вечером барбекю”.

“Они прибыли из Техаса?”

“Вообще-то, все кончено”, - сказал Шеферд. “Добро пожаловать, заходите и убедитесь сами. Мы разогреваем гриль около семи ”.

“В этом не будет необходимости”, - сказал Мэллой.

Алекс замедлил шаг, разглядывая продукты на прилавке. Там были молоко и апельсиновый сок, хлеб с арахисовым маслом и пакеты с вяленой говядиной. С одной стороны была сложена дюжина маленьких бутылочек с пятичасовым энергетическим напитком. Над холодильником висели две упаковки красных "Мальборо", но она знала, что Шепард не курил. Его пальцы были чистыми, без никотиновых пятен между указательным и средним пальцами. И там были те самые белые зубы. Она не увидела ни курицы, ни стейков, ни говяжьего фарша: основных блюд летнего барбекю. Конечно, он мог бы уже убрать это. Она посмотрела на холодильник, затем передумала от этого.

Они с Мэллоем остановились у входной двери. “Благодарю вас за сотрудничество, мистер Шепард”, - сказала она. “Мы сожалеем, что вторглись в ваш день”.

“Это не проблема”.

Алекс улыбнулась, когда боль в спине превратилась в кинжал. Вот оно снова. Неуклюжий синтаксис. Едва уловимый акцент, превращающий его в eet.Она не знала точно, откуда он был родом, но это был не Хьюстон, штат Техас.

Она потерла пальцы друг о друга и обнаружила, что они такие же скользкие, как и несколько минут назад. Не краска, а жир. Смазка, которая удерживает ржавчину на оружейных стволах. И все это время она не сводила глаз с мистера Рэндалла Шепарда.

Ты ублюдок, подумала она. Ты проклятый, оскароносный ублюдок.

Шеферд смотрел в ответ твердым, немигающим взглядом. Он провел рукой по голове, и Алекс заметил, как две струйки пота на его виске начали стекать к челюсти.

“До свидания”, сказала она так легко, как только позволяло ее громыхающее сердце.

“До свидания”, сказал Шеферд. Реакция была немедленной и необдуманной. Это был французский французский, а не ее неуклюжий американский вариант. Она знала это, и он знал, что она знала это. Шеферд покачал головой, посмеиваясь про себя. “Mais merde.”

“Руки к стене”, - сказал Алекс. “Вы арестованы”.

“Что это?” - спросил Мэллой. “Я что-то пропустил?”

Но к тому времени человек, который называл себя Рэндаллом Шепардом, уже держал наготове большой полуавтоматический пистолет, а Алекс отталкивал Мэллоя в сторону, когда она очищала свой Глок.

“Брось это!”

Она опоздала на секунду.


15


Первая пуля попала ей в грудь. Она не была уверена, где именно, но чувствовала себя так, словно ее раздавил грузовик. Второй удар пришелся ей в то же место, и даже когда она отлетела назад и ударилась головой о дверной косяк, она знала, что он профессионал. Она не была уверена, что это за профессионал, потому что к тому времени она упала на землю и не могла дышать, и, хотя ее глаза были открыты, все, что она могла видеть, - это стремительно меняющиеся цвета.

Алекс попыталась поднять голову, но ничего не произошло. Ей пришла в голову мысль, что на ней был жилет, поэтому пуля не могла пробить кевларовые пластины и повредить позвоночник. Она попробовала еще раз, с лишь незначительно лучшим результатом. Ей не нравились бездельники или кто-либо еще, кто отказывался выполнять ее приказы, и то же самое относилось к ней самой. Разозлившись, она приказала своим пальцам согнуться, но, несмотря на все ее усилия, она оставалась неподвижной, как окаменевший камень.

Воздух сотрясали выстрелы, удары и сотрясения были такими громкими, что у нее болели уши сильнее, чем грудь. Раздался глухой удар об пол рядом с ней, и вот так она снова смогла видеть. Мэллой лежал рядом с ней. Кровь била из его шеи беспорядочными аритмичными гейзерами. Ему конец, подумала она. Никто не может потерять столько крови.Она знала, что это было ужасно, и что позже ее сердце будет разбито. Но сейчас она была слишком ошеломлена, чтобы что-то чувствовать.

Половицы задрожали под ней. Чувства вернулись в ее конечности. Она подняла голову как раз вовремя, чтобы увидеть Шеферда, бегущего вверх по лестнице. Он остановился на полпути и выстрелил из пистолета. Выстрел прозвучал громче, чем другие, и привел ее в чувство. Последовали новые выстрелы. Она была в тире на Кони-Айленде, если каждый выстрел заставлял тебя вздрагивать и трепетать внутри. Джейсон Мара вышел из кухни, стреляя через всю комнату в Шепарда. Они с Дириенцо воспользовались задней дверью, чтобы подстраховаться на случай, если Шепард сбежит. Голова Мары откинулась назад. На стену позади него брызнула кровь. Он пал. Она знала, что он мертв.

Шеферд продолжил подниматься по лестнице. Алекс прицелилась из пистолета и выстрелила. И стрелял снова и снова. Вокруг него вспыхнули нити штукатурки и обоев. Он повернулся и направил на нее пистолет. Он был в 20 футах от нее, но она чувствовала себя достаточно близко, чтобы сосчитать желобки в стволе. Он полностью подчинил ее себе. Дульная вспышка ослепила ее. Дерево раскололось в дюйме от ее уха. Все это время она продолжала стрелять. Шестнадцать выстрелов, сказала она себе, хотя понятия не имела, сколько раз нажала на курок. Ее рука болела от сильного сжатия, а запястье дрожало. Она остановилась на секунду - даже меньше, - навела прицел на грудь Шепарда, затем выстрелила три раза подряд. Казалось, что Шепард ударился о стену, отскочил и перелетел через балюстраду вперед. Сначала его голова ударилась об пол, расколов гниющую обшивку. После этого он не пошевелился.

Тишина была громче, чем выстрелы.

Алекс с трудом поднялась на колено и обратила свое внимание на Мэллоя. “Держись там, Джимми”, - сказала она. “Я позову на помощь”.

Глаза Мэллоя умоляли ее. Его рот был приоткрыт, губы дрожали. Он что-то говорил, но слова были непонятны. Он повторился, и она поняла. “Мои девочки”, - говорил он. “... люби их”.

“Не двигайся, детка. Все будет хорошо ”.

Алекс избегал его взгляда. Она должна была найти его сонную артерию. Ее пальцы проникли в зияющую рану, но там было слишком много крови, и половины его проклятой шеи больше не было. Рука Мэллоя взметнулась и схватила ее за руку, его пальцы впились в ее плоть. Постепенно давление ослабло. Рука упала обратно на пол.

“Джимми”, - сказала она.

Мэллой безжизненно смотрел мимо нее.

Алекс встал. По комнате поплыла пелена дыма, кордита, такого густого, что у нее защипало глаза. Мара тоже была мертва. Она уже знала это. Дириенцо лежал в нескольких футах от него. У него была дыра в щеке, а затылок напоминал раздавленный гранат.

Она пересекла комнату. Рэндалл Шепард лежал на животе, его голова была проглочена старыми, изъеденными термитами половицами. Она пнула его, и он не ответил. Она снова пнула его, потому что он был мудаком. Опустившись на колени, она приложила два пальца к его шее, но не смогла нащупать пульс. Она могла видеть пространство под домом. В нескольких дюймах от ее ног стоял ящик оливково-серого цвета с надписью желтой кириллицей. Она все еще понятия не имела, о чем говорилось в надписи. Это не имело значения. Там тоже были цифры.

Она прекрасно могла разобрать АК-47.


16


Бобби Астор вышел на обочину и поднял руку в воздух. Серо-стальной внедорожник Audi свернул на правую полосу и остановился перед ним. Астор запрыгнул на заднее сиденье. “Доброе утро, Салли. Будьте любезны воздержаться от любых упоминаний о моем отце. Я принимаю соболезнования уже два часа, и я сыт этим по горло ”.

“Пошел ты тоже”, - сказал детектив первого класса (в отставке). Джон Салливан поворачивается на своем месте и смотрит на Астор своими водянисто-голубыми глазами. Ему было шестьдесят семь, он был крепким и румяным, в очень боевой форме. С тех пор как два года назад он уволился из полиции, он работал официальным водителем Астор и неофициальным телохранителем. “Мои соболезнования в связи с кончиной вашего отца”.

“Соболезнования приняты”, - сказал Астор. “Доставь меня в мидтаун”.

Салливан направил машину в поток машин. “Иисус, Мария и Иосиф, какой дерьмовый день. Сначала твой отец, а потом это дело на Лонг-Айленде ”.

“Что это за штука?” Спросила Астор, лишь наполовину заинтересованная. Он снял повестку дня со спины и положил ее себе на колени, стремясь изучить деловые отношения своего отца в поисках подсказки относительно того, что может означать Палантир.

“В Инвуде, недалеко от аэропорта Кеннеди. Три агента ФБР были убиты в ходе какой-то операции. Это во всех новостях”.

Астор оторвал взгляд от повестки дня. “Они назвали какие-нибудь имена?”

Голубые глаза Салливана пристально смотрели на него в зеркало заднего вида. “Пока нет. Ты знаешь - сначала нужно связаться с родственниками. Почему?”

“Прошлой ночью Алекс был в рейде”.

“Лонг-Айленд”?"

“Думаю, да”. Астор набрал номер своей бывшей. Он постукивал ногой, ожидая ее ответа.

“Ты опоздал на час”, - сказал Алекс, когда она взяла трубку. “И да, со мной все в порядке”.

Астор испытал большее облегчение, чем хотел бы признать, услышав ее голос. “Это был Джимми?”

“Он, Джейсон Мара и Терри Дириенцо”.

“Мне жаль, Алекс”.

“Да, хорошо”.

“Что случилось?”

“Ты знаешь, я не могу это обсуждать. Послушай, я сейчас занят. Мы можем поговорить позже ”.

Потрясенный Астор повесил трубку, чувствуя себя так, словно это он увернулся от пули.

“Она в порядке?” - спросил Салливан.

“Такой же, как всегда. Ее партнер был убит. Джим Мэллой. Хороший парень”.

“Благослови Бог”, - сказал Салливан.

“Да. Благослови Бог”, - сказала Астор. “Какого черта она там делала?”

Салливан не ответил. Было время, когда он работал с Алексом. Эти двое не ладили. Он назвал ее индивидуалисткой и подумал, что она слишком любит рисковать, слишком стремится поставить себя и свою команду на линию огня. У Астор не было оснований спорить с ним. Алекс был Алексом. Она знала только одно направление: вперед. И всегда на максимальной скорости. Астор был таким же. Он часто думал, что их сблизило сходство, когда каждый видел в другом свои лучшие черты. Это привело к бурному роману. Но нарциссизм, в какой бы форме он ни проявлялся, не был хорошим рецептом для долгосрочных отношений.

У Астор зазвонил телефон. Он проверил номер. “В чем дело, Марв?”

Голос Шенка сотрясал динамики автомобиля. “У нас проблемы. Звонил кто-то из наших парней. Они видели, что произошло ранее. Они нервничают из-за позиции ”.

Под “ребятами” Шэнк подразумевал банки, которые ссудили Астору деньги для финансирования его ставки на юань. Астор проверила монитор, встроенный в заднее сиденье. Курс юаня оставался стабильным на уровне 6,30. “У нас все хорошо. На что они жалуются?”

“Боюсь, что это может случиться снова. Они говорят об увеличении нашего маржинального депозита ”.

“Они могут облажаться. Сделка есть сделка.”

“Скажите это нашим кредиторам. Если у вас есть минутка, возможно, вы захотите зайти и поднять им настроение ”.

Астор знала, что это был приказ, а не просьба. “Кто?” - спросил я.

“Брэд Зарек”.

Зарек был старшим вице-президентом, который руководил отделом прямых брокерских услуг в Standard Financial. Не самый любимый парень Астор. “Насколько они нам нравятся?”

“Четыреста миллионов”.

Четыреста миллионов были значительной суммой. Зарек имел полное право звонить. “Послушай, Марв, в любой другой день я был бы там в мгновение ока. Я задумал кое-что еще ”.

“Это не какой-то другой день. Если Standard Financial чихнет, все остальные ребята подхватят грипп ”.

“Да, все в порядке. Позвони Зареку и скажи ему, что я приду. Послушай, мне нужно идти ”.

“Направляйся туда сейчас же. Чем скорее мы пресечем это в зародыше, тем лучше. Ты вернешься, после?”

“Может быть”.

“Может быть, моя задница. Звонят не только банки. Я принимаю звонки налево, направо и в центр от наших клиентов. Люди напуганы. Они не хотят разговаривать с таким придурком, как я. Им нужен придурок, чье имя значится в фонде ”.

“Это, должно быть, я”.

“Это, должно быть, ты, придурок”.

“Да, хорошо…Я посмотрю, что я могу сделать ”.

И удары продолжают поступать, подумала Астор. Он наклонился вперед и сказал Салливану отвезти его в штаб-квартиру Standard Financial на углу 45-й и шестой улиц. Астор похлопал своего водителя по плечу. “Эй, Салли, извини, что я так на тебя рявкнул ранее”.

“Не переживай, шеф. Мне становилось все хуже”.

Джон Салливан впервые надел значок в 1966 году в возрасте двадцати лет. Он повидал все горячие точки: наркотики, порок, отдел убийств. Где-то там в него стреляли. Ходили слухи, что он сам вытащил пулю и преследовал плохого парня. Астор познакомилась с ним, когда Салливан работал с Алексом в Объединенной оперативной группе по борьбе с терроризмом, более известной как JTTF, сила внутри силы, управляемой совместно с ФБР и множеством более мелких агентств.

Астору не нужен был постоянный телохранитель, но он был не против, чтобы кто-то, имеющий лицензию на ношение огнестрельного оружия, возил его по городу. В найме полицейского в качестве шофера был дополнительный плюс. При необходимости Салливан мог ехать так быстро, как требовалось, проезжать на любой красный свет в городе и парковаться там, где хотелось его сердцу, или, скорее, там, где ему говорила Астор. Ни один детектив первого класса, в отставке или нет, никогда не нарушал правила дорожного движения в Нью-Йорке.

Астор переключил свое внимание на повестку дня. Он открыл на июле месяце и начал читать. Было очевидно, что Эдвард Астор вел тщательный учет своей деятельности. Проверка, проведенная в прошлый понедельник, показала, что в 7 утра он завтракал с генеральным директором известной социальной сетевой компании, собирающейся провести IPO, или первичное публичное размещение акций. В девять была назначена встреча со Слоан Томассон, чтобы обсудить маршрут поездки в Германию. В девять пятнадцать принесли “П. Эвансу” за “обновленную информацию”. К 9:30 его ожидали на площадке, чтобы позвонить в колокол открытия вместе с морским пехотинцем Соединенных Штатов, который был награжден медалью Почета. И так продолжался день - встреча за встречей - до 7 часов вечера, когда он уехал.

Последующие дни были такими же напряженными. Эдвард Астор приезжал до семи утра и никогда не уходил раньше семи вечера. Двенадцатичасовой рабочий день был нормой, четырнадцать и пятнадцать часов - слишком распространенным явлением. Астор понял, где он приобрел свои собственные рабочие привычки. Ему вспомнилась поговорка по поводу тех, кто выбрал карьеру на Уолл-стрит: “Вы не будете знать своих детей, но вы будете лучшими друзьями со своими внуками”.

Астор обратился к прошлой пятнице, последнему дню его отца в офисе. День начался с завтрака, на этот раз с председателем ассоциации торговых площадок, за которым последовала встреча с “P. Эванс.” Астор прокрутила в памяти последние десять дней. Оказалось, что у его отца было не менее двадцати встреч с "П. Эванс ” за это время, и это не считая того, сколько раз они завтракали и обедали.

Астор вернулся к самой последней пятнице. В 9:15 в примечании значилось “Обновление по специальному проекту-P. Эванс, ”каким бы ни был ”специальный проект". На этом день закончился. Он отметил диагональную линию, проведенную через все встречи, запланированные после 10 утра, вместе со словом отменено.

Почему? Астор задумалась. Слоан Томассон был уверен, что в то утро его отца ничто не беспокоило. Он не был болен. Так что же заставило Эдварда Астора отменить все свои встречи?

Большой палец Астор вернулся к записи на 9:15. “Обновленная информация о специальном проекте -P. Эванс.”

Он подозревал, что Пенелопа Эванс могла бы быть той, кто скажет ему.


17


Первым звонком Астор был домашний телефон Пенелопы Эванс. После шести гудков звонок перешел на голосовую почту.

“Вы добрались до дома Пенелопы Эванс. Если вы будете так любезны оставить сообщение, я перезвоню вам незамедлительно. Тудлс.”

Англичанка. Хладнокровный, решительный, образованный, с изысканным королевским акцентом представителя высшего класса. Сноб, если такой когда-либо был. А затем веселое “Тудлс”, мисс Эванс, показывающая нос самой себе и "веселой старой Англии". Тогда хороший спорт.

Астор сделала второй звонок на свой мобильный. Шесть гудков и отсчет ведется. Когда он уже собирался повесить трубку, кто-то снял трубку. Он ждал приветствия, но никто не произнес ни слова. “Алло?” - сказал он.

Тишина. Астор прижал телефон к уху, не уверенный, слышит ли он учащенное дыхание человека. “Мисс Эванс?” Он поспешно добавил: “Это Роберт Астор - сын Эдварда Астора. Ты здесь?”

“Я здесь”.

“Да, привет. Как я уже сказал, это Роберт Астор. Я только что вышел из офиса моего отца. Я хотел спросить, могу ли я поговорить с вами несколько минут.”

“О чем?” - спросил я.

“То, что произошло в Вашингтоне прошлой ночью. Мне было интересно, есть ли у вас идея, почему он мог спуститься туда.”

“Зачем мне это?” - быстро спросила Пенелопа Эванс, защищаясь.

Астор переворачивал страницы повестки дня, его взгляд снова и снова натыкался на имя Пенелопы Эванс. “Миссис Кеннеди сказал, что вы с моим отцом работали вместе над рядом проектов”, - ответил он. “Я подумал, что он, возможно, упоминал что-то при тебе”.

“Моя работа заключалась в поиске новых клиентов для Биржи, обновлении программного обеспечения на наших торговых платформах и написании исследовательских отчетов”.

“По ее словам, ты помогал моему отцу во всем”.

“Я выполнил свою работу”.

“Она очень высоко оценила ваши усилия”, - сказал Астор. “Работали ли вы вместе над какими-либо проектами для правительства?”

“Нет”.

“Значит, у вас нет предположений, почему ему пришлось срочно ехать в Вашингтон, чтобы встретиться с Мартином Гельманом и Чарльзом Хьюзом?”

“Нет”.

“И вы, и он никогда не работали ни над одним проектом, который можно было бы рассмотреть ...” Астор поискал нужное слово. “Опасный?”

“Я уже сказал ”нет"." Она больше не просто защищалась, а была откровенно стервозной.

Астор сдержал свой гнев. Было очевидно, что набор навыков женщины не включал ложь. В Оксфорде или где бы она ни училась в университете, этому не должно быть курса. Он покончил с лайковыми перчатками.

“Послушайте, мисс Эванс”, - начал он снова. “Пенелопа ... Я могу сказать, что ты расстроена. Даже напуганный. Я был бы таким же, если бы мой босс погиб, пытаясь доставить срочное сообщение президенту. Я знаю, что вы тесно сотрудничали с моим отцом, и я знаю, что это было не просто нацеливание на новых клиентов и обновление торгового программного обеспечения. Итак, давайте закончим песню и потанцуем, не так ли? В пятницу утром, в девять тридцать, сразу после встречи с вами, чтобы обсудить какой-то специальный проект, мой отец отменил все свои встречи на остаток дня и свалил из "Доджа". Что-то было не так. Я спрашиваю тебя снова, над чем ты работал?”

“Почему вы звоните мне, мистер Астор? Ты уже много лет не был частью жизни своего отца.”

“Потому что он связался со мной прошлой ночью”.

“Эдвард звонил тебе?”

Астор сделал паузу. Он не был уверен, было ли это удивление или ревность, которые он услышал в ее голосе. Он знал только, что этот тон принадлежал женщине, которая заботилась о его отце.

“Впервые за пять лет. Я думаю, он был в машине по дороге в Белый дом. Он знал, что что-то не так - что он был в какой-то опасности. В любом случае, он написал мне. Всего одно слово. Можете ли вы догадаться, что это было?”

Пенелопа Эванс не ответила. Астор не торопил ее. Наконец она сказала: “Они слышат все. Вот почему он отправился в Вашингтон. Он должен был сказать им.”

“Кто такие ‘они’? Палантир?”

“Палантир - это источник. Он рассказал нам о них. Конечно, мы подозревали - по крайней мере, твой отец подозревал. Эдвард никому не доверял. Он был умен. Эванс фыркнула, и Астор представила, как она выпрямляется, собираясь с силами. “Теперь они слушают”, - продолжила она. “Они, должно быть, прослушали сообщение, которое отправил тебе твой отец. Ваш телефон будет в их системе. Это было одно из их приобретений. Они слышат все, что мы говорим ”.

“Кто такие "они"?” Астор повторил.

“Я сказал достаточно, мистер Астор. Тебе не нужно быть более вовлеченным в это дело, чем ты уже есть ”.

“Мой отец думал иначе”. Наступила пауза. Он слышал, как женщина учащенно дышит. “Пожалуйста”.

“Не по телефону”.

“Теперь я свободен. Где мы можем встретиться?”

“Вы знаете азбуку Морзе, мистер Астор?”

“Нет. Почему я должен?”

“Я верю”, - сказал Салливан, который мог слышать звонок по громкоговорителю. “Она может изложить это по буквам, и я сделаю все, что в моих силах”.

Прикосновение к точке. “Тсс” для отвода глаз.

Последовали мучительные две минуты игры в кошки-мышки, в течение которых Салливан изо всех сил пытался расшифровать серию точек и тире. “Понял”, - сказал он позже.

“Уверен?” - спросила Астор.

“Я был разведчиком-орлом, не так ли?”

“Как быстро ты сможешь встретиться со мной?” - спросила Пенелопа Эванс.

“Час”, - сказал Салливан.

“Пожалуйста, поторопись”.


18


Через три секунды после того, как Бобби Астор повесил трубку Пенелопе Эванс, расшифровка звонка попала на почтовый ящик техника в Исландии, уже переведенная на его родной язык и готовая к отправке своему мастеру на другом конце света. Техник не читал стенограмму. Его не интересовали дела мужчин и женщин, за которыми шпионил его хозяин. Там было слишком много людей, чтобы угнаться за кем-то одним.

По последним подсчетам, спутник был запрограммирован на перехват сообщений более 57 000 человек. Однажды неспешным вечером он внимательно просмотрел имена, перечисленные рядом с телефонными номерами. Некоторых он узнал. Кое-что он не сделал. Но в целом имена делились на две категории: правительственные чиновники и главы корпораций. Там были президенты и премьер-министры, сенаторы и делегаты почти из каждой страны на земном шаре, включая многих из его собственной. Там были банкиры и промышленники, главные исполнительные директора этой корпорации, председатели той. В Берлине были адвокаты, а в Болгарии - магистраты. Через час он отказался от своей задачи. Одна вещь была ясна. Рано или поздно каждый влиятельный человек в мире оказывался в списке.

Техник постучал по клавиатуре, отправляя сообщение на личный почтовый ящик своего хозяина. Выполнив свой долг, он повернулся в кресле и уставился в окно. Был полдень, и солнце сияло высоко в небе. Кристаллы, встроенные в поля пемзы, сверкали, как бриллианты в бурном бархатном море. Он обдумал свое положение, работая в одиночку в таком уединенном уголке мира. Он часто мечтал о достижении более высокого ранга, улучшении своей работы и заработке большего количества денег. Он был молодым человеком, умным, трудолюбивым, послушным. Все было возможно.

Техник решил, что он счастлив там, где он был. Были вещи поважнее, чем быть влиятельным. Он не хотел оказаться в конечном итоге в списке. Когда он разговаривал со своей девушкой, он не хотел, чтобы кто-нибудь слушал.


19


Магнус Ли, председатель Китайской инвестиционной корпорации, вышел из лифта на двадцатом этаже. Он проверил указатели направления и направился направо, к офисам 2050-2075. Благодаря промышленному ковровому покрытию, люминесцентным лампам и дверям из деревянного шпона, это может быть любой коридор в любом корпоративном офисе в мире. Хотя была почти полночь, мимо шел непрерывный поток мужчин и женщин. Они были элегантно одеты, хорошо причесаны, двигались целеустремленно, ни в чем не уступая своим западным коллегам.

По пути он проходил под вывесками, свисающими с потолка рядом с дверью каждого офиса. Надписи на английском и китайском языках гласят: GENERAL MOTORS, IBM, MICROSOFT, EXXON. В настоящее время он находился на двадцатом этаже здания F-100. Он не находился на высоте двадцати этажей над поверхностью земли. Он был двадцатью этажами ниже.

F-100 расшифровывался как “Fortune 100”. И здание F-100 было одним из шести взаимосвязанных сооружений в обширном подземном комплексе, который составлял Институт инвестиционной инициативы, или i3. В зданиях с F-200 по F-500 размещались компании, занявшие места от 101 до 500. Шестое здание, известное только как Т, было зарезервировано для специальных проектов и компаний, которые обладали продуктами, технологиями или интеллектуальной собственностью, считающимися имеющими наивысшую стратегическую ценность для государства.

CIC был верхушкой айсберга, частью над водой, впечатляющей на вид, но безвредной. i3 представлял собой оставшиеся три четверти айсберга, огромную массу, которая оставалась под поверхностью, скрытая от глаз и обладающая бесконечной способностью к опасности.

Ли основал i3 через год после того, как принял бразды правления в Китайской инвестиционной корпорации. Недостаточно было инвестировать в иностранные компании. Инвестиции обеспечивали привлекательную денежную отдачу, но по-настоящему выиграли корпорации. Вливание капитала позволило им нанять больше работников, разработать новые продукты и расширить долю рынка в своих соответствующих отраслях. Если Китай хочет конкурировать, он должен развивать свою собственную промышленность. Он должен производить свои собственные автомобили и самолеты, свои собственные компьютеры и программное обеспечение, свое собственное все. Короче говоря, он должен создать экономическую и промышленную инфраструктуру высочайшего уровня, которая не только соперничала бы с Западной, но и превосходила ее.

Это была непростая задача ... без посторонней помощи .

И вот он предложил идею своим коллегам в Министерстве государственной безопасности.

Промышленный шпионаж как спонсируемая государством тайная политика.

Агрессивная кампания систематических, целенаправленных краж любых корпоративных знаний с целью копирования, внедрения и улучшения указанных знаний на благо китайского бизнеса.

Пять лет спустя идею Ли можно было считать успешной по любым критериям. Китай смог конкурировать с наиболее технологически развитыми компаниями Америки, Европы и Японии в широком спектре отраслей промышленности: автомобилестроении, компьютерах, микросхемах, даже спутниках и ракетостроении. Все они использовали пиратские технологии для достижения своего гигантского скачка вперед.

За свою работу он был награжден офицерским чином в Народно-освободительной армии и получил звание генерал-майора в разведывательном отделе. Через несколько дней он узнает, получит ли он более желанный титул, вице-премьера по финансам, одного из десяти человек, которые будут работать в Постоянном комитете.

Один из десяти, кто управляет более чем 1 миллиардом.

Ли потребовалась еще минута, чтобы добраться до места назначения. Надпись над входом в офис 2062 гласила "CISCO SYSTEMS" и была напечатана точно так же, как вы могли бы найти на обложке годового отчета компании. Ли был приверженцем деталей.

Cisco Systems (№ 62) с доходом в 45 миллиардов долларов была базирующимся в Сан-Хосе производителем компьютерного оборудования и программного обеспечения, в частности маршрутизаторов и коммутаторов, компонентов, которые создавали магистраль Интернета и ускоряли трафик по информационной магистрали. Было подсчитано, что 99 процентов всей сетевой активности проходило по крайней мере через одно устройство Cisco.

Ли проходил ряд за рядом руководителей, сидящих за рабочими станциями. Большая фотография штаб-квартиры корпорации Cisco занимала одну стену. Название компании было выведено крупными буквами Lucite на другом. Обстановка комнаты была идентична той, что была в главном кампусе Cisco, и каждый сотрудник носил значок персонала Cisco на шее с оригинальным шейным ремнем. Мужчины и женщины, сидевшие за своими терминалами, даже работали над проектами, аналогичными проектам их коллег в Калифорнии. Некоторые были заняты проектированием новых маршрутизаторов, другие - обновлением существующих коммутаторов, а третьи - выполнением текущих заказов клиентов.

Но офис Cisco Systems в здании F-100 не был официальным филиалом. Это был клон или, точнее, паразит, вцепившийся в своего хозяина, копирующий его ДНК проект за проектом, отдел за отделом, подразделение за подразделением через сеть взломанных почтовых серверов, зеркальных жестких дисков, прослушиваемых телефонных станций и скрытых устройств наблюдения в аппаратном обеспечении и физических установках. В кабинете главного исполнительного директора был даже микроаудиовизуальный передатчик. Все эти устройства предоставили Ли и его команде доступ к 80 процентам ежедневной деловой активности компании.

“Генерал Ли, для нас большая честь видеть вас с нами”, - сказал директор офиса. Этот человек получил докторскую степень в Стэнфорде и восемь лет проработал в штаб-квартире Cisco, включая два года в качестве помощника главного исполнительного директора. Приблизившись, он протянул прямоугольное черное устройство размером с автомобильную стереосистему. “Я хотел, чтобы ты первым это увидел. Нексус 2000. Точная копия последнего и наиболее продвинутого маршрутизатора Cisco. Мы изготовим его под нашей собственной маркой Bluefire и подготовим к поставке заказчикам за шесть месяцев до Cisco ”.

“Цена?” - спросил я.

“На двадцать процентов ниже американской модели”.

“Впечатляет”. Ли почувствовал, как завибрировал его мобильный телефон, и проверил экран. Срочно: Перехват с STS-1 в Исландии. “Вы не могли бы меня извинить?”

Ли вышел из комнаты и прочитал стенограмму разговора, который состоялся несколькими минутами ранее между Робертом Астором и женщиной по имени Пенелопа Эванс, которая, как он быстро понял, была личным помощником Эдварда Астора. Казалось, что у Эдварда Астора был партнер в его расследовании, и теперь сын был полон решимости поговорить с ней.

На мгновение Ли перенесся в день, произошедший несколькими годами ранее. Строительство комплекса i3 было завершено. Каждый месяц он и его команда вытягивали все больше информации из своих соперников. Он был за своим столом, когда открылась дверь и вошла знакомая фигура. Ли сразу встал, одновременно взволнованный и испуганный.

“Копирования больше недостаточно”, - сказал премьер, самый влиятельный человек в Китае. “Наша политика спонсируемого государством промышленного шпионажа может завести нас не так далеко. Недостаточно того, что мы преуспеваем. Нужно видеть, что Запад проигрывает”.

Ли кивнул.

“Можете ли вы сделать больше, чтобы помочь нам?”

“Да”, - сказал Ли. “Я могу”. Потому что он лелеял те же мысли и провел долгие часы, размышляя о том, как помочь своей стране. И поэтому он рассказал премьеру о своем плане, и премьер дал ему свое благословение.

В тот день родился Трой.

Магнус Ли перечитал перехват, закусив губу. Это не могло произойти в худшее время. Он еще никому не раскрыл, что Эдвард Астор связался со своим сыном по поводу Palantir, или что вообще имело место какое-либо возможное нарушение. И теперь сын принимал участие в крестовом походе своего отца.

Рябь приближалась к берегу.

Троя была в опасности.

Ли нашел тихий уголок и позвонил в штат Нью-Йорк.

“Привет, брат”, - раздался сильный, знакомый голос.

“Привет, Шифу”, - сказал Ли, используя уважительное обращение “мастер”. “Как быстро ты сможешь найти кого-нибудь для меня?”


20


Нью-йоркское отделение ФБР по борьбе с терроризмом размещалось на верхних этажах здания из красного кирпича на Десятой авеню в Челси. Бюро делило пространство с несколькими дизайнерами одежды, стартапом программного обеспечения и юридической фирмой. Два ресторана занимали первый этаж. Один принадлежал телевизионному шеф-повару, известному своей лысиной и бесцеремонными манерами. Другой недавно получил три звезды в Times и похвастался стейком рибай на косточке стоимостью 135 долларов. Обе закусочные были вне досягаемости преданных своему делу мужчин и женщин, получающих государственную зарплату, которые проходили мимо каждый день.

Алекс вышел из лифта на восьмом этаже. Она прошла через биометрическую станцию безопасности - большой палец плюс шестизначный личный код для входа - и направилась в свой офис. Слух о стрельбе распространился по офису. Друзья и враги подходили, чтобы выразить свое сочувствие. Она приветствовала каждого, не сбавляя шага. Если она остановится на секунду, ей конец. Ее тщательно выстроенный стиль рухнул бы на землю. Она должна была продолжать двигаться. Работа была болезнью и лекарством.

Офис Алекс находился в уединенном углу здания рядом с КПЗ, в котором размещался ее отряд. Доктор Гейл Лемон ждала внутри, когда открыла дверь.

“Я удивлен видеть тебя”, - сказал Лемон. “Тебе необходимо взять несколько выходных”.

Алекс прошел мимо нее к ее столу. “И от вас требуется проявить вежливость и дождаться моего прибытия, прежде чем врываться”.

Лемон был штатным психологом местного отделения в Нью-Йорке. Она была миниатюрной и чопорной и выглядела так, словно таран Алекса перевешивал ее на 10 фунтов. “Ты перенес тяжелую потерю”, - сказала она с блаженной улыбкой. “Я понимаю, что ты расстроен”.

“Ты не понимаешь приседаний”.

“Нет необходимости быть враждебным”.

“Это не было враждебностью. Ты все еще стоишь, и я не вижу никакой крови ”.

Улыбка дрогнула. “Итак, Алекс...”

“Это специальный агент Форза ... И напомните мне, доктор Лемон, у вас есть значок?”

“Конечно, нет. Я не ходил в академию.”

“И ты никогда не проводил ни дня в полевых условиях?”

“Не совсем... Но если ты ...”

“Тогда убирайся из моего кабинета”.

Лемон стояла на своем, скрестив руки на груди. “Алекс - я имею в виду, специальный агент Форза - вы обязаны обратиться за помощью”.

“Вы хотите, чтобы я поговорил с психиатром, пошлите кого-нибудь, кто знает, каково это - потерять троих мужчин. Они были семьей”.

Полдюжины человек собрались у двери, привлеченные ее повышенным голосом. “Все в порядке, ребята”, - сказала она, говоря поверх головы Лемон. “Доктор Лемон как раз собирался уходить.”

“Отпуск на три дня”, - процедил Лемон сквозь стиснутые зубы. “Таковы правила для перестрелок с участием агентов”.

Алекс придержал дверь. “У меня есть работа, которую нужно сделать”.

Лемон все еще не хотел уходить. Она обошла полукругом пустую комнату - металлический стол, полупустой книжный шкаф, таран и, конечно, картина на стене. Ее рот скривился, как будто она попробовала что-то гнилостное. “С вами что-то не так, специальный агент Форза. Ты грустный, враждебный человек. Я собираюсь перекинуться парой слов с помощником режиссера ”.

Алекс выставил Лемон из комнаты. “Не забудь передать привет от меня. Именно она дала мне эту работу. Приятного дня”.

Реакция доктора Гейл Лемон была неповторимой. Блаженная улыбка покинула здание.

Алекс закрыл дверь и грустно, враждебно выдохнул. Еще одно слово, и она бы ударила женщину. Ее взгляд метнулся к фотографии Дж. Эдгара Гувера на стене за ее столом.

“Отец, ” сказала она, - я обещаю тебе, что я собираюсь поймать сукиных детей, которые сделали это с моими мальчиками. И тогда...”

Алекс оставил последние слова невысказанными. То, что она имела в виду, не соответствовало самым высоким идеалам ФБР.


21


Раздался стук в дверь, и из-за угла высунулась голова. “Босс”, - раздался писклявый голос. “Есть секунда?”

Алекс оторвала взгляд от своих бумаг. “Иди сюда, Минц”.

В кабинет, шаркая, вошел специальный агент Барри Минц. Ему было сорок, скоро исполнится четырнадцать. Высокая, долговязая, с редеющими рыжими волосами, доверчивыми голубыми глазами и кадыком, способным соперничать с Икабодом Крейном, Минц была единственным наследием команды своего предшественника в CT-26. Тех, кто не перевелся добровольно, она вытолкнула сама. Все, кроме Минца. Он не был дерзким, смелым или уверенным в себе, за что ей нравились ее агенты из отряда реагирования на угрозы. По манерам и осанке он был полной противоположностью. Он был тихим, скромным и вежливым. Минц был парнем в углу, которого никто не заметил. И все же Минц добился своего. Он был шестифутовым и трехдюймовым представителем административной верхушки. Когда он вошел в комнату, спрашивая, есть ли у нее “секунда”, Алекс знала достаточно, чтобы отложить то, над чем она работала, и уделить внимание.

“Получил звонок из Уиндермира”, - сказал Минц. “Ребята кое-что нашли на месте преступления”.

Алекс нетерпеливо постукивала ручкой. “Да?”

“Под полом спрятаны не только автоматы”, - продолжил Минц. “Похоже, их оказалось намного больше”.

“Насколько больше?”

“Не знаю. Но я думаю, что он использовал слова ‘гребаный арсенал ’.”

Алекс уронил ручку. Секунду спустя она встала, накинула блейзер и вышла из-за стола. “Не возражаешь, если я поведу?”

“Sure...um...do ты должен?”

“Молодец”. Алекс похлопал Минца по плечу и повел группу к лифтам.

Она вспомнила, что было только одно, что ей не нравилось в Минце. На стрельбище он всегда занимал последнее место среди всех ее подопечных. Его прозвище было Мертвый Глаз.

В последние годы события в истории Бюро получили свои собственные названия, одно- или двусложные прозвища, которые не только напоминали о преступлении, но и каким-то образом заключали в себе все событие: преступный акт, расследование и последствия для Бюро. ВТЦ сослался на первый взрыв во Всемирном торговом центре в 93-м. Оклахома-Сити, за взрыв федерального здания имени Альфреда П. Мюрра, совершенный доморощенными радикалами Тимоти Маквеем и Терри Николсом. Вако ссылался на кровавое и неудачное противостояние между федеральными властями и "Ветвью Давида", возглавляемой Дэвидом Корешем. Там был Руби Ридж, и рейс 800, и Коул, и, конечно, 9/11. С тремя офицерами, убитыми в течение нескольких минут, Уиндермир должен был присоединиться к этому черному пантеону.

Именно эта мысль занимала разум Алекс, когда она вела Charger по Манхэттену. Она не питала иллюзий. Ее карьера стала историей. Официального выговора не будет. В ее личном деле не было бы никаких упоминаний о вине. Тем не менее, с ней было покончено. В течение месяца она получит перевод на менее заметный и менее важный пост. Или, может быть, письмо из главного управления, предлагающее досрочный выход на пенсию, с застенчиво сформулированным предложением, которое ей было бы разумно принять. Они могли бы даже оплатить бесплатный авиабилет на ярмарку вакансий для пенсионеров, которая проводится каждый январь и июнь в Вашингтоне. Но никогда больше она не получит повышения. Алекс Форза достигла вершины в должности специального агента по надзору, и все ее личные мечты о том, чтобы однажды стать первой женщиной-заместителем директора Бюро, были убиты так же, как Джимми Мэллой.

Тем не менее, она отказывалась грустить. У нее была аллергия на жалость к себе. Она была в бешенстве. Кто-то собирался заплатить.

Улица Уиндермир была оцеплена с обоих концов квартала. Алекс показала свой значок, чтобы пройти через очередь. Полицейские машины запрудили улицу. Она дважды припарковалась рядом с сине-белым автомобилем, сунула свой значок в карман для удостоверения личности и повесила его на шею.

Стрельба была классифицирована как множественное убийство. Место преступления принадлежало полиции Нью-Йорка. Обычно на месте преступления работает детектив первого класса, но смерть трех федеральных агентов внесла изменения в цепочку командования. Она представилась лейтенанту, руководящему шоу, затем прошла под полицейской лентой и вошла в дом.

Внутри бригады криминалистов заканчивали работу. Полдюжины мужчин и женщин в белых тайвекских “костюмах кроликов” прошли мимо нее, направляясь к выходу. Никто не убрал место, где умер Джимми Мэллой, и кровь свернулась в черную корку, густую, как грязь. Она остановилась, не в силах удержаться от пристального взгляда.

“Хм, босс”. Минц похлопал ее по плечу.

“Да, извини”. Алекс обошла дыру в полу, куда упала Шепард, опустив голову, чтобы никто не увидел, как она вытирает слезу. “Кто управляет делами для нас?”

“Я такой и есть”, - сказал Билл Барнс с верхней площадки лестницы. “Поднимайся. Я хочу тебе кое-что показать ”.

Барнс был ASAC в intel и номинально боссом Алекса. Он был телевизионным агентом: высокий, подтянутый, немного чересчур привлекательный, со слишком идеальной прической, с ухоженными усами и мерцающими карими глазами. На нем были джинсы и белая рубашка поло с логотипом New York CT на нагрудном кармане.

Алекс взбежал по лестнице и пожал Барнсу руку. “Привет, Билл”.

“Знал, что ты вернешься”, - недовольно сказал Барнс.

“На этот раз ты был прав”. Алекс посмотрел через перила. “Я думал, все вещи были внизу”.

“Мы посмотрим через секунду. Я думаю, ты захочешь увидеть это первым ”.

Барнс прошел в конец коридора и указал на последнюю комнату слева. Алекс заглянул внутрь. Шесть коек стояли под прямым углом к стене, по три с каждой стороны, на манер очень маленькой спальни. Каждая койка была снабжена верхней простыней и серым шерстяным одеялом. Каждый из них был доведен до совершенства.

Барнс достал из кармана четвертак и бросил его на ближайшую раскладушку. Четвертак отскочил, и он поймал его в воздухе. “Мамочка не учит тебя, как заправлять кровать подобным образом”.

“Похоже, мистер Шепард ожидал гостей”.

“Похоже на то”, - согласился Барнс.

Трое агентов ФБР спустились по лестнице и прошли через кухню в гараж.

“Мы нашли проход, вырезанный в гипсокартоне за картотечным шкафом”, - сказал Барнс.

“Минц что-то говорил об арсенале”.

Барнс бросил ей фонарик. “Посмотрите сами. И не высовывайся. Особенно ты, Мертвый Глаз.”

Алекс последовала за Барнсом в коридор, включив фонарик, когда она вошла. Набор рельсов, проложенных в земле, позволял тележке кататься взад и вперед, как она догадалась, для облегчения перемещения тяжелых ящиков. Через десять шагов земля осыпалась в обе стороны, образовав прямоугольные рвы глубиной 4 фута, длиной 20 футов и шириной 10 футов. Ящики, сложенные так же аккуратно, как в любом оружейном складе - некоторые такого же оливково-серого цвета, как те, в которых хранились пулеметы, другие из простой сосны или выкрашенные в черный цвет, - заполняли углубления.

“Провели инвентаризацию?” - спросил Алекс.

“Предварительные”, - сказал Барнс. “Это напугает тебя до усрачки”.

Он спрыгнул с грунтовой дорожки с возвышенностью в яму для хранения слева от него. Свет пробивался из отверстия в полу, где нападавший упал на ящики с автоматами. Алекс спрыгнул вниз, затем повернулся и протянул руку, чтобы помочь Минцу. Все трое шли среди деревянных ящиков. Первая маркировка гласила: Противопехотные гранаты.

О да, подумала Алекс, она приложила к этому руку.

В течение следующих двух часов она помогала Барнсу, Минцу и нескольким членам JTTF вытаскивать оружие из гаража, чтобы его можно было пометить как улику и изучить. Подсчет включал два ящика АК-47, количество 8; два ящика патронов калибра 7,62 мм, количество 1000 патронов; один ящик противопехотных гранат, количество 20; один ящик гранат с белым фосфором, количество 20; один ящик 9-мм пистолетов Sig Sauer, количество 8; и четыре реактивных гранатомета с шестнадцатью гранатами.

“Здесь достаточно, чтобы начать войну”, - сказал Алекс, когда они все убрали.

“Маленькая война”, - сказал Барнс.

“Войне не нужно прилагательное перед ней”.

Оставалось вскрыть четыре ящика без опознавательных знаков. Алекс просунул лом под крышку первого и с трудом открыл ее. Оборудование для связи. Опустившись на колени, она достала прозрачный пакет, в котором лежал полный комплект многополосной радиостанции - приемник, гарнитура, литиевые батарейки и поясной ремень. Товары были извлечены из оригинальной упаковки, собраны как единое целое и переупакованы.

“Всего восемь комплектов”, - сказала она, вручая один пакет Минцу. “Я хочу отследить все эти предметы. Кто-то где-то их купил. Я хочу знать, где и когда.”

К этому времени Барнс работал над следующим ящиком. С треском дерево раскололось, и обложка упала на землю. “Жилеты”, - сказал он, снимая темно-синий защитный жилет.

“Почему бы и нет?” - сказал Алекс. “У них есть все остальное”. Она взяла жилет. На нем были две 4-фунтовые тарелки спереди и 8-фунтовая тарелка сзади. “Двадцать фунтов плюс твое снаряжение для связи, патроны, винтовка и шлем”.

“Тому, кто носит что-то из этого, лучше быть в форме, если он хочет продолжать двигаться более десяти минут”, - заметил Барнс.

“Тот, кто застилает постель, с которого можно сбросить четвертак”. Алекс заметил тонкую полоску белого пластика, выглядывающую из нагрудного кармана. Она ловко вытащила сложенный прямоугольный буклет. Заголовок на обложке гласил: Карта Манхэттена Уокера.Цифра 1 была написана фломастером ярко-синего цвета в верхнем углу. Она показала его Барнсу и Минцу. “Проверь, есть ли у всех жилетов по одному такому”.

“Вас понял”, - сказал Барнс, когда одна за другой были обнаружены карты.

Алекс посмотрел на Минца. “Сколько жилетов?”

“Восемь”.

“Все с картами?”

“Да”.

“Все пронумерованы?”

“Да”.

“Итак, мы ищем восемь стрелков”, - сказал Барнс.

Алекс собрал карты и прочитал цифры в каждом углу. То, что было плохим днем, стало значительно хуже. “Мы не ищем восьмого”, - сказала она.

“Что вы имеете в виду?” - спросил Барнс.

“Взгляни”. Алекс протянул ему карты, пронумерованные 1-4.

“Да-и что?”

И затем она вручила ему карты, пронумерованные 21-24. “Мы ищем двадцать четыре”.

Барнс держал карты, ничего не говоря. Минц поморщился и сказал: “Но...”

“Эй, босс”, - крикнул один из полицейских в форме, который помогал им выносить все ящики. “Нашел еще одного. Почти не видел, что происходит сзади ”.

Полицейский бросил ящик к ногам Алекса. Он был маленьким и тонким, не более 3 на 2 фута и толщиной с телефонную книгу. Маркировка на нем была кириллической с разбросанными тут и там цифрами.

Алекс взял лом и с трудом открыл коробку. Внутри была единственная металлическая трубка тускло-зеленого цвета, выглядевшая не более чем сантехническим приспособлением. Она знала лучше. Схватив трубку за один конец, она дернула, и она раздвинулась вдвое по длине. Подняв его к плечу, она отцепила вертикальный прицел и приникла глазом к перекрестию.

“Это то, что я думаю?” - спросил Минц с равной долей испуга и недоверия.

Алекс развернулся и направил противотанковое оружие TOW прямо на него. “Ка-бум”.


22


Астор вышла из лифта на шестидесятом этаже здания Standard Financial и обнаружила, что Брэдли Зарек ждет ее. “Бобби. Рад тебя видеть. Спасибо, что пришли так быстро ”.

“Я был по соседству”, - сказал Астор.

“Я знаю, что это тяжелый день. Мы все в шоке от того, что произошло прошлой ночью. Если бы я мог подождать с этим, я бы так и сделал. Но... ” Зарек развел руками, показывая, что события настигли их обоих. Рынок был их хозяином. “Пойдем ко мне в кабинет. Давай поболтаем”.

Зарек был старшим вице-президентом в главном брокерском подразделении банка. Prime direct был малоизвестным, но чрезвычайно прибыльным подразделением банковского дела, созданным для работы с очень состоятельными частными лицами, частными инвестиционными фирмами (или “спонсорами”, как их называли в бизнесе) и хедж-фондами, такими как Comstock. По сути, Prime direct был банком для других банкиров и трейдеров. Когда Астору нужно было занять денег, он шел к Зареку или одному из его клонов в любом из банков, где Комсток вел бизнес.

Зарек провел его в свой кабинет и закрыл дверь. Инвестиционные банки придают большое значение пространству, и даже такая большая шишка, как Зарек, располагала застекленной кабинкой размером чуть больше гостевой ванной Астор. Судя по памятным вещам, заполняющим полки и буфеты, было очевидно, что Зарек был одним из последних фанатов "Метс" в городе. Астор взял поношенную рукавицу, надел ее и несколько раз хорошенько стукнул кулаком по карману.

“Это был Том Сивер”, - нервно сказал Зарек, садясь за свой стол. “Он подавал с ним в Мировой серии 69”.

“Когда-нибудь”.

“О, да”, - сказал Зарек, просияв, как будто он пережил это. Он был круглолицым, среднего роста, с пятичасовой тенью в 2 часа дня и копной вьющихся черных волос. Ему было около сорока лет, что означало, что он был всего лишь огоньком в глазах своих родителей, когда "Метс" совершили свой чудо-забег. “В середине августа они опустились с девяти мест и выиграли тридцать девять из последних пятидесяти игр, чтобы выиграть дивизион. Похоже, ты сам попал в такую же переделку ”.

Астор осмотрел перчатку, затем перевел взгляд на банкира. “Насколько я понимаю, мы фавориты на победу в серии”.

Зарек неловко усмехнулся. “Это не совсем так, как мы это видим”.

Астор сделал шаг к Зареку. “О? Как ты на это смотришь?” У него не было намерения облегчать Зареку работу. В течение многих лет Комсток был одним из лучших клиентов Зарека. Когда Комсток брал взаймы, чтобы усилить позицию, Астор мог рассчитывать на звонок Зарека и его дружков, которые чересчур вежливо спрашивали, могут ли они поучаствовать в акции. Как правило, Astor принимал инвестиции, начинающиеся с 25 миллионов долларов (и предпочтительно 100 миллионов долларов). Он пошел дальше, ограничив своих клиентов другими хедж-фондами, спонсорами, семейными офисами и фондами национального благосостояния. Но Астор знал, как ведется игра, и он всегда откладывал несколько лоскутков для Зарека и его приятелей ремора.

“Послушай, Бобби, мы знаем, что у тебя есть послужной список...”

“Благодаря этому послужному списку ваши дети прошли начальную школу”.

Зарек улыбнулся еще более неловко, чем за минуту до этого. “И я благодарен. Но на этот раз ты немного переборщил со своими лыжами ”.

Астор ударил кулаком по священной рукавице еще несколько раз, просто чтобы увидеть, как Зарек поморщился. “Кто сказал?”

“Никто не думает, что китайцы собираются девальвировать. Не тогда, когда они позволяли юаню расти в течение последних пяти лет. С 2006 года курс юаня вырос на тридцать один процент”.

Юань за юаньминби.

“И что?”

“Итак...” Лицо Зарека сложилось в единственную складку недоверия. “Что заставляет тебя думать, что это изменится?”

Астор снова ударил сжатым кулаком по перчатке. “Вот что я тебе скажу, Брэд. Если хочешь, я все еще могу посвятить тебя в фонд ”.

Глаза Зарека расширились, как у девственницы в стрип-клубе. Он приподнялся на несколько дюймов со своего стула, только чтобы снова опуститься. “Не в этот раз, Бобби. Но если вы хотите рассказать мне что-нибудь, что вы знаете о валюте, чтобы я мог поделиться с кредитным комитетом ... ”

Астор вряд ли собирался раскрывать свою инвестиционную стратегию Брэдли Зареку. Зарек был трутнем - высокооплачиваемым, дорого образованным, умным, трудолюбивым трутнем, но, тем не менее, трутнем. Астор бросил ему перчатку, на которой было немного горчицы. “Ладно, Брэд, позволь мне это сделать. Что это дает?”

Обеими руками Зарек осторожно вернул рукавицу на полку, несколько раз меняя ее положение, пока она не стала именно такой. Удовлетворенный, он переключил внимание на свой монитор, затем развернул его так, чтобы Астор могла видеть. “Мы одолжили вам четыреста миллионов”.

“Все обеспечено”.

“Когда рынок пошел против вас, вы упали на восемьдесят миллионов, а затем еще на несколько”.

“Это вернулось”.

“Сегодня. Что, если это случится завтра?”

“Это называется рычагом воздействия. Тебя устраивала позиция, в которую ты входил ”.

“Ты оставил рычаги воздействия позади, когда увеличил свою ставку в двадцать раз по сравнению с тем, что поставил. Как бы то ни было, ты играешь в кости ”.

“На самом деле, Брэд, я бы хотел позаимствовать еще немного”.

Зарек моргнул, как будто он не расслышал правильно. “Мы не разрешаем клиентам увеличивать кредитное плечо более чем в двадцать раз”.

“Я бы хотел еще сто миллионов”.

“Еще сто миллионов долларов? Ты серьезно?”

Астор кивнул.

“Без дополнительного обеспечения?”

“Ты слышал меня”.

“Мы больше думали о том, чтобы вы либо увеличили свой залог, либо сократили свою позицию”.

“Ты думаешь, я не смогу покрыть это?”

“Не имеет значения, что я думаю, Бобби. Это то, что есть. Есть правила. Сейчас уже не 2008 год ”.

“О каком еще обеспечении мы говорим?”

“Если бы вы могли просто перевести сто миллионов, нам всем было бы спокойнее”.

“Сто миллионов?”

Зарек кивнул. “Всего сотня”.

“И это все?”

“Наличными или просто заложите несколько акций, если хотите. Мы позаботимся о том, чтобы об этом стало известно. Рассматривайте это как вотум доверия. Это успокоит многие нервы ”. Зарек наклонился вперед. Блеск в его глазах нельзя было не заметить. Это был блеск, который появляется у мужчины, когда он собирается вонзить кинжал в живот другого человека и хорошенько, жестоко повернуть его для пущей убедительности. “В течение двадцати четырех часов”.

Астор самодовольно пожал плечами, как будто он был согласен с этим предложением. “Эй, Брэд, вот что я тебе скажу”.

“Да, Бобби?”

“Пошел ты”.

“Прошу прощения?”

Астор подошел к столу. В его глазах тоже был блеск. Это было похоже на то, что он получал, когда боролся за свой угол. “Что? Тебе нужен слуховой аппарат, чтобы дополнить яйца, которых тебе не хватает? Меня от вас, ребята, тошнит. Предложи мне зонтик, когда светит солнце, и верни его, когда начнется дождь. Типично.” Астор постучал костяшками пальцев по столу. “Какой у меня послужной список?”

“Великолепно, Бобби. Никто не оспаривает это ”.

“Я спросил тебя, каков мой послужной список?”

“Ты вырос более чем на восемь процентов десять лет подряд”.

“И три из этих лет нам было за двадцать. Верно?”

“Верно”, - сказал Зарек, яростно отступая. “Послушай, Бобби, банк хочет иметь с тобой дело”.

“Неужели? Потому что для меня это звучит так, будто ты хочешь вывести меня из бизнеса ”.

“Ничто не может быть дальше от истины”.

“Тогда дай мне еще сто миллионов”.

“Невозможно”, - сказал Зарек, непреклонно качая головой. “Этого не произойдет. Будь благоразумен”.

“Хорошо, хорошо”, - сказал Астор, подняв руки в успокаивающем жесте. “Я слышу тебя. Достаточно справедливо.” Он вернулся в свое кресло, застегнул манжеты, взял себя в руки. “Вот что я тебе скажу. Поскольку я уважаю тебя и я уважаю Standard Financial, я могу заработать двадцать пять миллионов ”.

“Ты хочешь, чтобы я потерял работу?” Зарек вздрогнул, как будто его физически отталкивало это предложение. “Я могу заставить работать семьдесят пять”.

Астор обдумал это. Он кивнул, его глаза сузились, как будто это могло сработать. Затем он резко покачал головой, человек, в последний момент приходящий в себя. “Двадцать пять”.

“Шестьдесят”.

“Сорок”.

“Пятьдесят”.

“К концу рабочего дня?”

“Сделано”.

Зарек протянул руку. Астор схватил его и потряс. “Сделка”.

Астор ушел прежде, чем Зарек смог передумать.

Выйдя на улицу, Астор позвала Марва Шенка. “Переведи пятьдесят в "Стандард Финанс”".

“Из-за мелких денег?”

“Очень смешно”.

“Я должен проверить в финансовом отделе и посмотреть, есть ли у нас такая сумма наличными”.

“Мы справимся”.

“Если мы и сделаем это, то ненамного”.

“Просто сделай это”.

“Ты разговаривал с нашим парнем?”

“Пока нет”.

“Чего ты ждешь?”

“Не хочу злоупотреблять привилегией. Я спрошу, если и когда я подумаю, что у нас проблемы ”.

“Тогда почему всплеск?”

“Успокойся и переведи деньги”.

“Ты уверен, что больше ничего не случилось?”

“Что ты имеешь в виду?”

“Я знал, что Зарек собирался выбить у тебя немного бабла. Он упомянул о ста миллионах.”

“Да, и я снизил его до пятидесяти”.

“Вот почему я беспокоюсь. В любой другой день ты бы не заплатил ему ни цента больше двадцати пяти.”

Астор повесил трубку. Внезапно его победа показалась пустой. Шенк был прав. Он сдался слишком рано.

Он оглядел улицу в поисках Салли. Ауди нигде не было видно. Он посмотрел на свои часы и подсчитал время за границей. Он достал свой телефон и набрал номер своего старого друга. Он подумал о том, что он мог бы спросить, и представил себе замечательный эрудированный голос своего друга, говорящий ему сохранять спокойствие. “Ничего не изменилось, Роберт, не так ли? Возможен только один исход.”

Астор заметила Салли, выбегающего из-за угла. Половина дня была уже снята. Он надеялся, что движение в Гринвиче не будет слишком плохим. Астор совсем забыл о том, чтобы позвонить своему другу. Он хотел поговорить с Пенелопой Эванс.


23


“Итак, на что мы смотрим?” - спросила Джанет Маквей, советник из нью-йоркского офиса, прежде чем отхлебнуть кофе из своей кружки.

Было три часа дня. Алекс сидел напротив за столом в конференц-зале на восьмом этаже. Билл Барнс сидел рядом с ней. Он сменил джинсы и рубашку поло на свежевыглаженный темно-синий костюм, белую рубашку и кроваво-красный галстук. Естественно, у него на лацкане был значок с американским флагом. Она заметила, что волосы Барнса были причесаны так аккуратно, как будто он только что встал с парикмахерского кресла. Она поймала свое слабое отражение в окне. Она была слишком занята подготовкой к встрече, чтобы думать о приведении себя в порядок. Ее волосы были в беспорядке, и у нее были круги под глазами, которыми мог бы гордиться енот. Она села прямее и заправила блузку в брюки. Только тогда она заметила, что у нее на лацкане пиджака тоже был американский флаг. Прими это, голливудский Гарри.

“Вот окончательный список оружия, найденного в Уиндермире”. Алекс подвинул бумагу через стол, затем передал другой экземпляр Барнсу. “Я отправил электронные копии на оба ваших почтовых ящика. Как вы можете видеть, у нас большая добыча: автоматы, ручные гранаты, боеприпасы ...

“И противотанковое оружие”, - добавил Барнс. “У нас есть серийные номера автоматов и пистолетов, а также номера партий и информация об отправке из некоторых ящиков. Сейчас мы проводим повторную проверку ”.

“Как скоро мы можем ожидать услышать что-нибудь?” Маквей была компактной, симпатичной блондинкой лет пятидесяти с небольшим. Даже после двадцати лет работы в Бюро она предпочитала, чтобы ее ногти были длиннее, чем практично, полировались во французском стиле, и ее никогда не видели без макияжа просто так. За ее привлекательной внешностью и женственным поведением скрывался такой же стальной характер, как и у Алекс.

“Производители базируются в Европе”, - сказал Барнс. “Мы начнем звонить в восемь утра по их времени”. Он искоса взглянул на Алекса. “Простите меня, я не хотел вмешиваться”.

Алекс продолжил. “Помимо оружия, там были раскладушки на шесть человек и полностью оборудованная кухня. Однако я не думаю, что мы имеем дело с семью плохими парнями. Основываясь на нумерации, найденной на устройстве связи, мы можем предположить, что их двадцать четыре.”

“Двадцать четыре? Значит, могут быть и другие безопасные дома?” - спросил Маквей.

“Да, я думаю...”

Барнс снова прервал. “И больше оружия. На месте происшествия было найдено только восемь автоматов. Это контрастирует с количеством бронежилетов и, как сказал Алекс, нумерацией на оборудовании связи ”.

“Вы предупредили портовые власти?” - спросил Маквей. “Вероятно, что большая часть этого груза поступила через аэропорт Кеннеди или один из контейнерных терминалов в Ньюарке, Балтиморе или Филадельфии. Мы не хотим, чтобы этот парень приносил что-то еще ”.

“Сделано”, - сказал Барнс.

Маквей сделала пометку в своем блокноте. “Что ты знаешь о стрелявшем?”

“Пастух? Этого недостаточно”, - сказал Алекс. “В его бумажнике были водительские права штата Техас, которые мы все еще проверяем, несколько дебетовых карточек, которые он мог купить в любом супермаркете, и пятьдесят долларов”.

“Позвонить?”

“Он был умен. Он уничтожил свою SIM-карту до того, как мы вошли в дом. Мы действительно нашли паспорт. Португальский. Зовут Энрике Мануэль Лопес Грегорио. Картинка совпадает. Я предполагаю, что это подделка или украденный бланк.”

“Я не знал, что вы эксперт по поддельным проездным документам”, - сказал Барнс.

Алекс проигнорировал насмешку. “Я позвонил в посольство Португалии в Вашингтоне, они проверяют номер. Посол обещал дать нам ответ к утру ”.

Маквей ознакомился с описью улик, найденных на месте преступления. “Мне нравится то, что я слышу. Мы продвигаемся по многим направлениям. Тем не менее, это выглядит довольно пугающе ”.

“Я хочу узнать больше о стрелке”, - сказал Алекс. “Я бы хотел, чтобы вы дали добро посетить морг и взглянуть на тело”.

“Морг?” - спросил Барнс. “Для чего?”

“Наш человек был профессионалом. Он стрелял точно и сохранял самообладание. Я предполагаю, что он солдат. Если это так, то у него, скорее всего, будут татуировки. Возможно, мы увидим что-нибудь, что даст нам ключ к разгадке, с кем он служил. У нас есть его отпечатки пальцев. Идентификация была бы намного проще, если бы мы знали, куда их отправить ”.

Барнс развернул свое кресло лицом к ней. “Послушай, Алекс, мы ценим твою помощь, но это был долгий день. Ты страдаешь от эмоциональной травмы. С этого момента я могу с этим справиться. Ты просто не...”

“Я в порядке, Билл”.

“О чем свидетельствует ваша предыдущая вспышка гнева в адрес доктора Лемон”.

“Я сказал, что я в порядке. Я сижу прямо рядом с тобой. Если ты хочешь знать, что я чувствую, спроси меня ”.

Барнс вернул свое внимание к Маквею. “Как бы то ни было, это больше не бейливик Алекса”.

“Бейливик’?” - сказал Алекс. “Кто ты такой? Шерлок гребаный Холмс?”

“Алекс”, - предостерег Маквей.

“К черту это, Джен. Я не собираюсь сидеть здесь и позволять голливудскому Гарри покровительствовать мне. Я остаюсь в этом деле, и все ”.

“Черт бы тебя побрал”, - парировал Барнс. “Теперь это домашнее дело компьютерной томографии. Одна из моих команд возглавит это дело. Вбей это в свой толстый череп ”.

“Остынь, Билл”, - сказал Маквей.

“Она всегда сует свой нос в чужие дела. Скучаю по чертовому Всезнайке. Меня тошнит от этого.” Барнс поправил галстук и откинулся на спинку стула. “Джен, мы с тобой согласились, что Алекс не возглавляет это расследование. Я имею в виду, что позвонить в посольство Португалии самостоятельно - это немного выше уровня оплаты SSA. Я назначу команду из CT-3 ”.

“И я буду участвовать в этом”, - сказал Алекс.

“Давайте все успокоимся”, - сказал Маквей. “Мы можем вернуться к тому, кто чем управляет позже”.

“Ян...”

“Справишься, Билл”. Маквей изучила свой блокнот, затем перевела дыхание и обратила свое внимание на Алекса. “Это умная идея - проверить, есть ли у нашего стрелка татуировки, но Билл с этим разберется”. Она покровительственно улыбнулась, и Алекс понял, что она собирается нанести решающий удар. “Билл прав”, - продолжил Маквей. “Это ничто для CT-26. Учитывая природу угрозы, я принял решение создать оперативную группу, и я прошу Билла возглавить ее ”.

“Но это моя сделка ...”

“Больше этого нет. Я хочу, чтобы ты взял несколько дней и немного отдохнул. Ты через многое прошел. Тебе нужно обдумать это, и ты не можешь делать это, работая двадцать четыре часа в сутки ”.

“У нас нет нескольких дней”, - сказал Алекс.

“Есть что-то, о чем вы нам не рассказываете?”

Алекс схватил пачку бумаги, в которой перечислялось все, что было найдено в Уиндермире. “Проверь инвентарь. Страница третья - список всех продуктов питания. Я разделил это на блюда. Трехразовое питание. Семь оперативников, каждый съедает минимум две с половиной тысячи калорий. Еды хватит на три дня.”

“Догадки”, - сказал Барнс.

“Чертовски верно, это догадки”, - сказал Алекс, ударяя кулаком по столу. “Это то, за что нам платят. Ты хочешь назвать это предположением. Я называю это правдоподобной теорией. Продукты в том холодильнике были свежими и скоропортящимися. Насколько я понимаю, люди, которые собирались занять эти кровати, должны прибыть сегодня или завтра. Я не вижу, чтобы они ошивались поблизости, чтобы посетить Статую Свободы. Не со всем этим снаряжением, спрятанным в доме. Они профессионалы. Эти часы начинают тикать, как только они попадают на территорию США ”.

“Если они все еще идут”, - сказал Барнс.

“Почему бы им и не быть? Подумайте о планировании, необходимом для контрабанды этого оружия в страну. Это не какая-нибудь мамина работа. Это первоклассное решение. У них создана целая сеть. Наше убийство одного из их команды и обнаружение тайника с оружием их не остановит. Если уж на то пошло, это разожжет огонь у них под задницами. Проснись. Это происходит сейчас”.

“Как вы думаете, что именно представляет собой "это"?” - спросил Маквей.

“Они захватывают здание, самолет, школу - черт возьми, я не знаю. Назови мне свой наихудший сценарий и умножь его на десять. Чего добиваются двадцать четыре обученных террориста, вооруженных до зубов всем, от АК-47 до противотанкового оружия?”

“Хуже, чем штурм здания или ситуация с заложниками?” - спросил Барнс. “Перестань быть таким паникером”.

Алекс посмотрел на Маквея. “Что, если они захватывают Манхэттен?”

“Ты имеешь в виду сценарий в Мумбаи?”

Алекс кивнул. “Это именно то, что я имею в виду. Мумбаи.”


24


В девять часов вечера 26 ноября 2008 года двенадцать относительно необученных террористов высадились в порту Мумбаи, Индия, на жестких моторных лодках с резиновым корпусом. Мужчины разделились на четыре команды. Каждый мужчина имел при себе автомат, двести патронов, ручные гранаты и купленный в магазине сотовый телефон, с помощью которого можно было разговаривать с другими. Ни у кого не было кевларового жилета. Ни у кого не было современного оборудования связи, и ни у кого не было противотанкового оружия. По любым меркам, это была элементарная операция мученичества.

Одна группа атаковала знаменитый отель Taj Mahal Palace; другая - близлежащий отель Oberoi Trident; третья - центральный железнодорожный вокзал Мумбаи; и еще одна - Нариман Хаус, еврейский центр Хабад-Любавич. В течение следующих тридцати шести часов весь город Мумбаи с населением 16 миллионов человек был фактически парализован. Бизнес остановился, когда город закрылся и вся экономическая активность прекратилась. Единственными людьми, более плохо подготовленными, чем террористы, была полиция. Их некомпетентность достигла пика, когда начальник полиции и его кортеж въехали прямо в террористическую засаду, и он был застрелен на заднем сиденье своей машины.

В итоге погибло почти двести человек, в том числе более тридцати западных туристов и еврейских мигрантов. Дворец Тадж-Махал пострадал от крупного пожара. Хуже были экономические издержки для Индии, как в краткосрочной, так и в долгосрочной перспективе. Двенадцать молодых людей, вооруженных только автоматами и гранатами и готовностью отдать свои жизни, нанесли экономический ущерб на сумму более 5 миллиардов долларов и поставили на колени одну из важнейших финансовых столиц мира. В результате нападения появилась новая фраза "стреляй и сматывайся" и появилась поразительно новая тактика в мире международного терроризма.

“Двадцать четыре человека... захватят Манхэттен?” Барнс покачал головой. “Давай. Этого не произойдет ”.

“Посмотрите, что двенадцать сделали с Мумбаи”, - сказал Маквей.

“Ты думаешь, это то, что это такое?” - спросил Барнс. “Выстрелить и смыться?”

“Слишком рано говорить. Что бы это ни было, множество людей умрет ”.

“Я не собираюсь с тобой спорить по этому поводу”, - сказал Барнс, поднимая руки в жесте капитуляции. “Просто пытаюсь быть благоразумным. Мы не хотим убегать необдуманно ”.

“Наполовину взвинченный? Похоже, это твоя проблема, Билл ”.

Барнс покраснел и привстал на своем стуле.

“Держись, Алекс. Мы с вами”, - сказал Маквей. “Это шанс остановить что-то, прежде чем это произойдет. В прошлом мы каждый раз опаздывали на бал. Мы не собираемся все испортить. Но Билл прав, говоря, что мы собираемся делать все правильно. Спокойно, эффективно и профессионально”.

Формирование консенсуса. Посредничество. Все это дипломатическое дерьмо. Алекс потерла глаза, думая, что была глупой, когда мечтала попасть в Округ Колумбия, предназначенный для таких людей, как Маквей. “Тогда ладно”, - сказала она. “У нас все чисто”.

Маквей улыбнулся ей, как добрая тетушка. “Вы не сможете работать на том уровне, который нам нужен, если не будете спать тридцать шесть часов. Я хочу, чтобы ты взял пару дней и отдохнул. Мы поговорим в среду днем, посмотрим, как у тебя дела ”.

“Ян...”

“Вот и все, Алекс. Два дня на износ. Никаких обсуждений. Отдай Биллу все, что у тебя есть. Если нам что-нибудь понадобится, мы знаем, где тебя найти. Я позабочусь о том, чтобы Барри Минц держал тебя в курсе ”.

“А что насчет отпечатков пальцев стрелявшего?”

“Мы пропускаем их через систему. Если мы что-нибудь узнаем, мы дадим вам знать ”.

“Но...”

Ян Маквей встал. “Мы закончили здесь. Иди домой. Отдохни немного”.

“Да, мэм”.

Алекс вышел из комнаты. Будь она проклята, если возьмет два выходных.

Неужели они не поняли?

Это происходило сейчас.


25


Был четвертый час, когда Астор добрался до Гринвича.

Audi Q7 быстро ехал по двухполосной дороге, взбираясь на холмы, разгоняясь через лес, такой густой, что солнце грозило скрыться за горизонтом. Астор опустил окно, и в машину ворвался поток теплого воздуха, насыщенного ароматом скошенной травы. Город Гринвич, штат Коннектикут, находился в сорока минутах езды к северу от Манхэттена и в сотне световых лет от него.

Пенелопа Эванс жила в доме 1133 Elm, двухэтажном здании в колониальном стиле, расположенном далеко от дороги. Кольцевая дорога вела вниз по склону к дому. Range Rover был припаркован у входной двери. Флагшток стоял в центре широкой лужайки. В этот прекрасный день не было поднято ни одного флага.

“Похоже, она дома”, - сказала Астор.

“Позвони ей еще раз”, - сказал Салливан.

В течение последних десяти минут Астор звонил, чтобы предупредить Эванса об их предстоящем прибытии. Она не ответила. Он был обеспокоен. Салливан остановил "Ауди" позади припаркованной машины и заглушил двигатель. Астор открыла дверь. “Жди здесь”.

“Извините, босс, у вас нет права голоса в этом”. Салливан выбрался из машины, двигаясь как человек, помолодевший на двадцать лет. Двое мужчин подошли к входной двери. Приветственный коврик гласил: “Сохраняйте спокойствие и пейте скотч”. Астор был прав насчет чувства юмора. Он постучал и встретился взглядом с Салливаном, пока они прислушивались к ответу внутри дома. Он постучал снова. Никто не подошел к двери.

“Что ты об этом думаешь?”

“Ничего хорошего”, - сказал Салливан.

Астор отступил по дорожке и подошел к Range Rover. Он заметил на лобовом стекле парковочную наклейку шириной 12 дюймов. “Это ее машина”, - сказал он. Он оглянулся на дом. Тишина, на которую он обратил внимание ранее, больше не нравилась ему. На его слух, это не было тихо. Это все еще было смертельно опасно. “Я думаю, что мы могли бы привести доводы в пользу предположения, что мисс Эванс в опасности. Разве нет какого-нибудь закона, позволяющего нам ...”

“Вломиться?” - предположил Салливан.

“Получите доступ к администрированию помощи”.

“Она могла быть в доме друга или на прогулке. Может быть, у нее две машины.”

“Чушь, чушь и еще раз чушь”, - сказал Астор. “Она знала, что мы придем”.

“Я просто информирую вас о ситуации, прежде чем мы сделаем что-нибудь, о чем можем пожалеть”.

Астор пересек лужайку и протопал через цветочную клумбу перед эркером. Шторы не были задернуты, и у него был ясный обзор в гостиную Эванса и за нее, в фойе. Дом выглядел чистым и упорядоченным. Внутри не было никаких признаков активности. Он приложил ухо к стеклу. Он уловил отдаленный гул, который мог быть голосами.

“Что-нибудь?” - спросил Салливан.

“Может быть, что-нибудь сверху. Телевидение или радио.”

Астор обошла дом сбоку, открыла запертую калитку и проскользнула мимо мусорных баков, затем прошла еще несколько футов до заднего двора. Портативный разбрызгиватель, присоединенный к садовому шлангу, орошал газон. Трава была переувлажненной и промокшей. Вода хлынула из протечки на конце шланга, затопив лужайку площадью 10 квадратных футов.

“Кое-кто не беспокоится о своем счете за воду”, - сказал Салливан.

Астор запрыгнула на веранду из красного кирпича в задней части дома. Раздвижные двери легко открылись. “Привет”, - позвал он, просовывая голову внутрь. “Мисс Эванс?”

Салливан протиснулся мимо него, выхватив табельный пистолет и держа его наготове. “Оставайся позади меня”, - приказал он. “И ничего не трогай”.

“Как скажете, детектив”.

Салливан прошел через столовую в фойе. Воздух в доме был теплым и спертым. С верхнего этажа донеслись отрывистые голоса.

“Мисс Эванс? Пенелопа? Это Роберт Астор. Ты дома?”

Никто не ответил.

Салливан начал подниматься по лестнице, держа пистолет наготове перед собой. Астор последовал за ним, держась за его плечо. Это был телевизор, который Астор слышала через окно. С каждым шагом голос комментатора новостей становился все громче. Главная спальня была расположена через площадку на самом верху лестницы. Деревянный пол застонал под их шагами.

Салливан остановился в дверях. “О боже”.

Астор заглянул в комнату и сразу же отвернулся.

В десяти шагах от него на полу рядом с кроватью с широко открытыми глазами лежала женщина с длинными каштановыми волосами. На ней были только трусики и лифчик. Тонкая струйка крови сочилась из ножевой раны на ее груди.

“Она ...?” - спросила Астор.

Салливан опустился на колени и пощупал ее шею. Он кивнул, затем более внимательно осмотрел рану. “Кто бы это ни сделал, он был своего рода профессионалом”.

“Что ты имеешь в виду?”

“Смотри. Крови относительно немного. Этому парню удалось вонзить в нее нож и проткнуть ее сердце так быстро, что оно мгновенно перестало биться. Для этого нужна практика”.

“Что нам делать?”

“Оставайся на месте”. Салливан проверил ванную и шкафы, затем нырнул в коридор. “Здесь никого нет”.

Астор вошла в спальню. На кровати стоял открытый чемодан, наполовину заполненный одеждой. Он посмотрел на телевизор и отметил, что тот настроен на CNBC. Под покрывалом лежал журнал, наполовину скрытый. Он потянул за уголок и увидел, что это профессиональный журнал под названием "Информационные технологии сегодня".Журнал был открыт статьей о чем-то под названием “фреймворки прикладного программного обеспечения в секторе энергоменеджмента”: “Наши платформы позволяют создавать комплексные решения для мониторинга, контроля и автоматизации и управлять ими ...”

Астор отложил дневник, не проявляя интереса. Он снова перевел взгляд на мертвую женщину. “Это она?”

Салливан взял фотографию в рамке на туалетном столике и сравнил лучезарно улыбающуюся женщину с трупом. “Да”.

“Когда?” - спросил я.

Салливан обхватил тело Пенелопы Эванс, ощупывая ее руки и шею. “Она все еще теплая. Осталось меньше часа.”

“Мы могли бы добраться сюда”.

“И это могли бы быть мы, лежащие там рядом с ней. Кто бы это ни сделал, он был хорош. Он проник в дом, поднялся наверх и убил ее, а она даже не знала, что он был здесь. Ты слышал, как скрипели половицы. Они пищат, если по ним проходит муравей. Этот парень - фантом. Он приплыл сюда”. Салливан направился к двери. “Мы должны идти”.

Астор схватила его за руку. “Я думаю, ты имеешь в виду, что мы должны позвонить в полицию”.

“Слишком поздно приносить ей какую-либо пользу. Я позвоню из города.”

“Мы не можем просто уйти. Она заслуживает лучшего ”.

“Она мертва. Она не заслуживает ничего, кроме того, чтобы мы попытались найти того, кто это сделал ”.

Астор ослабил хватку. “Я уверен, что мы можем все объяснить ...”

“У тебя нет на это времени. Мистер Шенк требует, чтобы ты вернулся в офис. Позвоните в полицию Гринвича, и вам повезет, если вы будете дома к полуночи. В наши дни за богатых придурков вроде тебя назначена награда ”.

“Ты не можешь быть серьезным”.

“Ты думаешь, кто-нибудь стал бы кричать, если бы ты провел несколько дней в холодильнике?” Салливан наклонился ближе, и когда он заговорил, это был сдержанный голос опыта. “Я всю свою жизнь проработал полицейским. Я знаю, на что способны копы. Ты сообщишь об этом в полицию, ты станешь главной темой в национальных вечерних новостях. Завтра утром твоя фотография будет на первой странице Post с каким-нибудь заголовком, создающим впечатление, что ты главный подозреваемый. Это вызовет у вас ностальгию по последнему украшению, которое они опубликовали в Посте о тебе и твоих подружках на пляже. Ты хочешь такую прессу? Ты хочешь этого сейчас?”

Астор бросила на Салливана тяжелый взгляд. Он был довольно умен для тупого копа. “Я не наивен. Если я объясню, что мы расследуем смерть моего отца ...”

“Посмотри на нее. Смотри!” Салливан заставил Астор подойти ближе и взглянуть на тело. “На ней едва ли есть хоть клочок одежды. Один из тех копов, в которых вы так сильно верите, собирается положить в карман пару тройных банкнот и позволить фотографу сфотографировать ее. Этот материал продает газеты ”.

“Даже если так, нам нужно остаться”.

Салливан посмотрел на свои часы. “Из того, что вы мне рассказали, я думаю, мы можем предположить, что тот, кто убил вашего отца, приложил руку к убийству этой женщины. Вы хотите помочь им обоим, начните искать подсказки. Ты никому не сможешь принести пользы, находясь в полицейском участке, не так ли?”

Астор обдумал это. “Нет, я не думаю, что смогу”.

“У тебя есть десять минут”.


26


Спрятавшись в березовой роще на вершине холма через дорогу, монах наблюдал за домом.

Он знал, что Астор и Салливан придут. Он слушал, пока они ехали из города. Теперь он слушал. Он слышал, как они разговаривали, хотя их голоса были приглушенными и временами неразборчивыми. Этого следовало ожидать, поскольку Астор носил свой телефон в кармане.

Ветер шелестел ветвями и издавал звук текущей реки. На мгновение он познал безмятежность. Это чувство вернуло его к годам, проведенным в храме. Он снова был там, бритоголовый мальчик, бегающий босиком по холодному каменному полу, склоняющийся перед своими хозяевами, ожидающий его приказаний.

Он появился в возрасте шести лет худым, слабым мальчиком. Мастер задал ему один вопрос: “Готов ли ты есть горькое?”

“Да”, - ответил он. Итак, обучение началось.

В течение двенадцати лет он вставал на рассвете и ложился спать в полночь. Он изучал и медитировал. Он сделал так, как ему было сказано. Но в основном он тренировался. Три часа гимнастики и физических упражнений каждое утро. Четыре часа занятий ушу, или боевыми искусствами, во второй половине дня. Его дисциплиной было Баджи кунг-фу, самая строгая из школ. Он тренировался до тех пор, пока его кулаки не кровоточили, а ноги не отказывались нести его. Он страдал. Он не жаловался. Он ел горькое.

И в конце концов, он был награжден оранжевой рясой монаха.

Но это было ненадолго.

Ибо у него были желания, которые жизнь в храме не могла удовлетворить. Желания, неподходящие мужчине или монаху. Даже не монах-воин.

“Десять минут”, - услышал он чей-то голос в доме. Это был мужчина постарше, с белыми волосами и красным лицом.

Он обдумал свои инструкции. Было бы так легко вернуться домой и закончить дела. Он знал ценность очищения своего следа. Он увидел себя поднимающимся по лестнице, его босые ступни ласкали покоробленные деревянные половицы, двигаясь без усилий, бесшумно. Плывущий.Ему нравилось ощущение ножа в своей руке, его тяжесть, его обещание скорой смерти.

В храме его научили владеть кулаком и посохом, а позже и более экзотическими инструментами: нунчаками, мечами, пиками и пиками. На бесчисленных шоу и выставках он приводил зрителей в восторг своим мастерством во всех из них. Никто не двигался быстрее, элегантнее, решительнее. Но выставок было недостаточно. Монах-воин хотел найти своим навыкам более практическое применение.

Это началось, когда ему было шестнадцать, и его кровь впервые вскипела. Он покидал храм в полночь. Даже тогда он шел так тихо, что мастер не мог его услышать. Он бродил по холмам и проходил через окрестные деревни. Он заглядывал в дома, пока не находил подходящую кандидатуру, неизбежно девушку, молодую, невинную, ничего не подозревающую. Он входил и становился рядом с ней. Он подождет, пока его сердцебиение не сравняется с ее собственным, и он познает безмятежность.

Он был невидим.

Он молчал.

Он был смертью.

Монах-воин уставился на дом. Пальцы, способные раздавить гортань, ласкали рукоять ножа. Это было бы так просто. Они не узнали бы, что он был среди них, пока не стало бы слишком поздно.

Этому не суждено было сбыться.

Прежде всего, он был послушным братом.

Монах-воин позвонил в 911.

“Привет”, - сказал он на английском, который, американец мог бы поклясться, был его собственным. “Я выгуливал свою собаку и увидел, как какие-то люди врываются в дом на 1133 Элм”.

Он повесил трубку, прежде чем они смогли спросить его имя.

Пять минут спустя он услышал приближающийся вой сирен.

Он повернулся и продолжил свой путь вверх по холму сквозь березовые деревья. Он шел так, как его учили много лет назад. Его ноги касались листьев, но не оставляли следов.

Он не издал ни звука.

Он парил.


27


Астор перешагнула через Пенелопу Эванс и наклонилась к кровати, чтобы поднять журнал.

“Эй!” - крикнул Салливан. “Что я говорил насчет того, чтобы ничего не трогать? Используй носовой платок, или, еще лучше, просто оставь все как есть ”.

Астор вытащил из кармана носовой платок и воспользовался им, чтобы достать журнал. Информационные технологии сегодня - это не совсем то, что, по его мнению, тридцатипятилетняя женщина могла читать в свободное время. Журнал был открыт на статье под названием “Решения следующего поколения для подключения устройств”. В первом абзаце рассказывалось о компании из Рестона, штат Вирджиния, под названием Britium. Оно начиналось так: “Это передовое программное обеспечение коренным образом изменило способ подключения, интеграции и взаимодействия устройств и систем друг с другом и с предприятием”. Дальше стало только хуже. Он пролистал оставшиеся страницы, остановившись на одном слове: Палантир.Он разочарованно отложил журнал.

На ночном столике возвышалась стопка книг в мягких обложках. В основном это были криминальные романы авторов-бестселлеров. Книги подтвердили его первую мысль. Она читала "Информационные технологии сегодня" не для развлечения.

Астор просунул голову в ванную. Он не увидел ничего интересного и, пройдя через спальню, повернул в холл. Он нашел кабинет Пенелопы Эванс на противоположной стороне коридора. Плотные шторы не пропускали дневной свет. На столе горела лампа, освещая кучу бумаг. В комнате все еще была ночь.

Астор осторожно приблизился к столу, помня о предостережении Салливана ничего не трогать. Он никогда не был арестован, но как зарегистрированный представитель Нью-Йоркской фондовой биржи и руководитель Национальной ассоциации дилеров по безопасности, его отпечатки пальцев были в файле, и их легко было найти. Он снова переплел пальцы, прежде чем пролистать стопки. Там были статьи, загруженные из различных газет и периодических изданий, на темы, варьирующиеся от последней серии стартапов в Силиконовой долине до растущего влияния суверенных фондов благосостояния на Уолл-стрит и местного беспокойства по поводу продажи участка исландской земли иностранным покупателям.

Исландия?

Астор перебирал стопку годовых отчетов, примостившихся на углу стола. Первые несколько поступили от высокотехнологичных компаний, котирующихся на NASDAQ. Был производитель кремниевых пластин, поставщик маршрутизаторов и коммутаторов - чего-то, что было бы классифицировано как “Сетевая инфраструктура”, - и аэрокосмическая компания, занимавшаяся изготовлением и запуском спутников связи. Он пролистал первые несколько страниц каждого из них. И снова он не смог найти никакого упоминания о Палантире. Он также не нашел ничего, что показалось бы ему зловещим или настораживающим, или что каким-либо образом могло быть связано с убийством его отца. На самом деле, у отчетов не было ничего общего, кроме того факта, что все они касались недавно зарегистрированных компаний, самая старая из которых стала публичной годом ранее.

Думая, что это может быть ключевой темой, он проверил, все ли имеют общего страховщика. Они этого не сделали. Дюжина различных банков участвовала в выводе компаний на рынок. Он знал, что страховщики - это солидные фирмы.

Астор продолжил проверять годовые отчеты, хотя и менее усердно. Упор делался на технологии, но были и более традиционные отрасли, и эти компании были не исключительно американскими. Была южноафриканская горнодобывающая компания, австралийский производитель тяжелого оборудования - тракторов, грузовиков, экскаваторов и тому подобного - и хорошо известный немецкий производитель электронных компонентов, в первую очередь высококачественного аудио- и коммуникационного оборудования. Только заменяя их, он заметил, что отчеты датированы несколькими годами ранее. Самое последнее вышло в 2008 году.

Он снова просмотрел отчет немецкой электронной компании и вспомнил, что организация была приватизирована хорошо известной частной инвестиционной фирмой несколько лет назад. Кроме этого, ничего.

На столе стоял открытый ноутбук. Астор щелкнул мышью, и экран ожил. Еще одна статья, не о “соединительных устройствах следующего поколения”, а статья из Financial Times о внезапном крахе в мае 2010 года, который произошел, когда сбой в упорядоченном сопоставлении ордеров на покупку и продажу привел к тому, что индекс Dow Jones Industrial Average упал на тысячу пунктов за считанные минуты, только чтобы восстановить две трети потерь спустя.

“Считалось, что причиной внезапного стремительного снижения был единственный ошибочный ордер на продажу, который, в свою очередь, запустил компьютерные программы, отправившие тысячи ордеров на продажу на рынок. Новый анализ предполагает, что причина могла быть вызвана не первым массовым приказом на продажу, а ошибкой в собственной торговой платформе Нью-Йоркской фондовой биржи ...”

Астор заглянула в панель истории ноутбука, просматривая список сайтов, которые Эванс посещал совсем недавно. На этот раз не годовые отчеты, а корпоративные веб-сайты. Производитель кремниевых пластин, а другой - микрочипов, оба приверженцы Кремниевой долины. Нефтяная компания. Американский производитель стекла, имеющий связи в компьютерной индустрии. Они могли бы стать перекрестием NASDAQ. Сложный в техническом плане, конечно, но не исключительно.

По-прежнему нет упоминания о Палантире. По-прежнему нет общей нити.

Салливан просунул голову в комнату. “Время вышло”.

“Это заняло не десять минут”, - сказала Астор.

“Кого волнуют десять минут? У тебя что, нет ушей?”

Именно тогда Астор услышала сирену. Вопль раздался и затих, все еще далеко.

“Кто звонил?”

“Мое предположение? Убийца. Он следит за домом ”.

“Но почему?”

“Это несложно. Он не хочет, чтобы мы что-нибудь нашли.”

“Мне нужна секунда”, - сказал Астор.

“У нас нет ни секунды”, - сказал Салливан, схватив его за руку и оттаскивая от стола.

Астор вырвался на свободу и вернулся, чтобы собрать годовые отчеты, а также статьи, которые распечатал Эванс. “Ты сказал искать подсказки. Это подсказки”.

“Я сказал, смотри. Не красть. Это препятствие”.

“Я позволю тебе все объяснить, как только нас арестуют”.

Астор проскользнула мимо детектива и продолжила путь по коридору к спальне Эванса. Что-то в первых нескольких абзацах статьи, которую читал Эванс, застряло в голове Астор. Он не был уверен, что привлекло его внимание, только то, что это могло быть важно. “Положи тот журнал на кровать”, - сказал он. “У меня заняты руки”.

Салливан застыл в дверном проеме, словно пригвожденный к полу. “У нас нет времени”.

“Просто сделай это”.

“Но...”

“Мне это нужно”.

Салливан выругался себе под нос, затем высвободил ноги и подобрал журнал.

Теперь сирены звучали громче. Не одна, а две полицейские машины.

Астор испуганно остановилась у подножия лестницы, не уверенная, стоит ли покидать дом тем же путем, каким они пришли. Салливан чуть не сбил его с ног, когда он бросился к входной двери. “Забудь о спине”, - сказал он. “Двигайся”.

Астор захлопнул за ним входную дверь. Когда он подбежал к машине, он понял, что уронил носовой платок где-то в доме. Он забрался на пассажирское сиденье, когда Салливан завел двигатель. Резко разогнавшись, Audi преодолела подъездную дорожку и повернула на улицу. Астор повернулся на своем сиденье, чтобы посмотреть через его плечо. Он заметил первую полицейскую машину, но только на секунду. В следующий момент Audi заскользила по повороту, и армия деревьев скрыла дорогу позади них из виду. Он оставался в этой позе, наблюдая, выжидая, ожидая, что в любой момент из-за поворота появится полицейская машина с горящими огнями и включенной на полную мощность сиреной. Никто не последовал за ним.

Астор пристегнул ремень безопасности. Он сидел неподвижно, глядя прямо перед собой, ничего не говоря, пока проигрывал последние секунды в доме: поспешную кражу годовых отчетов, безумную беготню вниз по лестнице и к входной двери. Он не знал, куда уронил носовой платок.

Салливан выглядел потрясенным. “Поверь мне на слово, Бобби. Мы поступили разумно ”.

Астор не ответил. Его беспокоил не носовой платок. Он был простым и белым, без какой-либо монограммы. Это было что-то другое. Кое-что похуже.

“В чем дело, малыш? Что случилось?” - спросил Салливан, по-отечески похлопывая его по ноге. “Хватит играть в полицейского на один день?”

Астор отвел взгляд. Мысленным взором он проигрывал тот момент, когда, торопясь покинуть дом, он прижал обнаженную левую руку к внутренней стороне входной двери Пенелопы Эванс.

Он все еще мог чувствовать гладкую текстуру двери под кончиками пальцев.


28


Алекс стояла, прислонившись спиной к входной двери своей квартиры. Она не хотела быть здесь. У нее была работа, которую нужно было сделать.

Она вошла в кухню и повесила куртку на спинку стула. Она провела рукой по своему лбу и щекам. Ее пальцы были покрыты слоем грязи. Ей нужно было принять душ и поспать. Джанет Маквей была права. Она не смогла бы показать себя на вершине своей игры в том виде, в каком она была. Но сначала ей нужно было выпить.

Алекс открыл холодильник. В отличие от забитого холодильника в Уиндермире, ее собственный был, к сожалению, переполнен. Там были молоко, сок и энергетические напитки Кэти, много приправ, немного сыра и йогурта, но их было немного, чтобы приготовить блюдо. С уколом вины она вспомнила тарелки с остатками спагетти, лазаньи и телятины, аккуратно завернутые подносы с канноли, полные до краев миски с антипасто, которые занимали каждый дюйм холодильника ее матери. Правда, ее семья владела тратторией в Маленькой Италии. В том, что там всегда было много еды, был смысл. Но то, что она агент ФБР , не освобождало ее от обязанности кормить свою дочь.

Алекс взял с полки бутылку шардоне и налил бокал. Она сделала глоток, затем подошла к раковине и вылила остатки. Она была не в настроении пить ледяное, слегка кисловатое вино. Она вошла в столовую, опустилась на колени, чтобы открыть бар с напитками, и выбрала бутылку Patrón. Она налила на три пальца в стакан для хайбола и выпила все. Текила проложила сверкающую дорожку к низу ее живота. Она вошла в гостиную и медленно, с любовью рассмотрела фотографии в рамках, которые украшали полки. Фотографии летних каникул и рождественских каникул, школьных конкурсов и семейных дней рождения. Фотографии собак и кошек и самой долгоживущей золотой рыбки в христианском мире. Картинки и еще раз картинки. Все они просто притворяются, чтобы скрыть правду о том, что мамы не было рядом.

Алекс налила себе еще порцию текилы, на этот раз поменьше, и побрела по коридору в комнату Кэти. Дверь была открыта, и она вошла. Как обычно, в комнате был идеальный порядок. Кровать была красиво застелена, подушки разложены именно так. Стол был пуст. Не было ни одного ящика, который не был бы выдвинут до конца. Алекс задавалась вопросом, нормально ли для подростка быть таким аккуратным или это может означать какой-то недостаток с ее стороны.

Со вздохом она села на кровать. Она посмотрела на старые настенные часы в виде кошки, наблюдая, как глазки бегают туда-сюда, отсчитывая секунды. Ее наполнила ностальгия. Часы принадлежали ей в детстве и занимали похожее место в ее спальне. Она встала и заметила на ночном столике канцелярские принадлежности своей дочери.

Примечание.

Привет, мам,

Я ценю, что ты позволил мне пойти на озеро. Мы с Али можем сами о себе позаботиться. Тебе не нужно беспокоиться обо мне. Мне так грустно из-за дедушки Эдварда, но мне было бы еще грустнее просто остаться и слушать, как все говорят мне, как им жаль. Я больше беспокоюсь о тебе. Попробуй сделать что-нибудь для себя, пока меня не будет. Сходите в кино или даже на шоу, чтобы отвлечься. (Папе всегда достаются лучшие билеты - может быть, вы с ним могли бы поехать вместе. Его, возможно, тоже нужно подбодрить.) Просто не работай все время. Готэм проживет день или два без тебя. И пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, скажите мне, если вы слышите что-нибудь о том, что на самом деле случилось с дедушкой Эдвардом.

У нас все будет хорошо.

Люблю тебя тоннами,

K

Алекс перечитала записку, затем сложила ее и крепко сжала в руке. Она плакала. Рефлекс заставил ее оглянуться через плечо, чтобы убедиться, что никто не наблюдает.

Ее Кэти, сильная. Она была круглой отличницей, президентом "Модели ООН" и капитаном команды по хоккею на траве в своей средней школе. Она в обязательном порядке соблюдала комендантский час, и, несмотря на ее иногда высокомерное отношение к своей матери, она всегда была вежливой, хорошо воспитанной, уважительной молодой леди по отношению к другим.

Ее отношения с дедушкой были любящими, хотя и отстраненными. Эти двое были близки, когда Кэти была маленькой девочкой, но требования его работы в сочетании с не менее напряженными требованиями жизни девочки-подростка в Нью-Йорке привели к тому, что их общение ограничивалось обычными праздниками - Днем благодарения, Рождеством, Пасхой, - и даже тогда одна из них часто отсутствовала. Со временем он постепенно ушел из их жизни.

Алекс подошел к окну. Вид был на юго-восток, и солнце стреляло дротиками в стальной панцирь Крайслер-Билдинг. Она приложила руку к бокалу. Это было тепло и утешительно. Она подумала о Мэллое и Маре. Она навещала семьи, когда могла. Но не сейчас. Она еще не могла горевать. Она была слишком близка к этому. Слишком хрупкий. Она чувствовала, как внутри нее образуется трещина. Она не могла позволить этому расколоться. Пока нет. Слишком много нужно было сделать. Она не могла позволить эмоциям прервать ее работу.

Она вышла из спальни и направилась в свою комнату. По пути стоило заглянуть в гостевую спальню. Бобби спал там два года до развода. Брак закончился в тот день, когда он покинул их спальню. Теперь это казалось таким очевидным.

В своей ванной она разделась, бросив блузку и брюки в кучу для химчистки. Она включила душ, в то время как ее разум продолжал свое путешествие по ее недостаткам. Жена, мать, а теперь роль, в которой она никогда бы не призналась никому другому, что она была самой дорогой, агента ФБР.

Уиндермир был ее ошибкой. Смерть Мэллоя - ее вина. Смерть Мары тоже, и ДиРиенцо тоже. Снова и снова она вспоминала о своих приготовлениях к работе. Она следовала процедуре в точности, но процедуры было недостаточно. Этого никогда не было. Инстинкт победил, а она не подчинилась своему собственному. Больше никогда.

Два дня на износ.

Эта идея разозлила Алекс, и когда она встала под душ и позволила горячей воде омыть себя, ее гнев превратился в решимость.

Два дня на износ.

Ни единого шанса.

Она потерпела неудачу как жена. Она была никудышной матерью. Работа - это все, что у нее осталось.

Она уже знала свой следующий ход, и следующий ход был сегодня вечером.


29


Астор устало брел по улице в сторону Бэттери-парка. Горячий, влажный ветерок дул с Ист-Ривер, обдувая его щеки. Ветер пах маслянисто и отвратительно, и он ненавидел это, ненавидел день, ненавидел свое затруднительное положение. Он оглянулся через плечо и посмотрел, как Салли отъезжает. В какой-то момент по дороге обратно в город он рассказал бывшему детективу о своей оплошности в доме Эванса.

“Им понадобится день, чтобы вычистить все в поисках отпечатков, и еще день, чтобы начать вводить то, что они получили, в систему”, - объяснил Салливан. “И это при том, какой резонанс получит это дело, и, поверьте мне, его будет предостаточно. ФБР будет там, и Секретная служба тоже. Они будут действовать медленно и методично. Несмотря на это, я бы не стал рассчитывать на то, что они узнают тебя. Кто знает, сколько людей побывало в том доме? На этой двери может быть сотня разных отпечатков. Все зависит от того, что они способны поднять. Это реальная жизнь, а не какое-то телешоу. Вам повезет, если вы получите один идеальный отпечаток ”.

“Я положил руку плашмя на дверь”, - сказал Астор.

“Мы уже установили, что ты тупица. Давайте не будем углубляться в суть.”

“Сколько пройдет времени, прежде чем мы узнаем?” Спросила Астор.

“У вас есть сорок восемь часов, прежде чем вам придется начать беспокоиться”, - сказал Салливан. “Тогда это игра в кости. Ты чувствуешь себя везучим?”

Астор оставил свой ответ при себе.

Это было час назад.

Ему оставалось пройти сорок семь.

Уверенный в своем уединении, Астор трусцой пересек тротуар, расстегивая пуговицу на рубашке и проклиная жару. Он сказал Салливану, что ему нужно немного пространства, немного времени, чтобы все обдумать. Были некоторые вещи, которые лучше держать в секрете.

Добравшись до Бэттери-парка, он продолжил путь к туристическим телескопам. Он сделал паузу, оглядывая с ног до головы худощавого, плотного мужчину, всегда безупречно одетого. Не было никого, кто соответствовал бы описанию. Астор взглянул на часы, затем подошел ближе к перилам.

“Привет”.

Чья-то рука похлопала его по плечу, и Астор выпрыгнул из своих ботинок.

“Успокойся”, - сказал наждачный голос.

Астор развернулась и посмотрела в морщинистые карие глаза Майкла Грилло. “Ты напугал меня до чертиков”.

“Я говорил тебе, что встречу тебя здесь”.

“Я ожидал, что ты будешь передо мной. Не подкрадывайся ко мне, как... как...”

“Привидение?” Грилло сжал губы, что сошло за улыбку. “Привычка. Слишком много лет убеждался, что вижу людей раньше, чем они видят меня ”.

Астор пожал Грилло руку. “Рад тебя видеть, Майк”.

“Взаимно”. Майкл Грилло был маленьким и худощавым, отставным жокеем в костюме стоимостью 3000 долларов. Его волосы были седыми и коротко подстриженными, кожа подтянутой, грубоватой, загорелой до постоянного коричневого цвета под солнцем адских дыр по всему миру. У него была обычная r é сумма é: Армейский рейнджер, Delta Force, командировки в Ирак (обе войны) и Афганистан. Он также получил степень магистра делового администрирования в Уортоне. Это было не так обычно. Он называл себя “аналитиком корпоративной безопасности”. Никакой компании. Всего лишь хрустящая визитная карточка из льняной ткани с единственным номером телефона, обещанием строжайшей секретности и непревзойденным набором навыков, которые он унаследовал от своей прежней профессии. Майк Грилло добился своего. Астор знал, что лучше не спрашивать "как", но размер его гонораров наводил на мысль о каких-то теневых сделках. Темный, как в темном черном.

“Ты дерьмово выглядишь”, - сказал Грилло.

“Тяжелый день”.

Грилло принял это к сведению. Он был человеком, который знал, когда задавать вопросы, а когда нет. “Это о твоем отце?”

“Хорошая догадка”.

Грилло закурил тонкую черную сигарету. Он был последним человеком на Манхэттене, который курил Nat Sherman 100s. “Что я могу для тебя сделать?”

“Палантир”.

“Что это?” - спросил я.

“Давай прогуляемся”. Астор направилась к выходу из парка на север. Он рассказал о том, что произошло прошлой ночью в Вашингтоне, поделился посланием, которое он получил от своего отца, и своей верой в то, что это слово было ключом к разгадке того, кто несет ответственность за нападение. “Мой отец работал над секретным проектом на Бирже”, - добавил он, передавая украденную повестку. “Все это здесь. Посмотри сам”.

Астор не стала вдаваться в подробности того, что произошло в доме Пенелопы Эванс в Гринвиче. Грилло был наемным работником, а не другом. Астор быстро подвел черту, хотя за этим стояло нечто большее. Распространение этой информации сделало бы Грилло соучастником. Грилло не хотел бы этого.

Они пересекли Стейт-стрит и пошли вверх по Бродвею. Грилло, эксперт во всех вопросах безопасности, был неспособен представить какой-либо сценарий, который породил бы агента секретной службы, выезжающего на своей машине на Южную лужайку. Астор привел предположение Слоана Томассона о том, что водитель потерял контроль над своим транспортным средством. Грилло посмеялся над этой идеей, затем, казалось, отнесся к ней более серьезно. “Как лишился?” - спросил он. “Ты имеешь в виду, что кто-то другой вел машину вместо него?”

“Что-то вроде этого”, - сказал Астор. “Я не знаю. Просто плююсь здесь ”.

“Я думаю, нам нужно сделать шаг назад”, - сказал Грилло. “Это не то, что произошло на лужайке. Это то, что происходило раньше. Вы сказали, что он написал вам за минуту до того, как его убили?”

“Да”.

“Это означает, что у него была идея, что должно произойти что-то плохое. Он знал, что они вышли на него - кем бы "они" ни были. Мы должны выяснить, что эти три большие шишки собирались сказать президенту ”.

Мужчины остановились у церкви Троицы.

“Это слово…Палантир”, - сказал Грилло. “Может показаться странным. Когда тебе что-то нужно?”

“Вчера”.

“Мне нужна некоторая информация о твоем отце: телефоны, кредитные карты, номер социального страхования”.

“Как скоро?”

“Вчера”.

Астор пожал руку Грилло. “Я отправлю тебе по электронной почте все, что у меня есть”.

“Сделай это”.


30


Офис главного судмедэксперта располагался в шестиэтажном правительственном здании на углу Первой авеню и 30-й улицы, рядом с медицинским центром Нью-Йоркского университета Лангоне, где Алекс родила Кэти и в последующие годы оправилась от двух выкидышей. Она припарковалась в красной зоне через дорогу, бросив свой значок сотрудника правоохранительных органов на приборную панель.

Внутри здания кондиционер вел безнадежную битву с дневной жарой. Алекс подошла к столу охраны, расстроенная тем, что ассистент морга не поднялся встретить ее, как обещал. Она назвала молодую женщину и ждала, пока та позвонит в автомастерскую - холодильный шкаф, где трупы хранились до вскрытия или захоронения. Помощник из морга появился через пять минут. Он был невысоким, бородатым, непривлекательным мужчиной, неряшливым как внешне, так и в манерах.

“Полиция Нью-Йорка уже была здесь”, - сказал он, ведя ее к лифту, и они спустились в подвал. “Получил отпечатки пальцев, ДНК, сделал несколько фотографий - все девять ярдов”.

“Я получил памятку”, - сказал Алекс. “Мне все еще нужно увидеть тело”.

Служащий открыл дверь в складское помещение и вошел впереди нее. Алекс ждал, пока он определит местонахождение тела и перенесет его на стол для осмотра. “Не торопись”, - сказал он. “Он никуда не денется”.

Алекс без колебаний подошел к столу. Католическое детство и сопутствующие ему посещения и похороны в открытом гробу лишили ее всякого страха перед мертвыми. Остальное сделала ее работа. Она стояла над нападавшим, Рэндаллом Шепардом, настоящее имя неизвестно. Тело было омыто. За несколько часов в холодильнике оно приобрело цвет рыбьего брюшка.

Торс украшали три входных отверстия. Два были расположены на расстоянии дюйма друг от друга чуть выше печени. Третий очертил безупречный круг прямо над своим сердцем. Алекс стрелял пустотелыми патронами 40-го калибра, предназначенными для того, чтобы взрываться при ударе и расходовать свою энергию в нескольких дюймах от попадания в тело. С точки зрения непрофессионала, они начинались по-маленькому, а заканчивались по-крупному, и в промежутках наносили ущерб костям, артериям и органам.

Ненависть, вызванная видом этого безжизненного, инертного тела, поразила ее. Внутри нее поднялась воля к насилию. Она вцепилась пальцами в швы своих штанов, чтобы удержаться от ударов по телу. Смерти было недостаточно. Он заслуживал худшего.

Три попадания и тринадцать промахов.

Если бы один из этих промахов поразил его раньше, Мара и Дириенцо, возможно, все еще были бы живы. Эта мысль будет преследовать ее долгое время. Алекс ослабила хватку на своих брюках. Она не сердилась на Шепарда. Она была зла на себя.

Но она пришла в морг не для того, чтобы критиковать свою меткость. Она пришла, чтобы подтвердить свою догадку о том, что нападавший был профессиональным солдатом. Это были не просто идеальные казарменные уголки на кроватях. Это было то, как Шепард обращался со своим оружием. Как он стрелял четкими трехзарядными очередями. Как он сохранял хладнокровие под огнем, удерживая свою позицию и концентрируясь сначала на одной цели, а затем на другой. Она не сомневалась, что нападавший уже участвовал в перестрелке, скорее всего, не один раз.

Алекс пришел, потому что у солдат есть татуировки.

С первого взгляда она заметила троих. Самоанская военная повязка на левой руке и серия племенных нашивок, идущих вверх по плечу. Дизайн был стандартным и ничего не говорил ей о шутере. Вторая татуировка была более многообещающей. Ниже плеча на правой руке чернилами была нарисована поражающая кобра, а под ней римские цифры III.III.V и слова Vincere aut Mori, которые она приняла за латинские, означающие “Победить или умереть”.

Алекс сфотографировала татуировку на свой телефон.

Третья татуировка, на его правой груди, изображала перевернутый равнобедренный треугольник, внутри которого сидела маленькая смешная черная сова, уставившаяся прямо перед собой. Парашют заполнил пространство позади совы. В одном углу красовался 10 . В другом, зеленый 2 ПОВТОРЕНИЯ. По внешней стороне каждой из ветвей треугольника было написано единственное латинское слово: Legio. Patria. Nostra.Она знала, что татуировка означает членство в военной организации. Вопрос был в том, какой именно.

Она снова сделала снимок.

Повинуясь какому-то наитию, она подняла правую руку. Она увидела это сразу, и какая-то маленькая часть ее почувствовала успокоение. Там, на мясистой нижней стороне его торса, были буквы AB.

AB для группы крови солдата.

Не просто солдат, сказала она себе. Коммандос.

И, скорее всего, наемник.


31


Легкий ветерок шевелил пальмы, окружающие международный аэропорт Симóн Бол íвар в Каракасе, Венесуэла. Наступали сумерки, и термометр показывал умеренные 75 градусов. Пелена тумана украшала вершину Эль-Вила, горы, которая разделяла город и стояла внушительным стражем на западе аэропорта.

Внутри терминала 110 пассажиров столпились в зоне ожидания у выхода 16, стремясь попасть на рейс 388 авиакомпании Mexicana, следующий рейсом в Мехико. Отправление было отложено на два часа из-за серии гроз, проходящих на севере. Дети прижались лицами к стеклу, желая увидеть молнию, прочертившую небо. Они вернулись к своим родителям разочарованными. Небо было безоблачным. Ни один из них не видел даже искры от светлячка. Родители покачали головами. Ошибочные прогнозы погоды были наименьшей из проблем Венесуэлы.

Никто не обратил внимания на зафрахтованный автобус, который пересек взлетно-посадочную полосу вскоре после 18 часов вечера и подъехал к задней части самолета. Также никто не обратил внимания на двадцать трех мужчин и женщин, которые вышли из автобуса и поднялись по передвижной лестнице в самолет, минуя обычные процедуры регистрации на рейс, контрольно-пропускные пункты службы безопасности и паспортный контроль. Когда объявили посадку, пассажиры вздохнули и потянулись в самолет. Никто не сказал ни слова о гринго, уже сидящих в салоне. Также никто не прокомментировал, когда самолет приземлился в Мехико, и их попросили оставаться на своих местах, пока гринго выходили перед ними.

Двое мужчин ждали двадцать третьего в международном аэропорту Бенито Джуáрез. Один из них был высоким и широкоплечим и носил форму Национальной гвардии. Другой был невысоким и коренастым, на нем был мятый костюм и дорогие солнцезащитные очки. Солдат улыбнулся и громко заговорил, приветствуя группу в Мексике. У него были замечательные зубы. Невысокий толстый мужчина в мятом костюме велел ему заткнуться и поторапливаться. Солдат сжал свою квадратную челюсть и повел двадцать третьего к двери через холл от иммиграционного контроля.

Другой чиновник в форме ждал внутри большой, ничем не примечательной комнаты. Он попросил посетителей выстроиться в очередь и подготовить свои паспорта. Один за другим он проверил проездные документы. Все они были новыми португальскими паспортами, на которых никогда не ставился штамп. Чиновник много лет проработал в иммиграционной службе. Он знал, что гражданам Европейского союза требуется виза для посещения Венесуэлы. Он также знал, что лучше не указывать на это несоответствие. Один за другим он вернул паспорта их владельцам. Он не стал, по своему обыкновению, ставить печать на каждом. Он также не пропускал никого через оптический сканер, который регистрировал вход человека и считывал биометрическую магнитную полосу, содержащую личную статистику посетителя. Чиновник был умным человеком и обладал замечательной памятью. Не потребовалось значительных усилий, чтобы запомнить два номера паспорта и имена, написанные внутри. У чиновника было много хозяев.

Через тридцать минут после того, как нога ступила на мексиканскую землю, двадцать три человека сели в частный автобус и были доставлены в респектабельный отель на окраине города. Здесь они приняли душ, переоделись и насладились традиционным мексиканским ужином из карнитас, тортильяс и фриколес. Каждому разрешалось по одной кружке пива.

В 11 часов вечера первый из трех фургонов въехал во двор отеля. Восемь человек - шесть мужчин и две женщины - поднялись на борт. Все были подтянуты и пребывали в приподнятом настроении. Они говорили не по-португальски, а на смеси немецкого, французского и английского. Фургон отвез их на частную взлетно-посадочную полосу к северу от города. Pilatus P-3 ждал на асфальтированной взлетно-посадочной полосе. Восьмерка уложила свои сумки и поднялась по лестнице. В полночь "Пилатус" взлетел и направил свой нос на север для пятичасового полета к месту назначения.

Первая команда была в воздухе.

Второй фургон собрал группу из семи человек, шестерых мужчин и одной женщины. Опять же, все были достойны того, чтобы на них посмотреть, впечатляюще. В отличие от обычного фургона, который забрал первую команду, этот был выкрашен в гладкий черный цвет и сиял так, как будто его пригнали прямо с автомойки. Две золотые переплетающиеся буквы s украшали двери с обеих сторон. Фургон проехал на запад через весь город к частному аэропорту, который обслуживал самых богатых граждан города - промышленников, нефтяников, высокопоставленных чиновников и мелкопоместное дворянство, считавшееся мексиканской аристократией. Однако сегодня вечером вооруженные охранники, стоящие у главных ворот, пропустили фургон даже без беглого осмотра.

Фургон проследовал к западному концу взлетно-посадочной полосы длиной 6000 футов, где ждал бизнес-джет Cessna Citation с опущенными трапами, включенными навигационными огнями, стюард в униформе, готовый помочь пассажирам подняться на борт. Как и у фургона, на фюзеляже реактивного самолета был нарисован символ сцепленных S’ s.

В час ночи “Цитадель” передала по радио "подъем" на диспетчерскую вышку. План полета предусматривал выполнение первого этапа на северо-запад до города Пуэрто-Вальярта, после чего самолет повернул строго на север, пересек границу Соединенных Штатов в Эль-Сентро и продолжил полет к месту назначения, Сан-Франциско. Где-то над горным хребтом Сьерра-Мадре пилот опустил нос и снизился до 6000 футов. Он ввел новые координаты в навигационную систему самолета. Мгновение спустя крылья накренились, и стрелка компаса самолета повернула на восток-северо-восток. Пилот с удовлетворением отметил, что стрелка расхода топлива едва отклонилась от полной через час после взлета. Его пассажирам понадобится каждая миля, которую он сможет проехать, если они надеются добраться до места назначения.

Вторая команда была в пути.

Третий фургон собрал последнюю группу из восьми человек. Фургон всю ночь ехал на восток через джунгли восточной Мексики. В 5 часов утра они прибыли в портовый город Вера-Крус. Однако восьмерка не поднялась на борт корабля. Вместо этого они отправились на частную взлетно-посадочную полосу, принадлежащую одной из базирующихся там транснациональных нефтяных корпораций, и сели на бизнес-джет Bombardier для двухчасового перелета вдоль побережья в Тампико. В Тампико они обменяли реактивный самолет на вертолет CH-53, ранее состоявший на вооружении Корпуса морской пехоты Соединенных Штатов, но недавно приобретенный корпорацией Noble Energy. Внутри вертолет был просторным и приспособленным для другого класса здоровых мужчин и женщин : "головорезов".

На рассвете они отправились коротким рейсом в Тамондо.

Тамондо не был городом. Так называлась новейшая нефтяная вышка Noble Energy, расположенная на месторождении Каскида, в 250 милях к юго-западу от Нового Орлеана.

Третья команда приступила к работе.


32


Время ужина в Комстоке.

Когда Астор толкнул двери своей фирмы и поспешил по коридору к своему офису, на него обрушился шквал запахов. Курица терияки сражалась с буррито из фасоли в микроволновке. Кто-то ел карри из баранины, а кто-то еще итальянское блюдо с таким количеством чеснока, что у него слезились глаза. С таким же успехом он мог бы находиться в кафетерии здания Организации Объединенных Наций.

Было несколько минут восьмого, и торговый зал был почти так же полон, как и в то утро, когда он уходил. Рынок закрылся двумя с половиной часами ранее, но до шести ушли только родители. Несгибаемые оставались до девяти. Двое квантов из фонда arb играли в нерф-футбол. Астор перехватил передачу и пробил точно в ответ. “Вот как нужно закручивать спираль”, - сказал он.

Трейдер поднял руки и сказал: “Тачдаун, Астор”.

Астор улыбнулся и похлопал его по спине. Босс был не против время от времени слегка целовать задницу.

Марв Шенк завернул за дальний угол с пачкой бумаги в руках и огромным, истекающим кровью гамбургером в другой. “Блудный сын возвращается”.

Астор ждал у входа в свой офис и протянул руку, чтобы показать Шенку, что внутри.

“Где ты был весь день?” - спросил Шенк, раздраженно плюхаясь в кресло.

“Частное дело”. Астор сел и просмотрел рыночные индексы. Позиция была прочной. Курс юаня не сдвинулся ни на йоту с момента утренних беспорядков.

“Хватит нести эту сверхсекретную чушь”, - сказал Шенк. “У меня в фонде двадцать крупных купюр. Можешь назвать меня дешевкой, но я считаю, что это большие бабки. Если тебя здесь нет в поганый день, я заслуживаю знать причину ”.

“Да, да, тогда все в порядке”, - сказал Астор. “Просто дай мне минуту, чтобы успокоиться, и пока ты этим занимаешься, подложи салфетку под этот бургер. Ты устраиваешь беспорядок. Я имею в виду, давай.” Он нажал кнопку под своим столом, чтобы закрыть дверь кабинета, затем затемнил окно, чтобы никто не мог заглянуть внутрь. “Это ни к чему не приведет”.

“Штум”, - сказал Шенк, плотно сжимая губы.

“Черт возьми”.

И так сказала ему Астор. Он рассказал ему о получении сообщения от отца и о краже повестки дня из его стола на фондовой бирже. Он рассказал ему о разговоре с Пенелопой Эванс и о шоке, вызванном обнаружением ее тела. Тут Шенк остановил его. “Вы вломились в ее дом, нашли ее мертвой, а потом сделали что?”

“Мы искали улики, которые могли бы помочь нам выяснить, кто это сделал”.

“И вы так и не позвонили в полицию?”

“Салли и я решили, что для фирмы будет лучше не делать этого”.

Шенк кивнул, удовлетворенный на данный момент. “Продолжай”.

Астор описала разрозненные материалы, найденные в ее доме, и спросила, может ли Шэнк что-нибудь из этого сделать. Шенк обдумал это, но в конечном итоге сказал, что не может. Астор не рассказала ему о Майке Грилло. Это было твердое эмпирическое правило - никогда никому не рассказывать всего, даже своему лучшему другу.

“Так вот где я был сегодня”, - заключил Астор.

Шенк сидел с каменным лицом, ничего не говоря.

“Говорить - это нормально”, - сказала Астор. “Шутка не означает, что ты внезапно становишься немым”.

“Я здешний еврей”, - сказал Шенк. “Я знаю, что значит schtum. И я не молчу. Я, блядь, совсем потерял дар речи. Крепкая сиська, если ты находишь мой язык оскорбительным. Или, может быть, мне следует сказать это, как вы, прихожане епископальной церкви Верхнего Ист-Сайда: ‘Прости меня, Роберт, но я немного косноязычен ”.

“Да, это полный бардак”.

“Беспорядок?” Шенк покачал головой. “Беспорядок - это когда ты не убираешь в своей комнате, или забываешь оплачивать счета за электричество три месяца подряд, или у тебя две подружки, и ты назначил свидание обеим в одну ночь. Это полный бардак. Это is...it Это ... ну, я не знаю, что это такое, за исключением того, что это неправильно ”.

“Я знаю”, - сказал Астор. “Мы должны были вызвать полицию”.

“Мне было наплевать на полицию. Тебе с самого начала не следовало уходить из офиса.” Шэнк посмотрел на Астор из-под разочарованно сдвинутых бровей. “Лишь бы это закончилось здесь”.

“Что ты имеешь в виду?”

“Я имею в виду, с тобой покончено. ЗАКОНЧЕННЫЕ. Конец. Кем ты себя возомнил, Гарри Босх?”

“Послушай, я просто делал то, что сделал бы любой сын”.

“Неужели? Потому что у меня тоже есть отец, и я скажу вам, что сделал бы этот сын. Я бы связался с ФБР или секретной службой по-быстрому и рассказал бы им все это. Они профессионалы. Ты мелкий специалист по подбору акций. Что ты знаешь об убийстве?” Шенк с отвращением нахмурился. “Ты уже сказал Алексу?”

“Нет”.

Шэнк поднял трубку и сунул ее Астор. “Чего ты ждешь?”

“Этого не случится”.

“Сейчас”.

Астор спокойно взял телефон и так же спокойно положил его на подставку. “Нет”.

“Невероятно”, - сказал Шенк. “Или, может быть, мне следует сказать ‘типичный’. Ты действительно думаешь, что можешь сделать работу лучше, чем чертово ФБР. Хочешь верь, хочешь нет, Бобби, но есть и другие компетентные люди. Некоторые даже более компетентны, чем ты.”

“Сомнительно”. Заметив, что глаза Шенка сузились, он тут же добавил: “Шучу, Марв. Действительно.”

“Конечно, ты такой. Ты настоящий мастер своего дела, знаешь это?” Шэнк откинулся на спинку стула и яростно потер голову обеими руками, стиснув зубы, издав короткий сердитый стон. “Хуже всего то, что ты отшил Ревентлоу. Ты позволил трем сотням миллионов выйти за дверь ”.

“Давай, Марв. Успокойся. Ревентлоу - горячие деньги. Это не в нашем стиле”.

“С каких это пор у нас появился стиль?”

“Оставь это в покое, хорошо? Это то, что есть ”.

Шенк невесело рассмеялся. “Кто, черт возьми, использует слово декомпрессия ?”

“Я знаю шутку. ”

“Последний гойим. Детектив Роберт Астор. Я должен чувствовать себя благословенным ”.

“Марв... на твоем подбородке... вот здесь”.

Шэнк бросился вытирать случайно попавший комок горчицы.

Астор почувствовал прилив нежности к своему деловому партнеру, коллеге и другу. Совместное управление фондом было похоже на брак. Работа требовала максимальной уверенности, лояльности и доверчивости. Давление было огромным и непреодолимым. Вероятно, самым трудным было просто находиться в непосредственной близости с кем-то еще в течение двенадцати часов каждый день, неделя за неделей, год за годом, не проламывая ему череп кувалдой. Пятнадцать лет и счет идет. Астор знал о Марве Шенке больше, чем кто-либо на земле.

“Так в чем дело?” - спросил он.

“Там много напуганных индейцев”, - сказал Шенк.

“Кто-нибудь выходит из игры?”

“Слишком рано для этого, но не удивляйся, когда это начнется”.

“Это была мгновенная вспышка. Весь эпизод длился пять минут. Как кто-то вообще узнал об этом?”

“Потому что все все знают”.

Астор знала, что это правда. Улица кишела сплетнями, слухами и намеками. Трейдеры проводили дни, разговаривая по телефону с клиентами и коллегами, передавая последние новости, будь то правдивые, ложные или непроверенные. Рассуждения были двоякими. Им нужно было доказать, что они были в курсе событий и, следовательно, “связаны”, и если иногда они были правы, они могли заявить, что приносили “добавленную стоимость”. Все, что угодно, лишь бы превзойти конкурентов.

“А ты? Тоже напуган?”

“Не-а”, - сказал Шенк. “Когда ты когда-нибудь ошибался в чем-то настолько серьезном?”

“Совершенно верно”. Астор вывел на монитор свои встречи. Его пригласили на коктейльную вечеринку в Нью-Йоркской публичной библиотеке, открытие галереи Гагосяна в центре города и выступление с речью о растущем государственном долге в Институте Петерсона. Это был вечер понедельника. Неделя стала только более напряженной. На 8:30 была только одна запись: “HH-Бруклин”.

Астор встал.

“Куда ты идешь?” - спросил Шенк. “Пресс-конференция в Китае начинается через пятнадцать минут”.

“Переодеваюсь. У меня есть пунктик в "Руках помощи" в Бруклине. Новое профессиональное здание. Почему бы тебе не пойти с нами? Мы можем посмотреть пресс-конференцию в ”Спринтере"."

“Я живу в Вестчестере. Какого черта мне хотеть ехать в Бруклин?”

Астор пожал плечами. “После Питера Люгера?”

“Ты думаешь, мне насрать на стейк прямо сейчас?”

“Портерхаус? Луковые струны?” Портерхаус в стейк-хаусе Питера Люгера в Бруклине был признан одним из самых больших, сочных и нежных кусков красного мяса на планете и всегда был безупречно приготовлен. Астор искоса посмотрел на него. “Давай, Марв. Это ты. Ты не можешь сказать ”нет "."

Шэнк изучал то, что осталось от его гамбургера. “Разделить это?”

“Ты на диете?”

“Очень смешно”, - сказал Шенк, расслабляясь, напряжение спало с его плеч. “Сделка. Но ты покупаешь”.

“Это доставит удовольствие бесстрашному человеку с двадцатью крупными купюрами в моем фонде. Дай мне минуту”.

Астор прошла по коридору и вошла в анфиладу комнат, в которых располагались частные апартаменты. Найдя пульт, он включил телевизор. Его интересовал не Bloomberg, а освещение событий в местных новостях. Он нетерпеливо переключал канал с канала на канал, пытаясь обнаружить какое-нибудь упоминание об убийстве Пенелопы Эванс. Пока еще ничего не было.

Он принял душ и сменил костюм на джинсы, ботинки "чукка" и рубашку из шамбре. Одеваясь, он заметил, что его глаза были усталыми, а лицо осунувшимся. Он попытался улыбнуться, но на этот раз у него не получилось. Он сказал себе взбодриться, что все будет в порядке. Это не было хорошо. Ситуация выходила из-под контроля. Он опасался, что все его усилия могут мало повлиять на них.

“Рынок не заботится о том, что было раньше”.

Он прислонил голову к зеркалу. Его дыхание было быстрым и неглубоким. Только одно за раз. Одна эволюция, затем следующая. Он знал, что лучше не загадывать слишком далеко вперед, но события дня ошеломили его. Он мысленно увидел труп Пенелопы Эванс и прикусил палец, чтобы не закричать. Шенк был в ударе. Ему следовало позвонить в ФБР или, по крайней мере, связаться со своей бывшей женой.

И теперь они говорили о стейках в "Питер Люгер"?

Астор открыл глаза и заглянул глубоко в себя.

Только одно за раз.

Одна эволюция, затем следующая.

Его дыхание успокоилось.

Он выдавил из себя улыбку.

Он стоял во весь рост.

Глаза все еще были усталыми, лицо таким же осунувшимся, но внешний лоск вернулся на место. Не было такой проблемы, которую зрелый, уверенный в себе мужчина в зеркале не смог бы преодолеть. Ему пришлось обмануть самого себя, прежде чем он смог обмануть всех остальных.

Уходя, Астор заметил, что его джинсы были свободными. Он затянул ремень до четвертой прорези. Он сделал пометку заказать портерхаус для себя и съесть каждый кусочек.


33


Спринтер был пассажирским фургоном Mercedes-Benz на стероидах. Выкрашенный в гладкий угольно-черный цвет, без окон, кроме ветрового, автомобиль имел размеры 24 фута в длину и 7 в ширину и был достаточно высок, чтобы Астор мог встать в полный рост внутри. Стандартный дизельный двигатель V-6 был заменен на V-12 с турбонаддувом. Мощные амортизаторы смягчили езду. Машина была бронирована сверху донизу на случай вооруженного восстания. Обладая полностью заправленной уличной массой в три с половиной тонны, Спринтеру потребовалось всего шесть секунд, чтобы разогнаться до 60 миль в час.

Но настоящие улучшения произошли во внутреннем убранстве.

Астор закрыл дверь и сел в одно из трех кожаных кресел Recaro для отдыха. 60-дюймовый экран высокой четкости образовал стену, отделяющую водительское отделение. Там был изящный деревянный стол, холодильник Sub-Zero, звуковая система Bang & Olufsen и iMac, встроенный в одну из боковых стенок. Диван в задней части превратился в кровать. Было достаточно наворотов, чтобы поднять окончательную цену продажи до чуть более трехсот тысяч. Астор прозвала транспортное средство Имперским разрушителем, в честь корабля лорда Вейдера. Менеджер хедж-фонда официально не был на темной стороне, но он был недалек от истины.

“Включи трубу”, - сказал Шенк, откупоривая пиво. “Я рассчитываю на хорошие новости, которые спасут неудачный день”.

Астор нажал на пульт, и большой экран ожил. На нем был изображен тот же фон, что и в то утро, - военно-морская авансцена с американскими и китайскими флагами и деревянным помостом в центре. Ровно в 8:15 торговый представитель США вышел на сцену в компании миниатюрного китайского технократа.

Астор увеличил громкость, когда торговый представитель начал говорить.

“После трех дней полных и откровенных обсуждений я рад объявить, что китайское правительство остается приверженным своей политике, позволяющей юаню медленно, но неуклонно укрепляться по отношению к доллару”.

“Что за...?” - сказал Шенк.

“Тихо”.

“И что заявленное желание правительства стимулировать рост своего внутреннего потребительского рынка заключается в разрешении импорта более дешевых иностранных товаров. Это решение правительства позволить юаню укрепиться еще на три процента к концу этого года ”.

Астор убавил громкость, когда китайский чиновник начал говорить.

“Три процента”, - сказал Шенк. “Он сказал три процента?”

“Да”, - сказал Астор. “Это то, что он сказал”.

“Нам конец. Жареный по-французски с кленовым сиропом.”

“Остынь, Марв. Это все заблуждение. Видишь? Ставки остаются стабильными”.

Шэнк посмотрел на один из плоских экранов, встроенных в шкаф. Курс юаня к доллару оставался стабильным на уровне 6,30. “Три процента. Рынок собирается это учесть ”.

“Со временем. Мы можем продать наши контракты завтра ”.

“Насчет этих ставок”, - сказал Шенк. “Возможно, тебе захочется взглянуть”.

Астор в ужасе наблюдал, как резко изменился обменный курс, а юань продолжал дорожать: 6,28... 6,275...6,255.

“Рынки восстановятся. Просто подождите - это отклонение от нормы. Китайский банк по-прежнему контролирует темпы укрепления. Они никогда не позволяют этому перемещаться так сильно за один день. Им нравятся неспешные и упорядоченные действия”.

“Тебе лучше позвонить нашему парню”.

“Если он говорит, что они будут обесцениваться, значит, они будут обесцениваться”.

“С каких это пор ты веришь всему, что тебе говорят?”

“Он знает, о чем говорит”.

“Как и наш торговый представитель. Жми на гудок сию же секунду ”.

“Может быть, позже, Марв. Дай мне подумать над этим ”.

К тому времени, когда двадцать минут спустя Спринтер добрался до Бруклина, курс юаня стабилизировался на уровне 6,175, что на 2% больше стоимости по отношению к доллару и привело к потере позиции Astor в размере 400 миллионов долларов.

“Завтра у нас будут проблемы с наличностью”, - сказал Шенк. “После перевода этих пятидесяти миллионов Зареку, мы на исходе”.

“У нас в фонде много акций, которые мы можем продать”.

“Это будет грандиозная распродажа. Рассчитывай на значительные потери”.

“Это всего лишь один день. Все изменится”.

“У нас нет времени. Эти маржин-коллы будут поступать быстро и яростно завтра днем. В воде есть кровь”.

“Я соберу больше денег”.

“Каким образом?”

“Есть способ”.

“Горячие деньги? Насколько я помню, ты отправил его собирать вещи, поджав хвост.”

“Даже я могу совершить ошибку”, - признал Астор.

“Ты? Всемогущий Астор? Ради чего-то такого большого?”

Астор отвел взгляд.

Спринтер свернул с Олбани-авеню в Леффертс-парк и остановился на углу Ратленд-роуд. Там были воздушные шары и много молодежи в красных футболках с надписью "Руки помощи". Астор заметил известного члена совета, которого он ненавидел и который, как он знал, ненавидел его еще больше. Он посмотрел на своего партнера в поисках моральной поддержки и получил лишь еще один хмурый взгляд.

“Мы все еще идем к Питеру Люгеру после?” - спросил Марв Шенк.


34


Майкл Грилло сидел за своим обычным столиком в задней части Balthazar, французского пивного ресторана в Сохо, который одновременно выполнял функции его личного кабинета. Было 9 часов вечера, и заведение было переполнено. С кухни доносились аппетитные ароматы жареного цыпленка и французского лукового супа. Грилло потягивал Кампари с содовой и перечитывал сообщение, которое он получил ранее от Бобби Астора, сообщая номер мобильного телефона Эдварда Астора, а также номер его социального страхования. Достав из кармана пиджака карандаш, он перенес оба в блокнот. Для человека с талантом Грилло этих двух сведений было более чем достаточно, чтобы раскрыть сокровищницу личной информации, информации, которая, как он надеялся, прольет свет на деятельность Астора и поможет его клиенту выяснить, кем или чем был Palantir и как это сыграло роль в смерти Эдварда Астора.

Грилло отправил сообщение на свой личный сервер. Сразу после этого он удалил его со своего телефона. Он знал об уязвимости технологии сотовой связи. Он зарабатывал на жизнь, эксплуатируя это. Под двумя цифрами он написал слово Palantir.Имя было знакомым, хотя он не был уверен, почему или где он мог слышать его раньше. Инстинкт подсказывал ему быть осторожным. Грилло внимательно следил за своим инстинктом. Это помогло ему выжить в трех войнах.

Его первый звонок был на личный номер высокопоставленного руководителя крупнейшей в стране телефонной компании. Женщина ответила после второго гудка. “Привет, Майк”.

“И тебе привет. Есть секунда?”

“Для тебя, всегда”.

Грилло улыбнулся своей чопорной, угрожающей улыбкой игрока. “У тебя есть ручка?”

Он прочитал номер мобильного Эдварда Астора, и женщина попросила его подождать. Она вернулась к линии тридцать секунд спустя. Грилло мог сказать, что она переехала в более тихое место, и когда она заговорила, теплота исчезла из ее голоса. “Ты знаешь, чей это номер?”

“Я верю”.

“ФБР уже звонило”.

“Они усиливают свою игру”. Грилло не сводил глаз с двери. Стайка туристов - он угадал испанцев по их цвету кожи и одежде - вошла и подошла к метрдотелю. “Это твой?” - спросил я. он спросил, имея в виду, принадлежал ли номер перевозчику?

“Это наше”.

“Если это имеет какое-то значение, я работаю с семьей”.

“Сегодня ночью я буду спать более крепко”.

“Я доволен”.

“Как далеко назад тебе нужно?”

“Два расчетных цикла. Шестидесяти дней должно хватить. Меня больше всего интересует последняя неделя. Звонит кому-то и откуда-то. Если вы сможете раздобыть имена и адреса, это помогло бы.”

“Я посмотрю, что я могу сделать”.

Грубоватого вида мужчина стоял у входа в ресторан, вглядываясь в витрину из зеркального стекла. Шесть футов, джинсы, черная футболка, точеные руки. Грилло достал зажигалку и щелкнул крышкой, открывая и закрывая ее. Это была серебряная зажигалка Zippo из нержавеющей стали. Он сражался с ним на трех континентах, а его отец сражался с ним до него в Корее.

“Если вы можете дать мне фору, - предложил он, - я был бы признателен”.

“Это большое ”если".

“В нем четыре нуля”.

“Я уверен, что ваш клиент может себе это позволить”.

“Произведи на меня впечатление”. Грилло повесил трубку. Суровый тип в черной футболке входил в парадную дверь. Маленькая девочка с косичками держала его за руку. Он подхватил ее на руки и попросил официантку отвести его в туалет. Грилло убрал зажигалку. До него дошло, что он слышал о Палантире. Что-то о фирме, которая выполняла работу по обеспечению безопасности для АНБ. Ультрасовременный материал.

Что ж, подумал Грилло, так и должно было быть. Все признавали, что Агентство национальной безопасности было в значительной степени самым умным парнем в комнате. Двадцать тысяч душ, запертых в комплексе среди холмов за пределами Вашингтона, округ Колумбия, прочесывают мировой коммуникационный трафик в поисках чего-либо зловещего и угрожающего безопасности Соединенных Штатов Америки и их союзников. Официально АНБ призналось, что извлекало двадцать петабайт необработанных данных в день из мирового цифрового трафика: телефонов, Интернета, спутников, всего этого. Этой информации было достаточно, чтобы сто раз заполнить Библиотеку Конгресса. АНБ было настолько секретным, насколько это возможно. Выполнять работу по обеспечению безопасности в it было все равно что быть телохранителем у морских пехотинцев.

Он посмотрел на слово в своем блокноте.

Палантир.

Бобби Астор не имел права совать свой нос в такого рода дела.

Грилло вышел на улицу и выкурил сигарету. Ночь была жаркой и липкой, но он не снял куртку. Ему не нравилось разгуливать в рубашке с короткими рукавами и галстуке. Униформа есть униформа. Десять лет назад это были камуфляжи и армейские ботинки. В те дни это были Том Форд и Феррагамос. Впервые за долгое время он не был уверен, что было более опасным.

В пивном ресторане персонал вытер со стола и снова налил кофе. Он сел, аккуратно поправив брюки и пиджак. Его следующий звонок был в небольшое, но уважаемое кредитное консультативное бюро. Он прочитал номер социального страхования Эдварда Астора и запросил список всех кредитных карт на имя Астора. Его контакт обещал дать ответ к завтрашнему полудню. Грилло сказал ему, что хочет получить это к полудню, и повесил трубку.

Ежедневными фирменными блюдами были пот-о-фе, форель на гриле и гренуйские блюда.

“Как обычно”, - сказал он официанту. “И помни, блю”.

“Bien sûr, monsieur.”

Грилло снова начал играть со своей Zippo. Теперь все это возвращалось. Он вспомнил человека, который упоминал это имя. Воспоминание мало подняло его настроение. Человек из самых мрачных глубин тайного мира.

Официант принес стейк от Грилло. “Вуальà. Предпочитаю стейк-фри”.

“Bleu?”- Спросил Грилло с дружелюбным недоверием.

“Comme vous l’aimez.”

Грилло разрезал стейк. Серединка была темно-красной, практически не тронутой нагревом.

“Eh bien?” спросил официант.

“Парфе”, сказал Грилло.

Довольный, официант поклонился и ушел.

Грилло отрезал себе кусок мяса. Как ни странно, он не мог заставить себя откусить кусочек. Он потерял аппетит.


35


Астору нужно было выпить.

Ему нужно было выпить, чтобы пережить смерть отца. Ему нужно было выпить, чтобы справиться с крахом позиции. Ему нужно было выпить, чтобы успокоить свою совесть за то, что он не сообщил о смерти Пенелопы Эванс. В основном ему нужно было выпить, потому что ему нужно было выпить. Выпивка означала, что он был под контролем. Когда он поднес стакан к губам и позволил ликеру потечь в рот и вниз по горлу, и почувствовал, как чудесное, исцеляющее тепло разливается по его конечностям, первый радостный шаг к забвению, он понял, что он, Роберт Астор, был главным, и мир больше не был угрожающим местом, и если бы все, пожалуйста, просто дали ему немного времени, если бы они просто отступили и остыли, он бы все исправил.

“Огни”.

Астор вышел из лифта прямо в фойе своего дома, когда зажегся верхний свет. Его основной резиденцией в сити был двухуровневый пентхаус на Десятой авеню в Челси, прямо через дорогу от Хай Лайн и не более чем в миле от офиса Алекса. Он прошел на кухню и достал из холодильника бутылку минеральной воды и большой лайм. Он нарезал лайм и бросил его в стакан для хайбола, затем налил минеральной воды. Стакан должен был быть крепким и тяжелым, лайм свежим, а минеральная вода газированной и с примесью соли. Таковы были правила. Он сжал стакан в кулаке, сделал большой глоток, и жажда исчезла.

Он был в безопасности.

Астор обвела взглядом гостиную. Менее чем в 20 футах от отеля находился полностью укомплектованный бар. Теперь он мог видеть это: бутылки "Столичной", "Буллит", "Грей Гуз" и все остальные, сверкающие, как запретное сокровище. Бар был его тюремщиком. Он дал себе обещание год назад, когда Алекс столкнулся с ним лицом к лицу и пригрозил запретить ему видеться с Кэти. Если бы он когда-нибудь открыл бутылку, он бы ушел. Он бы отбывал свой срок в исправительном учреждении. Его коллеги узнали бы, и Улица узнала бы. Алекс знал бы, и Кэти знала бы. И, наконец, он бы узнал.

Астор оттащил свою сумку наверх и поставил ее на пол своей спальни.

“Музыка”, - сказал он. “Синатра. В предрассветные часы. ”

Мгновение спустя из скрытых динамиков донеслись сочные, меланхоличные звуки оркестра Нельсона Риддла.

Астор снял пиджак и повесил его на спинку стула. Дом был заминирован сверху донизу. Освещение, климат-контроль, бытовая техника, развлекательная система, безопасность: всем этим можно было управлять голосом или удаленно, либо из Сети, либо с его телефона.

“Мягче”.

Синатра начал петь ”Mood Indigo". Астор достал из сумки ежегодные отчеты, которые он забрал из дома Пенелопы Эванс, затем скинул ботинки "чукка" и лег на кровать, поправив подушки, чтобы убедиться, что он сидит прямо. Окна занимали две стены, и он смотрел через реку Гудзон на огни северного Нью-Джерси.

“Кондиционирование воздуха. Шестьдесят восемь градусов.”

Астор начал с журнала под названием "Информационные технологии сегодня", который он нашел на кровати Эванса.

Наши настраиваемые программные платформы расширяют возможности подключения, интеграции и интероперабельности для миллионов устройств, представленных сегодня на рынке, и позволяют производителям разрабатывать интеллектуальные системы оборудования и интеллектуальные устройства, которые обеспечивают совместную работу и связь между предприятием и периферийными активами. Наши платформы позволяют создавать комплексные решения для мониторинга, контроля и автоматизации и управлять ими, включая приложения для управления зданиями, управления объектами, промышленной автоматизации, медицинским оборудованием, физической безопасностью, энергоинформационными системами, телекоммуникациями, умными домами, M2M и интеллектуальными сервисами.

Пенелопа Эванс была исполнительным помощником генерального директора Нью-Йоркской фондовой биржи, и, насколько было известно Астор, “управление комплексными решениями для мониторинга, контроля и автоматизации” не входило в ее компетенцию. Он также не смог найти никакой связи между такой технологией и убийством своего отца. Эдвард Астор обратился за советом к председателю Федеральной резервной системы и министру финансов, а не к министру обороны и председателю Объединенного комитета начальников штабов.

Он снова нажал на упоминание фирмы, ведущей движение в этой области. Компания Britium, базирующаяся в Рестоне, штат Вирджиния, вела переговоры с двумя частными инвестиционными фирмами о скорой продаже. Фирмы были названы Watersmark и Oak Leaf Ventures.

Астор переключил свое внимание на годовые отчеты. Он положил стопку рядом с собой на кровать и разделил их на две стопки: одну для фирм, которые недавно стали публичными, и одну для фирм, которые больше не торгуются публично. Он начал с публичных фирм.

Silicon Solutions была разработчиком и производителем маршрутизаторов и серверов из Пало-Альто, которые составляли ядро магистрального Интернета.

“Сеть. Google. Кремниевые решения”.

Из буфета напротив кровати выдвинулся монитор с плоским экраном. Экран ожил, показывая домашнюю страницу Google. Название компании появилось в строке поиска. Моргнул, и появился список соответствующих страниц. Он потратил несколько минут на чтение статей о компании, затем перешел к следующей компании в стопке. Работая, он делал заметки, анализируя компании по отраслям, доходам, странам и валюте.

Был крупный поставщик ИТ-услуг, включая поставщиков услуг хранения данных и Интернета. Была компания, которая проектировала и строила машины, производящие микрочипы. В довершение всего в секторе высоких технологий появился еще и производитель микрочипов.

Была французская компания, которая строила и запускала спутники связи, и японская транснациональная корпорация, которая строила системы высокоскоростных железных дорог и поезда, которые по ним ходили, а также лифты, электронные системы безопасности и домашнюю электронику. Была известная американская инжиниринговая компания, которая была мировым лидером в строительстве электростанций, как атомных, так и работающих на угле. Существовала австралийская горнодобывающая корпорация, работавшая в двадцати странах по всему миру, от Индии до Исландии. И крупная сеть супермаркетов Pecos, действующая на юго-западе Соединенных Штатов.

Час спустя Астор самостоятельно ознакомился со всеми семью компаниями, которые заслуживали внимания Пенелопы Эванс. Результатом стал портфель, идеально диверсифицированный с точки зрения риска. Он не мог найти ничего, что связывало бы их друг с другом, ничего, что указывало бы на малейшую непристойность. Возможно, он был неправ. Возможно, исследование Пенелопой Эванс этих разнообразных фирм было просто частью ее обычных заданий. Возможно, эти компании не имели никакого отношения к смерти его отца.

А может и нет.

Астор схватил отчет для Silicon Solutions и начал перечитывать его. Между фирмами, какими бы разрозненными они ни казались, должна была существовать связь. Была причина, по которой Пенелопа Эванс изучала отчеты даже после того, как его отец был убит. Где-то на этих страницах была подсказка, и он был полон решимости найти ее. Он обратился к финансовым отчетам. В примечании к балансовому отчету говорилось, что компания принадлежала частной инвестиционной фирме. Компания Britium, упомянутая в статье ITT, также была объектом внимания частной инвестиционной компании.

Астор с трудом приняла сидячее положение и снова просмотрела отчеты. Он отметил, что каждая фирма в какой-то момент своей корпоративной истории имела дело со спонсором. Либо компания была куплена спонсором и впоследствии стала публичной, либо в настоящее время это публичная компания, которая вскоре станет частной.

“Памятка”, - сказал он вслух.

На экране появилась пустая страница. Астор прочитал названия девяти вовлеченных частных инвестиционных компаний. Все были известны и уважаемы. У каждого из них он считал знакомых. Но схема, которую он искал, ускользала от него. Только одна из фирм была зарегистрирована более чем в одной сделке.

“Спасай. Отправьте в офис ”.

Астор почувствовала досаду. Он знал, что присутствие частных инвестиционных компаний в истории всех компаний не было случайным, но на этом след заканчивался.

Он собрал отчеты и статьи и отнес их к своему столу. Он уставился на другой берег реки. Он был уставшим, чрезмерно озабоченным и напуганным. Он представил, как полицейские техники снимают безупречный набор его отпечатков пальцев с двери Пенелопы Эванс. Рано или поздно они заключат брак, и его вызовут на ковер и попросят объяснить, что он делал в доме Эванса. Он не беспокоился о том, что его ложно обвинят. Не в долгосрочной перспективе. У него не было оружия. Он мог доказать, что не присутствовал в момент смерти. (Салливан был его алиби.) У него не было мотива. Проблема заключалась в краткосрочной перспективе. Сегодня, завтра и послезавтра - дни, имеющие решающее значение для выживания Комстока. Кроме того, как сказал Джон Мейнард Кейнс, в долгосрочной перспективе он был бы мертв.

“Блумберг. Перекрестные курсы иностранных валют. Юань-доллар.”

Астор встал перед экраном. Ставка была стабильной на уровне 6,175. Позиция все еще была под водой. Схватив блокнот, он перечислил инвесторов, к которым мог бы обратиться с просьбой поддержать его фонд, если бы получил маржин-колл в конце рабочего дня на следующий день. Он остановился после четырех имен. Это не было многообещающим началом.

Он бросил блокнот на свой стол. Он промахнулся и приземлился в мусорное ведро. Тачдаун, Астор.Когда он наклонился, чтобы поднять его, он нечаянно уронил несколько годовых отчетов на пол. Что-то упало со страниц и уплыло на ковер. Это был листок небесно-голубой канцелярской бумаги с темно-синей каймой. Два слова, напечатанные на меди, пересекали верхнюю часть: Вишневый холм.

Астор аккуратно положил годовые отчеты на место, прежде чем взять газету. Черри Хилл - так называлось семейное поместье в Ойстер-Бэй, где прошло его детство. Кто-то написал на нем - женственным, закольцованным почерком женщины.

Кассандра99

Прежде чем он смог изучить это более внимательно, зазвонил телефон. На экране появились имя и номер звонившего. “Donald Costanza. Швейцар.”

“Позвони”, - сказал он. Затем: “Да, Дон, в чем дело?”

“У тебя проблема с машиной. Не могли бы вы спуститься вниз и взглянуть?”

“Что? Феррари? Ты издеваешься надо мной? Уже одиннадцатый час.”

“У тебя проблема с машиной. Не могли бы вы спуститься вниз и взглянуть?”

“Я услышал тебя в первый раз. Будь прямо там ”.

Астор поспешила вниз и достала из ящика для ключей брелок с изображением вздыбленного черного жеребца на желтом фоне. Автомобилем, о котором шла речь, был Ferrari Daytona 1972 года выпуска. В последний раз, когда он проверял, это было оценено чуть более чем в 7 миллионов долларов. Он не часто ездил на нем по городу.

“Лифт”.

Астор подошел к входной нише и стал ждать. Если Дон, швейцар, звонил в это время ночи по поводу Ferrari, это означало, что случилось что-то плохое. Астор разместил машину в отдельном отсеке и постоянно прикрывал ее фартуком. Он понятия не имел, какой вред мог быть нанесен этому. Если не…

Видение Дона, швейцара, который берет машину стоимостью 7 миллионов долларов для увеселительной прогулки, мчащегося по изуродованным, изрытым выбоинами улицам Манхэттена, заполнило его разум. Он подумал о ударах, нанесенных восстановленным амортизаторам Koni, износе шин, повреждениях ходовой части.

Прибыл лифт.

Астор шагнул внутрь.

Но лифта там не было.

Астор уставился в бездонную шахту. Одна нога болталась в бездне, когда инерция подтолкнула его вперед. В отчаянии он раскинул руки. Он изогнулся, ища что-нибудь, что угодно, за что можно было бы ухватиться. Его рука соскользнула со стены. Другой замахнулся на пустое пространство.

И тогда он увидел кабель, висящий в темноте.

Он сделал выпад и поймал его обеими руками.

Он раскачивался взад-вперед, быстро останавливаясь. Он попытался обмотать кабель ногой, но натяжение было слишком сильным. Трос не согнулся. Он поскользнулся на несколько дюймов. Лестница поднималась по стене. Он выбросил ногу вперед. Его каблук задел ступеньку. Просунув пальцы ног под нее, он подтянулся ближе, пока не смог ухватиться за лестницу руками.

Дверь в его квартиру закрылась.

Тьма.

Астор отпустил трос и взялся за лестницу. Внизу сквозь крышу лифта, стоящего на первом этаже, пробивался слабый свет. Где-то в шахте заработала машина. Это было приятное, эффективное жужжание поднимающегося лифта. Он посмотрел себе под ноги и увидел крошечный огонек, приближающийся к нему, становящийся больше, ярче.

Он откинул голову назад. Тьма была непроницаемой. Шахта закончилась на шестом этаже. Он не думал, что там найдется место для него и лифта. Его единственной надеждой было запрыгнуть на крышу поднимающегося лифта и молиться, чтобы его не раздавило.

Лифт подъехал ближе. Это больше не звучало приятно или эффективно. Для ушей Астор лифт звучал как настольная пила. Он был в тупике. Он мог только ждать.

Лифт приблизился. Теперь он мог ясно видеть это. Когда он приблизился, он вытянул ногу, бросился на крышу и распластался как можно более плоско. Вагон продолжал подниматься, и он почувствовал холодный цемент шахты вокруг себя. Свет изнутри лифта освещал верхнюю часть шахты. Четыре фута превратились в три…

Лифт остановился.

Астор нашла ручку аварийного выхода и потянула ее вверх. Люк неохотно открылся. Он маневрировал вокруг крыши лифта, наконец просунул ноги в отверстие и опустился в лифт. Он нажал кнопку открытия двери и вернулся в свой дом.

Он на мгновение замер. Его колени задрожали. Его дыхание стало прерывистым. Дверь лифта закрылась. Он пошатнулся и оперся рукой о стену, ища поддержки. Постепенно его дыхание пришло в норму. Он выпрямился и прошел на кухню.

Ему нужно было выпить.


36


Legio. Patria. Nostra .

Оставшись одна в своем кабинете, Алекс ввела нужные слова в строку поиска ноутбука. Ее телефон лежал на столе рядом с ней, на его экране высвечивалось изображение красочного символа, нанесенного чернилами на грудь Рэндалла Шепарда. Она знала, что татуировка означает членство в военной организации, но в какой?

Она нажала клавишу ввода, и ее ответ появился немедленно.

“Легион нашей страны”.

Это был девиз Французского иностранного легиона, или Лéгион Éтранг èре.

Алекс искал татуировки, связанные с Иностранным легионом. Она нашла похожий, но не идентичный, на второй странице поиска. 1º означало “первая рота”. 2 ПРЕДСТАВИТЕЛЯ второго полка.

Это было хорошее начало, но Алекс еще не закончил.

Она изучила другую примечательную татуировку, нанесенную чернилами на руку Шепарда. На нем были изображены римские цифры III.III.V, а под ними слова Vincere aut Mori . “Победи или умри”. Она выполнила поиск, объединив цифры и латинскую фразу. Появилось менее дюжины страниц. Ни один из них не дал дальнейшего ключа к разгадке истинной личности Шепарда.

Алекс предположил, что римские цифры обозначают дату. III.III.V переведен 3 марта 2005 года. Она была вознаграждена 2 миллионами просмотров. Она добавила “Выиграй или умри”, и число участников упало до 200 000. Тут уже ничем не поможешь.

Алекс отступил на несколько шагов. Несколько ее молодых львов служили в морской пехоте, и у каждого был нательный рисунок, напоминающий ему о трудной кампании - Фаллудже в Ираке, провинции Гильменд в Афганистане. Возможно, татуировка была сделана в память о выигранной или проигранной операции или битве. Она старательно просматривала отчеты о недавних боях Иностранного легиона. Были развертывания на Ближнем Востоке и в Косово, а также менее разрекламированные акции в Африке и Азии. Однако нигде она не нашла упоминания о конкретном сражении или операции, имевшей место 3 марта 2005 года. Она не могла подтвердить свое предположение, что римские цифры означали дату.

Алекс отодвинул стул и прошлепал на кухню. Часы показывали 11:30. Она поняла, что не ела с самого полудня того дня. Ее желудок недвусмысленно сообщил ей, что она умирает с голоду. Она открыла холодильник и нашла кусочек груши и яблоко. Невелика добыча. У нее было воспоминание о том, как однажды поздно вечером после занятий любовью они с Бобби пробрались на кухню, нашли в холодильнике огромную миску с остатками спагетти карбонара и, сев вместе за стол, соприкасаясь пальцами ног, молча разделались с ними. Жаль, что они ладили только тогда, когда не разговаривали друг с другом. Карбонара сейчас звучит восхитительно.

Бобби был замечательным поваром.

Алекс сидела, погруженная в свои мысли, пока минутная стрелка не достигла двенадцати. Поднявшись, она вернулась в свой офис и в 12:03 позвонила в Париж, Франция, где день только начинался.

“Алло?” - произнес сонный голос.

“Жан. Это Алекс Форза из Нью-Йорка. У нас возникла ситуация”.