# Мои несколько миров

Перл С Бак

Перл С. Бак

Мои несколько миров


Отрывок из письма сэра Горация Уолпола сэру Горацию Манну от 26 сентября 1781 года


“Все подлунные объекты по сравнению с ними велики и малы .... Есть ли что-нибудь более скудное, чем знания, которые мы получаем, вычисляя размер планеты? Если бы мы могли знать о мире больше, чем его размеры, разве размер не был бы наименьшей частью нашего созерцания?…


“Что такое страна, как не семья в широком масштабе? Что было славой бессмертного Рима, как не семейная гордость нескольких тысяч семей?”


Письма Горация Уолпола, Том 8, стр. 13


Ферма Грин Хиллс,


Pennsylvania,


Июнь 1953


ЭТИМ УТРОМ я ВСТАЛ рано, по своей привычке, и, как обычно, подошел к открытому окну и посмотрел на землю, которая кажется мне самой прекрасной из всех, что я знаю. Я вижу эти холмы и поля на рассвете и в темноте, при солнечном и лунном свете, в летней зелени и зимнем снеге, и все же перед моими глазами всегда предстает новый вид. Сегодня, по счастливому совпадению, которое кажется законом жизни, я смотрел на восход солнца на сцену, настолько китайскую, что, если бы я не знал, что живу на другой стороне земного шара, я мог бы подумать, что это из моего детства. Над большим прудом под плакучими ивами лежал туман, хрупкое облачко, сквозь которое вода отливала серебристо-серым цветом, и на этом фоне стояла большая белая цапля, припадавшая на одну ножку. Столетия китайских художников рисовали эту сцену, и вот она была перед моими глазами, на моей земле, самом американском клочке земли, какой только можно себе представить, который теперь принадлежит мне, но принадлежит поколениям американцев, и в первую очередь Ричарду Пенну, брату Уильяма Пенна, основавшего наш штат Пенсильвания. Если бы я молился Небесам, я не смог бы попросить картину, более подходящую к настроению сегодняшнего дня, с которого должна начаться моя книга.


Однако предупреждаю читателя, что эта история неполна и, что еще хуже, что она рассказана на разных уровнях и о разных местах и народах, и все это держится воедино только благодаря времени, ибо так была прожита моя жизнь, и так должно быть прожито до самой моей смерти. Географически мои миры находятся на противоположных сторонах земного шара, и для меня тоже только годы моей жизни связывают их воедино. Есть еще одно разнообразие, и оно во мне самом. Я существо инстинктивно домашнее, но возраст, в котором я родился, в сочетании с какие бы таланты ни сделали меня писателем, они заставили меня жить глубоко, не только в доме и семье, но и в жизнях многих людей. Но из моих нескольких миров позвольте мне начать с личного, поскольку, по правде говоря, именно с этого мы все начинаем. Эта книга - не полная автобиография. Моя личная жизнь была без происшествий счастливой, за исключением нескольких инцидентов, катастрофу которых я смог принять, и, я полагаю, ни у одного человека не было бы меньше причин жаловаться на судьбу, чем у меня. Счастливое детство, брак в свое время, любовь и дом , дети, друзья и более чем достаточный успех для существа, на редкость лишенного амбиций и рожденного вообще без чувства соперничества, — вот история моих тайных лет.


Счастливой случайностью, которая мне выпала, помимо всего прочего, был возраст, в котором я родился. Никогда, по крайней мере, так мне кажется, когда я читаю историю, не было более волнующего и зарождающегося периода, чем тот, который я видел проходящим перед моими сознательными глазами. Я мог бы вырасти в безопасности и уединении в удобном и приятном маленьком городке моих предков, принимая как должное преимущества семей, привыкших, возможно, к комфорту и удовольствиям, превышающим их долю. Вместо этого моими родителями были двое предприимчивых и идеалистичных молодых людей, которые, в раннем возрасте и по причинам, которые до сих пор кажутся мне совершенно необоснованными, почувствовали побуждение оставить своих протестующих и изумленных родственников и объехать полмира, чтобы начать жизнь в Китае и там провозгласить преимущества своей религии. Для них эта задача казалась неизбежной и приносила удовлетворение, и они были преданы ей более полувека, и это несмотря на то, что не были миссионерами. Ни в одной из семей не было ничего, что могло бы породить двух таких христианских искателей приключений, как мои родители, и ни один из их детей не продолжил ревностную миссию. Я могу только верить, что мои родители отражали дух своего поколения, которое представляло Америку, озаренную славой новой нации, поднявшейся единой из пепла войны и уверенной в силе, достаточной для “спасения” мира. Тем временем они понятия не имели о том, что на самом деле помогали разжигать революционный пожар, разгара которого мы до сих пор не видели и не можем предвидеть.


В результате этого раннего путешествия моих будущих молодых родителей я вырос на азиатской стороне земного шара, а не на американской, хотя родился, совершенно случайно, в своей собственной стране. Моя молодая мать, которой было всего двадцать три года, когда она отправилась невестой в Китай, довольно быстро родила четверых детей и так же быстро потеряла троих из них от тропических болезней, которые в то время никто не понимал, как предотвратить или вылечить. Она была настолько рассеянна, что врачи предписали перевезти ее домой в Западную Вирджинию на два года. Именно в последние несколько месяцев этого долгого отдыха я родился и, таким образом, стал американским гражданином по рождению, а также благодаря двум столетиям предков.


Если бы мне предоставили выбор места для моего рождения, я бы выбрал именно то, где я родился, большой белый дом моего дедушки с двойным портиком с колоннами, окруженный прекрасным пейзажем богатых зеленых равнин на фоне гор Аллегейни. Я был желанным ребенком, обстоятельства, способствующие, я полагаю, природному добродушию и склонности к оптимизму. В любом случае, у меня было счастливое начало в приятном месте, и в возрасте трех месяцев, когда здоровье моей матери восстановилось, меня перевезли через моря, чтобы жить и расти в Китае. После этого Азия стала реальным, действительным миром, а моя собственная страна стала миром грез, фантастически красивой, населенной людьми, которых я считал исключительно хорошими, землей, из которой действительно исходили все благословения.


Мои родители, которые были моим единственным источником информации об этом мире грез, когда я вступил в возраст вопросов, конечно, не хотели мне лгать. Их собственные воспоминания действительно были не совсем приятными. Война между Севером и Югом омрачила их ранние годы, четверо старших братьев моего отца сражались на стороне южан и разделили сокрушительное поражение. Самым тяжелым ударом из всех было то, что произвольная линия разделила их любимую Вирджинию и оставила их родовые поместья в новом штате, хотя и всего на несколько миль. Но они были избавлены от наихудших трудностей периода реконструкции, и к тому времени, когда они закончили свое образование, мой отец в Университете Вашингтона и Ли, а моя мать в модной тогда семинарии Беллвуд в Кентукки, неудобства войны ушли, если не забылись. Более того, обе семьи были рады видеть конец рабства - бремени, слишком тяжелого, чтобы нести его людям, приверженным Конституции и Биллю о правах, не говоря уже о христианской религии.


Однако в Китае мои родители благополучно забыли все менее замечательные аспекты своей страны, и, пока я был ребенком, они потчевали меня воспоминаниями о тихих деревенских улочках, больших домах, стоящих далеко за деревьями и лужайками, порядочных людях, идущих по воскресеньям в церковь, чтобы поклониться Богу в красивых старых церквях, законопослушных мужчинах и женщинах, детях, которые слушались своих родителей и усваивали уроки в школе. Врачи вылечили нескольких больных людей или отправили их в удивительно чистые больницы, и, конечно же, никто не заболел холерой, дизентерией или тифом и не умер от бубонной чумы. Не было видно ни прокаженных, слоняющихся по улицам, пугающих пешеходов и владельцев магазинов, ни попрошаек. Не было ни одного. Поэтому меня нельзя винить за то, что я вырос с иллюзиями о своей собственной стране.


Если Америка была для мечтаний, то мир, в котором я жил, был азиатским. Реальная земля была китайской, но вокруг Китая жило множество других наций и народностей, граждан которых я часто видел и некоторых из которых хорошо знал. Таким образом, я узнал об Индии действительно очень рано, и это было потому, что наш семейный врач был индийцем, как и его полная и добрая жена, хотя они говорили по-английски и были членами английской миссии, и в их жилах определенно была некоторая примесь белой крови, поскольку индийская кровь не чиста после сотен лет господства белых людей. Когда в своей ненасытной жажде историй я настаивал на том, чтобы эти друзья рассказали мне об их собственном детстве, поскольку я был утомительным ребенком с расспросами, истории, которые они рассказывали, были об Индии, и, слушая, я разделял их жизни в знойной стране, где целые народы сидели и, почти падая в обморок, ждали дождей. Я познакомился со сказочными змеями и обезьянами, раскачивающимися на отдаленных деревьях. Я узнал о других богах, я услышал язык, отличный от тех двух, на которых я говорил как на своем родном, и рано познал беды Индии и то, о чем мечтал ее народ.


А высоко на склоне холма за долиной, над которой мы жили в нашем низком кирпичном доме, жила японка со своим мужем-англичанином, и от нее я узнал о Японии, пока сам не ездил туда снова и снова, сначала с родителями, а потом один, и с тех пор так часто, что Япония стала моей третьей страной. Среди наших друзей были также азиаты с Филиппин и Сиама, из Индонезии, Бирмы и Кореи, и таким образом, я рано задумал мир, центром которого был Китай, а вокруг нас были другие народы, все дружелюбные, все интересные и готовые к посещению.


К сказочному миру Запада, однако, принадлежали наши друзья-англичане, которые жили за запертыми воротами британской концессии в портовом городе Чинкьян на великой реке Янцзы, и среди них было также несколько французских и итальянских семей. Но французы и итальянцы, которых я действительно хорошо знал, были католическими священниками, которые иногда навещали нас, и тремя или четырьмя монахинями, у которых был приют для детей, брошенных на улицах или склонах холмов, но все еще живых. Я мог представить Индию или Яву, но Италию я не мог, ни Францию, и едва ли Англию.


Ибо в тайных мыслях китайцев, мыслях, которые часто доверяли мне мои китайские товарищи по играм, которые подхватывали их из разговоров старших, эти западные люди были “иностранцами”, как называли их мои товарищи по играм и как я тоже о них думал, и они были потенциальными врагами. “Иностранцы” творили зло в Азии — не американцы, заявили мои маленькие и даже тогда тактичные друзья, поскольку американцы, по их словам, были “хорошими”. Они не отняли земли у азиатских стран, и они присылали еду во время голода. Я принял это различие и не чувствовал себя частью других Западные народы Европы, которых в то время я тоже считал своими врагами. Наша версия универсальной игры в полицейских и грабителей в те дни представляла собой бесконечную войну китайцев и всех добрых азиатских союзников против имперских держав Запада, и как единственного американца в игре, моим долгом было выйти вперед в разгар битвы и обеспечить продовольствием и помощью вечно побеждающих китайцев. Так полвека назад дети Азии играли в игру "поздняя реальность", и совершенно случайно маленькая желтоволосая американка представляла среди них свою страну.


Однако на полпути между этими двумя мирами находились дети моей приемной сестры-китаянки. За много лет до моего рождения, когда мои родители жили во внутреннем китайском городке на Гранд-Канале, однажды ночью мою мать позвали в дом умирающей китаянки. Моя мать никогда не говорила мне своего имени, но я знал, что она была первой женой главы старой и богатой китайской семьи. Мой отец познакомился с главой этой семьи благодаря их общим научным интересам и пытался повлиять на него, чтобы он стал христианином. В ходе этого начинания он попросил мою мать навестить жену его друга, что она и сделала, и леди почувствовала влечение к моей матери, а моя мать к ней, так что, когда внезапная болезнь стала явно смертельной для леди, она позвала мою мать к своей постели и попросила ее взять свою маленькую дочь, которая, как она боялась, будет страдать, если ее оставить наедине с наложницами. С согласия отца ребенок был передан моей матери как ее собственный, и мои родители удочерили ее. Ее звали Цай Уüн, или Прекрасное облако, и я помню ее как прекрасную нежную молодую женщину с мягким симпатичным лицом. К тому времени, когда я родилась, она уже была замужем и начала воспитывать большую семью девочек, которые стали для нее таким позором. Моя мать следовала китайской традиции создания Прекрасного облака, и когда она закончила свое образование в миссионерской школе для девочек, моя мать обручила ее с красивым и тоже хорошим молодым человеком, который был сыном помощника пастора моего отца. Это был счастливый брак и подходящий, молодой человек пошел по стопам своего отца и стал столпом Церкви в мягкой и приятной таким образом, и единственным смущением была регулярность, с которой в их доме появлялись девочки. Первую девушку они приняли радушно, вторую год спустя - невозмутимо, третью - серьезно, четвертую - испуганно. Ко времени появления шестой девушки ситуация стала критической. Люди спрашивали, как так получается, что у христиан нет ничего, кроме девочек? Поскольку этот вопрос стал предметом молитв для членов церкви после третьей девочки, следующий вопрос был: как получается, что наши молитвы не услышаны? Начали возникать реальные сомнения в чужом боге, и мой отец, который пытался не обращать внимания, восклицал “О, тьфу” несколько раз в день, как это было его привычкой, когда он был озадачен. Мы были слишком веселой семьей, чтобы не видеть абсурдности ситуации, и все же мы вполне осознавали ее серьезность. Никто не страдал больше, чем моя хорошенькая приемная сестра, которая чувствовала, что во всем виновата она, и доброта ее мужа никогда не проявлялась так ярко, как тогда, когда он отказывался позволить ей взять вину на себя. По крайней мере, он был примером христианской стойкости, как заметил мой отец.


Что касается меня, я любила детей и наслаждалась ими так же сильно, как сестрами. Двое старших были почти моего возраста, и у нас были замечательные игры, когда они приезжали к нам в гости или мы ездили навестить их в их доме за несколько миль отсюда. Я рассказала эту историю своим американским детям в маленькой книжке "Китайские дети по соседству" , и те, кто читал эту книгу, помнят, что у нее был счастливый конец, потому что после шести девочек моя рассеянная сестра-китаянка действительно родила прекрасного мальчика. Это положило конец семье. Ни она, ни ее муж не осмелились рисковать рождением восьмого ребенка, который снова мог оказаться девочкой. Мне приятно вспоминать, что один индийский друг сказал мне, что Джавахарлал Неру однажды прочитал мою маленькую книгу вслух Махатме Ганди, который в то время лежал больным, и это его очень рассмешило, потому что подобное могло произойти и в Индии.


Это был счастливый мир для ребенка, даже для белого ребенка, и несмотря на прокаженных, нищих и случающийся время от времени голод, а нашей правительницей, если вам угодно, была гордая пожилая женщина из Пекина, Вдовствующая императрица, или, как называл ее собственный народ, Почтенная Предок, и я предположил, что она была и моей Почтенной Предком. Когда я думаю о том мире моего раннего детства, я вспоминаю вдовствующую императрицу как центральную фигуру, настолько знакомую мне, как будто я видел ее сам. Все знали, как она выглядела, и любая маленькая китайская девочка в наших играх гордилась тем, что представляла ее и могла восседать на троне на кочке одной из высоких остроконечных земляных могил, усеявших наш склон холма.


Тогда я не понимал, что императрица была не китаянкой, а маньчжуркой. У нее были черные волосы и глаза и прекрасная кремово-бледная кожа северных народов. Она была невысокой, но носила вышитые атласные туфли на высокой мягкой подошве по маньчжурской моде, а ее блестящие черные волосы были собраны высоко на голове, так что она действительно выглядела высокой. Когда она сидела на Павлиньем троне, его помост возвышался на несколько ступеней над выложенным плиткой полом Тронного зала Императорского дворца с желтой крышей в Запретном городе в Пекине, все говорили, что она выглядела такой же высокой, как мужчина. Но рост был больше, чем физический. Она была гордой и своенравной, а ее глаза могли заставить трепетать любого. Она была опасна, мы все это знали. Самый кроткий младший брат среди нас должен был играть роль молодого императора в наших играх, чтобы императрица могла запугать его и запереть в тюрьме.


Я не могу вспомнить, когда я впервые узнал, что вдовствующая императрица не была китаянкой, и что многие китайцы думали об этой династии как о чужой. Я знал маньчжуров, потому что в каждом важном городе для них была специальная резервация, и у нас тоже была такая в Чинкиане. Это было на окраине города, и высокая стена окружала все маньчжурские дома. У главных ворот стояли китайские стражники, и никому не разрешалось входить без их разрешения. Предположительно, это было не заключение, а просто то, что все маньчжуры нуждались в особой защите, потому что они состояли в родстве с королевским домом и поэтому были частью чиновничества. На самом деле это было роскошное заточение, поскольку таков был китайский способ побеждать врагов. Когда вторжение маньчжуров в 1644 году было успешным в военном смысле — а в военном смысле, казалось, почти любой народ мог успешно вторгнуться в Китай, — Китай не сопротивлялся. Люди были явно пассивны, слегка любопытны и даже вежливы со своими завоевателями. Настоящая борьба началась позже, но так незаметно, что завоеватели так и не узнали, что их побеждают. Техника победы заключалась в том, что как только захватчики ложились их объятия философствующие, но чрезвычайно практичные китайцы убедили их переселиться во дворцы и начать наслаждаться жизнью. Чем больше новые правители ели и пили, тем больше довольствовались китайцы, и если они также научились получать удовольствие от азартных игр, опиума и множества жен, тем лучше. Можно было бы подумать, что китайцы были в восторге от вторжения и завоевания. Под предлогом повышения комфорта маньчжуров убеждали жить в особенно приятной части любого города и быть защищенными специальной охраной от непокорных граждан. Это означало, что они были изолированы и поскольку их поощряли не выполнять никакой работы, фактические и утомительные детали управления вскоре были выполнены китайцами, якобы для них. Результатом этой жизни в праздности и роскоши было то, что маньчжуры постепенно истощались, в то время как китайцы управляли правительством. Маньчжуры были похожи на домашних кошек, и китайцы держали их такими, зная, что, когда дегенерация завершится, китайский революционер свергнет прогнившую структуру. Революция была в китайской традиции, и каждая династия была свергнута, если не иностранным вторжением, то местной революцией.


Будучи ребенком, я, конечно, не знал, насколько близок был конец для маньчжуров. До восьми лет я не знал. Те ранние годы были беззаботными для меня и моих маленьких китайских товарищей по играм. Оглядываясь назад, это кажется идиллией счастья. У меня было много людей, которые любили меня. Мои родители, хотя и были заняты, всегда были добры и готовы выслушать меня, китайские слуги были нежно снисходительны и опасно баловали меня, всегда выступая на моей стороне против дисциплины. Поставила ли моя мать передо мной задачу в качестве столь необходимого наказания, мне нужно было только выглядеть печальным, а мой Китайская ама тайно выполняла эту работу, а если это было связано с выездом на улицу, то это делал садовник или второй мальчик, да и сам повар был не прочь помочь мне в крайнем случае. В конце концов моя мать обнаружила их и попыталась показать им, что на самом деле они мне не помогают и даже мешают мне усвоить надлежащие уроки самодисциплины, на что их ответом было недоумение и бормотание, что я всего лишь ребенок и не следует ожидать, что я буду знать все сразу. Дисциплина, по их оценке, была выражением гнева взрослых, и ребенок должен в качестве конечно, будьте защищены, поскольку гнев был всего лишь разновидностью опасного припадка. Моя мать перестала убеждать и научилась ставить передо мной задачи, которые любящие китайцы не могли выполнить за меня, такие как поиск слов в английском словаре и запись их значений. А потом, как взволнованные китайцы все равно пытались помочь и утешали меня в этом жестоком труде, пронося контрабандой сладости или вознаграждая меня игрушкой, которую кто-нибудь из них выбегал купить на рынке, глиняной куклой, одетой в яркие бумажные одеяния, или бамбуковым свистком, или сахарным тигром, насаженным на конец палочки!


Однажды, когда мне еще не было восьми, мой отец выпорол меня за ложь, и ужас распространился по комнатам для прислуги и даже среди соседей. Я сломал мотыгу садовника, а затем сказал, что я этого не делал, и в своем горе, чтобы предотвратить порку, садовник поклялся, что это сделал он. Однако мой отец видел это событие, и порка была быстрой и жестокой, а садовник стоял, рыдая, в дверях с арахисовыми конфетами, оттопыренными в кармане. Такая пища была запрещена, поскольку микробы тропических болезней были спрятанные в них, но ими меня кормили тайно, и я ел их без угрызений совести, потому что так делали китайцы, и, полагаю, выработал подобный иммунитет, потому что я был самым здоровым ребенком, какого только можно вообразить, и не страдал ни от одной из болезней, которые, казалось, окружают среднего белого ребенка. Думаю, я также сознательно не обманывал своих родителей, поскольку верил тому, что они говорили о белых людях, которые, казалось, умирали или, по крайней мере, заболевали с поразительной легкостью. Но в те дни я не считал себя белым человеком. Хотя я знал, что я не совсем китаец, все же я был достаточно китайцем, чтобы безнаказанно есть сладости с рынка .


Таким образом, я вырос в двойном мире, маленьком белом чистом пресвитерианском американском мире моих родителей и большом любящем веселом не слишком чистом китайском мире, и между ними не было никакой связи. Когда я был в китайском мире, я был китайцем, я говорил по-китайски и вел себя как китаец, и ел как китайцы, и я разделял их мысли и чувства. Когда я был в американском мире, я закрывал дверь между ними.


В китайском мире, это правда, мы часто обсуждали американцев. К счастью, китайцы очень любили моих родителей, и, за исключением нескольких прискорбных фактов, таких как абсурдно большие ступни моего отца и огромный рост, а также вспыльчивый характер моей матери, мне нечего было стыдиться. Моего отца почитали как доброго человека. Но другим белым людям не всегда жилось так хорошо, и их характеры иногда анализировались с весельем и тщательностью. Я знал то, чего не знал никто из других американцев о белых людях и их тайной жизни. Я знал, что некий человек хранил секретную бутылку виски в его шкафу, и что определенная женщина не стала бы спать со своим мужем. Я знал, что пожилой джентльмен, на самом деле привередливый, ужасно страдал от несварения желудка, а другой, одинокий молодой человек, пытался заняться любовью с любой женщиной, которая это позволяла, даже с женой привратника. В китайском мире не было ничего личного, ничто не могло храниться в секрете, само слово "секретный" также означало незаконный. Это был богатый людьми мир, пропитанный юмором и пафосом, потому что чаще всего, когда смех затихал, какой-нибудь добрый старый китаец снисходительно говорил: “Но эти христиане, тем не менее, хорошие. Они делают все, что в их силах, и мы не должны винить их за то, чего они не знают. В конце концов, они не родились китайцами. Небеса не предопределили ”.


Конечно, у меня не было прямого контакта с вдовствующей императрицей, какой бы реальной она ни казалась. Она жила далеко, в Пекине, а я был американским ребенком, живущим за пределами огромного старого города, примерно в двухстах милях от устья реки Янцзы. Шанхай был единственным выходом в мой западный мир. Через это пестрое место приезжали и уезжали иностранцы, и разбогатевшие разбойники, и отставные военные лорды, жившие там под британской или французской защитой. Но весь Китай за этими воротами к Тихому океану был действительно удален от западных обычаев, и именно этим миром управляла императрица. Она была тем более очаровательна для меня, что родилась не королевой, а простолюдинкой. Ее отец был мелким военным чиновником, и семья была почти бедной. Она много работала в детстве, старшая дочь вынуждена была заботиться о младших детях. И все же у нее было одно преимущество как у маньчжурки, и то, которое было и у меня, как у американки. Ее ноги никогда не бинтовали, как китайцы тогда бинтовали ноги своим девочкам, и она росла со свободным и властным видом. Когда ей было шестнадцать, она была красавицей, но даже если бы это было не так, она была бы вынуждена, как обычно поступают маньчжурские девушки, отправиться во дворец императора и остаться там на период проверки. Если бы ее выбрали в качестве возможной королевской наложницы, то она оставила бы свой дом и семью и прожила остаток своих дней в Запретном городе, наложницей, на которую мог бы претендовать ее господин, а мог и никогда не претендовать. Это было бы трагическим жертвоприношением, если бы ее не заметили, но эту девушку заметили, и она стала наложницей императора и родила ему сына. И затем, поскольку она была рождена для власти, она двигалась к ней с помощью самой силы своей собственной природы, пока не стала править величайшим царством в мире, Срединным Царством, которое Запад называл Китаем. Это была романтическая история успеха, и китайцы восхищались этой женщиной за это и простили ей многие грехи, которые она позже совершила даже против них, и которые в конце концов разрушили стены империи.


Мы и не мечтали о такой катастрофе. Когда я думаю о том первом мире, который я когда-либо знал, там был полный мир. Я вижу круг зеленых холмов и пурпурных гор за ними. Между зелеными холмами были еще более зеленые долины, возделанные до последнего дюйма фермерами на протяжении четырех тысяч лет. Пруды, полные рыбы, находились за воротами фермерских домов, и в каждой семье были свинья, несколько кур, петух и водяной буйвол. Нищие были на городских улицах, но если там не было беженцев от голода на севере, эти нищие были такими же профессиональными, как городские воры. Они были организованы при короле нищих, и со всех лавочников они требовали определенную милостыню, если не ежедневно, то регулярно, и если какой-нибудь лавочник не платил обычную сумму, самые отвратительные из прокаженных и уродцев выставлялись за его дверями, чтобы отпугнуть его покупателей. Но быть нищим означало смириться с непритязательной жизнью, если только человек не опустился еще ниже и не стал профессиональным солдатом, еще ниже, потому что солдаты разрушают и потребляют, а не производят. У нас не было нищих на холмах и в деревнях, но у нас были солдаты. На вершине одного из холмов рядом с нашим домом был обнесенный земляной стеной форт, и самым страшным в моей жизни было то, что я могла встретить солдата по дороге в китайскую школу для девочек, куда я ходила каждый день. Если я видел одного из этих ленивых парней, бездельничающих вдоль дороги в своей желтой форме, я бежал быстрее любого оленя к большим лязгающим воротам нашего комплекса.


“В чем дело?” - спросила моя мать однажды днем.


“Солдат!” Я ахнула.


“Ну и что из этого?” - спросила она слишком невинно.


Я не мог объяснить. Она принадлежала к маленькому белому миру и не могла понять. Но в моем другом мире меня учили, что солдат - это не мужчина в цивилизованном смысле этого благородного слова. Он отделен от законов жизни и дома, и для девочки хорошо быстро убегать, если он приближается.


“Верно, - сказала однажды старая мадам Шэнь, когда инструктировала меня со своими внучками, “ не каждый солдат - дьявол, но ему трудно им не быть. У него дьявольское ремесло ”.


Мадам Шэнь была соседкой, матриархом в своих владениях в той же степени, в какой вдовствующая императрица была во дворцах Пекина. Ее внучки были моими одноклассницами, поскольку семья Шен была просвещенной, и уже ходили разговоры о том, чтобы не связывать ноги их младшим девочкам. У девочек постарше были забинтованы ступни, и хотя я не завидовала мукам, связанным с этим ужасным процессом, при котором пальцы каждой стопы подворачивались под подошву, а пятка и подушечка стопы соединялись под сводом, все же в те ранние дни бывали случаи когда я задумалась, не ставлю ли я под угрозу свои шансы стать хорошим мужем, имея то, что можно было бы назвать большими ногами, то есть несвязанными ногами. Старшие девочки из семьи Шен и не подумали бы о том, чтобы развязать себе ноги, хотя моя мать провела некоторую практическую миссионерскую работу по этому вопросу. Когда позже одну из них отправили учиться в миссионерскую школу, ей пришлось снять бинты с ног, но она призналась мне, что каждую ночь снова туго их перевязывала. В том мире было важно быть женщиной и, по возможности, красивой женщиной, а маленькие ступни были красотой, которой могла обладать любая женщина, каким бы ни было ее лицо.


Императрица в Пекине старалась никогда не вмешиваться в обычаи Китая, которым она правила, и когда однажды маньчжурская принцесса вернулась из-за границы в западной одежде, она попросила ее показать, что на ней надето, чтобы сделать ее полную фигуру такой узкой в талии. Принцесса повернулась к своей собственной дочери, стройной девушке в парижском платье, и сказала: “Дочь, сними свою одежду и покажи Ее величеству свой корсет”.


Юная принцесса повиновалась, и старая императрица оглядела мрачное одеяние из стали и тяжелой ткани.


“Из двух пыток, ” заметила она, “ китайскую переносить легче”.


Возможно, именно потому, что маньчжурские правители всегда старались не нарушать обычаи китайцев, их династия прожила дольше, чем могла бы в противном случае. Конечно, мы вообще едва ли осознавали, что нами управляют. В центре каждого округа был судья, который считался представителем вице-короля, а во главе каждой провинции стоял вице-король, представитель престола в Пекине, столице нации, но главной обязанностью этих чиновников было следить за тем, чтобы каждая семья продолжала свободно жить своей жизнью, вмешиваясь только тогда, когда совершалась какая-то несправедливость. Я никогда не видел полицейского в том раннем мире Китая, и действительно, не видел ни одного, пока не поехал в Шанхай и в британской концессии не уставился на темнокожих сикхов, привезенных из Индии, с головами, обернутыми в замысловатые и блестящие тюрбаны, или во французской концессии на опрятно одетых аннамских полицейских в форме. Раньше я задавался вопросом, почему они стояли там на улицах, перекрывая движение и размахивая дубинками перед людьми.


В мире наших холмов и долин и даже в городе нам не нужна была полиция. Каждая семья поддерживала строгую дисциплину в отношении каждого члена группы, и если совершалось преступление, старейшины семьи собирались на совещание и решали вопрос о наказании, которым иногда была даже смерть. Ради чести семьи детей учили, как себя вести, и хотя до семи-восьми лет с ними обращались предельно снисходительно, после этого они научились уважать кодекс человеческих взаимоотношений, столь ясно изложенный Конфуцием.


Да, китайские дети были пугающе избалованы, когда были маленькими, считали мои западные родители. Никто не останавливал истерики или своенравие, и ребенка брали на руки всякий раз, когда он плакал, и действительно, большую часть времени кто-то его носил. Младенцы ели то, что им нравилось и когда им нравилось, и маленькие дети вели райскую жизнь. Китайцы верили, что важно позволить ребенку выплакаться досыта и дать выход всем своим темпераментам, пока он был маленьким, потому что, если их сдерживать силой или испугом, тогда гнев проникает в кровь и отравляет сердце, и, несомненно, проявится позже, чтобы доставить неприятности взрослым. Это было знание, столь же древнее, как тысяча лет, и все же кое-что из той же философии сейчас считается самым современным в западном мире, в котором я живу сегодня.


Правильно это или нет, но эти избалованные дети появились, как бабочки из коконов, примерно в возрасте семи или восьми лет, удивительно взрослыми, с мягким характером и самодисциплиной. К тому времени они были способны прислушиваться к доводам разума и направлять себя общепринятыми путями. Поскольку их не слишком рано приучили к дисциплине, когда они достигли возраста обучения, они прогрессировали с большой скоростью. Древнекитайцы, как и наиболее современные из западных школ детской психологии, верили, что существует определенный возраст для изучения каждого закона жизни и для обучения ребенка слишком молод был, чтобы просто изматывать учителя и расстраивать ребенка. Например, для большего удобства как ребенка, так и родителей маленькие дети летом ходили голышом, а зимой их штанишки были разрезаны пополам, так что, когда природа вынуждала, все, что нужно было делать крошечному созданию, - это приседать. Так он был избавлен от придирок матери, которая хотела, чтобы ее освободили от стирки подгузников. Что касается младенцев, их просто держали за дверью через равные промежутки времени и по возможности поощряли мягким музыкальным свистом выполнять свои обязанности. Это был восхитительный и снисходительный мир, в котором ребенок мог жить своей собственной жизнью, со многими людьми, которые терпимо любили его и ничего не требовали. Вместо испытывающих трудности отца и матери западного ребенка, у детей моего раннего мира были бабушки и дедушки, бесчисленные тети, дяди и кузены, а также слуги, которые любили их и баловали.


Если ребенок был мальчиком, то по достижении им семилетнего возраста еще один человек занимал важное место в его жизни. Это был его школьный учитель. В том китайском мире учитель занимал место рядом с родителями в годы детства и юности. На нем лежала ответственность не только за умственное воспитание ребенка, но и за его моральное благополучие. Образование заключалось не только в чтении, письме и арифметике, не только в истории, литературе и музыке, но и в обучении самодисциплине и надлежащему поведению, а также надлежащему поведению подразумевали совершенствование и практику того, как вести себя со всеми другими людьми в их различных положениях и взаимоотношениях. Плодом такого образования была внутренняя безопасность. Дома ребенок узнал, как вести себя по отношению к разным поколениям бабушек и дедушек и родителей, старших и младших дядей и тетей, старших и младших двоюродных братьев и сестер и слуг, а в школе он узнал, как вести себя по отношению к учителю, друзьям и должностным лицам, соседям и знакомым. Будучи так обучен, юноша никогда не чувствовал себя неловко, никогда не был неуверен в том, как себя вести или как с кем-либо разговаривать. Основные правила были просты и прояснены веками использования, и поэтому растущая личность была уравновешенной и спокойной.


Сами дома были устроены таким же образом. Мы, молодые люди, знали, куда сесть, когда входили в комнату. Мы не занимали места старших, пока сами не стали старейшинами. С каждым годом мы понимали, что нам будут предоставлены определенные привилегии, и если мы потребуем их слишком рано, мы окажемся в проигрыше с точки зрения уважения и оценки других людей. Поэтому мы были терпеливы, зная, что время даст нам все. Насколько легче мне было жить в том мире, где я точно знал, что делать, без того, чтобы мне говорили или ругали чем сейчас для моих детей жить в моем нынешнем мире! Как сбивает с толку моих американских детей то, что они не знают, например, хочет ли взрослый, чтобы его называли по имени или по фамилии! Я знаю семью, где дети называют своих родителей по именам, и я чувствую смятение в сердцах этих детей. Отношения неясны, и поэтому они не знают, к какому поколению принадлежат. Они знают, что они не взрослые, они знают, что взрослые - не дети, и все же границы не определены так, как они должны быть, и из-за этого дети теряют безопасность.


В моем раннем мире всех нас учили не садиться, пока не сядут старшие, не есть, пока не поели они, не пить чай, пока не поднимут их чашки. Если не хватало стульев, мы вставали, и когда старейшина обращался к нам, как бы игриво это ни звучало, мы отвечали соответствующим титулом. Чувствовали ли мы себя угнетенными? Я уверен, что мы этого не делали, и это слово не приходило нам в голову. Мы знали, где мы были, и мы знали также, что однажды мы станем старейшинами.


И школа! Мы все любили школу и знали, что ходить в школу - привилегия, особенно для девочек. Большинство мальчиков и, конечно, большинство девочек никогда не смогли бы пойти в школу. Старая императрица в последние годы жизни отдавала предпочтение школам для девочек, но она говорила, что боится увеличить налоги до суммы, необходимой для государственных школ. Тем не менее, услышав о западных школах, она издала указ, одобряющий идею образования как для девочек, так и для мальчиков, и в результате было открыто много частных школ. Иногда в наши дни, когда я вижу, как детей неохотно заставляют ходить в школу, я задаюсь вопросом, действительно ли обязательное образование дает образование. В моем раннем мире это была бесценная возможность пойти в школу, и сказать, что кто-то ходил, означало объявить себя членом аристократии образованных.


Ибо наше классовое сознание в том китайском мире было полностью основано на образовании, а целью образования были не только умственные достижения, но и моральный облик. Наши учителя заставили нас понять и действительно поверить, что хорошо образованный человек был хорошо воспитан и обладал моральной целостностью как нечто само собой разумеющееся. Многое было прощено невежественным и неграмотным, но ничего дурного или глупого не было прощено образованному мужчине или женщине, которые считались высшей личностью в старом конфуцианском понимании царственного существа. Платон однажды преподал тот же урок.


Поскольку образование настаивало на моральных, а также интеллектуальных достижениях, губернаторы страны избирались из числа образованных, и старые имперские экзамены были узкими воротами, через которые должны были пройти все образованные люди, если они хотели получить хорошую работу в правительстве. Материал экзаменов был отличным тестовым материалом, задействующим как память, так и мышление, и требовалось знание истории, литературы и поэзии. Те, кто сдал экзамен с наивысшими оценками, были выбраны для управления государством, и поскольку лучшие умы, естественно, были самыми успешными, было неизбежно, что выдающиеся люди становились фактическими правителями народа. Современные методы "попал или промахнулся" никогда бы не были приняты в том старом упорядоченном мире. Именно с китайских императорских экзаменов англичане переняли свои собственные экзамены на государственную службу, а позже Соединенные Штаты основали нашу собственную государственную службу на английской системе.


Я рад, что мои первые годы прошли в упорядоченном мире, потому что, хотя это прошло, все еще жива память о том, что значит для ребенка жить в таком мире, где взрослые были спокойны и уверены в себе и где дети знали границы, за которые они не могли выйти, и все же в пределах которых они жили в безопасности. У моих родителей была своя работа по обучению и проповеди своей религии, и это делало их занятыми, счастливыми и не мешало их ребенку. Мне нужно было делать уроки, уроки моей собственной страны, которые нельзя было преподавать в китайской школе, американской истории и литературы, истории и литературы Англии и Европы, древней Греции и Рима, и, признаюсь, эти страны, казалось, имели мало общего с миром, в котором я жил. Но одинокий ребенок быстро усваивает уроки, и большая часть моего дня была свободна для игр и мечтаний.


Как мне жаль сейчас из-за перенаселенной жизни моих собственных детей, каждый час которых заполнен школой, спортом и разного рода общественными мероприятиями! У них нет шанса познать восторг долгих дней, пустых, за исключением того, что человек вкладывает в них, где нечего делать, кроме того, что хочется делать. Тогда воображение разрастается, как древо жизни, очаровывая воздух. Неудивительно, что я был счастливым ребенком, и что мои родители тоже были счастливы. Мы ненадолго встретились, улыбнулись и поговорили о необходимых вопросах еды и одежды, а также о мелких задачах моего дня. Моя мать велела мне держать плечи прямо, а отец напомнил мне за столом держать нож и вилку так, как это делал он. Что касается ножа и вилки, то в моем сознании царило раздвоение, потому что моя мать ела так, как это делают американцы: режет мясо, а затем откладывает нож, чтобы взять вилку, но мой отец ел так, как это делают англичане, держа вилку в левой руке, а нож - в правой и накладывая нарезанные продукты горкой на вилку. Каждый из них давал мне указания, и иногда я подчинялся одному, а иногда другому, сначала удивляясь, а затем принимая, как это делают дети, особенности родителей и предоставляя случайности решать за каждый прием пищи. Тем временем моим личным выбором были палочки для еды.


Однако мои ранние воспоминания связаны не с родителями, а с местами. Таким образом, наше большое бунгало из побеленного кирпича, окруженное глубокими арочными верандами для прохлады, было заполнено местами, которые я любил. Под верандами утоптанная земля была прохладной и сухой, и там у меня были свои пристанища. Садовник соорудил для меня печь из большой стандартной банки из-под масла с обрезанной одной стороной. Он выровнял три стены глиной, смешанной с известью, а затем вставил в нее грубую железную решетку. Когда я разожгла огонь под этим и положила древесный уголь, я действительно смогла готовить, и, конечно, я приготовила простые китайские блюда, которые мне больше всего нравились и которым научила меня моя ама. У меня было несколько кукол, но моими “детьми” были маленькие обитатели помещений для прислуги или соседей, и мы провели чудесные часы за играми без присмотра взрослых, все из которых, к счастью, были слишком заняты, чтобы обращать на нас внимание. Я помню, как ночью ложился спать с чувством глубокого удовлетворения, потому что день был так насыщен приятными играми.


Под этими верандами я тоже держал своих домашних фазанов и там наблюдал, как крошечные комочки коричневато-коричневого пуха выбираются из светло-коричневых яиц, и там я выкурил свою первую сигарету corn silk - неизвестный грех в моем мире, но с которым меня познакомил рыжеволосый маленький сын приезжего миссионера, недавно вернувшийся из Америки.


“В Америке все дети курят”, - сказал негодяй, и поэтому мы курили в решетчатых подвалах, пока наши старшие обсуждали теологию наверху. Однако для меня это было недостаточно захватывающе, потому что в моем другом мире любой ребенок мог затянуться кальяном из трубки китайских бабушки и дедушки, а взрослые только смеялись, когда дети давились дымом сырого китайского табака. Я знал, что никогда не должен пробовать опиум, хотя иногда родители моего лучшего друга могли давать его от боли в маленьком желудке, потому что опиум был злом. Мои родители проводили утомительные часы, пытаясь помочь какому-то наркоману разорвать сковывающую его цепь, а я боялся сладкой и приторно-сладкой дряни, воображая, как это делают дети, что если однажды попробую ее, то стану худым и желтым, как отец моего соседского приятеля по играм, и никогда больше не буду самим собой.


В opium было нечто большее. Наш город, который лежал за полями и прудами, ниже по течению реки, однажды был захвачен в июле 1842 года британцами во время опиумных войн, когда Китай пытался остановить ввоз опиума из Индии под английским флагом и потерпел неудачу. Маньчжурский генерал Хай Линг в те годы отвечал за оборону нашего города, и, чувствуя себя опозоренным поражением, он удалился в свой дом, поджег его и так погиб. Англичане, возмущенные потерей доходов, настаивали на своем право на торговлю, утверждая, что это не они привили китайцам привычку к употреблению опиума, что опиум выращивается на китайской земле, а жадные китайские торговцы просто хотели получить весь доход для себя. Вероятно, отчасти это было правдой, ибо ничто в этой жизни, кажется, не является симоно-чистым, а сердца людей всегда смешаны. И все же было много китайцев, которые не были торговцами и которые, честно говоря, были напуганы огромным ростом курения опиума среди своего народа, и также верно, что большая часть опиума, особенно более дешевого сорта, действительно поступала из Индии, и не только под английским флагом, но также под голландским и американским флагами. Мои энергичные родители полностью встали на сторону китайцев и сделали все от них зависящее, чтобы помочь многим мужчинам и женщинам избавиться от опиумной привычки.


Здесь можно отметить, что употребление опиума не было исконным в Китае. Впервые он был завезен арабскими торговцами в средние века, а затем был введен в качестве лекарственного средства, полезного при диарее и кишечных заболеваниях. Китайцы не начинали курить опиум, пока португальские торговцы не научили их этому в семнадцатом веке, когда это стало модным времяпрепровождением для чиновников и богатых людей. Большинство китайцев, даже в моем детстве, считали это иностранным обычаем, и действительно, их название опиума было ян иен, или “иностранный дым".” Поэтому чувства среднего китайца можно понять лучше, когда значительная часть английской торговли приходилась на опиум, выращиваемый в Индии для рынков, развитых в Китае.


Китайцы проиграли опиумные войны, и после каждой потери цена была высокой. Были уступлены порты по договору, были запрошены и предоставлены права на торговлю, и пришлось выплатить высокие компенсации. Эту историю можно прочитать в любой хорошей истории Китая, и я не буду пересказывать ее здесь, за исключением того, что она повлияла на мой мир. Чинкьян, мой родной город, сильно пострадал от войн, хотя он по-прежнему оставался важным городом, поскольку стоял на слиянии реки Янцзы и Большого канала и, таким образом, занимал ключевое положение для передачи налоговых поступлений и продукции в Пекин." раннего писателя Дж. Банов в своей книге "Путешествия по Китаю , говорит о моем китайском родном городе в 1797 году: “Множество военных, тягловых и увеселительных кораблей, одни скользят вниз по течению, другие плывут против него; некоторые движутся на веслах, а другие стоят на якоре; берега по обе стороны покрыты городами и домами, насколько хватает глаз; вид открывается более разнообразный и радостный, чем любой из тех, что встречались до сих пор. Канал на другой стороне не был менее оживленным. Целых два дня мы непрерывно проходили мимо флотилий судов разной конструкции и размеров ”.


Однако в мое время Чинкьянг был портом по договору, а участок земли вдоль берега реки был британской концессией. Его окружали высокие стены с двумя огромными железными воротами, которые всегда запирались на ночь. В пределах границ жил британский консул, в его огромном доме, расположенном высоко на лесистом холме, и все англичане, американцы и другие иностранцы, за исключением нескольких миссионерских семей, которые предпочитали жить среди китайцев. Мои родители были среди них. По конституции они были неспособны проповедовать то, чего не практиковали, и несоответствие между евангелием любви и братства и результатами опиумных войн было для них непосильным. Они не могли жить счастливо за высокими стенами и железными воротами, хотя улицы там были чистыми, в тени деревьев и попрошаек не пускали. Я счастлив, что у меня были такие родители, потому что вместо узкой и традиционной жизни белого человека в Азии я жил с китайцами и говорил на их языке раньше, чем на своем, и их дети были моими первыми друзьями.


Разве я не видел достопримечательностей, которые не должны видеть дети, и не слышал разговоров, не предназначенных для детских ушей? Если и видел, то не могу вспомнить. Я видел бедных и голодающих людей в голодный год, но мои родители попросили меня оказать им помощь, и я рано узнал, что беды и страдания всегда можно облегчить, если есть желание сделать это, и в этом знании я находил спасение от отчаяния на протяжении всей своей жизни. Часто я видел прокаженных, их плоть была съедена с костей, и я видел мертвых детей, лежащих на склонах холмов, и диких собак, грызущих их плоть, и я видел достаточно негодяев и слышал, как ругался рич, когда ссорились мужчины и женщины. Я не могу вспомнить ничего дурного из этих зрелищ и звуков. Мертвые научили меня не бояться их, и мое сердце стало только нежнее, пока я прогонял собак, как мог. Лучше рано узнать о неизбежных глубинах, ибо тогда горе и смерть займут должное место в жизни, и человек не будет бояться.


И сколько радости я увидел и с кем поделился! Наши китайские друзья приняли меня в свои дома и жизни, и та удивительная простота, которая является результатом долгой жизни, смягчила все их отношения со мной. Доброта слуг была домашним теплом, как и дружелюбие наших китайских соседей. Их смеющееся любопытство, их беззастенчивое незнание наших западных обычаев, их удовольствие видеть наш дом, то, что мы ели и как одевались, - все это было частью дневного развлечения. Если мой вид и отличался от их, я никогда не чувствовал этого так сильно, и я не разглядел в них ни малейшей неприязни к тому, кем мы были.


За многое из этого я должен поблагодарить своих родителей, которые по-своему спокойно не делали различий между народами. Мы были единственной миссионерской семьей, которую я знал в те дни, которая пригласила китайских гостей переночевать в нашей гостевой комнате и поесть с нами за одним столом. Я уверен, что отчасти это произошло потому, что мои родители сами были культурными людьми и привлекали к себе китайцев, похожих по характеру и происхождению. Им не нравился грубый и невежественный китаец так же сильно, как им не нравился такой человек, будь он белым или даже американцем, и поэтому на их примере мы рано научились судить о мужчине или женщине по характеру и интеллекту, а не по расе или секте. Такие ценности существовали, и они были естественны и для китайцев тоже.


Как мне снова вызвать в воображении те дни детства? Я вставал рано утром, потому что этого требовал мой отец. Он вставал в пять часов и, приняв ванну и одевшись, целый час молился в своем кабинете. Тогда он ожидал увидеть семью, ожидающую его за столом для завтрака. Если бы там никого не было, он бы не сел в конце нашего овального обеденного стола из тикового дерева, этого предмета мебели, который навсегда останется в моей памяти. Там он стоял, высокий и неподвижный, его голубые глаза смотрели через комнату на пейзаж за высокими окнами. Когда маленькая девочка поспешила через дверь и, задыхаясь, скользнула на свой стул, он сел, а вместе с ним и все мы. Затем Он попросил благодати, не небрежно бормоча, а помолчав мгновение. Торжественным голосом, свойственным его молитвам, он попросил божественного благословения и всегда просил, чтобы эта пища укрепляла нас для исполнения Божьей воли.


Сама еда была простой, но мне кажется, она всегда была вкусной. По утрам, за исключением лета, у нас были апельсины, прекрасные сладкие апельсины, которые привозили на корабле с носильщиком из Фукиена, где растут такие апельсины, каких я нигде не видел, хотя я видел даже апельсиновые рощи Калифорнии. Потому что у нас было огромное разнообразие апельсинов. Были кантонские апельсины с плотной кожурой на зиму, и была дюжина сортов мандаринов, и были большие апельсины с рыхлой кожурой, но лучшими из всех были медовые апельсины, mi chü, которые приходили в сезон китайского Нового года в конце января или феврале и часто присылались нам в качестве новогодних подарков. Кожица легко отделялась от них, и внутренние части отделялись от прикосновения, каждая была настолько наполнена сладким соком и тонкой ароматной мякотью, что есть этот фрукт было для меня одним из величайших удовольствий. Я помню, на буфете всегда стояла тарелка с апельсинами во время их долгого сезона, и мы ели их, когда хотели, обсасывая, если кожура была тугой.


Когда закончились апельсины, у нас была мушмула, эти ярко-желтые шарики с нежной мякотью, окруженные коричневыми косточками внутри, а затем появились абрикосы, не одного сорта, а нескольких, и, возможно, свежие личи, привезенные с Юга, и иногда лесная клубника в ее короткий сезон. Когда созрели персики, лето было в самом разгаре. Самыми ранними персиками были кроваво-красные, огромные и слегка терпкие, затем появились желтые и сладкие плоские, и, наконец, огромные белые персики, которые были лучше всех. Моя мать консервировала их по-американски, покупая банки у Монтгомери Уорда и Сирса Робака. Конечно, у нас были бананы, ананасы и дыни многих видов, арбузы, красные, белые и желтые, и маленькие сладкие золотистые мускусные дыни. Дыни были летними фруктами, и мы ели их свободно, но никогда, если их резали на улицах, поскольку мы знали, что мухи - смертельные враги, разносящие в своих крошечных коготках дизентерию, холеру и тиф. Годы спустя мне потребовалось некоторое время, чтобы вынести вид мух в моей собственной стране, потому что я почему-то не ожидал увидеть их и здесь. И позвольте мне не забывать о множестве сортов хурмы, которые были готовы к употреблению поздней осенью. Лучшие из них, большие золотистые без косточек, привезены с Севера, где они созревали в теплой золе угольных печей, но мне очень понравились и наши маленькие, со сладким соком, с алыми косточками. Из Пекина привезли также сушеную хурму, посыпанную сахарной пудрой, большую и плоскую, как блинчики.


После фруктов на завтрак у нас всегда была особая каша, изобретенная моим отцом. Ее готовили из цельной пшеницы, и слуги мололи ее дома на китайской каменной квершлаговой плите. В наши дни я много слышу от диетологов о превосходстве злаков медленного помола, но я узнал об этом давным-давно от китайцев. Все зерно там перемалывалось вручную на каменных кверхах, и хлеб был восхитительным. Наша каша тоже была восхитительной. Моя мать слегка обжаривала тщательно промытую пшеницу перед ее измельчением, и когда каша готовилась в течение длительного медленного процесса, у нее был поджаренный вкус. Мы ели его с сахаром и белыми сливками из буйволиного молока, которые богаче коровьих. Это было сытное блюдо, за которым следовали яйца и горячие булочки или бисквиты, потому что моя семья приехала с американского Юга и редко ела хлеб холодным. Кофе для взрослых был неизбежен, но моя мама покупала цельные кофейные зерна с острова Ява и молола их в маленькой квадратной деревянной мельнице с железной ручкой. Я пил воду, кипяченую и прохладную.


Завтраки всегда были плотными и американскими, потому что мои родители много работали и ожидали, что их дети будут делать то же самое, но два других приема пищи были менее сытными. К этим блюдам я была равнодушна и обычно ела сначала в помещении для прислуги, к ужасу моей матери, которая удивлялась моему частому отсутствию аппетита, по-видимому, даже не догадываясь о его причине. Еда для прислуги была простой, но вкусной. Действительно, рацион бедных в Китае отличался своим вкусом, если не разнообразием, которое было у более богатых людей. Даже их завтрак мне понравился намного больше, чем мой собственный. В наших краях это была рисовая каша, которую подавали очень горячей с несколькими небольшими блюдами из соленой рыбы, соленой сушеной репы и маринованной зелени горчицы, а также время от времени с яйцом, сваренным вкрутую и разрезанным на восемь частей. Полуденная трапеза для слуг была самой лучшей, и ее я ел достаточно сытно и так часто, как только осмеливался. Это был рис, приготовленный сухим и легким, тарелка какого-то супа, еще одна тарелка с китайской капустой и творожным соусом из свежей белой фасоли и еще одна с кусочком мяса или птицы. Нам не понадобился десерт, поскольку фрукты и сладости считались лакомством между приемами пищи. Ночью я ужинал наедине со своей амой, причем тайно, задолго до нашего собственного семейного ужина. Мы ели остатки с полудня или пили суп, приготовленный из подрумяненного риса на дне большой рисовой кастрюли.


Годы спустя, когда я уехал жить в Северный Китай, но это было в другом мире, я ел не рис, а пшеничный хлеб с овощами и редкими кусочками мяса. Крученые крекеры, похожие на перышки, соленые, но не сладкие, на завтрак с чаем, финиками и хурмой вместо фруктов или поджаренным хлебом толщиной с бумагу и диаметром в фут, обернутым вокруг измельченного чеснока. На второй прием пищи за день, поскольку в Северном Китае люди едят только два раза в день, за исключением сезона сбора урожая, мы ели лапшу или хлеб, поджаренный на углях и посыпанный кунжутом семечки, или приготовленные на пару булочки с начинкой из рубленого мяса и чеснока, или вареные клецки, очень маленькие и нежные, с начинкой из кусочков мяса и свежего имбиря, или с рубленым шпинатом и фасолевой вермишелью. Я ни в малейшей степени не тоскую по прошлым мирам, потому что живу настоящим, и все же я ближе всего к ностальгии, когда думаю о разнообразии китайской кухни. В каждой провинции были свои фрукты, овощи и блюда, и каждый город был знаменит тем или иным блюдом, и у каждого ресторана было свое фирменное блюдо, а у каждой семьи - свои личные рецепты, и никто не думал о еде и приготовлении пищи ни с чем, кроме лирического удовольствия.


Как-то вечером, сидя с китайскими друзьями здесь, на моей собственной террасе в Пенсильвании, мы вместе вспоминали несколько самых известных блюд мира нашего детства — рыбный суп из реки Хуанхэ, который так вкусно готовят в Чинг-чау, шад на пару из Западного озера, вяленую рыбу и говядину из Чанг-ша, соленую рыбу Чао-чау с ароматом цветов сливы, крабов на пару из Сучжоу, кисло-сладкую рыбу по-пекински и сушеные креветки из озера Тунг-тин.


Что касается вин, то лучшим, как мы согласились, было вино "Шао-син" из Чекяна, затем вино "Мао-тай" из Квайчоу и дистиллированный ликер "фенчоу" из Шанси. Что касается чаев, то нашим любимым был зеленый чай Лунцзин из Чекяна, а также чай Пу-êrh из Иньнаня, сорванный с горы под названием Пу-êrh, и красный чай Чи-мен, и зеленый чай Лин-ан из Анкинга, или чай с жасмином и железным Лох-ханом из Фучжоу, и чай с хризантемой Ханьчоу.


Что касается фруктов и овощей, то их так много, что можно упомянуть лишь очень немногие. Мы говорили об апельсинах из Синьхуэя в Квангтуне, пумело из Ша-тянь в Кьянси, таро из Ли-пу, красных и белых финиках из чоу в Шангтуне, яблоках Чефу и грушах Таншань, арбузах и винограде из Синьцзяна, шанхайских мускусных дынях и пекинской хурме, апельсинах с кумкватом из Фучжоу и оливках из провинции Квангтунг , побеги бамбука и грибы Южной Хунани, а также грибы Калган, орехи личи Хо-пу и корень нанкинского лотоса.


Но нельзя полностью забывать и о других блюдах, таких как, например, копченая курица по-Техоу, молодой голубь, приготовленный на пару по-кантонски, соленая утка по-Нанкински, жареная утка по-пекински, кантонская курица на три вкуса, хэш по-Фучоу, ветчина по-кинг-хуа, маринованная соленая зелень по-сычуаньски, корнеплод из Западного озера, летний напиток по-пекински, приготовленный из кислого чернослива, грибное масло из Южной Хунани, рисовая мука из Квай-линя, бобовый творог и соус из Анкинга в провинции Анхвэй.


И мы остановились на этом только потому, что нельзя продолжать вечно.


Праздничными днями были дни, когда нас приглашали на свадьбы и дни рождения, и тогда в меню входило множество различных блюд, каждое из которых было доведено до совершенства гурманами столетиями. Китайцы всегда были гурманами. Внешний вид блюда, его текстура и вкус - это темы для бесконечных разговоров и сравнений. Богатый человек будет платить своему повару жалованье принца, и все же он будет смиренно прислушиваться к критике своих друзей по поводу поставленного перед ними блюда, ибо в Китае кулинария - это чистое искусство в его самой фундаментальной и приносящей удовлетворение форме, и когда блюдо критикуют те, кто знает все, каким оно должно быть, никто не может обидеться, поскольку в критике искусства нет ничего личного.


Один важный момент — лучшие блюда всегда были сезонными, а также местными. Я большой сторонник сезонов. Даже здесь, в моем собственном мире, я не испытываю пристрастия к сладкой кукурузе в январе или клубнике в ноябре. Подобные сезонные уродства вызывают у меня отвращение. Я хочу получить кукурузу в августе, молодую и зеленую, и я не хочу, чтобы она сохранялась дольше, чем положено, потому что, по справедливости, должна наступить очередь других овощей. В наши дни заморозка неизбежна, и у меня есть все необходимое, но я равнодушен ко всему этому делу, и, будь моя воля, я бы никогда не стал есть блюдо не по сезону. Индейка должна появиться на День благодарения и на Рождество, а в другое время для меня эта птица не существует.


Итак, в моем самом раннем мире я ел лепешки из рисовой муки на Новый год, но никогда не думал о них в другое время, а весной я ел клейкий рис, завернутый в зеленые листья речного тростника и приготовленный на пару, и с ним сваренные вкрутую утиные яйца, соленые и нарезанные ломтиками, или, если мне хотелось сладкого, то с красным сахаром, который, как я знаю теперь, богат витаминами, но который я ел тогда просто потому, что это было вкусно. А летом мы ели крабов с горячим вином, но не осенью, когда они были опасны, и единственным деликатесом, которое мы, дети, ели в любое время года, были ячменные ириски, посыпанные кунжутом, которые продавал странствующий продавец ирисок, блуждая по узким земляным дорогам наших холмов и долин. Что бы я ни делал, был погружен в свои книги или играл в игры в высокой траве за воротами, когда я услышал звон его маленького бронзового гонга, в который ударяли крошечным деревянным молотком, который он делал, держа гонг и молоток в одной руке, я собрал несколько медных монет из своего магазина и побежал, чтобы поманить его. Ириски, посыпанные мукой, чтобы не были липкими, лежали большим круглым куском на крышке одной из корзин, которые он нес, подвешенные на бамбуковом шесте через плечо. Когда мы поспорили о размере куска, который я мог бы купить на свои монеты, каждая из которых стоила десятую часть пенни, он взял свою острую стамеску и отколол кусочек. Это была восхитительная сладость, застывающая во рту, стойкая и очень полезная, поскольку в ней не содержался белый тростниковый сахар.


Одним из преимуществ совместного потребления пищи бедняками и того, какими щедрыми они всегда были, было то, что я ел коричневый рис, коричневую муку и коричневый сахар. Однако странная человеческая страсть к белизне владела и китайцами, и когда бедняк становился богатым, что случалось с ним так же часто, как и с другими людьми, он сразу же начинал есть белый шлифованный рис, муку и белый импортный тростниковый сахар и удивлялся, почему он не чувствует себя так хорошо, как раньше, в дни своей бедности. И хотя меня жалели за мои голубые глаза и желтые волосы, моя белая кожа всегда была хвалили, и считалось несчастьем, если дочь в китайской семье рождалась с коричневой кожей вместо кожи светло-кремового цвета. Северные китайцы высокие и светловолосые по сравнению с темнокожими низкорослыми смуглыми жителями Юга, и поэтому женщинами Севера очень восхищаются, хотя в Сучжоу есть своя доля красивых девушек, и, должно быть, всегда была, поскольку старые китайские книги полны их восхвалений. Я нахожу такое же стремление к белизне здесь, в моем нынешнем мире, где темнокожий негр попытается жениться на более светлой, и где мне сказали, что джентльмены, естественно, предпочитают блондинок. Мой друг объяснил это на днях, сказав, что желание всех людей - это яркость солнца, а их страх - это ночь и темнота. Я сомневаюсь, что это имеет такое глубокое антропологическое значение, но это может быть так.


На протяжении всех тех долгих и славных дней моего раннего детства всегда было на что посмотреть и чем заняться. За стенами нашего комплекса, ворота которого никогда не запирались, кроме как на ночь, продолжалась теплая и переменчивая жизнь. Мой отец часто путешествовал, но моя мать не оставляла своих детей, и когда ей нужно было уезжать, мы отправлялись с ней. Это также означало, что к ней приходило много посетителей, китайских леди, которым было любопытно познакомиться с иностранцем и посмотреть чужой дом, и их моя мать серьезно провела по нашему простому дому, где на самом деле больше ничего не было чудеснее, чем швейная машинка, но там все казалось странным и потому прекрасным для глаз, которые видели только старинную обстановку обычного китайского дома. Мои собственные друзья приходили и уходили, и нашим любимым местом для игр был склон холма перед воротами, где трава пампасов росла высоко над нашими головами. Здесь, в зеленых тенях, мы однажды изображали джунгли, а на следующий - домашнее хозяйство. Или мы играли на пшеничной соломе в маленькой конюшне, где мой отец держал свою белую лошадь. В солнечном уголке южной веранды я провел много зимних дней за чтением в одиночестве, и в этом месте я читал и перечитывал наш сборник Чарльза Диккенса, подкрепляясь тем временем апельсинами или арахисом. Здесь позвольте мне сказать, что, на мой вкус, мы, американцы, портим наш арахис из-за чрезмерной обжарки. Арахис должен быть не коричневым, а кремово-белым, обжаренным ровно настолько, чтобы убрать грубоватый оттенок землистого вкуса, и не до тех пор, пока он не станет похож на кофейные зерна.


Для разнообразия и волнения мы изредка отправлялись на пикники в горы или на Золотой остров, где жил великан, от вида которого у меня замирало сердце, когда я смотрела в его толстое невыразительное лицо. Он находился во внутренней комнате огромного и знаменитого буддийского монастыря, огромная фигура в сером одеянии священника, восемь с половиной футов ростом и пропорционально широкоплечий. Он сидел, положив огромные руки на колени, и не вставал, пока ему не платили за это. Даже тогда он не всегда вставал, чтобы показать нам, какой он высокий, потому что часто бывал в угрюмом настроении и все равно оставлял деньги при себе. Если мне и снились кошмары, то они были о том отвратительном гигантском священнике.


Золотой остров - одно из знаменитых мест китайской истории, и его посетил Марко Поло. Давным-давно он перестал быть островом, потому что река изменила свое русло и оставила его стоять на суше, а исторические храмы и монастыри, некогда принадлежавшие императорам, в мое время представляли собой лишь остатки императорской зеленой и желтой фарфоровой плитки династии Мин. Однако пагода все еще стояла, элегантная и грациозная на фоне неба.


На реке был больший, но менее известный Серебряный остров, и для пикника там была экспедиция, потребовавшая найма лодки, чтобы перевезти нас туда и обратно, и нам пришлось потратить день на поездку. Тем не менее, это был захватывающий мир, потому что узкая тропинка цеплялась за крутые скалистые утесы, и когда я взобрался на вершину и посмотрел вниз на желтые водовороты реки, здесь широкой, как море, я испытал приятный ужас.


Китайский лунный год также был богат сокровищами праздничных дней, в каждом из которых было свое особое лакомство, которое нужно было приготовить и съесть, и в каждом были свои особые игрушки и восхитительные занятия. Так, на Праздник Фонарей наши верные слуги купили нам бумажных кроликов, запряженных на маленькие колесики и подсвеченных изнутри свечами, или цветы лотоса и бабочек, или даже лошадок, разделенных надвое, одну половину которых я носил спереди, а другую привязал к спине, так что я был похож на лошадь, идущую в темноте, к моей великой радости. А весной были воздушные змеи всех мыслимых форм, и иногда мы делали их сами из расщепленного тростника, рисовой пасты и тонкой красной бумаги, и мы проводили дни на холмах, наблюдая за огромными и замысловатыми воздушными змеями, которыми управляли даже взрослые мужчины, могучим драконом или тридцатифутовой многоножкой, или пагодой, для поднятия которой требовалась дюжина человек. Мы играли с птицами в клетках и с птицами, которые могли говорить, если мы учили их достаточно тщательно, с черными попугаями ара и сороками в белых плащах, или у нас были соловьи для музыки. Мы слушали странствующих рассказчиков , которые били в свои маленькие гонги на проселочных дорогах или останавливались ночью в деревнях и собирали свои толпы на гумне. Мы ходили смотреть на труппы бродячих актеров, которые ставили свои пьесы перед храмами далеко или поблизости, и таким образом я рано изучил историю Китая и познакомился с героями веков. Китайский Новый год, конечно, был венцом всех радостей этого года, и в тот день два мира моего детства были близки к встрече, потому что мы обменялись подарками с нашими китайскими друзьями и получили звонки и отправились на зов, одетые в самое лучшее, кланяющиеся и желающие “Счастливого Нового года и богатства”, куда бы мы ни пошли. Такие занятия и удовольствия принадлежали моему китайскому миру, в который мои родители редко входили со мной, поскольку они оставались иностранцами, тогда как я на самом деле не был иностранцем ни по моему собственному мнению, ни по чувствам моих китайских друзей.


И все же на границе моего китайского мира всегда был другой мир, белый мир, а у белого мира были свои праздники и удовольствия. Хэллоуин, например, я добросовестно отмечала с фонариком-джеком, сделанным из желтой китайской тыквы, а добрые китайские соседи притворялись испуганными, когда октябрьской ночью в их окнах появлялось огненное ухмыляющееся лицо. Рождество тоже было иностранным праздником, семейной радостью, такими же были Четвертое июля и День благодарения. Мои родители тщательно соблюдали все такие дни и учили нас, что они означают. И это были не все. Когда Приближался день рождения королевы Виктории, и каждая американская, а также любая другая белая семья получили приглашение в Британский клуб, заброшенный маленький дом на холмах, окруженный небольшим ипподромом для пони. В День рождения Королевы Клуб обрел достоинство. Зал был украшен британскими цветами, задрапированными вокруг черно-белого портрета королевы Виктории, пухлой и суровой на вид маленькой женщины, и мы все сидели на скамейках, смотрели на нее и слушали речь британского консула и дипломатические ответы других консулов, обычно только американских и французских.


Затем мы встали и спели “Боже, храни королеву” так сердечно, как только могли, хотя я никогда не мог понять, почему мелодия была такой же, как “Моя страна, и #700 Это для тебя”, а после был подан чай, очень английское угощение из булочек с маслом и джемом, горячего индийского чая и сладкого печенья, и дети, их было с полдюжины или около того, участвовали в забегах и получали призы. Мои воспоминания об этих белых детях таковы, что они всегда были изможденными и бледными и бегали так вяло, что победить было легко, и побеждал я, будучи смуглым и сильным, пока моим родителям не стало стыдно за то, что я взял так много призов.


“И в День рождения королевы тоже!” - укоризненно прошептала мне мама. “Ты должен позволить английскому ребенку победить”. Но я не мог сделать меньше, чем мог, даже для Королевы.


Тот ранний мир казался таким же стабильным, как солнце и луна, и все его пути были мирными. И все же, прежде чем мне исполнилось восемь лет, даже я мог понять, что этому может прийти конец. В Пекине у вдовствующей императрицы возникли проблемы со своим наследником, ее приемным сыном, молодым императором Кван-хиü. Родители единственных сыновей сочувствовали ей, особенно если такие сыновья были своенравными, красивыми, умными, бунтарскими юношами. Я слышал, как в моей собственной семье обсуждали молодого Императора, и подумал о своем брате, на одиннадцать лет старше меня, которого я едва знал, потому что его отправили в колледж, когда мне было всего три. Иногда он тоже доставлял неприятности, и я знала, что моя мать часто не спала, когда он не писал, и она не могла знать, что с ним происходит в далекой Америке.


Мы все знали о молодом императоре, поскольку его жизнь с самого начала была драматичной. Когда вдовствующая императрица вошла в Императорский дворец, она вскоре стала любимой наложницей императора Сянь-Фэна. И все же она была настолько тактична и грациозна в его доме, что даже его супруга, Первая императрица, не ревновала к красивой обходительной девушке. Когда она родила сына, ее возвели в ранг Западной императрицы, причем Первой императрице был присвоен титул Восточной. Две императрицы оставались друзьями в общей сложности двадцать пять лет, и в нашей сельской местности ходила легенда о том, что эти две дамы, жены одного мужчины, ни разу не поссорились за все это долгое время. Они были очень разными, поскольку восточная императрица была тихой и уединенной, прекрасным ученым и настоящим знатоком искусства, музыки и литературы, в то время как Западная императрица, которая стала регентом после смерти императора, была хорошим руководителем, активным во многих отношениях и интересовалась политической жизнью.


Император погиб очень странным и трагическим образом во время Войны Стрел, но задолго до моего рождения, так что я знал об этом почти как легенду от моего наставника-конфуцианца, мистера Куна, который должен был всего лишь научить меня читать и писать по-китайски. Поскольку он любил поговорить, а я любила слушать мелодичный поток его прекрасного пекинского языка, я знала все о Войне со Стрелами. Это была маленькая война, и я сомневаюсь, что многие жители Запада даже слышали о ней, однако это был один из тех инцидентов, которые кажутся незначительными, но в результате которых происходят могучие события. Где-то между 1850 и 1860 годами несколько предприимчивых китайских торговцев купили небольшое судно, назвали его "Стрела" и зарегистрировали под английским флагом в Гонконге. Затем они вели торговлю в южных водах, которая называлась честной торговлей, но определенно попахивала пиратством, и поскольку вице-король одной из южных провинций хотел избавить побережье от нашествия пиратов, он захватил "Стрелу" среди других кораблей, спустил английский флаг и посадил китайскую команду в тюрьму.


Британцы услышали об оскорблении их флага и немедленно разозлились, после чего вице-король, напуганный предыдущими опиумными войнами с Великобританией, отправил закованных в цепи заключенных в британское консульство, но забыл извиниться за флаг, который, несомненно, он считал просто куском ткани. У китайцев не было священных ассоциаций с флагами, и они смотрели на них не более чем как на декоративные знамена. Однако британский консул пришел в ярость и отослал людей обратно, после чего обеспокоенный вице-король приказал обезглавить их всех за то, что они причинили столько проблем.


После этого Британия снова объявила войну, схватила китайского вице-короля и отправила его в Индию, где он умер в изгнании. Франции, России и Америке было предложено присоединиться к Великобритании в новой войне, но только Франция согласилась, используя в качестве оправдания тот факт, что недавно в провинции Кванси был убит французский миссионер. Иностранные войска двинулись маршем на Пекин, и император с императрицей и их маленьким сыном бежали в Джехол, расположенный в сотне миль отсюда. Там император внезапно умер, и молодая западная императрица осталась наедине с наследником.


У нее не было времени на скорбь. В такой момент всегда была вероятность, что недовольные люди могут отнять трон. Пока брат покойного императора, принц Гун, все еще находясь в Пекине, убеждал захватчиков заключить договор, хотя и не раньше, чем был сожжен прекрасный Летний дворец за городом, решительная западная императрица быстро вернулась, чтобы убедиться, что ее маленький сын Тун Чжи занял место своего отца. С тех пор она никогда не переставала держать свою твердую руку на троне.


Ей нужна была твердость, и она знала это. Никто лучше нее не понимал, что времена были опасные. Западные державы оказывали сильное давление на Китай как на еще одно колониальное владение, и маньчжурская династия умирала. Сянь-Фэн был слабым императором, а наследник был ребенком. Ей нужно было быть сильной и найти сильных мужчин, которые помогли бы ей. Принц Кун и две императрицы были назначены регентами, но принц Кун был слишком способным мужчиной, и сильная молодая западная императрица вскоре почувствовала, что именно он был настоящим правителем. Она свергла его, и после этого она и кроткая восточная императрица были регентами, пока Тун Чжи не исполнилось семнадцать. Затем она женила его на прекрасной маньчжурской девушке по имени Алуте.


В наши дни, в этом западном мире, в котором я сейчас живу, брак Елизаветы Английской и Филиппа воспроизводит в современных терминах ту старую и прекрасную историю любви Тун Чжи и Алюте. Тогда, как и сейчас, радовалась целая нация, и западная императрица, ставшая вдовствующей императрицей, планировала передать регентство своему сыну. Она страстно желала внука, чтобы трон был в безопасности. Однако прошло три года без ребенка, а затем внезапно молодой Император был поражен оспой и умер. Трон снова опустел.


И снова не было времени для печали. Во дворце, столице и нации существовала сильная партия, желавшая сместить двух маньчжурских императриц и посадить на трон китайца. Вдовствующей императрице снова пришлось действовать быстро. Она послала за своим великим полководцем Ли Хун-чаном, находившимся в то время в городе Тяньцзинь, в восьмидесяти милях отсюда, и приказала ему привести в Запретный город четыре тысячи своих лучших людей верхом на лошадях и с артиллерией. Через тридцать шесть часов, точно в запланированный момент, они прибыли, и никто снаружи еще не знал, что Император мертв. У мужчин во рту были деревянные удила, чтобы они не разговаривали, а металлические сбруи лошадей были обернуты тканью для тишины.


Как только вдовствующая императрица узнала, что у нее есть военная поддержка, она прокралась из дворца в дом своей сестры, подняла с кровати своего старшего племянника, маленького мальчика трех лет, и забрала его, спящего, с собой во дворец. Когда наступил рассвет, она провозгласила его своим наследником, на троне снова был Император, и маленький мальчик стал императором Кван-хс ü.


Все это было для меня только историей, потому что это случилось до моего рождения. На самом деле я знал, какие неприятности доставил Кван Хи ü теперь, когда он стал Императором. Я полагаю, вдовствующая императрица уже мечтала о чем-то вроде выхода на пенсию и наслаждения жизнью, поскольку у нее было много интересов и развлечений. Ей нравилось рисовать, и если бы у нее была свобода посвятить себя искусству, она могла бы стать известной. Она была прекрасным каллиграфом, любила цветы, у нее был магнетический и чарующий подход к птицам и животным, так что она могла уговорите диких птиц слетаться к ней на зов, а цикад сесть ей на запястье, пока она поглаживает их указательным пальцем. У нее была глубокая любовь к природе, и ей нравились некоторые виды дворцов, особенно перестроенный Летний дворец, и, я думаю, она была бы рада оставить государственные дела своему приемному сыну. Но она не обманывала себя. Он тоже был импульсивным и слабым, и хотя она предоставила ему лучших учителей, он был неспособен мыслить и планировать как государственный деятель. Более того, и это действительно ужаснуло ее, он казался околдованным обычаями Запада. Это началось в его раннем детстве, в манере, которая казалась достаточно невинной. Евнухам, которые были его слугами, было трудно развлечь одинокого маленького мальчика, оторванного от дома и семьи, и они обыскали город в поисках игрушек. Но ему надоели воздушные змеи, глиняные куклы, бумажные фонарики и свистульки, и наконец один из евнухов вспомнил, что в столице есть магазин иностранных игрушек, который держит датчанин, который закупил несколько западных игрушек для детей из семей иностранной миссии. Туда отправились императорские евнухи и купили игрушечный поезд для маленького императора, волшебную игрушку, которую можно было заводить и запускать. Он был в восторге от этого, и они, бедняги, обрадованные и успокоенные тем, что нашли что-то, что могло развлечь их крошечного повелителя, снова и снова спешили в лавку, пока изумленный датчанин не обнаружил, что находится на пути к богатству. Были куплены все мыслимые безделушки и игрушки, и, наконец, он объехал европейские страны, чтобы найти что-то новое для маленького императора.


Таким образом, с ранних лет Кван хс ü верил, что с Запада пришли странные и чудесные предметы, которые в его собственной стране не умели изготавливать. Когда он стал старше, он прочитал о машинах и железных дорогах, и он захотел изучать науку, и он начал мечтать о реформировании своей страны и о том, чтобы сделать Китай таким же современным, как страны Запада. И он не был единственным. Были люди, которым снились те же сны, и двое из них были личными наставниками Императора. Неизвестные императрице, они поощряли своего молодого правителя воображать себя главой огромного современного народа, нового Китая, и они пытались склонить его к первому ужасному шагу к его полной власти. Это было убийство вдовствующей императрицы, его приемной матери.


Здесь был сюжет шекспировской драмы. Молодой император разрывался между верностью великой женщине, которая принесла его на своих руках в Императорский дворец, и своей искренней верой в то, что Китай необходимо изменить. Он любил императрицу и восхищался ею со всей силой традиции, которая приучила его повиноваться ей не только как своему суверену, но и как приемной матери, и сыновнее благочестие делало его совесть нежной. И все же он достаточно ясно видел то, чего не хотела она, что Китай окажется в опасности, если не проведет модернизацию, чтобы защитить себя. Голодные западные державы обгладывали ее побережья и внутренние реки, и у нее не было ни боевых кораблей, ни армий, с помощью которых можно было бы отбиться от них. Это была эпоха империи, и любая страна, недостаточно сильная, чтобы защитить себя, считалась справедливой добычей для строителей западной империи. Но Китай никогда не строил армию или флот, поскольку она не нуждалась в такой обороне. Сила ее высшей цивилизации до сих пор побеждала каждого захватчика.


“Нас разрезают на куски, как дыню”, - простонала старая императрица, и это действительно было так, и все же она не могла доверять порывистому молодому императору. Она была отчасти оправдана, поскольку в порыве реформаторской энергии, как только он стал императором, в течение ста дней он разослал по стране десятки указов, объявлявших о создании новых школ при храмах, новых железных дорогах, новых законах и обычаях. Все должно было измениться, и немедленно.


Люди были в замешательстве, и во дворце немедленно возник глубокий раскол. Старые принцы сказали вдовствующей императрице, что порядок должен быть восстановлен. Современные советники императора и его реформаторы должны быть разгромлены и убиты. Император, сказали они, должен быть обуздан.


Когда вдовствующей императрице пришлось действовать, она действовала быстро. Хотя я был ребенком и жил далеко, в другой провинции, я помню ужас моих родителей и наших либеральных китайских друзей и удовлетворение наших консервативных китайских друзей, включая моего наставника, мистера Кунга, когда однажды ранним утром мы услышали новость о том, что государственный переворот молодой император был взят в плен и заперт на острове, что Юань Шихкай, командующий новой китайской армией, обученной на Западе, покинул императора, чтобы перейти на его сторону вместе с вдовствующей императрицей, что шестеро реформаторов были убиты и только двое лидеров, Кан Ювэй и Лян Ци-Чао, сбежали. В тот день странная тишина воцарилась в нашем регионе и, несомненно, распространилась на всю страну. Что теперь должно было произойти? В течение следующих нескольких недель стало очевидно, что иностранные правительства ничего не предпримут. Мнения разделились, но в целом они были на стороне вдовствующей императрицы и консервативной партии. Иностранные правительства не приветствовали реформы, которые могли бы подтолкнуть народ Китая к осознанию того, что происходило.


Первый указ, который мы получили в следующий раз, был подписан императором, но все знали, что императрица написала его и разослала поверх его имени и императорской печати. Оно было достаточно умеренным, мягко говоря, реформы продвигались слишком быстро, и люди впадали в замешательство.


“Нашим настоящим желанием, ” резонно заявлял эдикт, “ было упразднить лишние должности ради экономии; тогда как, напротив, мы обнаруживаем, что за границей распространяются слухи о том, что мы намерены полностью изменить обычаи Империи, и, как следствие, нам стали поступать бесчисленные предложения о реформе. Если бы мы позволили этому продолжаться, никто из нас не знал бы, до чего дойдет дело. Следовательно, если мы не поспешим ясно выразить наши нынешние пожелания перед всеми, мы очень опасаемся, что мелкие чиновники и их подчиненные построят свою собственную конструкцию на том, что было приказано раньше, и создадут брожение среди обычного спокойствия людей. Это действительно будет противоречить нашему желанию и сведет на нет наши реформы по укреплению и обогащению нашей империи ”.


Затем последовало аннулирование всех указов молодого Императора за последние сто дней, и мы узнали, что Достопочтенный Предок снова воссел на трон и получил полную власть.


В 1900 году, когда мне было восемь лет, два мира моего детства окончательно разделились. Я связывал их воедино самим своим существованием, я мог ясно видеть их вместе с нашей наблюдательной точки на холме над рекой Янцзы. Иногда по утрам, когда я смотрела за границу с нашей веранды, мои мысли уносились за пределы зеленых холмов и еще более зеленых долин, их прудов, похожих на бриллианты в солнечном свете, за пределы города с темными крышами и яркой широты реки, за пределы моря. За морем была Америка, моя родная земля, о которой я ничего не знал, и поэтому мое воображение играло с фантастической свободой. Все это принадлежало мне, близлежащие холмы и долины, город и река, море и земля моих отцов.


Академически я, конечно, знал, даже в те ранние годы, что я не китаец, и я чувствовал грубую справедливость в том, что уличные мальчишки называли меня “маленьким иностранным дьяволом”, или в том, что они притворялись, когда видели меня, что скоро пойдет дождь, поскольку дьяволы, по их словам, выходят только тогда, когда собирается дождь. Я знал, что я не дьявол, и то, что меня называли таковым, меня не беспокоило, потому что я все еще был в безопасности в своем китайском мире. Если бы эти непослушные дети знали меня, они бы не назвали меня дьяволом, и я просто ответил, что они были детьми черепах — то есть, они были бастардами, замечание, которое заставило их потрясенно замолчать. Мои родители годами не понимали значения этой реплики, и к тому времени я был достаточно взрослым, чтобы самому стыдиться этого.


Однако в 1900 году, в течение весны, прекрасной весенней поры в долине реки Янцзы, я почувствовал, что мой мир неожиданно раскалывается на части. Поток посетителей поредел, и иногда проходили дни, а ни один китайский друг не появлялся у наших ворот. Мои товарищи по играм часто были молчаливы, они не играли с обычной радостью, и в конце концов они тоже перестали взбираться на холм из долины. Даже мои одноклассники не настаивали на том, чтобы разделить со мной место за партой. Я был ребенком, избалованным любовью и подарками, и сначала я был сбит с толку, а затем жестоко ранен, и когда моя мать увидела это, она объяснила мне, как могла, что происходит. Это не имело никакого отношения к американцам, сказала она, потому что, конечно, мы никогда не были жестоки к китайцам и не захватывали их земли или речные порты. Другие белые люди творили зло, и наши друзья, как она мне обещала, понимали это и не ненавидели нас. Действительно, они относились к нам так же тепло, как и раньше, только не осмеливались показать свои чувства, поскольку их обвинили бы. Наконец я понял, что всех нас, иностранцев, свалили в одну кучу жестоким образом, что иногда люди могут усыновлять по особым и временным причинам, которые не являются реальными причинами, а просто выплеском старой ненависти. Но я никогда не знал, что такое ненависть. Меня никто не ненавидел, и я никогда никого не ненавидел. Я не мог понять, почему нас, которые все еще оставались самими собой и не изменились, следует смешивать с неизвестными белыми людьми из неизвестных стран, которые были тем, кем мы не были, грабителями. Именно сейчас я почувствовал первую и главную несправедливость жизни. Я был невинен, но из-за того, что у меня была светлая кожа, голубые глаза, светлые волосы моей расы, меня ненавидели, и из-за страха перед мной и моим видом я подвергался опасности.


Опасность! Это слово было мне незнакомо. Вредные насекомые и рептилии были опасны, но теперь нам угрожали люди, я и моя семья, а также все белые мужчины, женщины и дети, подобные нам. Ибо из Пекина на Севере в нашу срединную провинцию поползли самые отвратительные слухи о вдовствующей императрице, о той, о ком я тоже научился думать как о Почтенной Прародительнице не только китайцев, но и всех нас, кто жил под ее правлением. Она отвернулась от нас. Поскольку жадные европейцы и англичане обгладывали берега вдоль китайских морей и рек, она, как мы слышали, хотела избавиться от всех белых людей и навсегда запереть от нас ворота Китая. Едва ли ее можно винить, сказал мой серьезный отец, за то, что она разозлилась или за желание освободить Китай от захватчиков и мародеров, и как бы нам понравилось, если бы на нашу собственную страну, Соединенные Штаты, напали чужаки и отняли у нас по крупицам, с помощью изматывающих мелких войн и огромных денежных контрибуций, прав на землю и железные дороги? Он сочувствовал вдовствующей императрице , но его сочувствие не могло спасти нас. Мы должны были занять свое место среди себе подобных, какими бы невиновными мы ни были, и нам пришлось пострадать за их вину.


Я помню тот безукоризненный летний день, когда мы услышали о первой резне миссионеров в Шаньдуне и о том, что маленькие дети были убиты вместе со своими родителями. Именно смерть детей заставила лицо моей матери побледнеть и заставила моего отца решить, что нас всех нужно отослать. До этого он не верил, что вдовствующая императрица могла быть настолько глупа, чтобы довериться Боксерам, этому клану чудовищных самозванцев, которые притворялись перед ней, что они могут с помощью своей тайной магии противостоять иностранному оружию. Потому что это было иностранное оружие, которого она боялась. Она знала, что у нее нет армий или оружия, которые могли бы сравниться с армиями и оружием западных народов, и, отчаянно желая найти средства защиты и возмездия, она позволила себе поверить в магические притязания Боксеров. Но к этому времени истерия бушевала по всей стране. Иностранные державы требовали одной уступки за другой от слабого молодого императора, и люди, это правда, были еще больше напуганы его Стодневными реформами, когда он издал указы, которые, если бы им подчинились, разрушили бы саму структуру их древнего общества. Тем временем Франция захватила Аннам, Англия настаивала на Вэйхайвэе, Франция - на Кванчоу, Германия - на Цинтао, а Россия - на Дайрене. Они назывались “арендованными территориями”, но на самом деле это были колонии. И где были армии и флоты, за которые китайский народ платил такие большие налоги? Было ясно, что деньги были поглощены, потрачены, растрачены не только самой старой вдовствующей императрицей на такие безумства, как мраморная лодка на озере у Летнего дворца, но и через личные сбережения ее чиновников. Когда начали подозревать ее полную вину, она была рада обратить внимание разгневанных людей на грабящих иностранцев, и поэтому она послушалась Боксеров, вопреки советам своих лучших министров. К этому времени у молодого Императора вообще не было власти, поскольку он был заперт, а его помощники обезглавлены или исчезли.


В этот шторм и ярость наше тихое бунгало однажды унесло, как лист в водоворот. Воздух в тот летний день был жарким и неподвижным, и с веранд открывался прекрасный вид на зеленые, как нефрит, долины с их земляными фермерскими домами, затененными ивами. Белые гуси ходили по тропинкам между полями, а дети играли на гумнах, в то время как их родители в синих хлопчатобумажных крестьянских одеждах возделывали поля. За темным городом сияющая река текла к морю. Не было ни единого знака, указывающего на то, что мир изменился. Я помню, хотя мне было всего восемь лет, тот долгий момент, когда я стоял на веранде, глядя на сцену, которая была моим домом, потому что я не знал другого. Это было то же самое, и все же я знала, хоть и была ребенком, что все уже никогда не будет как прежде.


С тех пор над моей головой пролетело полвека и более, две мировые войны и жестокая война в Корее, и все же я вижу себя ребенком на веранде бунгало, которое было давным-давно снесено, лицом к лицу с меняющимся миром. Тогдашние чувства в моем детском сердце, дурные предчувствия и печаль, были достаточно правильными, ибо все произошло так, как я и предполагал.


В тот прекрасный летний день мы покинули наш дом и сели на корабль на одном из крепких пароходов, которые курсировали по Янцзы до Шанхая. В бунгало миссии перед нашим отъездом было много споров. Мои мать и отец нелегко покинули свой пост, и теперь только убитые дети были лучшим аргументом в пользу побега, и даже при этом не было мысли о том, что мой отец сопровождает нас. Он должен был отвезти нас в Шанхай и пробыть там ровно столько, чтобы увидеть, как мы устраиваемся в какой-нибудь скромной квартирке, а затем вернуться одни. Мы оставили дом таким, каким он был, ради него, но моя мать взяла немного фамильного серебра, которое она привезла из своего дома в Западной Вирджинии, и закопала его в углу двора, чтобы сберечь. Давным-давно, в детстве, она усвоила такие уроки, когда во время войны между Штатами ее семья тоже спрятала свои сокровища, но от янки. Теперь я понимаю, что спокойствие, с которым мои родители смотрели в лицо опасности, было результатом их детства в военное время.


Фактическое прощание было совершенно нереальным. Я ходил по дому из комнаты в комнату, говоря себе, что, возможно, я никогда больше всего этого не увижу. Свои книги я не мог взять, за исключением нескольких самых любимых, потому что мы уезжали в спешке. Сигнал к немедленному бегству был давно запланирован. Когда флаг на американском консульстве сменили на ярко-красный, мы должны были уходить, и это произошло в полдень. Но нужно было покинуть не только дом. Я попрощался со своими любимыми местами обитания на нашей территории - большим китайским вязом трех футов в диаметре, на которые я так часто взбирался, и где было мое любимое место, укромный уголок в ветвях, откуда я мог невидимым смотреть вниз на дорогу. Там также была садовая скамейка под бамбуком, куда я ходил читать, и маленькая игровая кухня под верандами. И там были животные, мои фазаны, кролик и старый серый пес Навуходоносор, которого мы называли Наб, скромное, шелудивое, умоляющее, слишком ласковое создание, которое никто не мог любить, кроме меня. Я не мог быть уверен, что кто-нибудь накормит его, когда меня не будет, потому что наша ама отправлялась с нами, и только у нее хватило духу сохранить старине Набу жизнь ради меня.


И все же я не мог поверить, что мне никогда не суждено вернуться. Мой отец был бы здесь, я не мог представить, что его не было в живых, и нужно было выкопать зарытое серебро, и деревья должны были остаться, и постоянные холмы и долины. Когда-нибудь мы вернемся, когда китайцы снова осмелятся полюбить нас. И с неудержимой надеждой я последовал за своей семьей к набережной Бунд и пересек деревянный мост к халку, и после положенных часов ожидания мы поднялись на борт парохода и так были на пути в Шанхай.


Это было путешествие, которое мне понравилось, потому что мы совершали его редко, и я не мог не наслаждаться им даже сейчас. Было что-то восхитительное в опрятности корабля, приятном маленьком обеденном салоне, компактных каютах и одетых в белые одежды китайских слугах. Капитан был шотландцем, потому что мой отец счел разумным сесть на английское судно, а не на одно из судов китайских торговцев, и только когда я увидел Капитана, я почувствовал смущение. Я узнал, что английские капитаны не одобряли миссионеров, особенно гордых и упрямых, таких как мой отец, который не прилагал никаких усилий, чтобы казаться другим, чем он был, суровым Божьим человеком. Больше всего мне нравилось само движение корабля по реке, проплывающие мимо зеленые берега и порты, в которых мы останавливались днем или ночью. Однажды ночью, когда я лежал на своей койке, я слушал, как двухструнная китайская скрипка выводит мелодию, которую я не могу повторить, но которую я помню по сей день как самую завораживающую, которую я когда-либо слышал. Иногда это все еще всплывает у меня в голове, и я пытаюсь прокрутить это снова из той далекой полуночи, из волшебной темноты. Но я не могу ухватиться за это, хотя слышу, как это эхом отдается во множестве клеток моего мозга.


Мы добрались до Шанхая, я знаю это, но после этого в течение следующих месяцев, я думаю, это был почти год, моя память дает сбои. Я вижу сцены четко и по отдельности, но никакой поток не объединяет их вместе. Что бы ни случилось, это кажется случайным и разрозненным, не связанным с моей реальной жизнью. Мы были просто беженцами. В Шанхае было жарко, невыносимо жарко после нашей поездки на вершину холма, но я привык к субтропической жаре, и воспоминание было не о страдании, а об удовольствии. Дома мы ежедневно принимали ванну в жестяной ванне, наполняемой ведрами воды, которые приносил поливальщик. Здесь, в Шанхае, я впервые увидел, как из кранов в стене течет вода. Это было чистое волшебство, самотекущая вода, о которой я слышал от американцев и китайцев, побывавших в Америке. Ванна по-прежнему была из крашеной жести, но она была большой и стояла на широкой неглубокой деревянной платформе, огороженной досками и облицованной жестью, на одном конце которой был слив. Моя мама заткнула слив большой пробкой, а затем пустила прохладную воду в огороженную платформу, и там жаркими днями мы с младшей сестрой играли. Это детское воспоминание, достаточно слабое, за исключением того, что оно отвлекло мой разум от большего горя. Наша маленькая трехкомнатная квартирка находилась где-то в стороне от Баббл-Уэлл-роуд, в тихом тупике, и там я научилась прыгать через скакалку у двух хорошо воспитанных маленьких англичанок по соседству. Но моей любимой соседкой была португальская леди, воплощение доброты, которая жила через два дома по улице, и она часто приглашала меня на чай. Туда я всегда отправлялась с радостью, одетая в свежее белое платье и с завитыми волосами, и я помню, что однажды я так быстро добежала до ее ворот, что упала и сильно поцарапала локоть и прибыла истекая кровью, хотя и не в слезах, а португальская леди перевязала меня огромными бинтами и накормила яствами. Шрам на моем локте все еще остается в память о ее доброте, хотя я давно забыл ее имя.


Чтобы побаловать себя, наша мама или наша ама отвели нас в маленький парк вдоль реки Вангпу, где искусственная горка из камней показалась мне замком восторга, а когда мы поднялись по ступенькам, там, наверху, в гроте, стоял крошечный каменный мальчик, постоянно державший над головой каменный зонтик, с которого капал вечный дождь. Ради чего-то совершенно особенного мы посетили большой парк, где проходили скачки, и там китайцы и белые мужчины смешались вместе с одинаковым рвением к азартным играм. Мы, конечно, не имели к этому никакого отношения. Мы прогулялись по великолепным цветочным клумбам, посмотрели на обезьян в клетках и снова вернулись домой.


Таковы мои слабые воспоминания о том году, когда где-то в Китае начался самый ужасный переворот нашего века, конца которому еще нет и его нельзя предвидеть.


Последний случай того периода беженства запечатлелся в моей памяти. Однажды мы с мамой шли по многолюдной улице, и я не знаю, по какой улице. Там было многолюдно, а впереди меня, как мне показалось, меня душил широкоплечий китайский джентльмен в синем атласном халате и черной куртке без рукавов. Прямо перед моим лицом был раскачивающийся конец его косы, черного шелкового шнура, заканчивающегося большой кисточкой. Жара становилась невыносимой, джентльмен казался неподвижным, и, наконец, в каком-то умышленном нетерпении я сделал то, чего никогда не делал раньше. Я осторожно потянула за кисточку, как бы намекая, чтобы он шел немного быстрее. Он мгновенно обернулся и устремил на меня черный от гнева взгляд. Он не испугал меня, но испугала моя мать. Потому что я увидел, как ее лицо совершенно побледнело, и она быстро стала умолять китайца простить меня.


“Она всего лишь ребенок”, - я помню ее слова. “Но она непослушный ребенок, и я накажу ее. Пожалуйста, не обращай внимания на ее ошибку”.


Джентльмен не ответил, но он не выглядел смягченным, и моя мать увлекла меня прочь, и мы пошли по другой улице.


“Никогда”, - сказала она более строго, чем я когда-либо слышал от нее, - “никогда больше не делай ничего подобного! Это может быть очень опасно”.


Что меня напугало, так это выражение ее лица. Я никогда не видел такого раньше. Она была напугана, боялась китайца! Я никогда в жизни не видел, чтобы она боялась. Это действительно был конец эпохи.


II


Кантон, Огайо,


Август 1953


СЕГОДНЯ МЫ путешествовали по горной местности Пенсильвании, а затем, когда наступил полдень, мы направились на запад, достигли Огайо и к ночи прибыли в этот тихий маленький городок, который был домом Уильяма Маккинли. Американский президент и его жена покоятся в огромной могиле в парке. К могиле ведет длинный лестничный пролет, а у подножия ступеней установлена статуя умершего государственного деятеля.


По любопытному совпадению, Маккинли имел какое-то отношение к моей жизни во втором мире, который последовал после трудных боксерских лет в Китае. Мой отец не был убит, и никто из белых людей в нашей провинции Киангсу не был убит, и то, что это могло произойти, было результатом мудрости и мужества одного человека, нашего вице-короля, который, получив указ вдовствующей императрицы, отказался ему подчиниться. Это было больше, чем милосердие, это было также предвидение, ибо наш вице-король понимал то, чего не понимала или не могла понять наша старая императрица, и это заключалось в том, что никто, даже она, не мог остановить ход времени. Вице-король знал, что не одни белые люди вызвали революцию в Китае. Их присутствие и деяния, скорее злые, чем добрые, только ускорили пробуждение китайского народа. Почему, спрашивали себя люди, у них не было оружия, чтобы противостоять высокомерию и грабежу захватчиков с Запада, которые отличались от любых других в прошлом? Белые люди захватили земли и реки вместо трона, и они построили железные дороги к побережью, чтобы они могли увозить свою добычу на кораблях. И они не уступили, как другие , более развитой цивилизации Китая. Напротив, жители Запада считали свои собственные цивилизации превосходящими, и они пытались доказать им это с помощью ружей и пушек. Такое оружие было таким же ужасным для безоружного китайского народа, каким водородная бомба могла бы быть для незащищенного города здесь, в Огайо, для этого самого города, в котором мы спим сегодня ночью.


Даже этот город имеет прямое отношение к тем годам ранней революции в Китае, поскольку причина нашего путешествия - нечто большее, чем просто удовольствие. В нашей семье трое сыновей, двое старших приближаются к призывному возрасту, а третий не сильно отстает. Ужасная возможность стала реальностью. Я, воспитанный в одном мире, христианском, и наученный тому, что любовь и братство должны быть законом жизни, и воспитанный также в другом мире, еще более добром, с китайской верой в то, что жизнь священна и что убивать даже зверь, и насколько больше человеческое существо, теперь я сталкиваюсь с трагической вероятностью того, что моим сыновьям придется отрицать как христианское, так и азиатское учение. Они должны присоединиться к нашим вооруженным силам и сражаться, возможно, с азиатским народом, народом, который я люблю и которым восхищаюсь и которому я в большом долгу. Чтобы предотвратить это, я беспомощен, хотя это можно было предотвратить давным-давно в Азии, и предотвращалось с тех пор много раз, но теперь, возможно, уже слишком поздно, поскольку не мы победили в Азии, хотя мы могли бы сделать это легко, если бы только понимали природу тамошних народов.


И Маккинли, чья бронзовая статуя возвышается над этим маленьким городком в Огайо? Какое отношение он имеет к ребенку, которым я когда-то был? Достаточно маленький и все же очень большой. Ибо, когда закончился странный 1900 год, год, когда я увидел в глазах моей матери-американки страх перед китайцем, так что с того дня у меня тоже был этот страх, смешанный с любовью и дружбой, мы приехали в Соединенные Штаты, мою собственную страну. Моим первым потрясением здесь было убийство президента Маккинли. Тогда я едва ли понимал разницу между императором и президентом. В Китае наш молодой император скоропостижно скончался, был убит, по слухам, по приказу вдовствующей императрицы, которая к тому времени сама была в нескольких часах от собственной смерти от старости и болезни. Но она не хотела, не могла умереть, пока опасный наследник не исчезнет первым. И теперь внезапно здесь, в моей собственной стране, президент тоже был убит!


Я не могу вспомнить всего, потому что многое произошло, и миры рушились вокруг меня. Но я точно помню, что я был в доме моего дедушки в Западной Вирджинии, где я родился, в месте мира и красоты, и там в определенный день я собирал белый и пурпурный виноград со своими двоюродными братьями. Был сентябрь, жаркий, тихий и благоухающий, и я был счастлив и спокоен, наслаждаясь в полной мере своей страной, моей собственной, где больше не было ни войны, ни ненависти, ни революции. Затем кто-то позвал нас, чтобы мы быстро шли, и мы побежали в дом. Мы пошли в гостиную, дяди, тети, мои родители, мой брат, мои двоюродные братья и я. Там мой дедушка стоял очень прямо в своем черном костюме, с жестким белым воротничком-крылышком, при черном галстуке, его белоснежные волосы были зачесаны со лба. Его темные глаза были мрачны, а лицо серьезно, и когда мы все собрались, он сказал торжественным голосом:


“Дети, президент Соединенных Штатов был убит. Наш президент мертв”.


Из всех них только я разразился громкими рыданиями, к их изумлению и тревоге, и моя мать положила руку мне на плечо.


“О, ” воскликнул я, “ неужели и здесь у нас тоже должна быть революция?”


“О чем говорит ребенок?” - требовательно спросил мой дедушка.


Никто не ответил, потому что никто не знал, кроме моей матери, а она поняла так хорошо, что вообще ничего не сказала, позволив мне рыдать. И чего я боялся, я узнал только годы спустя.


Индиана


Индиана, как я читал в книгах, из всех наших штатов является самым достоверным образцом всей нашей страны. Сельское хозяйство и промышленность, иммигранты четвертого поколения и первого поколения, равнины и холмы, реки и озера - в Индиане есть все это. Есть даже живописный уголок, где округлые холмы привлекли самых американских из наших художников, и, несомненно, некоторые из лучших американских писателей родом из этого штата, то есть из тех, кто наименее затронут и в какой-то степени наименее экспериментирует. Я улыбаюсь при слове "экспериментальный"! В этом нет ничего нового, и все делалось раньше. На этой неделе я прочитал комментарий рецензента к книге, критику в том, что автор не использовал “современную технику сокращения”. Новое? Пятьсот лет назад китайские романисты использовали сокращение с непревзойденным мастерством, а в Европе, история которой сравнительно недавняя, французские писатели использовали сокращение, когда Америка была новой. Джозеф Конрад был мастером сокращения, и когда я использовал это, мне не приходило в голову, что я делаю что-то современное, потому что я им не был. Сокращение - замечательная техника для портретной живописи, но не для здания.


Я чувствую, что Индиана - обычная Америка. Когда-то она немного сошла с ума, и люди построили несколько поразительно огромных домов с башнями. Один такой я видел сегодня, выкрашенный в белоснежный цвет и похожий на огромный торт с глазурью. Кто-то, очевидно, гордился им как антиквариатом, и совершенно справедливо, потому что он был внушительным и причудливым.


Но дома нашей страны - это откровение нашего разнообразия. Никто не знает, что построит американец, когда сможет позволить себе собственный дом. Он не обращает внимания на историю или ландшафт. Напротив, он ведет себя так, как будто он Адам в каком-то своем собственном Эдеме. Признаюсь, я не знаю, что и думать о наших новейших строительных разработках, сопутствующих промышленности, но я предполагаю, что это просто товар и что никто не будет жить в них без временной необходимости.


Дома здесь, в Индиане, довольно уродливы, за исключением нескольких примечательных, и они так же разнообразны, как и дома в других штатах. Интересно, сколько времени потребовалось китайскому народу, чтобы стать настолько единым, настолько сформированным историей и географией, объединенными на протяжении веков, что их архитектура стала стилизованной, воплощением столетий семейной жизни? В моем китайском мире было сущим пустяком найти семью, которая прожила тысячу лет в одном и том же месте. Дома медленно вырастали из ландшафта. Широкие равнины Севера создавали широкие слегка наклонные крыши, а резко поднимающиеся линии вулканических гор юга резко наклоняли крыши. Однако под крышами, на севере и юге, комнаты были расположены в одинаковом порядке с одинаковым терпимым учетом независимости и уединения в разгар полноценной семейной жизни. Каждое поколение жило отдельно в одноэтажных комнатах, но было объединено внутренними двориками с другими поколениями. Таким образом, китайцы осознали потребность человеческой личности быть одиноким и в то же время близким к другим, особенно к себе подобным. Таким образом, дети росли в свободной безопасности, в окружении любящих взрослых разных поколений, и таким образом взрослые разделяли бремя семейной ответственности. Не было страха потерять работу, потому что в таких обстоятельствах человек просто жил с семьей и без упреков, пока не была найдена новая работа. Не было необходимости в приютах, потому что сирот не было, поскольку семья содержала своих собственных. И стариков любили и почитали, и их никогда не помещали в учреждения, как иногда их помещают здесь, и, как мне сказали, их нужно убрать из-за маленьких непрочных домов, где есть место только для двух человек и их двух детей.


Я рад, что когда-то испытывал благодарную радость от жизни, даже в тот год, когда убили Маккинли, с моим дедушкой, моими дядями, тетями и кузенами в большом доме с портиком. Я не знал, как мне повезло, потому что тогда я считал само собой разумеющимся, что везде в моей стране все так жили. Мне было всего девять, и меня можно простить за мое невежество, и все же я все еще верю, что поколения нуждаются друг в друге и должны жить вместе.


Юнг, моя китайская подруга, провела прошлый месяц на нашей ферме, и из долгого тихого разговора я помню две сцены, которые она мне представила. Первая не имела ничего общего с семьями, но с рыбой. Она начала в своей обычной мягкой манере и очень серьезно.


“Я должен тебе кое-что сказать”.


“Что это?” Я спросил.


Она говорила по-английски, а теперь перешла на китайский, среднекитайский мандарин, который был языком нашего детства. Она сказала:


“Дорогая старшая сестра, я ходила в Музей естественной истории в Нью-Йорке, чтобы узнать что-нибудь полезное и научное”.


“И ты узнал что-нибудь полезное и научное?” Поинтересовался я.


Она выглядела печальной. “Возможно, научно, но бесполезно — только доставляет хлопоты”.


“Расскажи мне”, - предложил я.


Она поколебалась, а затем продолжила. “Один мужчина там рассказал мне такую странную вещь. Он сказал, что мы, люди, произошли от рыб. Должна ли я этому верить? Мне так грустно. Всего лишь рыба!”


Она покачала головой и вздохнула. “Такое разочарование, не правда ли? Рыба! Старшая сестра, обязательно ли в это верить?”


“Нет”, - сказал я. “Не верьте этому. Этот человек строил догадки. Существует много историй о нашем начале. Верьте в то, что ближе всего вашему сердцу, а также вашему разуму”.


Она просветлела. “Ты действительно так думаешь?”


“Да”, - твердо сказал я.


Это также был Янг, который ясными и жалостливыми словами изобразил старую леди, американскую старушку или старика, если уж на то пошло. Она сказала в своей обычной манере, кажущейся внезапной, но не внезапной, потому что она долго думала, прежде чем заговорить, и на этот раз она говорила по-английски: “Мне жаль американскую старую леди и старика”.


“Почему?” Я спросил.


В качестве ответа она привела мне пример из своей жизни в нью-йоркском многоквартирном доме, в котором она живет со своим замечательным мужем. Она сказала своим всегда мягким голосом, все еще по-английски: “В нашем многоквартирном доме живет одна милая пожилая леди. Мы ее не знали. Но однажды наш сосед пришел такой счастливый и сказал: ‘Пожалуйста, спустись со мной вниз, чтобы посмотреть на внучку моего друга. Мой друг очень радостный. Почему? Потому что сегодня впервые маленькой девочке, которой пять лет, разрешено приехать навестить бабушку и переночевать.’


“Я не могу в это поверить — пять лет и ни разу не ночевал у бабушки! Мы спустились вниз, и это оказалось правдой. Там были маленькая девочка и бабушка, обе счастливые, и бабушка рассказала мне эту историю. Она сказала, что так долго надеялась, что ребенок сможет приехать к ней в гости, но не осмеливалась попросить об этом. Но в этот день, к счастью, девочка сама предложила это, когда пожилая леди отправилась навестить семью своего сына. ‘Бабушка, ’ спросил ребенок, ‘ можно мне переночевать в твоем доме?’ Пожилая леди не осмелилась крикнуть: ‘О, перестань! Вместо этого, очень тихо, она сказала: ‘Как пожелает твоя мама, моя дорогая’. Поэтому ребенок обратился к матери, которая сказала: "Подожди, пока твой отец не вернется домой’. Итак, пожилая леди долго ждала, пока ее сын вернется домой, и снова она ждала, когда ребенок попросит, не смея показать нетерпение из-за страха, что это не будет разрешено, и она была так счастлива, когда отец, ее собственный сын, сказал: ‘Почему бы и нет?’ И тогда мать ребенка сказала: ‘Только один раз’. Все это рассказала пожилая леди, и я действительно заплакала, потому что в Китае бабушка не могла бы так бояться младших. Это неправильно ”.


Я согласился со своим китайским другом, а затем, наоборот, вспомнил, что сказал мне молодой американец всего несколько недель назад. Он сказал: “Я бы хотел, чтобы моя мама всегда оставалась с нами, как, по твоим словам, китайские бабушка и дедушка, но она не хочет, чтобы ее беспокоили маленькие дети, даже ее внуки. Она хочет путешествовать, слушать музыку, выезжать за границу, жить своей собственной жизнью, как она это называет, и поэтому у моих детей нет возможности узнать свою собственную бабушку ”.


Две стороны одной и той же истории, и единственный смысл, который я могу извлечь из этого, заключается в том, что наш американский образец должен быть бесшабашным, если только индивидуализм не является образцом.


В моем собственном случае мой дедушка был отстраненным, но приносил утешение. У него было свое место в доме, где я родился, прямая, несколько чопорная фигура, но всегда добрая, и хотя несколько месяцев того года, когда был убит Маккинли, пролетели быстро, и я больше не жил с дедушкой, все же я видел его, я жил с ним в одном доме, я чувствовал в нем источник моего существования, потому что он был отцом моей матери, а другие его дети были моими дядями и тетями, а их дети - моими двоюродными братьями, и поэтому я был членом клана, а не одиночкой. Когда мои родители забрали меня с собой в Китай, я вернулся, зная, откуда они пришли, а значит, и откуда я сам, и мы не были одинокой маленькой группой, затерянной в огромном и чужом Китае, чужой сейчас, потому что китайцы не любили белых людей и убили многих из нашего вида. Нет, мы были американцами, и у меня была своя страна и большой белый дом, где жили мои родственники, и там были поколения нас, все принадлежащие друг другу. Так должен чувствовать ребенок, и если он так чувствует, он может бродить взад и вперед по земле и никогда не ходить один.


Су-Фолс, Южная Дакота


Мы ехали по красивым нагорьям Иллинойса и Айовы и углублялись в Миннесоту. Мы прибыли сюда, в Су-Фолс, чтобы провести нашу первую ночь в Южной Дакоте.


Интересно, какая мечта или опыт, или и то и другое вместе, привели к присвоению имен американским городам и деревням? Мы проезжали в Айове маленькую деревушку, названную Поло, в честь Марко Поло. Но почему Марко Поло в Айове, США? Его имя мне знакомо, потому что Янчоу находится через реку от Чинкьяна, моего родного китайского города, и в Янчоу Марко Поло несколько лет был губернатором. Это город, известный красивыми женщинами, одной из которых была моя медсестра-китаянка, хотя я помню ее старой, у которой не хватало нескольких зубов, но все еще красивой. Тогда какой американец из Айовы, мечтая о путешествиях на другой конец света, назвал свой город Поло?


И мы проехали город под названием Вусун, но почему Вусун в сердце Айовы? Какой задумчивый, блуждающий ум, вынужденный оставаться дома, назвал свой внутренний город в честь этого порта на равнинах дельты Янцзы, этих ворот в Шанхай, а значит, и в Китай? И пока я размышлял над этим, наша машина въехала в Миннесоту, и на указателе был Цейлон, но единственный Цейлон, который я знаю, - это украшенный драгоценностями остров, который прилепился к подножию Индии.


Ранее в путешествии мы также проезжали через маленький голый городок в Иллинойсе, полностью открытый солнцу. Это была Галена, предок или родственник, я полагаю, нашей маленькой Новой Галены в Пенсильвании. Галена, штат Иллинойс, - это город, куда Улисс С. Грант, еще не президент, отправился со своей семьей перед Гражданской войной, чтобы открыть свое кожевенное дело. Он построил прочный квадратный дом из красного кирпича, некрасивый, удобный и заурядный, и оттуда его призвали возглавить армию Союза. Он взял с собой нескольких своих закадычных друзей, чтобы поддержать его, число которых, как мне сказали, не имело себе равных ни до, ни после ни одного администратора, но, признаюсь, я не вижу ничего плохого в выборе друзей для своих сторонников.


Что меня интересует, так это то, что Улисс С. Грант мог достичь такого высокого положения. Возможно, главная слабость демократии в том, что по-настоящему великий человек редко может подняться высоко, поскольку люди избирают тех, кого они могут понимать и, следовательно, восхищаться, и это обычно такие же люди, как они сами. И даже когда я пишу эти циничные слова, благородный призрак Авраама Линкольна стоит передо мной. Он тоже был жителем Иллинойса, средней полосы, и я впервые услышал о нем от мистера Кунга, который почитал его, потому что он освободил цветных рабов. Однако, когда я спросил своих родителей, они были достаточно южанами, чтобы с гордостью сказать, что рабов все равно освобождали, и не Авраамом Линкольном.


Как бы то ни было, я вижу себя, десятилетнего ребенка, снова вернувшегося в Китай со своими родителями. Идет 1902 год, и я нахожусь в маленькой старой столовой в бунгало миссии на холмах над рекой Янцзы и слушаю серьезный голос пожилого джентльмена-китайца, который является моим преподавателем китайского языка. Он конфуцианец, что, кажется, нисколько не беспокоило моих родителей-христиан, хотя он привил мне конфуцианскую этику, когда учил меня китайскому чтению и письму, а я слушал, учился и называл его Учитель Кун. Он гордился фамилией Кунг, которая также была фамилией Конфуция, это имя снова было искажением китайского Кунг-фуце или Отец Кунг. Но я, будучи ребенком-христианином, предполагал, что Конфуций - это то же самое, что и Наш Небесный Отец, то есть Бог-Отец, и я принимал всех богов, поскольку привык видеть храмы, полные множества богов. Среди них была моя особая богиня, она милосердна, Кваньинь, всегда такая красивая и грациозная, такая леди как внешне, так и по своей доброте, и с нежным сердцем по отношению ко всем созданиям женского пола. Конечно, там была ее младшая сестра, Дева Мария, но смутное облако, которого я тогда не понимал, окружало Деву, непорочное облако, но производящее также и Сына. И терпеливый Джозеф, всегда стоящий в стороне на фотографиях воскресной школы, как мне было жаль его, потому что почему-то казалось, что его обманули. Я слышал разговоры об этом среди китайских христиан, которые не испытывали энтузиазма по отношению к Марии и испытывали жалость к Иосифу. И эта беседа, должно быть, дошла до моего собственного американского отца-христианина, потому что он перестал пытаться объяснить, как Иисус родился от Девы. Это была одна из тайн, и чем меньше об этом говорили, тем лучше. Но Богиня Милосердия была действительно безупречна, и там никогда не было никаких разговоров о боге-отце или боге-сыне. Она была чистой добротой. Кроме того, китайская история или мифология, и часто они сливаются, богата историями о прекрасных девственницах, оплодотворенных богами для зачатия божественных сыновей, и этому меня тоже научил мистер Кун.


Но важный урок, который он преподал мне, заключался в том, что если кто-то хочет быть счастливым, он не должен поднимать голову выше своего соседа.


“Тот, кто поднимает свою голову над головами других, ” сказал мистер Кун, “ рано или поздно будет обезглавлен”.


В Китае, как и в других демократических странах, было правдой, что, когда человек становился слишком известным, слишком успешным, слишком могущественным, в дело вступали таинственные силы, и земля начинала рушиться под его вершиной. Китайцы - гордый и завистливый народ, как нация и как личности, и они не любят своих начальников и никогда не любили, и правда в том, что они никогда не верили, что их начальники могут существовать. Этот факт частично объясняет нынешний антиамериканизм, это и отношение миссионеров, торговцев и дипломатов, действительно всех белых людей, которые считали себя, сознательно или бессознательное превосходство над китайцами, так что тлеющая ярость жила в китайских сердцах более века, и эта ярость, которую белые люди не могли или не хотели распознать, является главной причиной, по которой Чан Кайши потерял свою страну и почему коммунисты завоевали ее. Если бы он был достаточно мудр, он бы смело выразил свои собственные антизападные чувства, и если бы он сделал это, он мог бы сохранить лидерство. Но он думал, что сможет победить с помощью американской силы, и этого его народ не мог ему простить, и, к сожалению для нас, Мао Цзэдун воспользовался возможностью, которую упустил Чан, и силой история сегодня повернулась против нас. Американцам трудно поверить, что американское обаяние, столь тепло выражающееся в готовой улыбке и протянутой руке, не покоряет китайцев. Что же тогда могут сделать американцы? Он должен заново прочитать историю. Он должен доказать азиату, что его не следует путать с прошлым, в котором он относительно невиновен, и поэтому его не следует заставлять нести его бремя. Американские мальчики не должны умирать из-за того, что Англия когда-то правила Индией, а в Китае выиграла Три опиумные войны и обложила народ разорительным налогом, или из-за того, что англичанин позволил Японии остаться в Маньчжурии и таким образом создал плацдарм для империалистической войны. Также нельзя просить американский народ разделить невыносимое и древнее бремя Франции в Индокитае. У нас будет достаточно дел, чтобы доказать Азии, что мы не такие, какими были другие белые люди.


И все же мы лишь относительно невиновны, ибо в те дни после 1900 года, когда белые армии так жестоко наказали Старую императрицу, когда ее дворцы были разграблены, а неисчислимые сокровища похищены из Пекина солдатами и офицерами с одинаковой жадностью, американцы были среди белых людей. И мы не обращали внимания на творимую историю, и поэтому мы не могли понять и до сих пор не понимаем ее ужасных плодов. После того, как буря закончилась — так странно называемое в западной истории Восстание боксеров, но восстание против какого правителя, кроме белого человека? — после бури и после поражения белые люди снова вернулись в Китай, не усвоив урока. Они вернулись в самодовольстве, думая, что силой преподали китайцам урок, чтобы они никогда больше не бунтовали против правления белого человека. Нам должно было быть позволено приходить и уходить, когда нам заблагорассудится, по китайской земле, нашим торговым кораблям и нашим военным людям должно было быть разрешено плавать по водам и швартоваться в любом порту. Нашим миссионерам была предоставлена свобода жить там, где они пожелают, открывать иностранные школы во всем, чему они учат, основывать больницы, в которых практикуется иностранная медицина и хирургия, и, что самое странное, эти миссионеры были вольны проповедовать религию, совершенно чуждую китайцам, более того, настаивать на этой религии как на единственно верной и заявлять, что те, кто отказывается верить, будут и должны спуститься в ад. Оскорбительность всего этого все еще заставляет мою душу сжиматься.


Это делало меня достаточно несчастной даже в те дни, когда мистер Кун был моим учителем. Он мягко объяснил мне это, и, будучи интуитивным и чувствующим ребенком, я помню, как однажды днем я расплакалась. Мы только что вернулись из Америки и года, проведенного в доме моего доброго дедушки, и я плакала, потому что знала, что если бы мистер Кун и мой дедушка могли встретиться и все обсудить, они бы поняли друг друга и пришли к общему мнению. Но как они могли встретиться, когда один жил в Китае, а другой в Америке, и даже если бы они могли встретиться, на каком общем языке они могли бы говорить? И все же я знал и знаю по сей день, что могли бы такие люди, как они, встретиться и могли бы они найти общий язык, и не имело значения, был ли это английский или китайский, все, что произошло, не обязательно должно было произойти. Перл-Харбора никогда бы не было, и атомная бомба не упала бы, и американские военнопленные не вернулись бы ранеными и умирающими из коммунистического Китая, ибо китайцы не уступили бы коммунизму, если бы знали, что у белых людей Запада есть надежда. Когда умерла последняя надежда, китайцы отвернулись от нас в окончательном отчаянии. И мы сами перерезали последнюю золотую нить в невинном невежестве, если невежество еще может быть невинным в этот день и век.


Все это каким-то смутным предвидением, я думаю, я смутно понял в тот день, когда я прислонился лбом к овальному обеденному столу в доме миссии и разрыдался из-за того, что только что сказал мне мистер Кун. За то, что он сказал на своем прекрасном отшлифованном пекинском мандаринском наречии, было что-то вроде этого:


“Здесь тебе снова будет спокойно, Сестренка, но ненадолго. Буря все еще поднимается, и когда она разразится, ты, должно быть, будешь далеко отсюда. Ты должен отправиться в Америку, остаться там и не возвращаться, чтобы в следующий раз тебя не убили вместе со всем твоим видом ”.


“Должен быть следующий раз?” Спросила я в ужасе.


“Пока не свершится правосудие”, - сказал он серьезно и с бесконечной жалостью.


И я ничего не мог сказать, потому что знал, что дом его предков в Пекине был разрушен немецкими солдатами, людьми, которым германский кайзер отдал императорский приказ примерно в таких словах, как эти: “Немцы, ведите себя так, чтобы всегда, когда китаец слышит название Германии, он трясся от страха и бежал спасаться”. И немцы подчинились своему кайзеру.


И все же, шли дни, я забыл о своих страхах, как забывает ребенок, и я по-прежнему находил утешение в том, что мы американцы. Конечно, утверждал я, мои китайские друзья увидели бы, насколько мы отличаемся от других белых людей. Долгое время казалось, что они действительно замечали нашу разницу. Теперь, оглядываясь назад, я вижу, как изменился я сам после поражения от Boxer. Мои миры больше не переплетались. Они были четко отделены один от другого. Я был американцем, а не китайцем, и хотя Китай был мне так же дорог, как моя родная земля, я знал, что это не моя земля. Моей была страна за морем, земля моих предков, чуждая Китаю и безразличная к китайскому народу.


Раньше я часто размышлял о том безразличии, ребенком которого я был, и я не был обманут за те одиннадцать лет, которые мне пришлось прожить между вспышкой ярости лидеров Боксеров и той, которую возглавил Сунь Ятсен, молодой пылкий китаец, выросший в южной деревне. Могло ли это быть безразличием, когда очевидно, что мои родители пошли на настоящую жертву, покинув свои комфортабельные американские дома и все прелести чистой и плодородной сельской местности, чтобы жить здесь и проповедовать и преподавать свою религию? Они были глубоко преданы китайцам, которых мы знали, и действительно всем китайцам, и в большей или меньшей степени таковыми были все миссионеры. Немногие из них были эгоистичны или ленивы, и большинство из них в те дни происходили из семей, уровень жизни которых был намного выше среднего. И все же я интуитивно знал, что они были в Китае не в первую очередь потому, что любили людей, хотя за годы они научились любить людей, вызывающих естественную симпатию. Нет, они были там, эти миссионеры, чтобы удовлетворить какую-то свою собственную духовную потребность. Это была благородная потребность, ее цели были бескорыстными, несомненно, разделяющими ту божественную потребность, благодаря которой Бог так возлюбил мир, что послал Своего единородного Сына для его спасения. Но где-то я узнал от Торо, который несомненно, узнал это от Конфуция, что если человек приходит, чтобы сделать для тебя свое собственное благо, тогда ты должен убежать от этого человека и спасти себя. И я был обеспокоен, когда мой отец проповедовал свои доктрины, и я хотел, чтобы он был безмолвен, довольствуясь только тем, чтобы жить так, как он проповедовал, и таким образом, возвысившись, привлекать людей к себе без слов. И я желал этого, зная, что мой отец никогда бы не проповедовал, если бы не чувствовал этого своего долга, ибо он был самым мягким проповедником, которого когда-либо мог слышать язычник, избегая всякого упоминания об адском огне и останавливаясь только на чудесная любовь к Богу, превосходящая любовь к человеку. Но я не мог вынести проповеди любого белого человека, зная, что белые люди сделали в Азии, даже сегодня в моей собственной стране я не могу пойти в церковь и услышать проповедь белого человека, когда я знаю, что если бы чернокожий человек вошел в эту церковь, то, скорее всего, ему не нашлось бы места, чтобы сесть и послушать историю Божьей любви ко всему человечеству, и поэтому для меня тоже нет места в таких церквях. И это потому, что я вырос в Китае, в одном мире и не принадлежу к нему, принадлежу к другому миру и все же не принадлежу к нему.


Несмотря на это, это были хорошие годы во многих отношениях для ребенка, и не каждый день я размышлял о таких больших и серьезных вещах. И, конечно, было много такого, чего я не знал. Я знал, что Старая императрица умерла, как и Молодой император, но перед смертью она еще раз объявила маленького ребенка своим преемником, маленького Пу И. Мы иногда видели его фотографии в газетах: пухлый малыш с удивленным деревянным личиком поверх жесткого атласного халата и куртки без рукавов. Был Регент, но, казалось, никому не было до этого дела, и жизнь, по-видимому, шла своим чередом, и если бы не неизбежное прошлое, я могла бы быть тем же ребенком. Но я не был. Во-первых, теперь я был достаточно взрослым, чтобы читать историю самостоятельно, и я понял, что китайские историки и английские давали совершенно разные версии не только одних и тех же событий, но и друг друга, и что каждый презирал другого как низшую породу, хотя ни один из них не знал, кем был другой.


Это были странные противоречивые дни, когда по утрам я сидел над американскими школьными учебниками и заучивал уроки, которые давала мне моя мать, которая добросовестно следовала системе Калверта в моем образовании, в то время как днем я занимался под совершенно другим руководством мистера Кунга. Я стал ментально раздвоенным и поэтому рано научился понимать, что в человеческих делах нет такого условия, как абсолютная истина. Существует только истина в том виде, в каком ее видят люди, и истина, даже на самом деле, может быть калейдоскопичной в своем разнообразии. Ущерб, нанесенный мне таким восприятием, я ощущаю с тех пор, хотя ущерб, возможно, слишком темное слово, поскольку это просто означало, что я никогда не мог полностью принадлежать к одной стороне какого-либо вопроса. Быть коммунистом было бы абсурдно для меня, так же абсурдно, как быть кем угодно, и в равной степени невозможно. Я оседлал земной шар слишком молодым.


Все это обучение проходило довольно приятно и безболезненно, и я не испытывал особой неуверенности и, конечно же, не испытывал разочарований и скуки. Действительно, у меня была счастливая жизнь, хотя сейчас мои дни, возможно, показались бы невыносимо медленными и скучными моим детям, которые не любят книги так, как я когда-либо, возможно, потому, что их воображение не было захвачено в юности, как мое, видениями разума между обложками. Возможно, мистер Кун имел к этому какое-то отношение. Я все еще вижу его таким, каким он приходил во все погожие дни, кроме воскресенья, и он не мог прийти в дождливые дни, потому что его мать запретил это, чтобы он не промочил ноги и не заболел, и, будучи заботливым сыном, он не хотел причинять ей беспокойство, и в этом не было для меня ничего странного, хотя мистеру Кунгу было почти пятьдесят, а его матери семьдесят два. Она была его матерью, не так ли, и будет ею до самой смерти, и паутиной, которая объединяла китайцев как народ, прочной и вечной, были любовь и уважение между поколениями. “Почитай отца твоего и мать твою, чтобы продлились дни твои на земле” - это азиатское предписание, а также заповедь.


И вот мистер Кун прибыл точно в погожий полдень, в два часа, неся свое сокровище - книги, завернутые в мягкий старый отрез черного шелка. Это он раскрыл, но только после того, как поприветствовал меня и получил от меня соответствующий поклон и приветствие, после чего я тоже смог сесть. Только тогда, говорю я, он с нежной осторожностью развернул шелк и достал книгу, которую мы могли бы тогда изучать. В течение двух часов мы читали, и он излагал не только прошлое, содержащееся в книге, но и связь этого прошлого, каким бы смутным и отдаленным оно ни было, с настоящим и даже с будущим, которое еще предстоит.


Таким образом, именно от него в те дни моей ранней юности я узнал первую аксиому человеческой жизни, и она заключается в том, что у каждого события есть своя причина, и ничто, даже самый слабый ветер, который дует, не является случайным или беспричинным. Чтобы понять, что происходит сейчас, нужно найти причину, которая, возможно, началась очень давно, но, несомненно, существует, и поэтому знание истории как можно более подробное важно, если мы хотим понять настоящее и быть готовыми к будущему. Судьба, как учил меня мистер Кун, - это не слепое суеверие или беспомощность, которые тупо ждут того, что может случиться. Судьба неизменна только в том смысле, что при наличии причины должен последовать определенный результат, но ни одна причина не является неизбежной сама по себе, и человек может формировать свой мир, если он не смиряется с невежеством. Мистер Кун любил цитировать также христианскую Библию, отчасти, я полагаю, чтобы доказать мне свой либеральный конфуцианский склад ума, и его любимым текстом был текст о том, что если кто-то посеял ветер, то пожнет бурю, и он часто напоминал мне в своей мягко-возвышенной манере, что нельзя ожидать инжира от чертополоха.


Когда пробило четыре часа, урок закончился. Он накрыл чашку с чаем и снова завернул книгу в квадратик мягкого черного шелка, и мы встали, я поклонился, а он наклонил голову, напоминая мне о завтрашних приготовлениях и о нескольких ошибках, которые я, возможно, допустил. Итак, мы расстались, я последовал за ним к воротам, как ученик должен следовать за учителем, и стоял там, пока его развевающаяся мантия и черная шелковая коса не исчезли.


Пройдут годы, прежде чем требования революции, тлеющие под поверхностью нашей повседневной жизни, уничтожат очередь как последний признак рабства умирающей Маньчжурской империи. Но мистер Кун к тому времени был мертв, забрав свою очередь с собой в могилу, и то, что я сделал в те последующие дни, мне пришлось делать без него.


Тем временем наша жизнь протекала в странном и безмолвном покое. К тому времени я был уже слишком стар, чтобы играть на пампасной траве за воротами, и мое свободное время во второй половине дня после ухода мистера Кунга было разделено между нашим домом и моими друзьями в маленькой белой общине или среди китайцев, которых мы знали. Я больше не сбегала с холма, чтобы навестить женщин и девочек на фермах долины. Я становилась, что называется, “большой девочкой”, и если моей матери не было со мной, то моя китайская медсестра сопровождала меня, когда я выходила за ворота. Она была гораздо более строгой , чем любая мать, и поджимала свои морщинистые губы, если я останавливалась, чтобы купить конфету у продавца или какое-нибудь украшение, которое мне приглянулось в мастерской серебряника. Китайское серебро было красивым, мягким и чистым, и кузнецы вырезали из него изящные узоры для браслета или тяжелой цепи, или они скручивали тонкую, как волос, проволоку в изысканную филигрань, тонкую, как паутина, и украшали ее цветами сливы и бабочками, инкрустированными голубыми перьями зимородка.


Впервые за эти постбоксерские годы я попытался найти нескольких друзей среди людей моей собственной расы. Я помню милую кареглазую английскую девочку, чей отец работал в Английском библейском обществе, нежное создание, с которым я не мог найти глубоких дружеских отношений, поскольку она жила уединенной, почти пустой жизнью большинства белых семей, совершенно не зная о богатой культуре китайского народа. Ее дом был построен на высоком и узком холме, который когда-то был островом в неспокойной Янцзы, пока река не отступила от города, чтобы прогрызть противоположный берег. Я помню меньше об этой английской Агнес, чем я о ее английском доме и полностью английском саде, который его окружал. Тем не менее, этот кусочек Англии, созданный над суматохой особенно бедных и многолюдных китайских трущоб, научил меня любить Англию. Отец, темноглазый и каштаново-бородатый, всегда одетый в грубый твид, был таким англичанином, как будто никогда не покидал своей родной земли, а мать, импульсивную шотландку, не трогала мысль о том, что ее окружают другие человеческие существа, которые были китайцами. Несмотря на то, что я знал, что это было совершенно неправильно с их стороны, мне нравилась семья, двое старших сыновей, приезжал домой только на каникулы из английской школы в Чефу, и к двум девочкам, моим друзьям, и к Крошке Вилли, как они его называли, который умер где-то в те годы и который всегда своей хрупкой мягкостью напоминал мне Крошку Тима, а затем, очень поздно, громкого и крепкого английского малыша, постскриптум ребенка, смутившего своим рождением всю семью. Каждый из них очаровал меня по-своему, и нет ничего более восхитительного, чем сидеть с ними за чашкой чая и наслаждаться настоящим английским настроением холодным зимним днем, когда в домах моих китайских друзей было сыро и холодно. Ибо, однако Какими бы предосудительными они ни были, я любил своих английских друзей и никогда так сильно, как тогда, когда мы собирались в маленькой столовой, заставленной уродливой английской мебелью, поношенной из шанхайских магазинов, и пили английский чай. В этом ужине не было никакой изысканной чепухи. Это могло бы произойти в любой честной семье среднего класса в Лондоне или в Глазго. Не было никаких дурацких сэндвичей, никакого намека на салат или оливки. Большой прямоугольный стол был накрыт плотной белой льняной скатертью, а на ней стояли покрытые серебром тарелки с горячими булочками и блюда с австралийским маслом и Крессом и Блэквеллом Английский клубничный джем. С бледным китайским чаем не приходилось возиться. У нас был крепкий черный индийский чай, крепкий "Эмпайр", обогащенный белым сахаром и настоящим английским сгущенным молоком. И когда мы положили себе лепешек, тарелку поставили на очаг рядом с черной полированной решеткой, на которой весело горели угли, под каминной полкой и наковальней - отвратительным сооружением из резных полок, доходящих до потолка, где каждая полка была заставлена осколками фарфора или расписной стеклянной посуды, не из Китая, а из разных уголков благословенных Британских островов — “Привет от Брайтон” (золотом на розовом) или “Сердечные пожелания добра из Данди”. Неважно, это было отвратительно, но там было тепло, уютно и дружелюбно, и в своем отвратительно смешном виде мне это понравилось. А после булочек, но не до тех пор, пока не был съеден последний кусочек булочки с джемом, и никто не брал масло и джем для одной и той же булочки, у нас был свежий пудовый пирог или английский кекс с изюмом и все новые и новые чашки чая, наливаемого нам уютной матерью-шотландкой, которая сидела в конце стола и бесконечно болтала, пока разливала, - веселая болтовня, столь же невинная в остроумии и мудрости, как у любой уборщицы, но забавная и увлекательная. добрый, несмотря ни на что. И этот хороший английский чай был приготовлен в темной маленькой английской кухне худощавым китайцем в годах, который пережил жестокий наговор своей любовницы-иностранки и утешал себя тем, что щедро обманывал ее во время покупок, а тем временем научился готовить так хорошо, что, когда белые люди ушли, по его мнению, навсегда, он нашел работу главного повара у известного военачальника, который питал пристрастие к иностранной кухне. И за столом нам прислуживал мальчик-официант, который впоследствии сжег дотла дом, в котором мы сидели. Но как мы могли знать о таких последствиях, когда мы не знали причин, которые сами создали?


Рапид-Сити, Южная Дакота


Если бы это государство было где-нибудь еще в мире, это было бы таким чудом, что люди устремились бы сюда, чтобы увидеть его по суше, воздуху и морю. Поскольку это только то, что есть, сегодня, когда мы медленно проезжали по нему, пытаясь проникнуться его чудесами, мы увидели несколько машин, и все они американские. День был ужасно жаркий, настолько жаркий, что кондиционер в нашей машине быстро сломался дьявольским образом, как это бывает с механизмами, когда они наиболее необходимы. В этой особенности для меня нет ничего нового. В нашем китайском бунгало не было никаких механизмов, только надежность человеческих рук и ног. Поэтому масляные лампы всегда горели каждую ночь, и никакая гроза или даже тайфун не могли погрузить нас во тьму, как это может сделать любая небольшая буря с электричеством в нашем доме в Пенсильвании.


У меня было преувеличенное представление о машинах до того, как я что-либо узнал о них, и, обнаружив, что надежные человеческие руки и ноги очень редки после того, как я покинул Китай, и пугающе дороги, когда и если найду, я импульсивно создал образ жизни на нашей американской ферме, полностью доверенный электричеству и машинам. Годы научили меня, что нет ничего менее надежного, чем они, которые могут быть временами, по отдельности или в сочетании. Электрический ток может остановить и привести в негодность совершенную в остальном машину. Или электрический ток может течь полно и свободно и быть отталкиваемый безразличием машины, выведенной из строя каким-то винтиком или контактом, который не будет работать. Такие несчастные случаи, если это несчастные случаи, почти неизменно происходят по выходным, когда у нас гости или когда вся семья приезжает домой на праздники, а в электрической духовке запекается большая индейка. Я никогда не видела, чтобы электрическая посудомоечная машина останавливалась, за исключением случаев, когда она была полна серебра, фарфора и стекла, и еще много чего ждало, требуя выноса всего, мытья и сушки вручную. Это тоже случается только по воскресеньям или важным праздникам, когда невозможно найти необходимых специалистов, потому что они предусмотрительно научились проводить свои собственные каникулы вдали от дома. Поэтому машина должна простаивать, возможно, в течение нескольких дней, как отвратительный памятник собственной мощи и беспомощности людей.


Первые несколько лет я был достаточно невинен, чтобы думать, что это идеальное время было чистой случайностью, но теперь я знаю лучше. Это какое-то дьявольское совпадение, о котором ни один ученый не осмелился нам рассказать. Если, как кто-то читает, человеческое существо - это всего лишь горсть минералов и галлон или два воды, то единственной магией, которая заставляет нас думать и мечтать, должно быть сочетание этих простых элементов. И более того, я читал, что секрет самой атомной бомбы заключается не в ее материалах, которые довольно общеизвестны, а в сочетании этих материалов. Это, так сказать, формула, которая обуславливает бытие. Поскольку это так, нетрудно задаться вопросом, не создает ли та комбинация элементов, которая создает машину для труда, своего рода душу, тупую, обиженную металлическую волю, которая временами может взбунтоваться.


Это должно быть так, это может быть так, ибо почему наша послушная в остальном машина решила прекратить охлаждение летним днем в Южной Дакоте, когда температура в несуществующей тени, как говорили, составляла девяносто восемь градусов, а в Бесплодных Землях, таких обжигающих и прекрасных, было по меньшей мере на десять градусов жарче? Все утро мы катались по пейзажу, сказочному, как луна, сияющая серебром под безжалостным солнцем, и все же за нашими закрытыми окнами было прохладно, как ноябрьским днем. Внезапно, из-за того, что мы хотели медленно двигаться по древним, продуваемым ветрами холмам, наша машина приняла свое смутное решение взбунтоваться. Кондиционер перестал работать. Мы опустили окна, задыхаясь, и были поражены такой волной сухого жара, что у нас пересохло и обгорели, хотя мы и не поддались. Мы будем путешествовать дальше, решили мы. На этом машина полностью остановилась, и нас с позором отбуксировали в гараж, большую, новую, красивую громадину, в то время как мимо нас весело проехала сотня маленьких дряхлых машин, годных только на свалку хлама. Я не могу поверить, что дорогая и сложная машина не наслаждалась нашим замешательством, при этом нисколько не заботясь о собственном позоре.


Признаюсь, что иногда я испытываю ностальгию по дому, где слуги - люди, а не машины, хотя я знаю и ненавижу бедность, которая делает человеческий труд дешевым. И все же слуги в нашем китайском доме наслаждались своей жизнью, и они уважали себя, свою работу и нас. Они не стали бы работать на хозяев, которые им не нравились, и они ожидали от нас уважения и получали его. Отношения были безупречными, и порядочный слуга немедленно отказался бы от средств к существованию, если бы почувствовал недостаток должного внимания со стороны хозяина и его семьи. Если он действительно оставался, он получал какую-то тайную награду, которая компенсировала ему то, что он перенес.


Так, я знал одного миссионера, американца меньшей породы, который, будучи непривычным к роли хозяина, был высокомерным и часто вспыльчивым, так что не мог держать в своем доме прислугу. Однако одна пожилая женщина оставалась с семьей в течение многих лет и, по-видимому, пребывала в душевном покое. Китайцы никогда не удивлялись, хотя белые люди удивлялись, и только потому, что я принадлежал в равной степени к тому и другому, я узнал секрет, и он был поведан мне самой старой женщиной, веселой старой душой с дьявольским чувством юмора. Я не спрашивал, но это то, что я услышал. Ее комната находилась на чердаке дома белого человека, и ее маленькое окошко выходило на жестяную крышу. Колодцы в этом регионе Северного Китая неглубоки, и их вода горькая, и белые люди привыкли выкапывать цистерны для сбора дождевой воды со своих крыш. Так было и с этим домом. Дождевая вода стекала с крыши в жестяные желоба и по жестяным трубам в цистерну. И какую сладкую месть нашла эта пожилая женщина за вспыльчивый нрав белого человека? Каждое утро, вставая, она выливала на крышу содержимое своего ночного горшка, а затем беспечно проводила свой день, пока вместе со всеми другими слугами пила чистую и горькую воду из колодца.


Но такие пожилые женщины, несомненно, редкость. В нашем доме наши родители учили нас быть такими же вежливыми со слугами, какими мы были с гостями и старейшинами, и каждая сторона сохраняла свою гордость. Мы годами держали наших слуг и принадлежали им, а они нам, и сколько счастливых детских часов я провел с ними, и каким одиноким мог бы я быть по вечерам, когда ворота запирались на ночь, если бы я не был свободен сидеть во дворе для слуг, играть с их детьми и слушать музыку деревенской флейты или двухструнной скрипки! Иногда наш повар, маленький худощавый художник, который, кстати, был похож на Фреда Астера, за исключением того, что у него была желтая кожа, а глаза и волосы были черными, иногда, я говорю, он рассказывал нам историю из прошлого, потому что он умел читать. И он прочитал "Три королевства", "Все люди - братья", "Сон о красной палате" и другие книги, которые хранил в своей комнате.


Конечно, машины не так уж приятны в общении. Дома, в Пенсильвании, я не так давно поехал навестить соседку, жену молодого фермера. Было начало дня, и у меня было, возможно, полчаса свободного времени. Я вошла в кухонную дверь, потому что иначе она была бы поражена, и, окружив ее большую кухню, увидела монументальные приборы: стиральную машину, сушилку, измельчитель, две морозильные камеры, холодильник, электрическую плиту, раковину. С такой помощью ее ежедневная работа вскоре была выполнена, и мы перешли в опрятную гостиную, где не было книг, но где работал телевизор. Она не обратила на это внимания и, пригласив меня сесть, посадила своего толстенького малыша к себе на колени, безукоризненного и упитанного, и мы болтали о пустяках, пока шли минуты, а потом мне пришлось уйти. Сказала она с искренним разочарованием в голосе и взгляде: “О, ты не можешь остаться? Я думала, ты проведешь с нами день. Мне становится так скучно после ужина — мне нечем заняться”.


Я подумал о китайских фермерских женах, которые носят белье к пруду и болтают и смеются вместе, выбивая одежду деревянной лопаткой о плоский камень - можно сказать, долгий утомительный процесс, но что бы они делали днем без этого? И я уверен, что их разговоры и веселье позабавили их больше, чем моего молодого соседа, которого весь день гремел телевизор с его незнакомыми голосами и изображенными лицами.


Два мира, два мира, и один не может быть другим, и у каждого есть свои пути и благословения, я полагаю.


В любом случае, здесь, в Южной Дакоте, наступила ночь, и я готовлюсь ко сну в комфортабельном придорожном мотеле. Небо Южной Дакоты усыпано яркими звездами, своевольную машину оттащили в гараж, и мы надеемся, что завтра ее внутренние органы будут очищены и исцелены, а значит, и ее душа восстановлена. И я достаточно рад повернуть хромированный кран в фарфоровой ванной и наполнить ванну водой, горячей и приятной, хотя и без человеческой руки, которая подала бы ее мне.


Дейтон, Вайоминг


В этот момент, ближе к полудню летнего дня, за окном проносится прелестное зрелище. Я слышу цокот копыт и, выглянув наружу, вижу вереницу лошадей, галопом поднимающихся по пыльной дороге из каньона. Это всадники, которые отправились этим утром после завтрака под командой wrangler, чтобы провести утро в горах Биг-Хорн. Лошади горят желанием попасть домой, и всадники хорошо на них управляют. Всадники молоды, мальчики и девочки все еще находятся в раннем подростковом возрасте, но достаточно поздно, так что некоторые начинают быть трезвыми людьми, вдумчивыми , потому что впереди вооруженные силы. Я думаю, девочкам приходится труднее, чем мальчикам, потому что большинство из них остаются дома. Я замечаю, что, несмотря на заманчивые плакаты, соблазнительную пропаганду и благородные призывы, большинство женщин остаются дома. В их природе есть что-то такое, что не может смириться с необходимостью войны, даже спустя столетия.


Лошади проезжают, и пыль снова оседает, всадники спешиваются и идут своей дорогой. Сцена - горы, скалы, шалфей и сосны, пески, золотистые под жарким солнцем Вайоминга, а я сижу здесь и пишу в своей книге.


Как я хорошо знаю, я избегал тех лет между 1901 и 1911 годами после Боксерского восстания, когда я рос в Китае. Когда я оглядываюсь назад, они кажутся мне теперь странно неуверенными годами, их быстротечность скрыта за своего рода повседневным счастьем, настолько хрупким, что, я думаю, мы все чувствовали, что оно может в любой момент разбиться вдребезги. Мир покрывал Китай, как слой тонкого льда, под которым бурлит река. Внешне наша жизнь была лучше, чем когда-либо. Моя мать откопала зарытое фамильное серебро, наши верные слуги снова собрались вокруг нас, а мой отец приходил и уходил с такой свободой, с таким небольшим количеством ругательств на улицах в адрес иностранцев, что, я думаю, даже он был обеспокоен, зная, какая цена была заплачена за такой покой.


Ибо после того, как боксеры были рассеяны и опозорены, после того, как самому простому деревенскому жителю стало ясно, что его страна потерпела поражение, новые договоры гарантировали безопасность белому человеку, куда бы он ни захотел путешествовать, жить, проповедовать, торговать. Кроме того, Китай был вынужден выплатить огромную компенсацию за отчаянную глупость старой покойной императрицы, и хотя моя собственная страна позже решила потратить свою долю на стипендии для молодых китайцев в американских университетах, то время еще не пришло.


Китайцы - практичный народ и очень мудрый. Они знали о своем собственном поражении и не могли рисковать другим. Время для следующей борьбы было далеко впереди. По крайней мере, в течение десяти лет они должны восстанавливать силы, размышлять и планировать. За эти десять лет я перешел из детства в юность. Я благодарен за один аспект того десятилетия — годы несли в себе свободу, которую, возможно, ни один белый ребенок никогда не знал в Китае и, конечно, не мог знать после того, как в 1911 году снова разразилась революция. Если бы не эта свобода, эта совершенная безопасность, , застрахованная договорами, компенсациями и наказаниями, к которым я не имела никакого отношения, и все же пользу от которых я невольно разделяла, потому что была дочерью белого человека, я не могла бы так легко приходить и уходить по городским улицам и проселочным дорогам. Только собаки осмеливались лаять на меня, потому что только эти дикие, умирающие от голода деревенские собаки все еще осмеливались проявлять ненависть, которую их учили испытывать к иностранцам. Нет, там были дети. Иногда ребенок, услышав, как его семья разговаривает ночью за закрытыми дверями, все равно кричал “Ян квай-цзе” — иностранный дьявол! — когда я проходил мимо, но если да, то его мать зажала ему рот рукой, испугавшись, потому что она слышала, какой жестокой была месть белых людей.


Я думаю, этот страх всегда разбивал мне сердце, и где бы я его ни обнаруживала, я останавливалась и мягко разговаривала с матерями и просила их не бояться, и если я могла, я задерживалась достаточно долго, чтобы поговорить и поиграть с ребенком, и уходила только тогда, когда видела, что страх прошел и его место заняли дружелюбные взгляды. Это утешало меня, и мне было приятно, когда они удивлялись, что я так легко говорю на их языке, потому что тогда у меня была возможность рассказать им о своей стране и о том, что мой народ не был ненавистным и не ненавидел их, и как сильно я хотел, чтобы мы могли быть друзьями, потому что на самом деле у всех нас были одинаковые сердца.


Здесь я должен открыть секрет, за который, я надеюсь, мои дорогие родители в своих могилах простят меня, ибо я никогда не рассказывал им об этом. Часто мне хотелось пригласить этих друзей, которых я завел, прийти к нам домой, навестить нас и посмотреть, какой безобидной была наша семья, какими добрыми были мои родители, какой нежной была моя младшая сестра, но я не мог пригласить их, потому что не хотел, чтобы им проповедовали. Я понимал глубокое бремя души моего отца, обязанность, которую он чувствовал проповедовать любовь Божью, и его собственное стремление спасти, как он сказал, их драгоценные души. Я не винил его, но я не мог бросить своих друзей в это белое пламя его собственного духа. И не стали бы они не доверять мне, если бы я отдал их в его власть? Они были от природы вежливы, они бы не отказались выслушать его, но разве они не сказали бы, что я использовал дружбу, чтобы привлечь их к чужому богу? Я не мог рисковать этим, и поэтому в течение многих лет у меня было много друзей-китайцев, которых я старался держать подальше от своих добрых родителей, и это не только потому, что я считал это правильным, но и потому, что, довольно эгоистично, я не мог позволить им усомниться.


Я был щедро вознагражден за их доверие, ибо по сей день ценю то, чем они поделились со мной, - их дома, их работу, их смех и хорошие разговоры. Как только доверие было установлено, мы поговорили, расспрашивая друг друга по-человечески. В те годы было много времени. Мы все еще жили в деревне, и моя мать учила меня по утрам, но были долгие одинокие дни, и у меня было мало товарищей из моей собственной расы. Поэтому было естественно, что мои пути привели меня к красным воротам между каменными львами семьи Лу, расположенным примерно в полумиле отсюда, и что я проводил часы во внутренних дворах, играю с детьми, слушаю сплетни молодых жен и делюсь мыслями со школьной подругой, симпатичной девушкой моего возраста. И как случилось, что она была моей школьной подругой, так это то, что мистер Кун умер в 1905 году, и, поскольку я была такого высокого роста, мои родители решили, что мне лучше не учиться у незнакомого мужчины, а вместо этого ходить два или три раза в неделю в миссионерскую школу для девочек. Но я никогда больше не узнавал так много, как узнал от мистера Кунга. Я плакал на его похоронах и носил белую траурную повязку на рукаве, и я склонился перед его гробом вместе с младшими членами его семьи. Он умер от холеры в сентябре. Утром он встал, как обычно, но ночью был мертв, и моя мать не хотела, чтобы я шел на его похороны из-за опасности заражения, а когда я настоял, она разрешила мне пойти с отцом только под обещание, что мы не прикоснемся губами даже к чашке чая и уж точно не к какому-либо похоронному мясу. У нее были веские причины требовать таких обещаний, потому что однажды она чуть не умерла от холеры, еще до моего рождения, и в тот же день потеряла мою сестру, которую я никогда не видел, четырехлетнего ребенка. И мой отец, найдя врача, поскольку тот ужасный день произошел в Шанхае, где были белые врачи, был вынужден решить, чью жизнь следует спасти, жизнь его дочери или жены.


“Я не могу спасти их обоих”, - сказал доктор.


Он выбрал свою жену, но иногда я задаюсь вопросом, простила ли его за это моя мать. Это было бы похоже на нее - настоять на том, чтобы спасти обоих и каким-то образом довести дело до конца, но она была без сознания и не имела права голоса. Я думаю, она всегда чувствовала, что мой отец слишком легко принимает волю Бога.


Что ж, не слишком далеко отсюда было шесть или семь семей, где мне были рады и где я узнал другую сторону победы, одержанной белыми людьми, и тогда я понял то, чему с тех пор научила меня моя жизнь: в любой войне победа означает другую войну, и еще одну, пока однажды неизбежно не переменятся приливы и отливы, и победитель становится побежденным, и круг разворачивается, но, тем не менее, остается кругом.


После этих долгих и счастливых часов посещения я вернулся домой с более разбитым сердцем, чем должно быть у любого ребенка, ибо я увидел, что каждая сторона была как права, так и неправа, и я беспомощно тосковал по обеим, неспособный понять, как, учитывая историю, какой она была, что-либо теперь можно было сделать. Я часто смотрела на своих родителей, задаваясь вопросом, как рассказать им о том, что я чувствовала и чего боялась, не желая также предавать своих китайских друзей, потому что кто знал, как мои родители могли бы использовать то, что я рассказала, возможно, доложив об этом консулу по долгу службы или запретив мне снова ходить во дворы моих друзей.


И все же я знала, что мои родители были такими абсолютно хорошими, такими совершенно невинными, что, конечно, я должна была сказать им, что мистер Лу сказал, что впереди войны, и еще больше войн.


Я никогда не говорил им, и я утешал себя тем, что если бы я сказал, они бы сказали просто, что то, что будет, находится в руках Бога. В это я не до конца верил, прекрасно зная, что многое может быть сделано мужскими руками, если у них хватит ума и воли.


Оглядываясь назад, я вижу свою жизнь по частям, каждая часть соответствует эпохе, в которой я жил. Если мое детство отличалось от детства других детей моего времени, а оно было совсем другим, то самым глубоким отличием было то, что я всегда знал, что я был простым листком в надвигающейся буре. И все же день за днем у меня было много любви и доброты, и я не знала личного несчастья. На меня никто не давил, у меня были часы для себя и благословенная свобода, потому что мои родители были снисходительными и нетребовательными. И мне посчастливилось родиться с натурой, которую легко отвлечь и позабавить, с даром, если у меня вообще был какой-либо дар, наслаждаться тем, что меня окружало, как пейзажем, так и людьми. Я был здоров и полон хорошего настроения, никогда не бездельничал и не скучал, любопытный ребенок, пристававший ко всем с вопросами, иногда слишком интимными и личными, и все же я прощу себя до такой степени: меня не интересовали сплетни, а только истории. Я был вовлечен в каждую человеческую историю, рассказываемую обо мне, и мог часами слушать любого, кто хотел со мной поговорить, и всегда находились те, кто был готов или нуждался в разговоре. Из конечно, я впитал много бесполезной информации, и все же я задаюсь вопросом, была ли какая-то из нее действительно бесполезной. Я проявлял глубокий интерес, например, к фермерским проблемам наших соседей, трудностям выращивания урожая на пяти акрах земли или около того, и все же узнал о чуде того, как это было сделано, фактически вручную, так что каждое рисовое растение было посажено на рисовое поле вручную, и при этом не наемными работниками, а самими фермерами и их женами, дочерьми и сыновьями’ женами сыновей и их детьми. Я наблюдал за сменой сезонов и беспокоился вместе с фермерами, когда не было дождя, и тосковал вместе с ними в их молитвенных процессиях, и был благодарен, когда иногда дождь все-таки шел. Все знания пригодились мне позже, когда я начал писать.


Мой собственный рост, возможно, происходил извне, или, говоря иначе, я жил вне себя и жил богато. Однако была другая жизнь, и она все еще была воображаемой и мечталась гораздо больше, чем реальной. Я никогда до конца не забывал месяцы, проведенные в Америке, хотя со временем мои воспоминания потускнели. Я помнил определенные часы, такое-то событие, а не последовательное время, и в попытке удержать то, что у меня было, я читал непрерывно. Я всегда читал, но теперь я читаю, чтобы искать и найти свой собственный мир, Западный мир, в который когда-нибудь однажды я вернусь и должен вернуться, когда ворота Азии закроются передо мной и мне подобными.


И все же я нашел мало американских книг. Литература, казалось, была английской, а не американской. Марка Твена моя мать считала немного грубоватым, и хотя у нас были Том Сойер и Гекльберри Финн, и я их читал, они казались мне нереальными. Я сам не видел таких людей. Теперь, десятилетия спустя, я могу достаточно хорошо видеть, что Марк Твен уловил нечто американское и истинное, чего не уловил никто другой, по крайней мере, я так думаю. Действительно, у меня есть сын, чьи привычки настолько чужды моим, что я бы никогда не знал, что с ним делать, я думаю, если бы у меня на полках не было Марка Твена. Я читаю Том Сойер раз в год или около того, чтобы помочь мне понять этого американского мальчика, который мне родной.


Правда в том, что в дни моей юности в нашу часть света попадало очень мало американских книг, но в "Келли и Уолш", превосходном книжном магазине на английском языке в Шанхае, имелся хороший запас новых английских романов и подержанных изданий старых, и их списки доходили до нас по всей стране, и я тратил на книги каждый выданный мне или заработанный пенни. У моих родителей уже были в меблировке нашего дома произведения Диккенса, Теккерея, Джорджа Элиота, Вальтера Скотта и их компании, а также у нас были английские поэты и прекрасное издание Шекспира, и все это было неотъемлемой частью моего детства. Моя мать выбрала из американских журналов The Delineator, а мой отец выбрал журнал The Century, и у нас были St. Nicholas и The Youth's Companion, которые поддерживали связь с молодежью нашей собственной страны. Однако я сомневаюсь в достоверности прикосновения, поскольку в Америке у меня каким-то образом сложилось представление о невероятном совершенстве, и я вырос дезинформированным и позже созрел для некоторого разочарования, хотя и не серьезного, поскольку на помощь пришел здравый смысл.


Одна интерлюдия нарушила те спокойные годы, прежде чем меня отправили “домой”, как нас всегда учили называть нашу страну, в колледж. В слове “дом”, которым пользуются белые люди вдали от дома, всегда было что-то трагическое, хотя тогда я этого не знал. Где бы они ни жили, в какой бы стране Азии, со своими женами и детьми или без них, они говорили о своих родных землях как о “доме”. В Индии можно было встретить англичан, которые в восемнадцать лет были отправлены туда родителями в поисках богатства и ни разу не вернулись, и хотя они были седовласыми и, несомненно, основали дома в разбирайтесь сами, но они говорили об Англии как о “доме”. И печальнее всего, если бы у них были индийские жены или они просто жили с индийскими женщинами, было слышать, как маленькие дети-наполовину индийцы называют Англию “домом”, хотя они никогда не могли бы быть дома ни там, ни в Индии. В Чинкианге тоже были такие дети, и хотя моя мать настаивала, чтобы мы никогда не говорили о них иначе, как об англичанах или американцах, какими были их отцы, все же я знала, что они знали, что для них “дом” - это нигде. Я чувствовал, что это тяжелое положение настолько искренне прискорбно, что я почти подумал, что для меня это зло - быть таким счастливым, чтобы быть стопроцентным американцем, мои родители обеспечивают всю мою кровь.


Итак, перед тем, как я отправился “домой” в колледж, была интерлюдия. Обстоятельства были таковы, что я был действительно слишком молод для колледжа, естественный результат того, что западные предметы преподавала только моя мать. Год нужно как-то провести, потому что отпуск моего отца был только в 1910 году, а был еще только 1909-й.


Я также думаю, что моя мать чувствовала, что я не был готов остаться один в колледже, даже в моей собственной стране, состоящей из невинности и азиатской утонченности, сочетание, являющееся результатом повседневной жизни с такими натуралистичными людьми, как китайцы. У меня было мало шансов пообщаться с себе подобными. Правда, на два месяца каждое лето мы поднимались в высокие горы Лу, спасаясь от жары, стоящей на уровне рек, и там я познакомился с сыновьями и дочерьми миссионеров и бизнесменов. Но я был так очарован пейзажем этих горы, на прогулки и восхождения по которым я тратил больше времени, чем на вечеринки и игру в теннис. Помимо этих ежегодных праздников, я встретил только одну американскую семью, в которой были девочки моего возраста. На несколько месяцев или, возможно, на год или два, я не могу вспомнить, поскольку огромные события, которые произошли с тех пор, продолжают разрушать мое чувство времени, я подружилась с тремя дочерьми из миссионерской семьи, здоровыми, веселыми и недавно приехавшими из Америки. Они не задержались надолго, потому что малярийный климат нашей речной провинции сделал мать больной. И все же я, по крайней мере, мельком увидел американских девушек и их восхитительные манеры. Я был тих, не столько из-за застенчивости, сколько из-за необходимости раскрыть их целиком. Я наблюдала за ними не как за отдельными личностями, а как, должно быть, за всей Америкой, полной таких девушек, смеющихся, шумных, своенравных, дразнящих. Они снова ушли, и внезапно я осталась одна, как никогда раньше.


Это было, когда моя мать, всегда чувствительная и наблюдательная, решила, что я должен провести год вдали от дома в школе-интернате. У меня был еще один подобный опыт, когда в течение нескольких месяцев я оставался в небольшой новой американской школе-интернате в Рулинге. На меня это не произвело никакого впечатления, по-видимому, я ничему не научился, потому что через три месяца меня не отправили обратно, и занятия с моей матерью были возобновлены. Однако на этот раз я должен был поехать в Шанхай, в школу мисс Джуэлл, самую модную и, по сути, единственную хорошую школу, предположительно, в нашей части китайского побережья для западных мальчиков и девочек. Год или два спустя была открыта американская школа, и в нее пошли поколения белых детей после меня, в основном американцы, и они были подготовлены к американской жизни совершенно иначе и, безусловно, гораздо более адекватно, чем могла подготовить школа мисс Джуэлл, по крайней мере, в последние дни, когда я там учился.


Когда я оглядываюсь назад на месяцы, проведенные в том странном месте, воспоминания кажутся нереальными, фантастическими, отделенными от любой другой части того времени, в котором я жил. Во-первых, был Шанхай, город, совершенно не похожий ни на один китайский город. Это был город, созданный иностранцами и для иностранцев. Десятилетиями ранее маньчжурские императоры выделили жилое пространство вторгшимся западным жителям и в знак презрения не позволили им ничего лучшего, чем илистые равнины на реке Вангпу, где Янцзы впадает в море. Из этой малярийной пустоши чужеземцы построили город. Вдоль красивого Бунда возвышались огромные здания. Были открыты парки, знаменитые парки, которые позже стали лозунгом назревающей революции: “Ни китайцам, ни собакам”. Прекрасные английские универмаги вели процветающий бизнес, распространяясь из современных городов Индии, а также из Сингапура и Гонконга, а специализированные магазины предметов искусства, книг и музыки создавали мегаполис. Там были отличные отели для туристов и местных бизнесменов, а также многоквартирные дома и дорогие клубы для занятий спортом и развлечений, а также великолепные частные дома, принадлежащие богатым людям всех национальностей.


Мои собственные знания в то время о городе, уже ставшем легендарным во всем мире, были достаточно скудны. Шанхай был для меня всего лишь воротами в Тихий океан, через которые мы должны были приезжать и уезжать, когда покидали Китай. Нет, были и воспоминания о тех нескольких месяцах, которые мы провели там в качестве беженцев от Боксеров. Теперь, будучи сверхчувствительной и слишком наблюдательной молодой девушкой, я должна была увидеть Шанхай из окон мрачной школы-интерната, и это был совсем другой город. Тогда я узнал, что, как и большинство больших городов, Шанхай состоял из множества городов, объединенных в один, и мои знания о нем полностью зависели от моего опыта в нем.


Школа мисс Джуэлл располагалась в зданиях из мрачного и нерушимого серого кирпича. Никогда я не видел, за исключением Лондона, таких зданий, построенных, казалось, для вечной жизни. На первом этаже у парадной двери была гостиная, и там в день, когда меня должны были принять, мы с матерью сидели в ожидании мисс Джуэлл. Тени Николаса Никльби окутали меня, когда я оглядел эту унылую гостиную. Окна были частично утоплены под тротуар улицы снаружи, и на них были крепкие решетки от воров, что было разумным условием, но добавляло что-то ужасное к моему впечатлению от комнаты. Тексты из Библии в рамках из темного дуба висели на бледных стенах, а мебель была невзрачной и разношерстной. В маленькой английской каминной решетке под черной деревянной полкой в дымоходе дымил экономичный огонь, горсть углей была аккуратно разложена так, чтобы они тлели, а не подгорали.


Мы сидели, не зная, что и думать, и я почувствовала, как мои собственные опасения становятся все глубже, когда я увидела, как обычно жизнерадостное лицо моей матери постепенно теряет свою жизнерадостность. Однако она была не из тех, кто легко сдается, и поэтому мы подождали, и вскоре в комнату вошла невысокая, крепко сложенная, седовласая, черноглазая женщина. Это была сама мисс Джуэлл. На ней было темное пышное платье с юбкой до пола, и она вошла бесшумно, потому что, как мне предстояло выяснить, она всегда носила туфли на мягкой подошве, отчасти для того, чтобы никто не мог знать, когда она придет, а отчасти потому, что она сильно страдала от мозолей. Я смотрел на эту красивую женщину с печальным лицом и не знал, кто она такая. Я сразу почувствовал большинство людей, но это был кто-то новый. Она поздоровалась с нами тихим голосом, и я заметил, что, хотя ее руки были красивыми, они были холодными, и у нее было вялое рукопожатие. От нее не исходило тепла. Справедливости ради я должен признать, что она была уже стареющей женщиной и одной из тех, кто всегда устает. Она много лет была директрисой своей собственной школы и зависела исключительно от себя, и, несмотря на свою кажущуюся холодность, она сделала много добрых дел. За те месяцы, что я оставалась под ее опекой, немало странных потерянных женщин приходили к ней за убежищем, и каким-то образом она всегда давала его и устраивала их на работу или проводила домой. Однако мне потребовалось время, чтобы обнаружить скрытую доброту, и в тот первый день я почувствовал лишь своего рода испуг.


Возможно, я никогда полностью не понимал ни мисс Джуэлл, ни некоторых женщин, которых она окружала, пока годы спустя в нью-йоркском театре я не увидел пьесы Юджина О'Нила о людях, умирающих от сухой гнили. Из гордой, но иссушенной семьи из Новой Англии мисс Джуэлл привезла в Китай суровую доброту, страстное смирение, стальную волю. Она не была похожа ни на кого, кого я когда-либо видел, ни на моих жизнерадостных родителей, ни на моих добросердечных китайских друзей. Я поцеловала маму на прощание и шепотом напомнила ей, что она обещала, что мне не нужно будет оставаться, если мне это не понравится, а затем, когда она ушла , я последовала за мисс Джуэлл вверх по широкой темной лестнице вслед за китайским слугой, который нес мои сумки.


Влияние этой школы на меня не важно, за исключением того, что она открыла мне странный подземный мир смешанного человечества. У меня была комната на чердаке, которую я делила с двумя другими девушками, обеими дочерьми миссионеров, которых я раньше не знала. Их жизни полностью отличались от моей, и хотя мы вскоре познакомились, мы оставались чужими. Это произошло потому, что мои родители были настолько неортодоксальными, что верили, что китайцы равны нам во всех отношениях и что китайская цивилизация, включая ее философию и религии, достойна изучения и уважения. Мои соседи по комнате были ортодоксальными людьми, они провели свою жизнь в миссионерских поселениях и, как следствие, говорили только по-китайски “слуги” и не имели китайских друзей, по крайней мере, в моем понимании этого слова. Я думаю, они немного презирали меня, потому что я учился у мистера Куна и регулярно писал письма дорогим китайским друзьям. Однако ближе всего мы подошли к ссоре из-за буддизма, о котором они ничего не знали. Я, с другой стороны, многое знал об этом, несмотря на свою молодость, потому что мой отец, всегда отличавшийся ученостью, изучал буддизм в течение многих лет, среди других религий Азии, он написал интересную монографию о сходстве христианства и буддизма. Мои родители никогда не разговаривали свысока со своими детьми. Напротив, они обсуждали вопросы, представляющие их собственный интерес, а мы волей-неволей слушали и присоединялись, насколько могли. Таким образом, я довольно ясно знал общие представления моего отца о буддизме, одно из которых заключалось в том, что сходство между этой религией и христианством было не случайным, а историческим, поскольку вполне возможно, что Иисус посещал Гималайское королевство Непал, когда был молодым человеком, и в течение двенадцати ненаписанных лет своей жизни. Такая традиция широко распространена в северной Индии и даже упоминается в Вишну Пурана, древнем индуистском Писании. Две тысячи лет назад все религии были братством, и религиозные лидеры и ученики общались. Мой отец верил, что Иисус знал учения Конфуция так же хорошо, как и буддизм, поскольку почти идентичное выражение Золотого правила Конфуцием и Иисусом, являющееся одним примером из многих, вряд ли могло быть случайным сходством мыслей. Короче говоря, хотя мой отец был консервативным христианином, он пришел к выводу, что в Азии, где человеческая цивилизация давным-давно достигла беспрецедентных высот философской мысли и религиозной доктрины, все религии внесли свой вклад в глубокое и неуклонное движение человечества к Богу.


Эти идеи шокировали двух моих соседей по комнате, и хотя я изложил их с невинным видом и в ходе разговора перед сном, они сообщили мисс Джуэлл, что я еретик. Я, с другой стороны, был шокирован тем, что они могли назвать китайцев язычниками, термин, который мои родители никогда не разрешали произносить в нашем доме, так что даже некоторые гимны были запрещены для нас, потому что в них содержалось это уродливое слово. Мисс Джуэлл, осведомленная о моих чудовищных взглядах, удалила меня из комнаты на чердаке, чтобы я не заразил остальных, и поместила меня в маленькой комнате одну. Это порадовало меня, потому что я мог читать после того, как в других местах погас свет, а с веранды возле моей комнаты я мог смотреть через улицу и наблюдать за большой и дружной португальской семьей. Я никогда не знал их фамилий, потому что никогда с ними не встречался, но я знал все их личные имена, поскольку у них были громкие живые голоса, и они перекликались друг с другом с этажа на этаж и жили на своей верхней веранде в беззаботной близости. Мама и папа, Роза, Мари и Софи и маленькая Ди-Ди были единственными, кто все еще был дома. По воскресеньям после мессы женатые сын и дочь и их дети приходили домой, чтобы провести день, и в тот день у меня тоже был досуг после обязательной церкви, и поэтому я мог наблюдать за ними и участвовать в их веселой жизни. Я полюбил их по-своему, потому что, возможно, это моя слабость - легко привязываться к людям, хотя близость дается мне с трудом, и они придавали бодрости тому, что в противном случае могло бы быть затененным существованием в этих огромных темных зданиях.


Впервые в жизни я не проявил интереса к учебникам. Я обнаружил, что мне не нравилось учиться в классах, потому что я привык к быстрому уму моей матери и образному преподаванию, а другие учителя наводили на меня скуку, за исключением моей учительницы английского языка, хрупкой голубоглазой маленькой женщины, чей сверхчувствительный дух я различал и, как мне кажется, немного побаивался, потому что чувствовал в нем глубины, к которым я не был готов.


У нас были хорошие учителя, мисс Джуэлл позаботилась об этом, но я была беспокойной ученицей, осведомленной в некоторых предметах намного старше своего возраста, благодаря моим родителям, но нетерпеливой, когда сталкивалась с более техническими аспектами латинской грамматики и математики. То, что я действительно узнал, не имело ничего общего с формальными предметами. Мисс Джуэлл, чувствуя, что я нуждаюсь в более строгой христианской теологии, пыталась привить ее мне, водя меня на молитвенные собрания, а затем в места добрых дел. И то, и другое приводило меня в ужас. Молитвенные собрания не были похожи ни на какие, которые я когда-либо видел. Я не знаю, к какой секте принадлежала мисс Джуэлл, но для нее молитвы она ходила в тот или иной частный дом, где собирались помолиться ее собратья-христиане. Она была занятой женщиной, и мы обычно приходили поздно, после начала собрания. Мы вошли в темный холл, куда нас впустил обычный слуга-китаец blasé, который провел нас в комнату молитвы. Здесь всегда было темно, и мы спотыкались о ноги и лежащие фигуры, пока не нашли место, где можно было преклонить колени. Там мы оставались столько, сколько мисс Джуэлл могла уделить времени, и, оцепенев от отвращения, я слушал голоса в темноте, умоляющие о присутствии Святой Дух, или горячая мольба о прощении за неуказанные грехи, сопровождаемая стонами, завываниями и вздохами. Этот опыт стал для меня таким пугающим, таким невыносимым, что я попросила маму позволить мне вернуться домой. К религии я привык, но не к этой ее темной форме, не к этим униженным эмоциям, физическому смятению, какому-то отвратительному потаканию своим желаниям, которое я не мог понять, но против которого восстали мои здоровые инстинкты. В доме моего отца религия была обычным занятием, сочетанием вероучения и практики, сопровождавшимся музыкой. У моей матери было прекрасное сильное чистое сопрано голос, хорошо натренированный, и в любое время дня она пела не только лучшие гимны, но и соло из великих ораторий и благородной церковной музыки. Проповеди моего отца, склонного, правда, к научной сухости, однако, не содержали никаких разговоров об аде. Проклятие младенцев, ужасная идея, от которой, я счастлив сообщить, теперь избавились все христиане, тем не менее, в те дни все еще была частью обычного вероучения, но мой отец, каким бы еретиком он ни был, не потерпел бы ничего подобного, а моя мать, потерявшая четырех прекрасных маленьких детей, приходила в ярость при одном упоминании о том, что любой ребенок попадет в ад. Я слышал, как она утешала не одну молодую мать-миссионерку у тела мертвого ребенка. “Твой ребенок на небесах”, - заявила она. “В аду нет детей — нет, ни одного. Все они собраны вокруг Престола Бога Отца, и Иисус принимает их в свое лоно, когда они впервые приходят, когда они все еще чувствуют себя чужими для небес”. На общем надгробии троих ее детей, которые умерли до моего рождения, она написала их имена, а затем текст: “Он собрал их, как агнцев, у Себя на груди.”И пока она жила, на стене ее спальни напротив ее кровати висела картина, изображающая пастуха со своими овцами, а на руках у него были маленькие ягнята, и она могла видеть ее ночью и утром...........


Тогда мои родители были встревожены, когда я рассказала им о темных комнатах и странных молитвах, и они написали моей директрисе и попросили, чтобы меня не водили ни на какие церковные службы, кроме воскресных утренних в Общественной церкви, где мистеру Дарвенту, низенькому толстому англичанину с лысой круглой головой и без шеи, можно было доверить читать безобидные проповеди, искренние и краткие. Таким образом, с меня было снято одно бремя.


Мисс Джуэлл, однако, не отказалась от меня. Она чувствовала, что я достаточно взрослая, чтобы иметь какую-то долю в ее добрых делах, и поэтому я заняла ее очередь, когда она была занята, в "Двери надежды", приюте для китайских рабынь, у которых были жестокие хозяева. Это была действительно превосходная работа, и муниципальные власти оказали ей всяческую поддержку, вплоть до юридической помощи в освобождении рабов от их владельцев. Предполагалось, что я буду учить девочек шить, вязать и вышивать - все эти занятия мне не нравились, но их хорошо выполняла моя собственная прекрасно образованная мать . Она считала, что знание домашнего обихода по-прежнему является частью женского образования. “Даже если у вас всегда есть слуги, ” любила говорить она мне, - вы должны знать, как научить их правильно выполнять свою работу. А дом - это место, где можно научиться вести домашнее хозяйство”.


В этом, как и во многом другом, она была права, и я никогда не жалела, что знаю все, чему она меня научила, хотя потом я часто жаловалась, когда мне приходилось учиться тонкому вязанию крючком и кружевами, а также готовить блюда и печь нежный горячий хлеб и пирожные. Я не смогла передать это женское искусство своим собственным дочерям. У моей матери было одно преимущество передо мной — мы должны были готовить американскую еду, если хотели ее есть. В наши дни здесь, в Соединенных Штатах, молодые женщины могут купить такие чудеса готовых замороженных продуктов, желая только, чтобы их засунули в духовку и довели до готовности, что их трудно заставить поверить, что они утратили искусство. И это невежество распространяется даже на дочерей фермеров. Однажды у меня была маленькая служанка из Пенсильвании, которая не умела готовить или шить, и я не чувствовала, что ее невежество ни в малейшей степени не подходит ей для роли жены и матери. Она покупала и еду, и одежду готовыми, сказала она, и рассмеялась, когда я сказал, что мне жаль ее, потому что она так многого лишилась.


Китайские рабыни у Дверей Надежды, однако, горели желанием учиться. Они были несчастными детьми, которых купили совсем юными во время голода и воспитали, чтобы они прислуживали в богатой семье. Конечно, у нас были только те, кто жил в неблагих семьях, потому что с рабыней в доброй семье обращались хорошо, как с кем-то меньшим, чем с дочерью, но большим, чем с наемной служанкой, и в возрасте восемнадцати лет ее освободили и выдали замуж за какого-то скромного хорошего человека. Но те, кто убежал, были избиты кнутами и сожжены жестокими и вспыльчивыми любовницы с горящими углями из трубок и сигарет, которых насилуют растущие сыновья-подростки в семье или развратные хозяева и их слуги-мужчины. Такое рабство было старой системой, и, возможно, никто не был полностью виноват в этом. В голодные времена доведенные до отчаяния семьи продавали своих дочерей не только для того, чтобы купить немного еды для себя, но часто и для того, чтобы спасти жизнь дочери. Казалось, что лучше позволить ребенку попасть в богатую и, надеюсь, дружелюбную семью, чем наверняка умереть от голода. Вместо мальчика была продана девочка, потому что семья все еще надеялась выжить так или иначе, а сына нужно сохранить, если это возможно, чтобы он носил фамилию семьи. Были рассуждения, что рано или поздно девушке все равно придется покинуть семью, когда она выйдет замуж. В китайской литературе есть много романтических и красивых историй о любви, в центре которых - прекрасная служанка, которая является спасительницей и любимицей семьи, и, возможно, это вселило надежду в голодающую семью, когда они продали свою девочку. И не всегда продавалась девушка. Иногда, если не было девочек, или если все девочки были проданы и было больше одного мальчика, младшего мальчика также продавали в богатую семью. Но девочка была более ходкой. Мальчик был менее полезен в качестве слуги.


Это была старая система, говорю я, и, как и все системы в человеческой жизни, все зависело от добра или зла заинтересованных лиц. Лучшее правительство в мире, лучшая религия, лучшие традиции любого народа зависят от добра или зла мужчин и женщин, которые ими управляют.


У двери Надежды я увидел ужасные плоды зла и еще один аспект человеческой и, безусловно, азиатской жизни. Поскольку я говорила по-китайски, как будто это был мой родной язык, рабыни, если только они не знали только шанхайский диалект, могли свободно разговаривать со мной, что они и делали. Большинство из них могли говорить по-китайски, поскольку происходили из северных семей, которые отправились на юг в качестве беженцев, хотя во времена голода были также мужчины или женщины, которые намеренно отправлялись на север, чтобы поохотиться за детьми, чтобы снова выгодно продать их в крупных городах.


Много ночей я просыпалась в своей маленькой комнате в школе мисс Джуэлл, чтобы поразмыслить над историями, которые рассказывали мне эти девочки, и я плакала при мысли, что в мире может быть такое зло. Эта скорбь либо ожесточает сердце в целях самозащиты, либо делает его слишком нежным. В моем собственном случае, возможно, было что-то из обоих. Мне рано пришлось принять тот факт, что есть люди, как мужчины, так и женщины, которые неизлечимо и умышленно жестоки и порочны. Но, вынужденный к этому признанию, я отомстил духовно, приняв жестокое решение что везде, где я видел зло и жестокость в действии, я посвящал бы все, что у меня было, освобождению их жертв. Это решение оставалось со мной на протяжении всей моей жизни и давало совесть для поведения. Следовать этому не всегда было легко, потому что я не агрессивный человек по натуре. Однажды в Индии я ехал поездом из Калькутты в Бомбей. В соседнем со мной купе сидел английский капитан, который, как мне показалось, с необычной злобой недолюбливал индейцев. Когда поезд остановился, плачущие попрошайки и орущие продавцы, как обычно, столпились у окон, и хотя быть в таком окружении в жаркий день было неприятно, тем не менее эти люди пытались заработать несколько ан на покупку еды. Капитан, однако, не воспользовался своим разумом. У него был кнут из сыромятной кожи, и он выбежал на платформу и жестокими ударами отогнал полуголых индейцев.


Это было ужасное зрелище, и все же, если бы я не приняла решение много лет назад у Двери Надежды, сомневаюсь, что у меня хватило бы смелости заговорить с ним. Как бы мне это ни было ненавистно, я заговорила.


“Как ты можешь быть таким жестоким?” Требовательно спросила я. “Они не причинили тебе вреда, и они всего лишь пытаются получить немного денег. Против этого нет закона”.


На мгновение он был поражен, затем пожал плечами. “Грязные твари!”


Гнев пришел мне на помощь. “Когда-нибудь, ” сказал я, “ другие белые мужчины, женщины и дети, совершенно невинные, пострадают за то, что вы делаете сейчас”.


Он снова пожал плечами и ушел. Я не настолько глуп, чтобы думать, что он изменился, потому что люди редко меняются, как только форма застыла, а его молодость миновала. Но я никогда не забуду смуглые лица индейцев с серьезным и горьким выражением, которое я привык видеть и на лицах китайцев, когда какой-нибудь белый человек был несправедлив. И трагедия в том, что сейчас мы пожинаем именно эти плоды. Сегодня утром я прочитал в газете о жестоком обращении с американскими военнопленными в азиатских лагерях. Отчасти, я полагаю, это не сознательная жестокость, а просто разница в уровне жизни. Ежедневный рацион среднестатистического китайского рабочего показался бы близким к голоду здоровому американскому мальчику, привыкшему к лучшему, и проходить бесконечные мили по твердым дорогам с тяжелой ношей - это только то, что многие азиаты делают каждый день, чтобы заработать на жизнь. Если он болен, ему не приходит в голову обратиться к врачу или в больницу, потому что тысяча шансов из одного, что там нет ни одного. Следовательно, отчасти жестокость заключается в неизбежной разнице между бедностью и богатством. Но худшее из этого, несомненно, действительно жестокость, инстинктивная и сознательная одновременно, и азиат - это наказывать американца за то, что он белый человек, теперь в его власти, а белые люди были очень жестоки к азиатам в прошлом. Несколько добрых дел, совершенных горсткой миссионеров, не меняют историю ушедших веков — этого недостаточно. Кошмаром моей жизни всегда было, с тех пор как я хоть что-то понял, что однажды моему сыну придется сражаться врукопашную с китайцем, и что китаец, который знал историю своего народа, отомстит невинному американцу. Это уже случилось с сыновьями других американцев и еще может случиться с моим собственным.


Биллингс, Монтана


Этот современный западный городок построен вдоль железной дороги, как и многие западные городки, словно бусины на нитке, и я только что пробудился от крепкого сна в очень комфортабельной придорожной гостинице из-за шума двигателя и нескольких машин, с грохотом пронесшихся менее чем в пятидесяти футах от изголовья моей кровати. Когда кровать перестала трястись и пыль осела, я задумался о разнице между ночными звуками здесь и теми, к которым я привык в том, другом моем мире. Дома, на нашей ферме в Пенсильвании, есть домашние шумы, треск старых балок холодной ночью или первые проблески весны, а затем летнее кваканье лягушек-быков в бассейне, а позже осеннее стрекотание сверчков. Собаки лают лунной ночью, а через дорогу иногда мычит корова во время течки, и ей приходится ждать до рассвета, пока придет фермер и отведет ее к быку. Или в глубокой тишине, и этот звук я не люблю, потому что он всегда пугает меня, самолет мчится сквозь ночь, слишком низко, как мне кажется, всегда слишком низко, и я начинаю задаваться вопросом, в чем заключается миссия пилота и почему она должна выполняться ночью, и каково это - мчаться по черному небу, несомый лучами его собственных огней, когда между небом и землей нет ничего, кроме него самого, и какое это, должно быть, ужасное одиночество.


Здесь, на Западе, поезд мчится мимо, издавая свой скорбный крик, и я не знаю, почему у этих западных поездов такой печальный протяжный свист, отдающийся эхом, когда они пролетают мимо, крик, почти человеческий, такой дикий, такой потерянный. Это заставляет меня думать о человеческих голосах, которые я слышал ночью в другом месте, о заунывной монотонности голосов, поющих в индийской деревне, и я также не знаю, что это за песня, или почему ее так часто поют ночью, несколько нот повторяются снова и снова, тонких и высоких, пока, наконец, само сердце человека не проникается ею. Но голос, который я помню наиболее отчетливо, - это крик китаянки, матери, любой матери, чей ребенок умирал, его душа блуждала вдали от дома, подумала она, и поэтому она схватила маленькое пальто ребенка, зажгла фонарь и выбежала на улицу, издавая жалобный вопль: “Ша-лай, ша-лай!” и это означало: “Дитя, вернись, вернись!”Как часто я слышал этот крик, и всегда с болью в сердце! Лежа в своей удобной постели и в безопасности под нашей собственной крышей, я слишком живо видела пострадавшую семью и маленького ребенка, лежащего мертвым или умирающего, и все призвания в мире никогда не смогли бы вернуть его душу домой.


На улицах Шанхая были свои собственные шумы, и часто, просыпаясь в школе мисс Джуэлл, я слышал скрип поздней рикши, катящейся по дороге, и быстрый топот ног людей, и я слышал перекличку голосов, иногда смех девочек или сердечный английский голос мужчины, который с кем-то прощался. И глубокой ночью я проснулся, услышав бесконечное шлепанье китайских ног в матерчатых туфлях по тротуарам, и я задался вопросом, куда они делись и почему, казалось, они никогда не возвращаются домой, а все дальше и дальше.


Весной того странного года, который я провела в школе мисс Джуэлл, она взяла меня с собой на еще одно из своих добрых дел. В доме, название которого я не помню и где он находился, я тоже забыл, был приют для обездоленных белых женщин, многие из которых были проститутками, слишком старыми или больными, чтобы больше работать, но некоторые из них все еще молоды и даже с младенцами. Это место повергло меня в глубокий ужас, настоящий ужас. Здесь, впервые в жизни, я увидел людей моей собственной расы, и притом женщин, настолько бедных, больных и одиноких, что им было хуже, чем китайцам рабыни у дверей надежды. Я мог бы пожалеть рабынь, потому что они не выбирали быть рабынями, но я не мог понять этих белых женщин из каждой западной нации. “Французы, англичане, немцы, бельгийцы, американцы — как они позволили себе дойти до такого, и где был сделан первый шаг, и как их можно было снова сделать невиновными? Полагаю, мой ужас, должно быть, был очевиден, потому что женщины замолкали при моем приближении, и хотя я делала все, что могла, играя в игры, читая вслух и обучая их шитью, между нами никогда не было никакого общения. Это было невозможно, у меня не было для этого подготовки, и они меня не понимали.


Когда я приехала домой на весенние каникулы, моя мама сказала, что я слишком бледная и худая, и когда я рассказала ей о добрых делах мисс Джуэлл и моей роли в них, она поджала губы, а ее темные глаза сверкнули гневом, и я поняла, что меня больше не отправят в школу-интернат. Я узнал достаточно. За короткий год я накопила массу человеческих знаний не только о преступном мире Шанхая, но и о женщинах из Новой Англии, моей директрисе и учителях, маленькой шотландке, преподавательнице музыки, которая в тот год была помолвлена с хорошим молодым человеком и чья невинный роман был утешительным, темноволосая и страстная женщина, которая преподавала нам геометрию и которую я не понимал до тех пор, пока спустя годы после ее смерти, и другая учительница, и я забыл даже, чему она меня учила, но я думаю, что это была латынь, которая позже вышла замуж и стала матерью восхитительного американского писателя Джона Эспи. И среди тех, кого я помню, была также наша старшая сестра, высокая пожилая англичанка, чьи вставные зубы скользили туда-сюда, когда она говорила, но которую мы все любили, потому что у нее не было суждений, и, оставленная на попечении, она могла быть такой же глупой, как любая школьница, и на нее всегда можно было рассчитывать, когда она ела дополнительный хлеб с маслом к чаю.


Своих школьных товарищей я помню еще меньше, а тех, кого я помню, не по каким-либо причинам, кроме глупых, таких как мальчик-миссионер, который ел глаза запеченного карпа, который мы всегда ели на пятничных обедах. Я был и остаюсь убежден, что он ненавидел рыбьи глаза так же сильно, как и любой из нас, но он не мог отказаться от удовольствия видеть, как мы все дрожим, и слышать, как мы кричим, и поэтому он съел их. И все же он вырос в очень хорошего американца, художника, я полагаю, который достаточно преуспел в коммерческом искусстве в своей собственной стране.


Возможно, тот, который я помню лучше всего, был наполовину китаянкой, дочерью выдающегося американца, который, когда его английская любовь отказала ему ради другого мужчины, посвятил себя образованию молодых китайцев в большом университете, и чтобы помочь ему в его работе, он женился на китаянке, некрасивой, но благородного характера. Из их детей все были мальчиками, кроме одного, и мальчики были красивы, как их отец, но девочка была некрасива, как ее мать-китаянка, и она часто рассказывала мне о себе и интересовалась, что с ней будет, потому что она была некрасивой и потому что боялась, что ни один белый мужчина на ней не женится, а она не хотела выходить замуж за китайца. Я думаю, что она никогда не была замужем, но я не знаю, жила она или умерла.


Я был рад вернуться домой, хотя какое-то время было одиноко, но не слишком, потому что, когда наступило лето, мои родители должны были отвезти меня в Америку в колледж. Вернусь ли я снова или нет? Я не знал, и несколько месяцев прошли в какой-то сладкой меланхолии, в то время как я задавался вопросом, был ли каждый день чем-то вроде последнего прощания с Китаем.


И я не упомянул звук, который мне больше всего нравился там ночью, но, возможно, воспоминание принадлежит этому месту. Это звук большого бронзового колокола, который стоял на пьедестале в буддийском храме на полпути вниз по нашему холму. Сколько я себя помню, я слышал этот звук по ночам, не часто, но в определенные часы круглая богатая нота музыки разносилась в темноте. Когда я был маленьким, я боялся, звук был печальным и заставлял меня чувствовать себя одиноким. Но в годы моего детства, когда я был таким свободным, более свободным, чем любой белый ребенок до или после, я часто посещал храм днем и сам видел, как в колокол звонил маленький добрый старый священник, который обеими руками сжимал кусок дерева, конец которого был обернут в дубинку из ткани. Он раскинул руки и позволил этой дубинке упасть на колокол, висящий в его раме, и оттуда покатился великий чистый звук.


Я помню последнюю ночь дома и все сумки, упакованные и готовые к закрытию. Я не спал, и когда на рассвете, когда мы выходили из дома, я услышал, как колокол пробил свою последнюю ноту, у меня возникло странное предчувствие, что я никогда больше его не услышу, и я так и не услышал.


Саук-центр, Миннесота


Этот город когда-то был домом Синклера Льюиса, и именно из-за него мы свернули с прямой дороги домой. Я видел его только один раз, и это было на ужине, данном в Нью-Йорке P.E.N. Club по случаю присуждения Нобелевской премии по литературе в 1938 году. Я был там в качестве почетного гостя, но никогда не было такого слабонервного и даже подавленного гостя, каким я был в тот вечер. Это настроение вернулось в мое детство и, возможно, отчасти к доброму мистеру Кунг, который никак не мог знать, что уже тогда я намеревался стать рассказчиком историй, автором романов, хотя как достичь этой цели, я не знал. Каждый стремится заниматься любимым делом, и больше всего мне нравилось слушать истории о людях. Боюсь, я был надоедливым ребенком, которому всегда было любопытно узнать о людях и почему они были такими, какими я их нашел. Более того, я начал читать Чарльза Диккенса в возрасте семи лет, и он оказал свое обычное влияние, и это всегда пробуждает юное воображение и вызывает удивление по поводу человеческих существ. Моей первой книгой Диккенса была Оливер Твист , которые я прочитал дважды без промедления. После этого я прочитал любой из темно-синих комплектов в тканевых переплетах, которые занимали полку в нашей гостиной. Моя мать встревожилась моей поглощенностью, особенно потому, что она сама сопротивлялась инстинктивной любви к Диккенсу — сопротивлялась, потому что в дни ее юности он считался грубым романистом “низших классов”. Подобные инстинкты меня не беспокоили. Я проводил дни за чтением одного тома за другим, летом в кроне огромного вяза, а зимой, сидя в солнечном уголке нашей задней веранды. высокой в течение десяти лет, я каждый год от корки до корки, громко смеясь, хотя и в одиночестве, над "Пиквикскими записями" и тихо оплакивая смерть Маленькой Нелл и жестокость трудных времен. Сисси Джакс всегда оставалась со мной как часть меня самого, потому что она разумно, хотя и запинаясь от застенчивости, ответила, когда Томас Грэдграйнд спросил ее, высока ли смертность от семи до тысячи человек, что она, осмелюсь сказать, была перечитываю Диккенса целиком, потому что для семерых умерших это было так же тяжело, как если бы умерло больше. Томас Грэдграйнд кричал, что она дура, но я всегда знал, что она была права, и чем больше я вижу жизнь и человечество, тем больше убеждаюсь, что она была вечно права и что в этом мире дураками являются Томас Грэдграйнды, а не неженки.


Результатом того, что у меня было мало детских книг и, следовательно, я был вынужден в раннем возрасте читать романы для взрослых, стало то, что задолго до того, как мне исполнилось десять, я решил стать романистом, и только мистер Кун смущал мой разум. Он, как ученый-конфуцианец, был воспитан в ранней китайской классической традиции, согласно которой ни один уважаемый писатель не снисходит до создания романов. Романы, как он научил меня, нельзя считать литературой. Они созданы для развлечения праздных и неграмотных, то есть тех людей, которые не могут оценить истинный литературный стиль и моральное и философское содержание. Это уныние сохранялось в годы моего становления и даже усилилось из-за религиозных чувств моих родителей, которые считали чтение романов простым времяпрепровождением. Действительно, все мое детство мы с мамой играли в своего рода прятки, хотя ни одна из нас никогда не упоминала об этом. Она прятала романы, которые я читал, и я охотился за ними, пока не нашел. Я не могу припомнить, чтобы я питал к ней какую-либо неприязнь за это. Она была слишком милой и доброй, и при этом она, по-видимому, не испытывала никакого гнева по отношению ко мне за то, что я почти всегда находил ее тайники. Все представление проходило в тишине для нас обоих. Когда я выросла, я забыла об этом и с тех пор жалею, что не вспомнила спросить ее, почему она прятала книги в таких удобных местах. Но она умерла слишком молодой. Было много вопросов, которые я хотел задать ей, но не задавал, пока не стало слишком поздно и она не ушла навсегда.


Результатом всего этого стало то, что каким-то образом я вырос с ощущением, что написание романов - меньшая работа, чем она есть на самом деле. Конечно, я никогда не считал романы литературой, и втайне стыдился своего постоянного интереса к их чтению. Когда Добрая Земля зажила своей собственной жизнью, никто не был поражен больше, чем я, и я даже извинился за то, что мое первое появление, так сказать, в мире литературы произошло с романом. Я помню, когда издатель этой книги устроил мне очень роскошный ужин в Нью-Йорке, на котором присутствовали различные знаменитости, имена которых я слышал только издалека, и от меня потребовали произнести что-то вроде речи, я мог сделать это только словами древнего китайского романиста Ши Най-Ана, чей шедевр компиляции и оригинального письма я только что закончил переводить под названием "Все люди - братья".Этот китайский романист тоже чувствовал себя униженным перед своими коллегами-учеными, поскольку его обширная работа все еще была всего лишь чем-то вроде коллективного романа, и, разделяя его чувства, я выступил с предисловием к его книге, которое иллюстрирует отношение китайских ученых к романам и их написанию. Она заканчивается такими предложениями: “Откуда я могу знать, что подумают об этом те, кто придет после меня и прочтет мою книгу? Я даже не могу знать, что я сам, рожденный в другом воплощении, подумаю об этом. Я не знаю, смогу ли я сам впоследствии даже прочитать эту книгу. Почему же тогда меня это должно волновать?”


Все это может объяснить мою собственную скромную оценку своих сил, так что однажды осенью 1938 года, когда я услышал, что мне только что присудили Нобелевскую премию по литературе за этот год, я не поверил в это и не мог поверить, пока телефонный звонок в Стокгольм не подтвердил это. Мои чувства тогда все еще были очень смущены. Я не мог понять, почему это должно было достаться мне, и я помню, что воскликнул: “О, как бы я хотел, чтобы это досталось Теодору Драйзеру вместо этого!”


Я действительно так хотел, потому что очень восхищался Драйзером как писателем. На мой взгляд, он был гораздо большим, чем просто романистом. В присущей ему глубокой, тяжеловесной, гигантской манере он уловил что-то глубоко американское, и если до двадцати лет я читал Чарльза Диккенса, то после двадцати я читал Драйзера, а после Драйзера Синклера Льюиса, и из них двоих Льюис казался мне более блестящим, но я знал, что Драйзер будет более близок к постоянству. И он старел, в то время как я был все еще молод, достаточно молод, чтобы ждать будущих наград.


Если у меня и были сомнения относительно себя, то они были удвоены и утроены моими коллегами-писателями, которые были мужчинами. Суть такой критики, а их было немало, заключалась в том, что ни одна женщина, за исключением, возможно, писательницы-ветерана Уиллы Кэтер, не заслуживала Нобелевской премии, и что из всех женщин я заслуживала ее меньше всего, потому что была слишком молода, написала слишком мало заметных книг и вряд ли могла даже считаться американкой, поскольку писала о китайцах и жила только в их отдаленной и диковинной части света. С моим прошлым и литературным образованием я был слишком готов согласиться со всем этим, и все же я не знал, как отказаться от премии, не показавшись еще более самонадеянным. По-настоящему расстроенный, поскольку мне было очень неприятно сознавать, что мои коллеги-писатели были против моего выбора, я мог только продолжать меланхоличные приготовления к поездке в Стокгольм и принятию премии, которая была вручена мне так неожиданно и без всякого ведома с моей стороны, что меня даже рассматривали в качестве кандидата.


Честно будет сказать, что я уверен, что критика моих коллег-писателей обрушилась на меня с суровостью, которой они едва ли хотели. В течение многих лет я писал в таком полном одиночестве, в таких отдаленных местах Азии, среди людей, которые не могли понять моего стремления общаться с другими, особенно с американцами, которые были писателями и с которыми я мог общаться как с родственными умами, что я был чрезмерно чувствителен к этой американской критике, которая действительно обрушилась на меня слишком рано. И должен признаться, что я так и не смог полностью оправиться, хотя прошли годы, так что с тех пор я был слишком застенчив, чтобы много общаться с американскими писателями или, возможно, выполнять свои надлежащие обязанности вместе с ними. Путешествие среди них даже сейчас воскрешает болезненные воспоминания о той осени 1938 года, когда я был все еще новичком в своей собственной стране, все еще полон энтузиазма и надежд и, как я вижу сейчас, абсурдно преклонялся перед старшими на золотом поле американских букв.


И все это приводит меня к доброй памяти Синклера Льюиса, который сам был лауреатом Нобелевской премии по литературе. Как я уже говорил, я встретил его на ужине физкультурников, единственном, я думаю, который я когда-либо посещал, и он сел рядом со мной. Я сказал очень мало, потому что чувствовал себя сдержанным перед таким великим писателем, и я с благодарностью слушал то, что он говорил. Он уже был опечален и разочарован, и я почувствовала какую-то безрассудную честность в его словах, его прекрасное домашнее лицо большую часть времени было отвернуто от меня, так что мне приходилось внимательно слушать, пока он быстро говорил дальше. Внезапно настала моя очередь произнести небольшую речь, и я встал, напряженно прислушиваясь к критике со стороны некоторых из тех самых людей, которые сидели в тот вечер передо мной, и, вспоминая то, чему меня учили в моем китайском детстве, я как-то сказал им, я не могу точно вспомнить слова, и я не считал их достаточно важными, чтобы записывать, что я давным-давно понял, что простого рассказчика историй нельзя считать литературной фигурой, и что мои романы были всего лишь историями, чтобы позабавить людей и облегчить тяжелый час, и еще несколько предложений в таком роде. Мистер Кун одобрил бы все, что я сказал.


Синклер Льюис, однако, этого не одобрил. Когда я снова сел, он повернулся ко мне с оживлением, искрящимся гневом.


“Ты не должен принижать себя”, - заявил он, и я помню каждое слово, потому что они пролились как бальзам на мой израненный дух. “Ты также не должен принижать свою профессию”, - продолжил он. “У романиста благородная функция”. И затем, как будто он понял все, что я чувствовал, он продолжил говорить об этой функции и о том, что писатель не должен прислушиваться к тому, что говорят другие. Он сказал, что мне надоело бы само название "Добрая Земля", потому что люди будут вести себя так, как будто это единственная книга, которую я когда-либо написал, но не обращайте внимания на людей, сказал он, не обращайте внимания! По его словам, он часто жалел, что никогда не писал "Главную улицу", настолько ему надоело слышать, как люди говорят о ней как о “твоей книге”.


“Вы, должно быть, пишете много романов”, - воскликнул он с энергией, интенсивной и вдохновляющей. “И позвольте людям сказать свое маленькое слово! Им больше нечего сказать, черт бы их побрал!”


Каким утешением это было от него, и с какой теплотой я относился к нему с тех пор! Годы спустя, когда я услышала, что он умер в Италии в таком одиночестве, что ему пришлось играть в свои любимые шахматы со своей служанкой — хотя он с грустью сказал, что она была такой глупой, что никогда не могла запомнить, как ходит конь, — я пожалела, что не знала о его одиночестве и не могла как-то отплатить за его доброту ко мне. Но я предполагал, что такой известный и успешный человек должен был быть окружен старыми и верными друзьями, и я не могу понять, как получилось, что он не был таким. Я слышал о его недостатках и трудностях, но его гениальность была для него достаточно тяжелым бременем, и из-за этого все его грехи должны были быть прощены, конечно, его друзьями.


Поэтому я совершил это паломничество в Саук-центр и сегодня прошелся по городу, пытаясь увидеть его таким, каким, возможно, он представлялся ему. Я зашел в маленький продуктовый магазинчик и спросил владельца, моложавого мужчину, знает ли он о Синклере Льюисе. О, да, сказал он, здесь о нем все знают. Они не очень любили его после его Главной улицы, но люди смирились с этим, и теперь никому не было дела.


“Есть ли где-нибудь памятник ему?” Я спросил.


“О, нет”, - жизнерадостно сказал мужчина, взвешивая мясо для гамбургера для молодой женщины с толстым ребенком, “скорее всего, ему не будет установлен памятник — не здесь”.


“Не могли бы вы сказать мне, в каком из них был его дом?” Спросила я. Он рассказал мне небрежно, пока заворачивал мясо, а молодая женщина смотрела на меня.


“Это закрыто для публики”, - предупредил он меня. “Теперь это принадлежит другим людям”.


Я поблагодарил его, ушел и нашел дом, скромный, комфортабельный дом среднего класса с фронтонами, верандой и аккуратной лужайкой. И почему, спрашивал я себя, этот пламенный, честный, нетерпеливый дух должен был выйти из такого дома? Какое случайное сочетание элементов породило его? Я могла только видеть, как он вырывается из этих стен, из города и того, за что он выступал, любя его так сильно, что он ненавидел его за то, что он не был таким, каким он хотел, чтобы это было, и знал, что это может быть.


Именно так он любил всю свою страну, и это тоже я могу понять.


Лесное пристанище, Вермонт


Наше путешествие заканчивается здесь, в Зеленых горах Вермонта, и в моей памяти простираются обширные просторы нашей страны. Я, как всегда, воодушевлен ее размерами и разнообразием. В изменчивых тенденциях нашей культуры есть много тревожных возможностей, и когда меня угнетает та или иная тень, как порой должно быть угнетено каждое мыслящее существо в свете человеческой истории, я сажусь в машину и с как можно большим числом членов семьи совершаю тур по пересеченной местности, широко шагая и в то же время достаточно медленно, чтобы поговорить с людьми, которых я нахожу. Их. В обязательном порядке я возвращаюсь домой с уверенностью, возрожденной. Сам размер нашей земли является препятствием для любого человека, который может вообразить себя Гитлером или Сталиным. И все же размер сам по себе не был бы гарантией без разнообразия наших людей, множества умов, каждый из которых мыслит с необычайной живостью и независимостью в пределах своих индивидуальных возможностей. Это разнообразие, я полагаю, связано с разнообразием наших предков и обычаев, которые они принесли с собой, когда прибыли сюда в качестве иммигрантов, чтобы создать новую страну для себя. Мы недостаточно долго прожили вместе, чтобы стать едиными, как китайцы, все их расовые различия смешались и слились в общий цвет, а их привычки сгладились до единообразия за столетия совместной жизни.


Немцы были хорошо образованы, намного лучше, чем мы в среднем, тем не менее они уступили Гитлеру, главным образом, возможно, потому, что Германия настолько мала, что физически управляется одним человеком и его сторонниками. И все же Россия поддалась тому, что сейчас называется коммунизмом, хотя она такая огромная. Но ее народ был невежественным и несчастным, а ее интеллектуалы подвергались преследованиям и тюремному заключению, и когда крестьяне и интеллектуалы восстают вместе, революция неизбежна, хотя в результате революции неизменно наступает хаос или диктатура, и история тому доказательство.


И я хорошо помню ту старую Россию, хотя я был очень молод, когда пересекал ее дикую местность. Мы покинули наш дом на Китайском холме после той ночи, когда я услышал последний удар храмового колокола, и мы отправились в Америку. Обычно, или если бы мы были обычной семьей, мы бы отправились в Шанхай и сели на корабль, пересекающий Тихий океан. Но моя мать страдала от особо опасной и неизлечимой формы морской болезни, и поскольку с годами у нее развилась склонность к сердечной слабости, врач решила, что не сможет выдержать месяц постоянной болезни, связанный с таким путешествием. Более того, она хотела, чтобы я увидел Европу. Она любила Швейцарию и Францию, Италию и Англию, и она хотела снова посетить Голландию, откуда приехали ее собственные предки. Я думаю, что у нее тоже была какая-то идея пригласить меня в мою страну на четыре года обучения в колледже, сначала проведя меня по европейскому континенту, который породил новую нацию. В любом случае, она купила полный сундук книг о Европе, и мы начали читать их вместе в тот самый день, когда мы покинули наш китайский дом и устроились в наших крошечных каютах на пароходе Jardine-Matheson, идущем вверх по реке Янцзы до Ханькоу, где нам предстояло затем сесть на поезд до Пекина и Харбина в Маньчжурии. С европейским искусством и музыкой мы были уже довольно хорошо знакомы, поскольку с тех пор, как мы были маленькими детьми, наша мать снабжала нас репродукциями знаменитых картин и биографиями великих художников и композиторов, соответствующими нашему возрасту. Мы научились играть Баха и Мендельсона, Генделя и Бетховена на нашем маленьком английском пианино Moutrie, присланном из Шанхая, и на котором мы добросовестно, хотя и не всегда охотно, упражнялись под ее руководством.


Сейчас наша подготовка к поездке в Европу была гораздо серьезнее. Моя мать была вдохновенным, хотя и неровным учителем. Она освещала своим собственным энтузиазмом любой предмет, который ее интересовал, а если ей было неинтересно, она бесстыдно и открыто прогуливала. Что касается Европы, то вряд ли у нас мог быть лучший учитель. Ее собственная оценка не только искусства и музыки, но и истории передалась мне, и задолго до того, как мы добрались до Европы, я совершенно ясно представлял различия между народами, их характеристики и достижения. Кроме того, моя мать описала мне многие красивые места, которые она помнила по своим прежним посещениям, и я едва мог дождаться, когда увижу их собственными глазами. Германию она презирала по какой-то неизвестной мне причине, но мой отец кое-что компенсировал этот недостаток, поскольку помимо других языков он в совершенстве владел немецким, а изучение религии дало ему точку зрения, совершенно отличную от точки зрения моей матери. Тогда его собственные предки тоже происходили из южной Германии. В 1760 году три брата, его предки, сыновья известного немецкого ученые решили покинуть свой дом и компанию таких же людей, как они сами, чтобы иметь религиозную и академическую свободу в Америке. Их отец был согласен, но требовал, чтобы каждый из них сначала получил профессию, мудро заявив, что университетское образование ничего не будет стоить для них в дикой местности. Через несколько лет после их прибытия в новую страну началась война за независимость, и по крайней мере один из них добился некоторой известности как помощник Джорджа Вашингтона, хотя и был взят в плен в Форт-Вашингтоне, в Пенсильвании. Семейные традиции были сильны в их последнем доме в Вирджинии, и когда там рос мой отец, в семье все еще говорили на немецком как на втором языке.


Оглядываясь назад, я обнаруживаю, что мои воспоминания о Китае внезапно потускнели в тот день, когда мы покинули нашу резиденцию на холме, и это, должно быть, потому, что мои мысли уже были обращены к Европе и моей собственной стране. В любом случае, я удивительно мало помню о долгом путешествии на поезде на север и даже о нашем пребывании в Пекине, городе, который, как я узнал позже, я хорошо знал и очень любил. Я действительно обнаружил глубокий интерес к Запретному городу, поскольку мои впечатления о Старой Императрице, этой доминирующей фигуре моего детства, остались яркими. Императорская семья, ныне слабая и незначительная, все еще находилась в резиденции, и из знаменитого Летнего дворца мы могли видеть только внешнюю часть - пагоду, красиво расположенную на фоне холмов. Но все это расплывчато, очень расплывчато, а мои истинные воспоминания о Пекине пришли десятилетия спустя, в другом мире, и тогда Запретный город был открыт для любого туриста, двери распахивались, красивые комнаты пустовали, а Летний дворец был местом пикника для искателей удовольствий.


Харбин, наша первая остановка в Маньчжурии после того, как мы покинули Пекин, был неинтересен, будучи всего лишь знакомой мешаниной городов на перекрестках, смесью людей и зданий, и я помню только странные и диковинные моменты, такие как монгольский погонщик верблюдов, быстро идущий во главе своего каравана грязных верблюдов, и он был примечателен для меня тем, что на ходу он вязал двумя длинными бамбуковыми спицами, а его пряжей были нити необработанной шерсти, которые он вытаскивал из свободного коврика серой и мохнатой шерсти, которой был верблюд позади него. линька. Одеяние выглядело как длинный широкий шарф, хотя я не знаю, как его можно было носить, разве что человеку, который спал и ел со своими верблюдами, ибо запах верблюда вечен, и его не смыть лучшей стиркой. Во время Первой мировой войны группа патриотически настроенных американских дам из "Кулинг" вязала жилеты для солдат в Европе, и единственной доступной и дешевой шерстью была верблюжья, и хотя ее чесали, пряли и красиво скручивали в мотки, запах верблюда все еще был в ней, и такой сильный, что моя мать зажала нос и опустила всю пряжу в ведро с крепким карболовым раствором, чтобы она пропиталась на день или два. Когда его достали и высушили, верблюжий запах все еще был там, торжествуя над карболкой, и я помнила его по монгольскому вязальщику.


Оказавшись в самой России, мои воспоминания становятся неожиданно сильными и четкими. Фон - это огромные, бесконечные дни путешествия на поезде по плоской лесистой местности, березы и сосны, утомительная тоскливая монотонность, с очень небольшими изменениями, за исключением интервалов, один или два раза в день, когда мы останавливались на станции за едой и водой. Затем, сойдя с поезда, я уставился на странных, диковатого вида людей, столь же непохожих на китайцев, как и на европейцев, с которыми мне предстояло встретиться позже. Я видел нищету в Китае и голод во времена голода, и я был позже я увидел бедность в моей собственной стране, в городских трущобах и в южных городах, но никогда раньше я и с тех пор не видел бедности, равной той, что была в дореволюционной России. Я видел бедность, хотя мне также предстояло увидеть огромное богатство дворян и священников, но сначала я подумал, что все русские похожи на диких голодных людей в деревне, крестьян и деревенских жителей, одетых в шкуры с вывернутым наизнанку мехом и покрытых коркой застарелой грязи. Одурманенное невежество было на лицах этих бедных людей и ужасное отчаяние, как будто было за пределами их памяти или воображения, что кто-то когда-либо заботился о них или когда-либо мог заботиться о них, так что все, о чем они могли думать, - это немного грубой пищи, чтобы запихнуть в свои пустые рты. И все же у них были свои чувства, у этих несчастных. Они обнимали друг друга, мужчина тепло обнимал своего друга и осыпал его щеки поцелуями, и они разговаривали грубыми голосами и громко смеялись в по-детски радостной манере.


Я помню, как мой отец выглядел действительно очень трезвым и говорил моей матери: “Кэри, это не может продолжаться. В ближайшие десять лет здесь произойдет революция — попомните мои слова! Люди не могут так жить и выглядеть без грядущего взрыва ”.


Когда мы добрались до Москвы, мы увидели другую Россию. Здесь тоже было много бедных людей, но были и богатые и упитанные, одетые в красивые меха, атлас и английскую шерсть. Они ездили в экипажах или нанимали дрожки и говорили по-французски так же легко, как по-русски, и многие из них жили во Франции или Италии, но особенно во Франции, большую часть каждого года. Москва была красивым городом, гораздо более интересным для меня, чем Санкт-Петербург, но что меня впечатлило и, возможно, угнетало, так это огромные соборы, эти дворцы, в которых священники были правящими князьями. Огни, золото и серебро, огромные, похожие на пещеры сводчатые потолки и в нефах позолоченные изображения и иконы, украшенные драгоценными камнями, дымящиеся благовония и тысячи свечей составляли ужасающий контраст с непрерывным потоком бедных людей, которые приходили помолиться, их печальные лица были задумчивыми и тоскующими. И что действительно разбивало сердце, так это поклонение реликвиям, частицам умерших святых, косточке пальца, пряди волос, кусочку высохшей кожи, которые невежды прижимали к своим губам. Это заставило меня плакать, потому что все было так безнадежно, молитвы потеряны, а все страдания все еще там. Неудивительно, что должен был наступить день, когда люди в страшном гневе обратились даже против священников. “Голодные овцы смотрят вверх, а их не кормят”.


И я бродил со своими родителями и гидом по темным маленьким комнатам древней части Кремля, и я до сих пор чувствую на себе безмолвный груз человеческой истории, когда гид описывал пытки заключенных и камеры трибунала при царях, которые были деспотами, хотя нынешняя семья, по его словам, была гораздо более нежной, чем большинство императорских семей, и царь, и царица были очень поглощены своими детьми и особенно своим сыном, наследным принцем, который страдал гемофилией. И все же именно эта добрая семья примерно десять лет спустя была убита разгневанными людьми, которые забыли о своей мягкости и помнили только, что их правители сделали слишком мало, чтобы сделать жизнь людей более сносной.


Даже тогда, каким бы молодым я ни был, я испытывал страшное предчувствие грядущего мира, когда многие невинные пострадают из-за гнева оскорбленных людей. Я помню, как снова надеялся и, как обычно, с каким-то ужасным страхом, что мой собственный избежит наказания, которого мы не заслуживали, и что, когда народы Азии восстанут против белых людей, которые ими правили, американцев можно будет признать другими. Было возможно, что этот день настанет, и теперь он настал, и, увы, даже американские мальчики лежат мертвыми на земле Кореи.


Годы спустя, после того как в России разразилась революция и власть захватил коммунизм, мне было любопытно узнать, как живут люди. Тогда была середина Второй мировой войны, и Россия была другом и союзником, но еще не потенциальным врагом Соединенных Штатов, и у нас все еще было желание понимать друг друга. Однако я не хотел снова ехать в Россию. Я не могу говорить на языке, и если я не могу говорить на языке страны, я чувствую себя стесненным и, следовательно, нетерпеливым. Более того, у меня уже было глубокое недоверие и страх перед коммунизмом, поскольку к тому времени я видел его последствия в Китае. И все же я знал, что обычные люди любой страны судят о своем правительстве по тому, что оно для них делает, а не по его теории, и, вспоминая страдания, которые я видел в России тридцать лет назад, мне тогда казалось вполне возможным, что новое российское правительство могло бы улучшить участь простого человека. По крайней мере, это не могло быть ухудшено. Поэтому я искал и нашел русскую женщину в Нью-Йорке, достаточно молодую, чтобы вырасти при новом режиме, и в то же время достаточно старую , чтобы родиться при старом, и мы подружились. Наши долгие дискуссии были для меня настолько интересными, что я изложил их дословно, хотя и упорядочил и отредактировал, в небольшой книге под названием Поговорим о России. Там Маша, дочь русских крестьян, рассказала мне историю своей жизни в детстве и юности в совершенно незнакомой мне новой России. Я никогда бы не смог вынести его ограничений, и все же я мог видеть, тем не менее, что Маша жила лучше, то есть легче, чем ее родители, и если я чувствовал, что тирания нового режима невыносима, я должен был согласиться, что, по крайней мере, была компенсация в виде еды и возможностей для образования. Таким образом, родители Маши были неграмотными, но она и все ее братья и сестры учились в колледже за счет государства. Было легко понять ее энтузиазм по поводу ее собственной страны, когда мы вместе писали нашу книгу.


Несмотря на это, мы часто расходились во мнениях. Например, когда мы подошли к вопросу о праве на свободу слова, столь дорогом американцу, Маша не могла понять, почему я считала, что это необходимо как для счастья, так и для демократии.


“Вы, американцы, всегда так хотите поговорить!” - воскликнула она. “Почему вам всегда нужно говорить?”


И мы тоже расходились во взглядах на абсолюты добра и зла, а также на право на собственные убеждения. Например, в том году только что были опубликованы две книги о России, обе американских писателей. Один был благоприятным, другой неблагоприятным для советской системы. Этого Маша понять не могла.


“Один из двух прав, и поэтому другой неправ”, - заявила она с негодованием. “Тот, который прав, должен быть сохранен, другой должен быть упразднен”.


“Но, Маша, ” рассуждал я, “ каждый американец имеет право сам решать, какая книга правдива”.


“А если кто-то решит, что один из них верен, а кто-то решит, что верен другой?” - спросила она.


“Они имеют право отличаться”, - сказал я.


“Ты называешь это правильным, я называю это замешательством”, - парировала она.


Такому обсуждению не может быть конца. Таким образом, мы были так же далеки друг от друга, как две наши страны, и все же мы стали дорогими друзьями и такими остались, принимая наше различие.


Однако не так давно я спросил Машу, что она сейчас думает о России. Она долгое время жила в Соединенных Штатах как гражданка и жена известного американца, и с тех пор, как была опубликована наша книга, прошли годы. И она очень изменилась, во многих отношениях, по сравнению с девушкой, которая приехала, такой молодой и такой русской, жить в Нью-Йорк. Она тосковала по своей стране и тосковала по дому, пока муж не разрешил ей поехать навестить свою русскую семью, “не зная, - сказал он мне, - когда я сажал ее в поезд, увижу ли я ее когда-нибудь снова”.


И в поезде, как рассказала мне Маша, она была отстранена, если не сказать шокирована, потому что несколько русских офицеров, которые были ее соседями по купе, обращались с ней как с американкой, а не как с соотечественницей.


“Ты навещала своих родителей, Маша?” Я спросил.


Ее мать и отец были центральными фигурами в нашей совместной книге. Они напомнили мне другие крестьянские пары, которых я знал в Китае, и хотя я никогда их не видел, они мне понравились. Мать была типичной скромной женой русской крестьянки, пока не пришла революция, а затем она ухватилась за единственную соломинку, которую могла использовать, а именно за то, что женщины и мужчины должны быть равны. В следующий раз, когда отец поднял руку, чтобы подчеркнуть приказ ударом, она стояла на своем. “У меня такое же равенство, как и у тебя, и я не боюсь”, - сказала она отцу. “Отец стал лучше относиться к матери после революции, - сказала Маша, - поэтому он перестал бить ее. Когда он злился, он все еще угрожал ей, но боялся прикоснуться к ней”.


“Я действительно навестила своих родителей”, - теперь ответила Маша. “И они были здоровы, счастливы и рады видеть меня. Они старые и на пенсии, но живут безбедно”.


Она засмеялась, в ее серых глазах появились морщинки. “Знаешь, что отец сказал мне первым делом? Он увидел нашу книгу. Кто-то прочитал ему это вслух, и поэтому он сказал с упреком: ‘Маша, твоя книга была такой милой, но только одна вещь была неприятной. Почему ты рассказал всем этим американцам, как я бил маму? Я не бил ее так уж сильно!”"


Мы оба рассмеялись, а затем Маша стала серьезной. “Что касается других вещей, я нашла их не совсем одинаковыми. Чей-то муж, которого я знала, кто-то из моих близких, был сослан в Сибирь за критику правительства. Девять лет он должен был оставаться, и все же он не вернулся, когда годы прошли. Итак, моя подруга отправилась искать своего мужа в Сибирь и нашла его в трудовом лагере, очень худого и больного, и все еще работающего, и когда она пожаловалась, комиссар рассмеялся и сказал: ‘О, да, ему пора домой — я забыла об этом", - и они отпустили его, и она подумала, что они теперь они могли отправиться домой, где их ждали дети. Но когда они достигли границы, их остановили и сказали, что они никогда не смогут покинуть Сибирь. Это происходит сейчас, и я не мог поверить, что это могло произойти раньше, когда я был в России. И я знаю другого друга, который скрывается, потому что он тоже сказал что-то о Сталине, и это стало известно ”.


Она вздохнула. “Возможно, революции хороши только поначалу — я не знаю. Но сейчас я просто тихо живу здесь, в Америке, совсем не думая о политике или подобных вещах, а только для того, чтобы быть хорошей женой Джону и хорошей матерью детям, ухаживать за садом и так далее. У меня тоже есть несколько роз в моей маленькой теплице, которую Джон сделал для меня. Конечно, сейчас моя жизнь хороша ”.


И поэтому Маша тоже не смогла рассказать мне о России сегодня. У меня остались только воспоминания об этой старой стране, какой я видела ее десятилетия назад, и все, что происходит, было и остается исполнением неизбежного, предчувствия, которое так мрачно лежало на мне, даже когда я была всего лишь юной девушкой.


А потом мы были в Польше, в большом прекрасном городе Варшаве, где с тех пор произошло столько истории и разрушений, а затем в Берлине, и я не почувствовал, как пошатнулись его основы. И все же всего несколько лет спустя он стал эпицентром бури Первой мировой войны. Париж в то лето грезил о красоте, и если какой-нибудь француз и догадывался, что ждет его впереди через меньшее количество лет, чем можно пересчитать по пальцам одной руки, то он этого не показал. Я больше не испытывал предчувствий после того, как мы покинули мрачную русскую землю. Европа была всего лишь местом развлечений, а Англия, куда мы отправились, была оплотом. Хотя в детстве мне часто было не по себе, когда я наблюдал за действиями отдельных англичан в Азии, в Лондоне и в маленьких английских городках и деревнях я не чувствовал ничего, кроме жизни, прочной, как сам земной шар. Будучи совсем маленьким ребенком, я часто наблюдал за носильщиками с причалов речных пароходов на Янцзы, которые несли мешки с сахаром с английских кораблей, пришедших с Явы, тюки хлопка из Индии и коробки с консервированным маслом из Австралии. Это были тяжелые грузы, и худые жилистые фигуры обнаженных по пояс китайцев дрожали под их тяжестью. У каждого человека была контрольная палочка, когда он покидал корпус, к которому был привязан корабль, и эту контрольную палочку должен был проверять англичанин, сидя в удобном кресле за столиком под зонтиком на улице, которая тянулась вдоль набережной Британской концессии. Я, несомненно, был слишком вдумчивым ребенком, потому что меня беспокоила печальная покорность коричневых людей и холодное беспристрастное спокойствие белого человека. Я был обеспокоен, потому что груз был слишком тяжел, а белого человека это не волновало, и потому что я знал, что каждый носильщик был беден, и я мог представить его семью, работающую и, возможно, живущую на одном из маленьких речных сампанов, и я знал, где живет белый человек. Он жил, он, его жена и сын Тони, в прекрасном кирпичном доме, оштукатуренном белым, окруженном прохладными верандами и стоящем на территории, полной цветов и тенистых деревьев. Контраст действительно был очень тревожным, и это беспокойство преследовало меня все дни моей жизни. Я думал об Англии, такой компактной , такой красивой и безопасной, какой она была, и я задавался вопросом, знают ли англичане, и, конечно же, они не знали и не мечтали, что сама безопасность прекраснейшей страны в мире зависит от чувств между этим темнокожим грузчиком вдали и этим белым человеком, который проверяет свою счетную палочку. И эту беду я унес с собой в свою собственную страну, не в полном расцвете, но свернувшуюся тугим бутоном в глубине моего сердца.


Однако, прежде чем мы покинули Европу, мы отправились в Швейцарию, страну, которую моя мать очень любила, отчасти из-за ее природной красоты, но больше всего, я думаю, потому, что там три разных народа договорились жить вместе в мире с самими собой и окружающим миром. Там же она нашла утешение в прежние годы после потери двух своих дочерей и сына, таких маленьких, которые не пережили быстрых и смертельных тропических болезней, одна за другой умирающих так быстро, что она не смогла выздороветь. Теперь мы провели месяцы в приятном маленьком пансионе недалеко от Невшателя, и моя мать отправила меня во французскую школу, чтобы улучшить мой французский акцент.


Боюсь, я не помню таких вещей, как школа. То, что я вижу, - это пансионная семья пришедшего в упадок аристократизма, мадам Ла Рю, худенькая маленькая вдова в вечном черном, сидящая во главе своего скудного стола и с большим достоинством подающая водянистый суп, как будто это вишизуаз, в то время как месье, ее старший сын, сидел по правую руку от нее, отмеряя каждую ложку своими проницательными темными глазами. Однажды я столкнулся с ними обоими в саду, когда сорвал ежевику и съел ее. Месье увидел меня через окно гостиной и сообщил о преступлении мадам, своей матери, и она вышла и с предельной вежливостью сообщила мне, что гостям не полагалось собирать фрукты. Я извинился, покраснев, потому что не хотел никого ограбить, а только доставить себе удовольствие съесть свежую ягоду с виноградной лозы.


И я помню, что у русской графини и двух ее дочерей тоже были комнаты в пансионе, и что они горько жаловались на скудное меню, и что ни мадам, ни месье не обращали на них ни малейшего внимания, мадам, действительно, отвернула свой прекрасный изможденный профиль и разговаривала со своим сыном справа, как будто русских не существовало. Тогда у меня были длинные густые светлые волосы, и однажды моя мать отправила меня в парикмахерскую с русской леди, которая также хотела, чтобы “волосы моих дочерей были вымыты”, как она выразилась. В парикмахерской она сидела, ожидая, наблюдая и болтая без остановки, пока ухаживали за ее дочерьми, и когда мои волосы были распущены из косичек и расчесаны тонкой зубной щеткой, как и “волосы” ее дочерей, она воскликнула, потому что мои волосы были “чистыми”, как она выразилась.


“Никогда, ” сказала она в своей пылкой манере, “ я не видела волос такими длинными и густыми, но без насекомых!”


Она излучала восхищение и недоверие, а я был слишком застенчив, чтобы заявить, что у нас никогда не было насекомых, чтобы не задеть ее чувства. Оглядываясь назад на ее крепкий и жизнерадостный характер, я сомневаюсь, что ее могло что-то задеть.


И я помню, все еще вместо улучшения моего французского, что в сельской местности около Невшателя продавались огромные черные вишни, и однажды мы с моей младшей сестрой купили полный пакет и съели половину, прежде чем обнаружили в них крошечных белых червячков. Мы не могли удержаться от того, чтобы осмотреть каждую из оставшихся вишен, и в каждой нашли червей, и поэтому нам пришлось поверить в худшее, каким бы мрачным оно ни было.


Такие маленькие сцены происходили на фоне огромного пейзажа, голубого женевского озера, вод Люцерна и, прежде всего, высоких белых Альп.


На корабле, плывущем в Америку, я провел, пожалуй, больше часов в размышлениях, чем когда-либо прежде. Мой разум был полон всего, что я видел в России и Европе, и разговоров, которые у меня были со многими людьми, куда бы я ни поехал. Я была застенчивой молодой девушкой, не привыкшей к молодым людям моего возраста и расы, но меня легко втягивало в человеческую жизнь, отчасти из-за моего собственного любопытства, но больше, я думаю, благодаря воображению, которое помогало мне понимать чувства и мысли и побуждало к разговору. Я рано узнал, что люди всегда готовы поделиться своим мнением и проблемами, и это вызывало мой глубочайший и неиссякаемый интерес, где бы я ни был. Я покидал европейский континент с довольно ясным представлением о тамошних народах, и особенно, возможно, об Англии и англичанах, которых я не мог не любить, теперь, когда я их узнал, хотя, когда я видел их в Китае, я всегда выступал против них наравне с китайцами.


Что я понял, так это то, что эти приятные народы, и особенно замечательные англичане, не имели никакого знания и, следовательно, понятия о том, что их представители в Азии делали, чтобы уничтожить их. Эти народы жили, каждый в своей собственной прекрасной стране, укоренившись каждый в своей собственной цивилизации, без малейшего предчувствия того, что, как я знал тогда, было неизбежно, восстания Азии против них. Когда я однажды вечером говорил об этом со своим отцом, когда мы все еще были на корабле, он сказал кое-что, чего я никогда не забуду. “Восстание, - сказал он, - начнется в России, ибо там народ угнетают не иностранцы, а его собственные правители. Русские - самые несчастные люди на земле сегодня, и там впервые проявятся мировые потрясения. Это ясно предсказано в Священных Писаниях, и это сбудется. Когда это разразится в России, это распространится на другие страны Азии, и поскольку люди белой расы были угнетателями, вся белая раса должна страдать ”.


Я помню страх, который охватил меня, а затем страстную жалость к этим приятным и обаятельным людям в Англии и Европе, и я сказал своему отцу,


“Разве мы не можем сказать им? Разве мы не можем предупредить их?”


Он покачал головой. “У них есть свои пророки”, - сказал он.


Я знал, что он думал о библейской истории, своего рода притче, о человеке, который, находясь в аду за свои грехи, хотел послать предупреждение тем, кого он любил, кто все еще был на земле, чтобы они могли избежать его судьбы, а суровым ответом Бога было то, что у них есть свои пророки, и они не прислушаются к ним.


Мы с отцом не часто разговаривали вместе. В некотором смысле он был непреклонным человеком. Нужно было войти в его мир интеллекта и религии, потому что он никогда его не покидал. Но в тот вечер мы поняли друг друга. И затем, поскольку я был на пути в свою собственную страну, такую неизвестную и все же столь страстно желанную, теперь, когда я знал, что старые времена в Китае ушли навсегда, я не мог удержаться от того, чтобы задать ему старый вопрос, на который я боялся услышать от него ответ.


“Но американцам не придется страдать, не так ли? У нас нет колоний — настоящих, таких, как Индия, — и у нас нет концессий в Китае, и мы используем деньги от Боксерского восстания для выплаты компенсаций китайским студентам в американских колледжах, и мы сделали так много хорошего для китайского народа — больницы, школы, еда во время голода—”


Он выслушал это со спокойным терпением, а затем сказал: “Мы никогда не должны забывать, что миссионеры отправились в Китай без приглашения и исключительно из нашего собственного чувства долга. Поэтому китайцы нам ничего не должны. Мы сделали все, что могли, но это тоже было нашим долгом, и поэтому они по-прежнему ничего нам не должны. И если наша страна не пошла на уступки, мы промолчали, когда это сделали другие, и мы тоже извлекли выгоду из неравноправных договоров. Я не думаю, что мы избежим, когда наступит день расплаты ”.


Холод пробежал по мне, когда он сказал это, и я испугался, что он был прав. Сегодня, миры спустя, хотя мы, американцы, невиновны в вине за тяжесть истории белого человека в Азии, мы не невиновны в вине за молчание. Бремя Азии легло на нас, и за то, что сделали другие белые люди, мы тоже должны страдать.


Ферма Грин Хиллс,


Pennsylvania


Я приехал в Америку в сентябре 1910 года с трезвым сердцем и слишком старым для своих лет умом. Мы израсходовали все наши дни в Англии, и свободных не было, поэтому мы отправились прямо в город, где находился мой колледж. Первоначально я надеялся поступить в Уэлсли и сдавал вступительные экзамены там, но мои родственники с Юга, все еще преследуемые войной между Штатами, в письмах моим родителям высказали достаточные возражения, так что пришлось пойти на компромисс между колледжем янки и южными высшими школами, против которых я восстал. Для меня был выбран южный женский колледж Рэндольф-Мэйкон. Моя мать одобрила его, потому что планировалось, что образование там будет именно таким, какое может получить мужчина. После тридцати лет брака с моим отцом она превратилась в ярую феминистку, и, должен сказать, не без причины. Мой отец, который основывал все свои действия на библейском прецеденте, строго следовал некоторым неосторожным замечаниям, сделанным столетия назад святым Павлом, в которых этот святой категорически заявил, что как Христос был главой Церкви, так и мужчина был главой женщины. У моей матери была бесстрашная и страстная натура, но мой отец был монументом спокойствия, и, как обычно, монумент победил. В нашем доме мой отец был главой, и хотя моя мать колотила его, он удерживал свою позицию. На ее красноречивые, а иногда и гневные нападки на тему того, что значит быть женщиной, как, например, когда она считала, что семейный банковский счет, всегда небольшой, должен быть совместным счетом, чтобы она могла выписывать чеки так же хорошо, как и он, он никогда не отвечал ничем более яростным, чем тихим протестом: “О, Кэри, не говори так!”


Результатом многих лет поражений, хотя она никогда не признавала подчинения, стало то, что моя мать решила предоставить своим дочерям все возможные преимущества перед их будущими мужьями, и поэтому она была очарована идеей воспитывать меня точно так, как если бы я был мальчиком.


Приехав в Линчбург, штат Вирджиния, я обнаружил, что мой колледж представляет собой совокупность зданий из красного кирпича, все еще достаточно новых, чтобы выглядеть необработанными, по крайней мере, для моих глаз, привыкших годами к прекраснейшим и наиболее культивированным пейзажам в мире, каковыми, безусловно, являются лучшие китайские пейзажи. В этих зданиях нельзя было найти никакой красоты и даже минимального комфорта. Я могу оценить, как давно это было, когда сейчас время от времени возвращаюсь, чтобы посетить свой колледж, и нахожу его пропитанным красотой повсюду и местом, уже обогащенным традициями. Однако в мое время все было сурово, и было трудно не любоваться красотой, когда я приходил и уходил по широким коридорам, единственным ковровым покрытием в которых была полоса тускло-коричневого линолеума, толстого, как кожа. Но другие обещания были выполнены. Нас хорошо учили, и в учебной программе не было и намека на то, что мы молодые женщины, а не молодые мужчины. Мы не были испорчены домоводством, или пошивом одежды, или кулинарией, или любой другой подобной заменой трудного мышления. Мы были вынуждены изучать естественные науки, нравились они нам или нет, а математике и латыни уделялось особое внимание и они превосходно преподавались. Каждый год студенты подавали прошения о прохождении курса домоводства, поскольку в те дни ни одна девушка не считала возможным, что она может не выйти замуж, и каждый год факультет решительно отказывался удовлетворить эту просьбу. Теория состояла в том, и я думаю, что она абсолютно верна, что любая образованная женщина может прочитать кулинарную книгу или следить за манерой одеваться. В образовании нуждается мозг, и он может научить руки. Я гордился своим колледжем, когда недавно обнаружил, что, хотя студенты по-прежнему каждый год подают прошения о прохождении курса домоводства, факультет по-прежнему отказывается уступать.


О днях учебы в колледже я помню позорно мало, и в этом нет ничьей вины, кроме моей собственной, поскольку моя жизнь была ограничена моей личной ситуацией. Мои родители вернулись в Китай сразу после моего депонирования, и следующие четыре года у меня не было дома. Поэтому моя жизнь была ограничена зданиями колледжа. Правда, мой старший брат был женат и жил в том же городе, но, к несчастью, над его домом нависла тень, и я вошел в него не по своей воле. Величайшая жертва в моей жизни в колледже была принесена на последнем курсе, когда он захотел устроиться на новую работу в далеком городе и не пожелал покидать свой дети, он попросил меня жить в его доме, а не в зданиях колледжа. Я любила его, и мы были понимающими друзьями, и я любила двух его привлекательных детей, и я сделала то, о чем он просил, но это был тяжелый год, а для меня трагический, потому что это было мое первое понимание опасности, которая подстерегает любой брак, когда мужчина и женщина слишком непохожи по происхождению и образованию. И все же я узнал недостаточно, чтобы спасти себя несколько лет спустя от той же ошибки.


Но еще слишком рано говорить здесь о браке. Когда я оглядываюсь назад с такого расстояния на те четыре года в колледже, я вижу их как опыт, снова разделенный моими разными мирами. Я вырос в Азии, регионе земного шара, к которому мои товарищи по колледжу не имели ни малейшего интереса и, конечно, о котором они ничего не знали, и этот факт придавал мне ауру странности, более недоброжелательно называемую странностью, которую через короткое время я достаточно хорошо ощутил в их отношении ко мне. С некоторой силой духа я поняла, что, если я ничего с этим не сделаю, я проведу четыре одиноких и несчастливых года, потому что нет никого более жестокого, чем молодая американская женщина, если только это не молодой американский мужчина, и что это была скорее беспечность, чем сознательная жестокость, которая только усиливала жестокость, тем более что я выросла в культуре, где человеческие отношения были первостепенной заботой. Потребовалось несколько недель размышлений, чтобы сориентироваться в этой новой культуре полного индивидуализма. Между тем я не мог жаловаться на недостаток внимания — скорее, наоборот, потому что мне уделяли слишком много внимания. Девушки собирались группами, чтобы поглазеть на меня, и вскоре я начал понимать отстраненность единственной китайской девушки в студенческом сообществе, выпускницы, которая приходила и уходила с дружелюбным безразличием к своим сокурсникам. По-своему они даже любили ее, но, хотя она принимала их добрые намерения, она никогда не сдавалась. Я не был удовлетворен ее положением. Я хотел принадлежать к себе подобным, и принадлежать, как я вскоре увидел, означало, что я должен снова разделить свои два мира. Я должна научиться говорить о вещах, о которых говорили американские девушки, о парнях, танцах, женских клубах и так далее, и я должна выглядеть как они, и, прежде всего, я должна скрывать тот факт, что внутри меня была разница, от которой я не смогла бы убежать, даже если бы захотела.


Поразмыслив, я решил жить как можно более полноценно в моем студенческом мире, добиваться, насколько это возможно, его скромных наград и, прежде всего, наслаждаться всем. Первой необходимостью было купить себе одежду американского производства, и поэтому я убрала изысканные китайские льняные и шелковые платья, которыми снабдила меня моя мать. Они были сшиты с особой тщательностью нашим китайским портным, и он думал, что точно скопировал их с моделей, которые моя мама показывала ему в The Delineator. Но вскоре я увидела, что между его платьями и теми, что носили мои однокурсницы по колледжу, была бесконечная разница, и ни качество льна и шелка, ни изысканное совершенство его вышивки и рисунков не могли компенсировать сомнительный покрой рукавов и неподходящую длину юбок. Я купила несколько американских платьев и уложила волосы, которые все еще заплетала в толстую косу, сложенную вдвое и перевязанную лентой, а вместо кожаных туфель ручной работы, сделанных нашим китайским сапожником, я купила американские. Внешне я стал американцем. Я выучила правильный сленг и восклицания, и к концу первого курса я была неотличима от любой другой девушки моего возраста и класса. И так я присоединился к своему миру.


Я был достаточно счастлив в колледже, хотя часто мне было отчаянно одиноко без моей семьи и моего дома. Каникулы были сплошным страданием, потому что я чувствовала себя обязанной поехать в дом моего брата, и там была неизбежная тень, смягчаемая только ласковостью маленьких детей. Долгие летние каникулы были пробелом, который нужно было как-то заполнить, и я заполнил его в первый год, навестив своих дядей, тетей и двоюродных братьев. Они были добрыми, но действительно далекими от любой жизни, которую я когда-либо знал, и хотя я любил сельскую местность и великолепные горы Аллегейни, возвышающиеся за домом моего дедушки, как декорации сцены, но я не знал, как общаться со своей американской семьей. Они были погружены в свою собственную жизнь, очень естественно, и хотя я пытался поделиться ею, все же это было странно для меня, и многое из того, что нам приходилось делать, - визиты, дневные звонки, мелкие ежедневные домашние дела, - казалось тривиальным и неинтересным, а разговор, каким бы оживленным он ни был, неизлечимо местным. Я привык к мировоззрению и мирской жизни, и мне было трудно сосредоточиться в маленьком городке. И все же я научился наслаждаться этим, как в данный момент я мог бы наслаждаться чтением тесно связанного семейного романа или наблюдая за пьесой, я начал видеть драму личностей с близкого расстояния. Мой дедушка, столь полноправный глава семьи, к тому времени был мертв, и его место занял мой старший дядя, мягкий и незлобивый человек, черноволосый и черноглазый, как и родственники моей матери. Во всех моих тетях и дядях было поразительное физическое сходство с моей матерью, и это привлекло меня к ним. И все же все они отличались от моей матери, и иногда мне чудилось в них невыраженное неодобрение по отношению к ней, потому что она оставила семью и уехала так далеко — и чтобы стать миссионером! Мы не были миссионеры по происхождению, и, возможно, они не совсем простили мою мать за то, что она отличалась от остальных, и я не знаю, почему она отличалась. Она была достаточно талантлива, чтобы заниматься тем, чем хотела, но какое-то эмоциональное недовольство, должно быть, заставило ее в определенный момент жизни безудержно захотеть покинуть свой приятный уютный дом и последовать за моим отцом через весь мир, ради спасения своей души, какой бы ни была другая причина. С семьей я ходил по воскресеньям в пресвитерианскую церковь с белым шпилем, где старший брат моего отца был священником, и я делал все, что мог, чтобы казаться как и все остальные, хотя я знал, что никогда не смогу быть таким, как бы я ни старался. Тем временем я отдал свое сердце самой своей стране. Чистота, благодаря которой было безопасно пить некипяченую воду, отсутствие возможности заболеть дизентерией и холерой, благодаря которой было приятно сорвать яблоко с дерева и съесть его со всей кожурой, изобилие воды для купания, пространства, где никто не жил, мили полей, лужаек и сельской местности, колорит осенних лесов - все это покорило мое сердце.


Одну вещь я не мог понять и пока не понимаю, и это было очевидное отсутствие у американцев интереса или любопытства к другим странам и народам. Я помню, как удивлялся тому, что мои товарищи по колледжу никогда не спрашивали меня о Китае, или о том, что люди там едят, и как они живут, и похож ли Китай на нашу страну. Насколько я помню, никто никогда не задавал мне вопроса об огромном человечестве на другой стороне земного шара. Конечно, никто из членов моей семьи ни о чем меня не спрашивал, и годы спустя я тоже помню своего отца, вернувшегося спустя полвека в Китай, чтобы в последний раз навестить свою семью, вернулся снова, испытывая сильную боль, потому что никто из его семьи не задавал ему никаких вопросов о людях, которым он отдал свою жизнь. Более десятилетий спустя, когда я приехал жить в Америку, я обнаружил ту же беззаботность или незаинтересованность, и сегодня, после того как я на двадцать лет обосновался здесь в самом приятном сообществе, какое только можно найти где угодно, я должен сообщить, что по-прежнему не встречал обычного американца, хоть в малейшей степени заинтересованного каким-либо образом жизни в Азии. Ни один фермер никогда не спрашивал меня о китайском сельском хозяйстве или урожае, который там собирают, ни один врач никогда не интересовался интересными и действительно бесценными медицинскими знаниями китайских врачей, ни одна домохозяйка никогда не спрашивала меня, как китайские женщины выполняют свою работу, и ни один американский мальчик или девочка никогда не спрашивали меня, как живет китайская молодежь. Верно, иногда, когда меня просят поговорить со школьниками, их учителя подсказывают им, и они задают правильные маленькие вопросы и забывают, на что я отвечаю. Однажды в Нью-Йорке, на лекции из серии "Ратуша" в одиннадцать часов в утром, в час, когда приходят дамы досуга и культуры, я провела то, что, как я надеялась, было глубоким анализом китайской мысли по современным проблемам, и по истечении отведенного мне времени я ждала вопросов. Был один вопрос. Он поступил от дородной пожилой дамы в первом ряду. Она хотела знать, действительно ли отбивные, которые она ела в китайских ресторанах в Нью-Йорке, были китайским блюдом. Я сказал ей, что это не так. Я должен признать, что вопросы действительно следуют за лекцией, но они, скорее всего, будут политическими, чем человеческими.


Это отсутствие интереса к другим народам, возможно, не имело бы значения, за исключением того, что оно ограничивает область умственных удовольствий, если бы не тот факт, что Соединенные Штаты находятся в решающий момент своей истории. То, что мы не знали и, следовательно, не понимали другие народы, и особенно народы Азии, уже было катастрофой, так что мы снова и снова теряли возможности для влияния. Боюсь, уже почти слишком поздно ожидать других возможностей, но я надеюсь, что еще не совсем слишком поздно. И все же я сомневаюсь, что обычное безразличие наших людей можно изменить за десятилетие или даже за поколение. Люди нигде так легко не меняются.


Давным-давно, когда я учился в колледже, я размышлял об этом аспекте моих товарищей по колледжу, и это отражалось даже на их родителях, когда я иногда приезжал к ним домой с визитом. Но я была молода и выбросила из головы опасность и возможные последствия, и я продолжала наслаждаться жизнью американской девушки. Ко второму курсу я освоил свои техники и смог почувствовать неподдельный интерес к деятельности группы, за исключением того, что я никогда не мог быть глубоко озабочен спортом. Инстинкт соперничества либо не был врожденным во мне, либо мое детство в Китае его не развило. При этом мне не казалось ни малейшим значением, кто выиграл игру, и в спорте поэтому я не блистал. Я тоже был склонен тратить немного времени на занятия, которые мне не нравились, такие как латынь, математика и физика, и крал у них часы, чтобы провести в библиотеке за чтением книг, которые я всегда хотел прочитать, но раньше не находил под рукой. Я читал потрясающе, экстравагантно и жадно, в сезон и вне его, и, конечно, тем самым понизил свой общий уровень оценок. Но и здесь моя неконкурентоспособная натура помешала мне пытаться получать более высокие оценки, чем другие. Когда я сделал это, это было случайно. Годы спустя я вернулся, чтобы посетить свой колледж, и обнаружил среди первокурсников легенду о том, что я однажды провалил курс английского языка. Это было неправдой, но когда я увидел, каким утешением для них было поверить в это, у меня не хватило духу испортить это. Какое это имело значение, провалил я это или нет?


К выпускному классу я был достаточно американцем, чтобы быть избранным президентом своего класса, и тогда мне пришлось по-настоящему отождествлять себя со своими товарищами по колледжу, справедливо относясь к ним. Это был лучший год моей студенческой жизни, и я наслаждался им. На моем пути встречались и другие почести, я не помню их всех сейчас, но они сыграли свою роль в моем счастье, и я была слишком невинна, или молода, или беззаботна, чтобы понять, что многие почести не делают человека более любимым. Такое откровение и предчувствие будущего пришли ко мне в выпускном классе, когда, нуждаясь в дополнительных деньгах, я соревновался претендовал на призы за лучший рассказ и лучшее стихотворение года и выиграл их оба. Я был рад деньгам и, думаю, не слишком впечатлен оказанной честью, поскольку, уверен, писал рассказы и стихи одинаково плохо, сколько себя помню. Но что меня удивило и ранило, так это то, что в поздравлениях моих товарищей я различил легкую враждебность, намек на недовольство тем, что одному человеку достались два лучших приза. Поразмыслив, я почувствовал справедливость этого, и все же, что я мог сказать?


Из моего выпускного года я могу вспомнить очень мало приятного или того, что способствовало моему росту. Я жила за пределами кампуса в доме моего брата, и я была обременена секретом, которым мой брат теперь поделился со мной, - тем, что он решил развестись. Он попросил меня написать моим родителям, и я так и сделала, и они написали в ответ с таким ужасом и потрясением, что он отложил все это дело еще на несколько лет. Наши семьи с обеих сторон были чрезвычайно консервативны во всех отношениях, и в нашей истории никогда не было развода. Моим родителям казалось немыслимым, чтобы их сын, в частности, совершил такой грех. Моя мать написала мне, плача, как я мог видеть по пятнам слез на бумаге, и обвиняя себя в том, что отправила моего брата в Америку в пятнадцать лет.


Мы тайно встретились, мой брат и я, и проговорили долгие часы, и после долгих раздумий было принято решение об отсрочке ради наших родителей. Верный своему решению, он не добивался развода до самой их смерти, годы спустя, хотя в последующие годы жил отдельно и одиноко, за исключением визитов своих подрастающих детей. Этот кризис личной жизни так близко от меня был изолирующим опытом, поскольку это означало, что нормальной жизни, которую я могла бы вести в доме моего брата в течение многих лет, проведенных в Америке, было отказано, хотя я приобрела знания о человеческой природе и сложных и деликатных отношениях в браке.


Итак, я закончил колледж и занял свое место в длинной череде выпускников. Я получил свой диплом, испытывая одиночество от осознания того, что моих родителей не было в часовне, переполненной другими родителями, хотя к тому времени я, по крайней мере, привык к одиночеству такого рода. Подводя итог, я поражен тем, как мало я узнал в колледже. Я уверен, что никто, кроме меня самого, не был виноват в этом. Колледж был эпизодом в моей жизни, выбившимся из ее основного потока, опытом, который остается случайным. Боюсь, моя попытка, по-своему достаточно успешная, быть похожей на других американских девушек, не была постоянной, и после окончания учебы я снова столкнулась с моими двумя мирами. Что мне выбрать? Должен ли я остаться, чтобы навсегда стать американцем, или мне следует вернуться домой, в Китай?


Все дни сборов и прощаний я обдумывал этот выбор. Я хотел остаться, это я знал. Между двумя странами мое сердце выбрало мою собственную, потому что теперь я начинал понимать, что за стенами колледжа была целая страна, которую я все еще не знал, хотя она была моей, и я родился в ней. Мне нужно было зарабатывать на жизнь, но это не было проблемой, и я чувствовал себя достаточно уверенно в себе. Я мог выбрать одну из нескольких преподавательских профессий, включая ту, на которой я мог остаться в колледже в качестве ассистента по психологии у профессора, под руководством которого я специализировался. Уже на выпускном курсе я был второстепенным ассистентом, помогая ему исправлять работы первокурсников и сдавать экзамены. И все же моя совесть побудила меня вернуться к родителям. Я не хотел быть миссионером, поскольку знал, что никогда не смогу проповедовать или убеждать людей сменить религию. За прошедшие годы я достаточно насмотрелся на это опасное занятие. Более того, у меня не было духовных установок, которые позволили бы мне провозгласить мою религию выше всех остальных. Я видел слишком много хороших людей, которые не были христианами, и, как обычно замечал мой отец, ни у кого не хватало высокомерия признавать, что лучшие новообращенные христиане в любом случае всегда были хорошими людьми, лучшими буддистами, мусульманами, даосами или кем-то еще, даже до их обращения в христианство.


Однажды от моего отца пришло письмо о том, что моя горячо любимая мать заболела спру, тропической болезнью, которую в то время ни один врач не знал, как вылечить, и почти не лечил. И все же это была медленно смертельная болезнь, лишавшая кровь красных кровяных телец, пока, в конце концов, жертва не умирала от смертельной анемии. Мое решение было принято мгновенно. Я написал в пресвитерианский совет иностранных миссий, при котором работали мои родители, и попросил направить меня в Китай в качестве учителя, собрал чемоданы и приготовился отплыть, как только смогу получить билет. Я не думал о своем возвращении как о чем-то постоянном, но только до тех пор, пока моя мать снова не поправится, или, если она не поправится, то до тех пор, пока ... но с этим концом я не мог смириться.


Как только мой проезд был гарантирован, пришло письмо от Правления, в котором говорилось, что в Европе угрожает война и все поездки за границу будут отложены до тех пор, пока не станет ясно, в какой степени будет вовлечена наша страна. То, что эта новость пришла ко всем нам подобно удару молнии, является примером отдаленности нашей студенческой жизни. Мы изучали европейскую историю, и все же наше изучение не подготовило нас к восстанию германских народов в попытке установить контроль над европейским континентом. Наш профессор истории, это правда, говорил о такой возможности много лет спустя, но никто из нас не думал об этом как о части нашей жизни. Ко мне это пришло с особым предчувствием, ибо я видел в этом начало неизбежной борьбы между Востоком и Западом, разгорающийся инцидент для длительного периода войны. И все же я убедил себя, или попытался, что убийство неинтересного эрцгерцога в маленьком европейском городке не могло воспламенить мир. Но я не понимал, насколько напряженными и перегруженными были чувства, скрывавшиеся за этим маленьким инцидентом, бессмысленным сам по себе. Это было прикосновение к огню человеческой вражды, и огонь зажег огонь по всему земному шару.


Тем временем я могла только телеграфировать родителям, распаковать сумки и остепениться. Я приняла должность ассистента в колледже как самую легкую работу, ясно дав понять, что могу взяться за нее только с пониманием того, что в любой момент мне должно быть позволено уволиться и отправиться домой к моей больной матери. Таким образом, я приступила к задаче преподавания психологии первокурсницам для поступающих в класс девочек со всей страны. Теперь не было необходимости быть одной из них. Я был их учителем, и, будучи таким молодым, было бы лучше, если бы я высоко держал голову и соблюдал дистанцию.


В ноябре моей матери стало хуже, и из-за беспокойства и давления, хотя война казалась мрачнее, чем когда-либо, я убедил пресвитерианский совет все равно отпустить меня домой. Одноклассник и близкий друг великодушно согласились взять на себя мою работу, и я отправился один через широкие пространства суши и океана, чтобы вернуться в страну, которую я знал лучше, чем какую-либо другую, и все же которая очень изменилась за те четыре года, что меня не было. Я снова начал думать по-китайски. За четыре года я не произнес ни единого слова по-китайски, потому что наша единственная китайская студентка приехала из Шанхая и не говорила по-китайски, а я не знал ее диалекта. Китайский был моим родным языком, но за годы учебы в колледже я говорил только на своем втором языке, английском, и я бессознательно впитал мягкую протяжность речи Вирджинии. Я помню, что молодой американец на корабле исправил мое произношение даже слова “Китай”, которое, по его настоянию, я назвал "Чхана".


Он был дотошным молодым человеком, направлявшимся на Филиппины для работы в компании Standard Oil, и во время недель простоя на корабле он был частью моего американского образования. Я знала нескольких американцев просто как случайных компаньонов, но он был другого сорта. Где-то по пути мы твердо решили, сначала по отдельности, а затем вместе, что, хотя мы будем друзьями на корабле, мы не будем продолжать нашу дружбу после расставания в Шанхае, и мы этого не сделали. Я не помню, почему мы пришли к этому суровому решению, потому что между нами не было ничего серьезного , но я предполагаю, что это было связано с его контрактом и, конечно, с моей собственной решимостью ни с кем не связываться, пока не будет решен вопрос о жизни моей матери. Но корабельная дружба - хрупкая штука, и, конечно, волшебство бескрайнего Тихого океана внезапно закончилось, когда желтые воды Янцзы хлынули наружу, замутняя голубизну.


Во всяком случае, реальность началась для меня, когда высокая худая фигура моего отца и маленькая фигурка моей младшей сестры появились на пирсе, чтобы встретить меня. Сам факт отсутствия моей матери поразил меня в самое сердце. Ни у одного из них не было ни малейшей возможности сказать меньше правды. Она была недостаточно здорова, чтобы приехать в Шанхай, но надеялась встретить меня на поезде в Чинкиане.


В наши дни я читаю много предупреждений против слишком глубокой привязанности между родителями и детьми, и я уверен, что такие опасности переоценены. Между родителем и ребенком должна быть глубокая привязанность, сердце должно быть привязано к сердцу, ибо, пока ребенок не научится глубоко любить родителя, я верю, что он никогда не научится глубоко любить кого-либо другого, а незнание того, как любить, означает потерю смысла жизни и ее наполнения. Я любила обоих своих родителей, но в разное время и по-разному. В детстве вся моя любовь принадлежала моей матери, а к отцу я испытывал очень мало чувств, вплоть до того, что однажды в возрасте одиннадцати лет заметил, что ненавижу его. Моя мать упрекнула меня, но больше никакой шумихи по этому поводу не было, а мой отец, хотя и подслушал меня, ничего не сказал. Меня не заставляли чувствовать себя злым или неблагодарным, и поэтому я продолжал слегка ненавидеть своего отца, пока не стал достаточно взрослым, чтобы ценить его, чего не было, пока я не вырос. В те годы, когда ему было семьдесят-восемьдесят лет, я обожала его и находила восхитительным и очаровательным, нежным и забавным, и он знал это и расширялся в дружеской атмосфере между нами. И все же ни я, ни он не были виноваты в том, что нам обоим пришлось ждать до такого возраста взаимопонимания, Он раньше не знал, как принять мой мир, а я не знала, как войти в его. Со временем мы должны были повзрослеть вместе, и я рад, что он прожил достаточно долго для этого.


Моя любовь к моей матери была чем-то особенным. Она коренилась в моей крови и моих костях. Я чувствовал каждую ее боль, я знал, когда она была ранена, а ее ранили всегда слишком легко, так что к концу своей жизни она несправедливо подозревала людей в желании причинить ей боль, и хотя я знал, что это неправильно, и я оспаривал ее суждения, все же я не мог простить тех, кто ранил ее, даже когда они не знали, что сделали. Я хотел, чтобы у нее была самая счастливая жизнь, какая только возможна для человеческого существа, и это желание, возможно, стало еще более страстным, потому что я заметил, хотя она никогда не признавалась в этом, что с возрастом она отчаянно тосковала по родине, которую покинула слишком молодой. Для нее было невозможно вернуться, она не могла оставить моего отца, и она не могла снова пересечь океан со своим слабым сердцем и ослабевшим телом.


Насколько она была ослаблена, я не мог себе представить, пока не увидел ее на железнодорожной станции в Чинкианге. Там стояла она, и вместо сильной прямой фигуры, которую я помнил, с густыми белыми волосами, подобными короне, с яркими темными глазами и твердыми губами, я увидел маленькую леди, очень изящно одетую, как всегда, но сморщенную и крошечную, такую крошечную, что я поднял ее на руки, когда подбежал к ней.


“Мама, какая ты маленькая!” Я плакала.


“Доченька, какая ты большая!” - возразила она, смеясь.


Мое сердце затрепетало от ее хрупкости, и я попыталась не заплакать, и она увидела это и заставила меня повернуться, чтобы поприветствовать толпу, которая пришла поприветствовать меня, моих старых китайских друзей, мою англичанку Агнес и ее семью, нескольких американских миссионеров, наших слуг и соседей. Каким трогательным было возвращение домой, когда все они пытались обнять меня сразу, цеплялись за мои руки, произносили речи, дарили мне цветы, маленькие подарки и упаковки китайских бисквитных пирожных и кунжутного печенья! Был теплый и великолепный день, хотя сезон был поздний ноября, и мы задержались, чтобы я мог поговорить со всеми, а станционная банда собралась вокруг, чтобы поглазеть и прокомментировать наши действия. Я снова был дома, хотя за годы моего отсутствия территорию, в которой я вырос, передали школе для мальчиков, а старое бунгало снесли, чтобы освободить место для нового двухэтажного современного общежития. Мои родители переехали на другой холм, и для них был построен другой скромный миссионерский дом. Но холмы и долины были те же, и когда мы шли по знакомой дороги утоптанной земли, фермеры поднимали глаза от полей и, увидев меня, откладывали мотыги и подходили поговорить со мной, а их жены и дети выбегали из земляных домов, чтобы позвать меня. “И ты вернулся?” - кричали они. “Это хорошо , это хорошо”. И когда мы переехали в новый дом, каким бы незнакомым он мне ни был, я обнаружила, что моя мать выделила для меня самую приятную комнату наверху, с видом на далекую реку и зеленую долину. Полагаю, это была пустая комната с минимумом простой мебели, и на полу не было ковров, но на письменном столе и туалетном столике стояли вазы с поздними розами, и моя мама сшила белые занавески на окна, и там стояла моя старая кровать, и книги моего детства стояли в маленьком книжном шкафу, встроенном в стену, и это снова был дом.


В тот вечер мы с мамой долго беседовали, и я заставил ее рассказать мне о себе и о том, как зародился спру, а затем прицепился к ней, и она неохотно показала мне свой бедный рот, воспаленный и красный, и рассказала, что эта ужасная болезнь, своего рода грибковый нарост, который, как считалось, разрушал слизистые оболочки ее рта, горла и кишечника, так что ей было больно много говорить или есть что-либо, кроме самой мягкой пищи, и это она скрывала от меня! Я обнял ее и заплакал, а она утешала меня, говоря, что намерена бороться с болезнью изо всех сил и снова поправиться теперь, когда я дома, и я вытер глаза и поклялся выполнить эту задачу вместе с ней. Я был рад, что решил вернуться домой, и я был уверен, что принял правильное решение покинуть Америку. Я выбрал не столько Китай. Это была жизнь моей матери.


Моя собственная жизнь теперь снова разделилась. Моей повседневной обязанностью, помимо преподавания в новой школе для мальчиков и наблюдения за семнадцатью-двадцатью молодыми китаянками, которых готовили к различным видам работы в других школах, был уход за моей матерью. Я взяла на себя управление домом, чтобы освободить ее, и вместо нее продолжила работу среди женщин, за которую она была ответственна. Я не мог и не хотел вести религиозные собрания, но моя мать сама не часто занималась подобными вещами. Она была слишком чувствительна, чтобы напрямую внушать другим преимущества даже религии, в которую она все еще горячо верила. Ее собрания обычно были дружескими сборищами, где женщины рассказывали о своих трудностях и задачах, возможностях и потребностях, и моя мать старалась, как могла, выполнить каждое требование. Я была слишком молода, чтобы занять ее место, но я могла выслушать и пообещать получить ее совет при следующей встрече. Таким образом, это был бесценный опыт - слышать, как китайские женщины открывают свои сердца из-за их веры в мою мать, и я всегда был тронут и тронута тем, что они приняли меня вместо нее. Помимо этого я предприняла яростную и решительную атаку на болезнь, которая угрожала моей матери, работая с врачами, чтобы узнать о ней все, что могла. Тогда в качестве лекарства была опробована только диета, и мы экспериментировали со всеми известными продуктами, чтобы найти наиболее подходящий для нее. Некоторые жертвы заявляли, что выздоравливают на бананах, и моя многострадальная мать месяцами питалась бананами, которые никогда не были ее любимой едой. Затем мы услышали, что свежая клубника полезна, и приступили к выращиванию клубники. Молоко, однако, свежее сырое молоко, казалось, было самым одобренным продуктом питания, и как получить свежее сырое коровье молоко стало моей проблемой. Я не знаю, только ли китайские молочники самые коварные в своем роде, или молочники во всем мире по честности ниже среднего уровня человеческих существ. Но, конечно, в те дни казалось невозможным найти честного молочника. Китайцы никогда не привыкли пить коровье молоко, более того, сама идея об этом вызывала у них отвращение, отчасти потому, что буддисты считали, что пить молоко - значит обкрадывать теленка из-за его жизни, и частично из-за коровьего запаха тех, кто пил молоко, по крайней мере, так они заявляли. И все же коровье молоко начинало восприниматься на Западе как источник здоровья, и более современные китайцы охотно покупали молочные консервы в американских магазинах в Шанхае для своих детей. Человеческое молоко китайцы всегда считали полезным для маленьких детей и стариков, но оно было дорогим и не подходило для обычного человека. Поэтому несколько предприимчивых китайцев купили одну-две коровы и продавали сырое молоко иностранцам. Иногда коровы были всего лишь водяными буйволами, и хотя их молоко было хорошим, оно было скудным и с очень высоким содержанием сливочного жира, слишком высоким для деликатного пищеварения моей матери. Все молоко, конечно, приходилось кипятить, и это снижало его ценность. Кроме того, кипяченое молоко сильно связывает кишечник, и придерживаться диеты из кипяченого молока - значит усложнять систему. Моей задачей было получить чистое сырое молоко, не разбавленное водой, и, ничего не зная в то время о коровах, я задумал попросить молочника отвести свою корову на холм к нашему заднему двору и там на моих глазах доить ее продукт в кастрюлю, после того, как я увидела, как его руки вымыли горячей водой с мылом и окунули в дезинфицирующее средство. Мы делали это в течение нескольких дней, и все равно молоко казалось обескураживающе голубым и жидким. Однажды наш верный повар попросил меня внимательно понаблюдать за тем, как грязные хлопчатобумажные рукава молочника свисают на запястья. Я сделал это и обнаружил тонкую резиновую трубку под его правым запястьем, а из этого запястья в ведро для молока стекала тонкая струйка воды. Я наклонился, отогнул широкий рукав и показал резиновый пакет для горячей воды, который он купил у какого-то слуги иностранца. Он был заполнен водой. Я потерял дар речи и на мгновение мог только смотреть с упреком.


Ему было достаточно стыдно, хотя, боюсь, и только на мгновение, а потом он сказал: “Но я вскипятил воду, Сестренка — действительно вскипятил, зная, что иностранцы всегда пьют только кипяченую воду. Кроме того, молоко такое жирное, что я боялся, как бы твоя достопочтенная мать не заболела.”


После этого мы отказались от сырого молока и, продолжая экспериментировать, разработали диету из рисовой каши, свежего фруктового сока, яиц всмятку и печени, которая, по крайней мере, продлила жизнь моей матери, хотя в оставшиеся несколько лет она так и не поправилась по-настоящему. Теперь, конечно, врачи по тропическим болезням знают, что спру - это болезнь, вызываемая дефицитом, и хотя бананы, свежая клубника, сырое молоко и печень были полезны для обеспечения организма некоторыми витаминами, требовалось гораздо больше. Но знание пришло к моей матери слишком поздно.


За пределами этой домашней битвы я жил другой жизнью. Я был чрезвычайно заинтересован в своем преподавании, поскольку мои ученики не были детьми. Они были учениками старших классов средней школы и гораздо более зрелыми, чем западные мальчики того же возраста. Многие из них уже были женатыми мужчинами, а у некоторых были дети. Я мог относиться к ним как к взрослым, хотя был ненамного старше их. Моей задачей было научить их английскому, и на этом языке мы пытались вести беседы на глубокие темы, которые их интересовали. Они научили меня гораздо большему, чем я их. Ибо, как я уже говорил ранее, пока я учился в колледже, в Китае происходили великие события. Я уехал в период замешательства. Слабый маленький император Пу И восседал на троне, но с уходом отважной старой вдовствующей императрицы не стало настоящего правителя, и маньчжурская династия была близка к концу. Как обычно в такие времена, китайский народ философски ждал появления нового главы, а различные местные лидеры превращались в военачальников. Это был процесс, полностью китайский и, по сути, демократический, и традиция заставила нового правителя сделать все возможное, чтобы успокоить народ, чтобы его кресло было в безопасности. Однако трон редко был в безопасности в первом поколении, поскольку китайцы привыкли критиковать своих правителей, и им было нелегко проявлять почтение, не больше, чем американцам. Ко второму поколению национальные дела уладились, и династия начала подниматься к своему полному могуществу.


Этот исторический процесс, как я теперь обнаружил, был нарушен. Военачальники, как обычно, кишели, когда династии пришел конец, но трона в качестве приза не было. Пока я мирно учился в колледже, происходила настоящая революция, подпитываемая дюжиной пожаров, но главным образом бесстрашным Сунь Ятсеном. Его имя, конечно, я давно знал, но оно всегда было окружено сомнениями, ибо никто не знал, что о нем думать. Он был сыном деревенского фермера в Южном Китае, но его отправили в миссионерскую школу, и когда он был всего лишь мальчиком, он был Его старший брат, который был тамошним торговцем, отвез его в Гонолулу. Там он тоже посещал христианскую школу и видел, как действует американское правительство. Он сам был неплохим миссионером, поскольку вскоре у него возникла обширная идея модернизации своей страны, не с помощью образования или написания эссе и перевода книг, как это делали в изгнании два знаменитых ученых, Лян Чиханьао и Кан Ювэй, а путем подстрекательства других китайцев помочь ему свергнуть трон и основать республику, основанную на конституционной форме правления Соединенных Штатов. С этой идеей размером с дыню в голове он оставил свою профессию доктора медицины и отправился в путь как своего рода патриотический паломник, чтобы найти китайцев во всех частях света и собрать у них средства на свою революцию. Тем временем он надеялся убедить иностранные правительства помочь ему с новым Китаем.


Это была одна из тех безумных мечтаний, которые могут осуществиться только тогда, когда настроение многих людей находится на грани готовности принять любую надежду на улучшение своего состояния. Иностранные правительства, как и следовало ожидать, только пожали плечами Сунь Ятсену, но китайцы за океаном отдали ему все, что у них было, и поверили в него. Несмотря на то, что они были изгнаны из-за требований бизнеса, они все еще оставались китайскими патриотами и страстно желали видеть свою страну сильной, величественной и защищенной от колонизации. Они согласились с Сунь Ятсеном в том, что спасти их может только модернизация.


Историю этого замечательного человека рассказывали так часто, что я не склонен повторять ее здесь. На втором курсе колледжа он действительно осуществил свою мечту. Пока он путешествовал по Соединенным Штатам, собирая свои средства, революционеры, которых он оставил позади себя в своей собственной стране, проявили нетерпение, восстали и свергли представителей династии в провинции Цзянси и провозгласили Сунь Ятсена первым президентом Китайской Республики. Он увидел новость в американской газете, когда ехал в поезде в один из западных штатов. Конечно, никто его не узнал, и интересно представить его мысли, когда он читал эту газету и увидел свое имя в громких заголовках, сидя в темном дневном автобусе, одинокий и неизвестный. Тем временем гнев китайского народа достиг своего апогея, и повсюду они убивали маньчжуров, которых до сих пор с презрением защищали. В письме, которое моя мать написала мне в 1911 году, она сказала: “Сегодня утром я смотрю из окна и вижу бедных маньчжурских женщин и детей, которые, спасая свои жизни, прячутся за могилами на склоне холма. Мне придется выйти и посмотреть, что я могу сделать.”


Для моих родителей было характерно, что, хотя американский консул предупредил всех американцев уехать в Шанхай до окончания беспорядков, чтобы революция не приняла свой обычный анти-иностранный оборот, мои родители не поехали, и характерно также, что китайцы ничего не сказали, когда мои родители помогли маньчжурам избежать смерти. Это было доброе дело, согласно китайской этике, а также христианской, и они не упрекали моих родителей за спасение тех самых людей, которых они сами убивали. Парадокс является частью китайской природы, но объяснение заключается в том, что они верили, что религия и религиозные действия - это полностью индивидуальные обязанности и привилегии.


Все эти поступки казались мне достаточно расплывчатыми, пока я учился в колледже, и я не рассказывал о них своим товарищам по колледжу, потому что это потребовало бы слишком долгих объяснений. Мне следовало бы вернуться далеко назад в мировую историю и начать с португальских парусных судов, бороздивших океаны в поисках сокровищ на Востоке и надолго захвативших Гоа в Индии и Макао в Китае, и мне следовало бы рассказать об испанских кораблях, захвативших Филиппины, и о том, как спустя долгое время после того, как американцы изгнали испанцев, филиппинцы предположили, что тем временем, когда мы намеревались предоставить им независимость, мы оставались там в течение полувека, принося этим островам как добро, так и зло. И мне пришлось бы напомнить им, что сам Колумб не хотел открывать Америку, что это была всего лишь случайность в его поисках драгоценных сокровищ Индии, и мне пришлось бы сказать им, что мы, американцы, не смогли бы так легко освободиться от англичан в 1776 году, если бы Ост-Индская компания в тот самый час не обнаружила несметные богатства Индии, так что Англия не смогла бы победить англичан. сосредоточила свои усилия там, а не на тринадцати маленьких участках дикой природы на нецивилизованном континенте. “Вы, американцы, многим нам обязаны”, - любят говорить мне сегодня мои индийские друзья. “Если бы англичане не обнаружили, насколько мы богаче вас в 1776 году, вы все еще были бы частью Британской империи”. Это может быть правдой, насколько я знаю, поскольку определенные факты истории указывают в этом направлении. И мне пришлось бы объяснять моим товарищам по колледжу всю позорную историю западных держав и то, как они все еще грабили великую мирную страны Азии, которые в принципе никогда не использовали порох и современное оружие, и мне пришлось бы объяснять об опиумных войнах, Боксерском восстании и неравноправных договорах, экстерриториальности, благодаря которой любой белый человек ходил по земле Китая, не подвергаясь аресту китайскими властями. Он мог совершить убийство и изнасилование, и иногда совершал, и все же его нельзя было арестовать, потому что все белые люди обладали чем-то вроде дипломатической неприкосновенности. Мне следовало бы объяснить высокомерие белого человека в Азии, непревзойденное, я полагаю, со времен жестокой Римской империи.


И как я мог бы объяснить эволюцию этой истории, какой бы ясной она ни была с самых первых дней алчных торговцев и фанатичных священников? Мои товарищи по колледжу не имели ничего из своего опыта, чтобы понять. Все, что они знали о Китае, это то, что они слышали, как миссионер просил денег в церкви, чтобы он мог учить китайцев, или кормить их, или покупать для них Библии, и они думали о великой и прекрасной стране как о стране нищих и дикарей, а не о самой древней существующей цивилизации в мире, с культурой, более древней, чем любая в Европе. Поэтому я не стал объяснять. Я читал письма моей матери в одиночестве и размышлял над изменениями, которые она так живо описала, а затем отложил их в сторону, чтобы встретиться с ними лицом к лицу, когда вернусь.


Теперь, однако, борьба Сунь Ятсена была предметом ежедневного изучения в газете и ежедневных бесед с моими китайскими друзьями. Мог ли он организовать республику или нет? Если нет, что тогда произошло бы? Были бы у нас снова трон и новый император, и если да, то кем бы он был?


Тем временем, как обычно, в разгар политической неразберихи жизнь китайского народа шла своим обычным чередом, без брожения и шума. Самая большая перемена, которую я мог видеть внешне, заключалась в том, что мужчинам и мальчикам отрезали косы и подстригли волосы по западной моде, поскольку коса была знаком подчинения маньчжурской династии, а этой династии пришел конец. Несмотря на это, многие китайские крестьяне цеплялись за свою косичку и не хотели ее обрезать. Он не знал, почему у него это было, но его отец и предки на протяжении поколений носили косичку , и поэтому она должна быть хорошей. Но крестьяне были побеждены мощными силами революции, и молодые люди, некоторые из которых были моими собственными учениками, расположились у городских ворот, через которые фермеры должны были проходить, чтобы нести свои корзины с овощами и вязанки топлива на рынки, и когда на одном из них была коса, они усаживали его на табурет, читали ему нотации и отрезали ему конечность, даже несмотря на то, что он плакал, когда они это делали. В течение нескольких лет казалось, что всех очередей больше нет, хотя, когда я несколько лет спустя после замужества жила в Северном Китае, я все еще иногда видела фермеров с пыльными волосами из глубинки со скромными маленькими косичками, выбивающимися из-под войлочных шапочек, и время от времени я встречала старую женщину, которая не знала, что вдовствующая императрица мертва, хотя она уже двадцать лет лежит в своей украшенной драгоценностями гробнице. В то время я считал это невежество замечательным, но с тех пор обнаружил, что это не так. New York Times недавно опубликованы результаты теста по американской истории, который сдавали тысячам первокурсников колледжей по всей территории Соединенных Штатов. Среди других удивительных открытий были следующие: тридцать процентов из них не знали, что Вудро Вильсон был президентом во время Первой мировой войны; что только шесть процентов смогли назвать первые тринадцать колоний — многие даже перечислили такие штаты, как Техас и Орегон; и треть из них не знала, кто был президентом во время Гражданской войны. Люди повсюду мало заботятся о себе, выходя за рамки обычных повседневных дел, и это главная проблема для демократического правительства, успех которого зависит от информированных и ответственных граждан.


Однако было много консервативных и хорошо образованных старых китайцев, которые искренне не одобряли Сунь Ятсена, революцию и все действия молодежи и которые хотели вернуть трон обратно. Некоторые из них были друзьями моих родителей, и хотя я слышал споры молодежи в течение дня на своих занятиях, у меня была другая сторона от этих пожилых китайцев. Иногда мне было трудно отвечать на вопросы, которые студенты задавали на занятиях. Одним из их любимых было спрашивать меня на ломаном английском, который, тем не менее, улучшался с каждым днем: “Почему ваша страна не дает свободы филиппинцам?”


Я не знал почему, но позже растущие амбиции Японии помогли мне, и тогда я смог ответить: “Если американцы уйдут с Филиппин, на них придут японцы. Вы бы предпочли остаться с японцами?”


Им пришлось признать, что они этого не сделают. В то время Соединенные Штаты были самой популярной из западных наций. Несмотря на возмущение нашим требованием разделить с нами преимущества экстерриториальности и торговых соглашений, китайцы не боялись нас как имперской державы, ибо это было до дней коммунизма, но они очень боялись новой сильной Японии.


Но я знал, что даже эта Япония уходит корнями в старое зло империи и колонизации. У меня были японские друзья, которые настаивали на том, что единственный способ сохранить свободу Японии - это сделать ее слишком сильной, чтобы любая западная держава могла ее колонизировать.


“Вы должны помнить, моя дорогая юная леди”, - сказал мне однажды мистер Ямамото. Он был богатым торговцем, у которого был дом в нашем городе, а также в Японии, и он, как и другие подобные ему, был ответственен за то, что с годами китайские магазины постепенно наполнялись множеством дешевых, но замечательно качественных товаров и в такой же степени вытесняли более дорогие товары из Великобритании и Соединенных Штатов. “Вы должны помнить, - повторил он, погрозив мне длинным бледным указательным пальцем, - каждая азиатская страна либо была захвачена западной державой, как Индия, либо была разорена и ослаблена чрезмерными требованиями, Неравноправными договорами и ужасающими контрибуциями, как Китай. Только Япония остается свободной, и мы в большой опасности. Мы никогда не смогли бы смириться с колонизацией. Следовательно, нам необходимо создать себе империю, как это сделала Британия, и Китай - логичное место для нас, чтобы начать. Мы будем развивать Китай, мы не будем разорять его — это было бы не в наших интересах ”.


Что я мог сказать? Сейчас, оглядываясь назад, мне кажется, что я провел те первые годы своего возвращения почти в полной тишине. Я слушал и не мог ответить. Иногда даже мой отец, нетерпеливый из-за отсутствия центрального правительства и неразберихи, вызванной появлением в Китае военачальников и революционеров, восклицал, что “было бы хорошо, если бы Япония пришла и очистила Китай”.


На это я мог бы возразить, и я это сделал, что, я был уверен, это было бы нехорошо. Японцы и китайцы настолько противоположны по своим национальным характеристикам, насколько это возможно для человеческих существ. Между ними больше различий, чем между любыми двумя народами белой расы. Их география сформировала их историю, и их истории не могли быть менее похожими. Китайцы на самом деле гораздо больше похожи на американцев, тоже континентальных людей, чем на японцев, которые являются островным народом, и я знал, что японцы, как бы я их ни любил и восхищался ими и продолжаю делать до сих пор, были бы тиранами, если бы могли править в Китае. Они никогда не могли понять китайцев, а не понимая, они из страха и неуверенности пытались править силой, и этого, конечно, китайцы терпеть не могли.


Много лет спустя, погожим декабрьским воскресным днем в Пенсильвании я услышал, что японские бомбы упали на Перл-Харбор. Я мгновенно вспомнил слова мистера Ямамото, сказанные так давно, и снова ясно увидел путь истории от самого первого португальского судна, которое бороздило моря с целью мародерства на побережьях Азии, до японских воздушных кораблей, летящих, чтобы уничтожить как можно больше самой сильной западной державы в мире. Шаг за шагом, причина всегда предшествует результату, история движется вперед.


Каким бы молодым я ни был в те ранние годы, и наполненным противоречивыми юношескими интересами и импульсами, я очень старался понять, что происходило в моих мирах. Я был одинок во многих отношениях. Годы учебы в колледже отделили меня от китайских девушек, с которыми я когда-то была такой близкой подругой. Все они были замужем и заняты домашними делами, и со мной они чувствовали себя чужими, возможно, потому, что я училась в колледже. Они задали мне тысячу вопросов, потому что, в отличие от американцев, китайцы полны любопытства к другим народам и не остановятся ни перед чем в том, что касается интимных подробностей, и я ответил, как мог. Неизменно наши совместные сеансы заканчивались одним важным вопросом, который они с тревогой задавали мне, очень личным вопросом— “Когда ты собираешься выйти замуж?”


“Я не знаю”, - всегда отвечал я.


Следующий вопрос также был неизменным и обеспокоенным. “Твои родители ничего не делают для того, чтобы найти тебе мужа?”


Все без исключения их родители нашли для них мужей по старому китайскому обычаю. Было еще слишком рано для более поздней волны безудержного бунта молодежи против традиционных браков, и китайская девушка или молодой человек были бы удивлены и смущены, если бы им сказали, что они должны найти себе пару. Брак был семейным делом, и родители с большой заботой размышляли о характере своего ребенка и о том, какого человека следует найти, чтобы завершить его или ее жизнь. Также было важно, чтобы этот человек вписался в семейную группу, поскольку там, где поколения жили вместе по старому китайскому обычаю, это могло принести только несчастье, если бы новый человек не вписывался в круг, как по рождению, так и по воспитанию. Результаты этих браков по договоренности обычно были хорошими. Большинство из них были счастливы, я думаю, даже более высокий процент, чем в индивидуальных и романтических браках Запада. Этого следовало ожидать, поскольку брак, в конце концов, в основном является практическим делом, а романтические аспекты переходят в прочную любовь и товарищеские отношения. Обычно любовь развивалась после брака, иногда романтическая и страстная любовь, но это не было необходимым. У таких браков, возможно, было больше шансов на выживание, потому что ожидания романтической любви были не такими высокими, как на Западе.


В любом случае, мои китайские друзья были счастливы в браке и заняты детьми, и, хотя я был достаточно молод, их беспокоило мое одиночество. Что касается моей собственной расы, то у меня не было возможных друзей, кроме моей англичанки Агнес, а ее, увы, я перерос. Ближайшей ко мне по возрасту американке было тридцать пять лет, она была женой миссионера и матерью троих детей. Это было другое поколение. Мне также не разрешалось принимать знаки внимания ни от одного из немногих молодых белых мужчин в британской концессии в нашем городе. Среди них были даже два или три американца из Standard Oil Company или одной из табачных компаний. Сначала я действительно принимала их приглашения, не задумываясь, пока однажды одна из пожилых женщин-миссионерок из "узкого круга" не прочитала мне суровую лекцию. “Ты не можешь продолжать вести оба образа жизни”, - торжественно сказала она. “Если ты идешь с деловыми людьми, ты должен покинуть миссионерский круг”.


“Я не миссионер”, - настаивал я. “Я учитель”.


“Ты учитель в миссионерской школе, ” напомнила она мне, “ и твои родители миссионеры”.


“Мои родители не возражают”, - настаивала я.


“Остальные из нас знают”, - парировала она.


С тех пор ради своих родителей я отказывался от всех приглашений и строго распределял свои дни между работой и домом. Я начал изучать китайские книги, и когда здоровье моей матери немного улучшилось, я путешествовал по стране в пределах пешей досягаемости и верховой езды. Мои китайские друзья, однако, все еще были обеспокоены, и я знаю, что они говорили с моими родителями об организации моего брака. Это привело к любопытному спору между моим отцом, который по своему менталитету и чувствам стал гораздо большим китайцем, чем американцем, и моей матерью, которая осталась американкой до мозга костей. Мой отец, казалось, был бы рад, если бы я вышла замуж за молодого китайского джентльмена по его собственному выбору, но моя мать была всем сердцем против этого. Я слушал, размышлял и не принимал ничью сторону, поскольку не видел никакой опасности со стороны красивого и блестящего китайца, которого имел в виду мой отец, поскольку его семья не потерпела бы его брака с американкой, даже если бы она была дочерью моего отца. Вместо этого я решила, что, поскольку здоровье моей матери улучшилось, я хотела бы уехать в какую-нибудь другую часть Китая и строить свою карьеру в одиночку.


В глубине души я знал, как знал всегда, что когда-нибудь стану писателем, но я еще не был готов. Я все еще чувствовал пустоту. Теперь я, конечно, знаю, что пустота - это нормальное состояние молодости. Я считаю, что ни один писатель не должен браться за роман до тридцати лет, и не тогда, если только он не был безнадежно и беспомощно вовлечен в жизнь. Ибо писатель, который отправляется на поиски материала для романа, подобно рыбаку, выходящему в море на рыбалку, безусловно, не напишет хорошего романа. Жизнь нужно проживать бездумно, неосознанно, на полном ходу и без какой-либо цели, кроме как ради нее самой, прежде чем она в конечном итоге станет хорошим материалом для романа.


Я не хотел путешествовать в другие части Китая в поисках материала для письма, но я хотел обрести больше жизни. Я был заключен в слишком узкий круг и хотел вырваться, как это делают и должны делать все молодые люди, из окружения детства. Я хотела перестать быть ребенком своих родителей и найти свое собственное место среди незнакомцев. И все же мне не приходило в голову возвращаться в Америку, отчасти потому, что я не хотел оставлять свою мать на таком расстоянии, потому что ее болезнь только усиливалась, но не излечивалась, и я боялся, что она никогда не будет излечена. Поэтому я должен быть на расстоянии возможного возвращения. Однако, помимо этого, я снова был по-настоящему частью моего китайского мира, нового мира, меняющегося день ото дня, и Китаю было суждено, как я уже тогда мог видеть, стать ключевой страной в будущем. Она всегда была страной-источником культуры, и только Индия, хотя и совершенно другая, могла быть ее соперницей. Теперь я хотел только быть свободным и жить в Китае так, как мне нравится, в каком-нибудь месте, где я мог бы вырваться из рамок догматической религии. Осматриваясь, я подумал об одной женщине, которая будоражила мое воображение с тех пор, как я впервые услышал о ней. Она жила одна в далеком и древнем городе провинции Юньнань, который, как я всегда слышал, был в высшей степени красивой частью прекрасной страны. Однажды я сел за маленький китайский письменный стол в своей комнате и написал Корнелии Морган с просьбой разрешить мне приехать и поработать с ней. Так или иначе, несколько недель спустя ее дружеский ответ попал в руки моей матери, и тогда я увидела новый аспект своей матери. Она не выдержала, заплакала и сказала, что, если я уйду, она не захочет жить, и почему я был недоволен здесь, где все так сильно любили меня? А что сказали бы китайцы, если бы я бросил своих родителей, когда они верили в сыновнюю почтительность?


Я сказал: “Но ты покинул свой дом, когда твой отец не хотел, чтобы ты это делал. Дедушка даже запретил тебе жениться”.


Ее темные глаза были трагичны. “Я знаю это, - сказала она, - и я поступила неправильно. Жаль, что я не послушалась его”.


Это было ужасающее откровение, и я потерял дар речи. Я не обещал остаться и не настаивал на отъезде. Я просто молчал, а несколько дней спустя она снова серьезно заболела, и доктор сказал, что кто-то должен отвезти ее в горы Лу, в Кулинг. Никто, кроме меня, не мог этого сделать, потому что моему отцу и в голову бы не пришло оставить свою работу. Я попросил отпуск в школе, и мы с мамой сели на один из чистеньких английских речных пароходиков и отправились в Киукян, где нам предстояло взять паланкины для восхождения в горы. Моя судьба, по крайней мере на данный момент, была решена.


Теперь необходимо объяснить важность Кулинга в жизни белых людей в центральных провинциях Китая. Были и другие летние курорты, но ни один из них, как нам казалось, не шел ни в какое сравнение с Кулингом. Это был гораздо больше, чем летний курорт, это была станция спасения, особенно в первые годы моего детства, до того, как стало известно, что некоторые из худших тропических болезней, против которых у белых людей, казалось, вообще не было иммунитета, переносились. Я могу вспомнить опустошение, вызванное малярией, например, от которой страдали китайцы и похудели и пожелтели, но от которых они оправлялись гораздо чаще, чем белые люди. При первых слухах о том, что переносчиками являются комары, мой отец немедленно заклеил марлей все окна нашего дома, и люди подумали, что он сошел с ума. Как только он смог купить проволочную сетку у Монтгомери Уорда, наш дом стал первым, где она появилась. Мы знали, что холера, осенняя угроза, каким-то образом переносится мухами и, безусловно, передается через рот, и я помню, как моя мать боялась, что мы съедим сырые фрукты или действительно, все, что доставлялось с китайских рынков, до тех пор, пока не было приготовлено, и как, когда бушевала эпидемия, что в моем детстве случалось каждую осень, мы никогда не пользовались даже столовыми приборами, пока их сначала не опустили в быстро кипящую воду, и это за столом, где моя мама могла наблюдать за процессом, а посуду и столовое серебро протирали прокипяченными кухонными полотенцами, которые хранила моя мама. И все же никому из нас не было легко с середины августа до первого октября, и мы, дети, научились под страхом смерти не класть ничего в рот, даже пальцы, пока не будет применена кипяченая вода или мыло с дезинфицирующим средством.


Смерть детей действительно вынудила белых родителей найти какое-нибудь место, куда семьи могли бы уехать на худшие месяцы нашего тропически жаркого лета, и мой отец был одним из небольшой группы белых людей, которые исследовали знаменитые горы Лу, где веками существовали старые храмы в климате настолько целебном, что, как говорили, священники жили вечно. Я все еще помню тот день, когда я был маленьким ребенком, когда мой отец вернулся домой из экспедиции и сообщил, что высоко в тех горах, на высоте шести тысяч футов над уровнем моря, он обнаружил, что воздух холодный, как в начале зимы, хотя была середина лета. По склону горы вела неровная каменная дорога, вырубленная неизвестно как давно священниками и паломниками, и были доступны бамбуковые горные стулья, которые носили соседние фермеры.


“Воздух там, наверху, как в Аллегени, - сказал мой отец, - и ручьи текут чистые”.


Моей матери этого было достаточно. Я до сих пор вижу ее радость при мысли о том, что она избежит знойных месяцев лета и особенно жаркого сезона дождей, когда рисовые поля были затоплены и роились комары. Таким образом, мы были одними из первых, кто купил участок земли после того, как были проведены переговоры с китайцами о том, чтобы мы сделали это — фактически это была длительная аренда, поскольку иностранцы не могли владеть землей Китая. Я помню наш первый маленький дом, сделанный из камня, потому что камень был строительным материалом на тех горных вершинах, где росли только низкие деревья. Храмы тоже были из камня, и пагода на соседнем пике тоже была каменной.


В детстве я воспринимал Правление как должное, и каждое лето я отказывался от вечеринки по случаю своего дня рождения, чтобы мы могли пойти туда. Моей матери не нравилось оставлять моего отца одного заниматься домашним хозяйством в дополнение к его работе, но ее борьба всегда заканчивалась в пользу детей. Каждый июнь, когда рассаду риса пересаживали с сухих грядок на затопленные поля, я знал, что пришло время для кулинга. Это было время, которое я любила и дома, потому что долины были прекрасны, зеленые озера в солнечном свете и таинственные ночью при луне. Это был рай для лягушек, и хор их кваканья и писка был отчетливо слышен даже у нас дома.


Весь процесс выращивания риса - это цикл красоты, начиная с грядок с семенами, более зеленых, чем любая зелень на земле, и заканчивая последним собранным золотистым снопом. Я всегда был очарован каждым изменением, и особенно пересадкой, когда засушливые поля наполнялись водой, и фермерская семья, закатав штанины своих синих хлопчатобумажных брюк, заходила в воду и высаживала саженцы аккуратно и на точном расстоянии друг от друга по полям. Рис быстро рос, пока нас не было летом, и когда мы вернулись в конце сентября, поля снова были сухими, а зерна высокими и желтыми. Затем наступила жатва, когда фермерская семья снова вышла вперед и ручными серпами срезала снопы, связала их, сложила в штабель и отнесла на гумно перед фермерскими домами. Там были разложены снопы, и мужчины и женщины подняли бамбуковые цепы и выбили зерно. Женщины подметали зерно и раскладывали его по корзинам для просеивания, а мужчины подбрасывали его вверх, чтобы ветер убрал. Когда, наконец, рис был собран, его сложили в чаны, сделанные из чистой рисовой соломы, сплетенной в циновки, сформовали и уложили в контейнеры. В каждом движении одетых в синее крестьян была поэзия, и сегодня я ясно вижу все это в своем воображении, серию изысканных и символических картин, запомнившихся на полжизни.


Только на Яве, годы спустя, я увидел весь процесс целиком и одновременно, потому что там, на самой богатой почве и с самым прекрасным рисовым климатом в мире, на соседних полях продолжался посев и сбор урожая, земля непрерывно плодоносила, так что, пока одни фермеры пересаживали рассаду в воду, другие приносили домой снопы. Когда я думаю о Яве, я вижу красивых смуглых мужчин, несущих на плечах снопы риса, с тяжелыми головами и подстриженными так же ровно, как нити желтого шелка.


Между посадкой и сбором урожая мы оставались в нашем маленьком каменном домике в горах. Другие белые люди, миссионеры и торговцы со своими семьями, присоединились к тем из нас, кто был первопроходцем, и постепенно, по прошествии лет, там, на вершине гор, вырос прекрасный маленький городок. Была построена церковь, и на одном конце территории проницательные китайские торговцы открыли магазины. Фермеры с равнин внизу несли в горы корзины с яйцами и фруктами, птицей и овощами, и у нас было в изобилии еды. Рядом с нашим домом был чистый источник, бивший из-под вершины горы, и эту воду мы пили, не доводя до кипения, и считали ее чистой роскошью.


Со временем многие белые люди воспользовались шансом сбежать из Китая на несколько недель и пообщаться с себе подобными. Миссионеры проводили собрания и конференции, а бизнесмены и их жены устраивали вечеринки в бридж и танцы, и все ходили на пикники и прогулки. Каждое лето там проходил теннисный турнир и священный концерт, где моя мать пела в "Мессии" или в какой-нибудь другой оратории. Каждую неделю также проводились встречи исключительно для развлечения, где любители старались изо всех сил, используя все свои таланты. Помимо таких организованных развлечений, здесь устраивались чаепития, ужины и много посещений, в то время как люди, у которых не было возможности увидеть друг друга в течение года, могли встретиться здесь и сравнить приключения и детей, а также поделиться своими новостями. Кулинг действительно значил много разных вещей для разных людей, но для моей матери он означал прежде всего место, где ее дети были в безопасности, а воздух был чистым, и где она могла обновить свою собственную душу. Оглядываясь назад, я понимаю, что для меня это означало красоту, которой я больше нигде не знал, красоту чистых ручьев, диких папоротников и лилий, место, где я мог безопасно бродить и исследовать по своему усмотрению. Каждое утро в те годы, когда я был маленьким, моей задачей было подняться на гору за нашим домом и вернуться со свежими папоротниками и цветами, и никогда я не видел столько диких цветов, сколько нашел там. Маленький камин в нашей гостиной моя мама наполнила папоротником, и она хотела, чтобы нежные папоротники для ее горшков и высокие белые лилии Мадонны, красные тигровые лилии с черными пятнами или белые с красными пятнами всегда были желанными. Желтые и оранжевые лилейники росли повсюду, и поскольку они росли всего день, я не собирала их, за исключением нашей амы, которая приготовила из бутонов восхитительное блюдо для своего полуденного ужина. Парнасская трава и клубничный мох были особыми находками, и моей маме тоже нравились длинные ветви дикого клематиса с сотнями маленьких белых звездочек цветов, которые она сплела вдоль нашей каминной полки. Простой дом стал новым пристанищем, и я ни за что не пропустил бы тот утренний подъем и возвращение, нагруженное сокровищами, на радость моей матери. Была только одна опасность, и это была короткая тонкая травянисто-зеленая змея, которая взбиралась на деревья и свисала вниз, как качающаяся ветка. Его укус был смертельным, и я держал ухо востро, когда шел по тропам или взбирался на серые скалы.


Одним из пугающих аспектов этих прекрасных гор Лу были внезапные наводнения. Источники на вершинах гор на протяжении веков прорезали в почве глубокие ущелья, и поскольку леса давным-давно были уничтожены, ливень на вершине горы мог так внезапно затопить ущелье водой, что за считанные минуты образовалась огромная стена воды, хотя внизу могло светить солнце. Каждое лето в результате этих внезапных наводнений погибало несколько человек. Участники пикника, наслаждавшиеся едой на берегу небольшого и спокойного ручья, подняли головы и увидели, как на них обрушивается масса воды высотой в двадцать футов. Прежде чем они смогли спастись, их унесло течением, иногда с большой высоты. Я помню трагедию соседки, американки, чей муж был мертв и у которой был только один ребенок. На шестой день рождения ребенка она сложила их ужин в корзинку, и они вдвоем отправились к ближайшему ручью, чтобы устроить небольшой праздник. В разгар трапезы она услышала рев и, подняв глаза, увидела несущийся к ней поток. В испуге она схватила то, что приняла за детское платьице, и вскарабкалась по склону ущелья только для того, чтобы обнаружить, что то, за что она ухватилась, было ее собственной юбкой, а ребенок исчез. Возможность смерти, которая всегда была рядом, придавала оттенок ужаса самому приятному летнему дню в Кулинге.


Все это было в моем детстве, и теперь, когда я отправилась в Кулинг со своей матерью в начале июня, еще до того, как были затоплены рисовые поля, я вернулась туда молодой женщиной. Кулинг тоже изменился. Я уловил слухи об этом в разговоре моих родителей. Богатые китайцы хотели купить там землю, и это стало предметом горячих разногласий между белыми людьми относительно того, можно или нужно ли больше не пускать китайцев. В первые годы никому из китайцев и в голову не приходило приезжать, но теперь они хотели покупать в белой концессии, а не в китайском квартале за Гэпом, где жили торговцы. Кулинг очень развился, как я обнаружил, когда добрался до вершины горы, и мне это не очень понравилось, хотя путешествие на гору было еще прекраснее, чем я помнил. Накануне мы сошли с корабля в речном порту и отправились на рикше в городской дом отдыха, чтобы провести ночь на наших собственных постельных принадлежностях, расстеленных на китайских кроватях, опирающихся на две деревянные скамейки. Ранним утром следующего дня нас, как обычно, разбудили носильщики кресел, требуя слезать, мы встали и плотно позавтракали рисом и яйца, приготовленные поваром ресторана, а затем мы забрались в наши кресла, которые теперь намного усовершенствованы и сделаны из дерева и ротанга вместо бамбука. Таким образом, мы отправились через равнины и поднялись в предгорья ко второму дому отдыха, где нас ждали другие стулья с горными носильщиками, поскольку жители равнин не могли подняться. Теперь, как всегда, наступила волшебная часть путешествия. Первый намек на это можно было уловить, когда чистый горный ручей протекал мимо дома отдыха, а деревенские дома были сделаны из камня, а не из серого кирпича равнин. Мы уселись в наши кресла, и четверо носильщиков понесли каждое кресло, подвешенное на веревках к шестам через их плечи, и таким образом они легким ритмичным шагом поднялись на первый пролет каменных ступеней. Мы поднялись на гору, и вскоре пенящийся бамбук сменился соснами, карликовыми каштанами и дубами, и мы были в пути. Дорога вилась вокруг скалистых складок утесов, а под нами были ущелья, стремительные горные реки и водопады. Дорога ползла все выше и выше, изгибаясь так резко, что иногда наши кресла качались прямо над пропастями, когда передние носильщики проезжали мимо задних, все еще оставаясь за поворотом. Один неверный шаг, и кресло полетело бы на тысячу футов в скалы и бурлящие воды, но не было ни одного неверного шага. За все годы я ни разу не слышал о несчастном случае, хотя носильщики двигались с поразительной скоростью, каждый шаг был ритмичным.


Где-то недалеко от вершины горы мы завернули за определенный угол и были встречены, как я и помнил, сильным холодным потоком горного воздуха. До этого воздух постепенно остывал, но в этом месте он внезапно изменился, и носильщики приветствовали это громкими приветствиями и стремительным бегом, кресло между ними раскачивалось. Это все еще было захватывающе. Будучи ребенком, я никогда не мог удержаться от смеха, и на этот раз, хотя я был взрослым, я все еще чувствовал радостное возбуждение. Воздух равнин был горячим и тяжелым, его вдыхали и выдыхали миллионы человеческих легких, но здесь, на вершине горы, он был наполнен свежей холодной чистотой, и его вдыхали, как спасительный кислород.


Итак, мы с мамой подошли к одному и тому же маленькому старому дому, и моим взрослым глазам он показался очень маленьким, но деревья были большими, а папоротники густо разрослись по стенам террасы. Двое слуг, которых мы привезли с собой, быстро убрались в доме, и мы устроились: моя мать немного полежала в постели, а я позаботился о ней и почитал ей. Я изучал свои китайские книги, пока она спала, и каждый день отправлялся на долгую прогулку в одиночестве. Людей было мало, и большинство домов все еще были закрыты, так как сезон еще не начался, но было интересно прогуляться по поселению и увидеть изменения. Для больных туберкулезом, всех белых, был построен санаторий, и русские торговцы отвели отдельный участок земли за горой и назвали его Русской долиной, а за пределами поселения богатые китайцы построили для себя огромные каменные дома. Улицы получили названия, деревья выросли высокими и изогнулись над ними, а атмосфера этого места стала мирской и космополитичной.


Мы с мамой поговорили об этом, и она признала перемены и символично сказала, что больше не осмеливается пить родниковую воду некипяченой, потому что над ней теперь строятся дома. Затем она сказала: “Мы должны позволить китайцам войти — я вижу это. Возможно, нам, белым людям, никогда не следовало строить отдельное место для себя, но мы сделали это, чтобы сохранить наших детей. Мы потеряли так много маленьких детей ”.


Она никогда не могла упомянуть о потерянных детях, не подумав, я знал, о наших четверых, похороненных на маленьких обнесенных стеной кладбищах, трое в Шанхае и один в Чинкиане, которые умерли, когда мне было шесть. Старшую, мою сестру Эдит, моя мать считала своим самым красивым и одаренным ребенком, и именно она умерла от холеры, когда ей было четыре года. В спальне моей матери в миссионерском доме висел ее портрет - красивый крепкий голубоглазый ребенок, ее темные волосы, зачесанные челкой на изящный лоб и спадающие густыми локонами на плечи.


“Однажды, ” говорила моя мать, “ китайцы снова все вернут”.


И так оно и было, хотя и не до тех пор, пока она не умерла.


За два года своего выздоровления в Кулинге она перестроила дом, снесла старый и построила другой, побольше, хотя все еще скромный, потому что, по ее словам, она хотела, чтобы он был достаточно большим для меня и моей сестры, когда мы поженимся и у нас родятся дети. Но когда она умерла, и мой отец умер, и Китай действительно изменился, и все, что принадлежало белым людям, было отобрано у них, или они возвращали это ради своей собственной совести, тогда мы с сестрой продали дом хорошей китайской семье, и таким образом, для нас Кулинг был возвращен. К тому времени он стал оплотом генералиссимуса Чан Кайши, мадам Чан и их многочисленных родственников, и новые чиновники были более строгими, чем белые люди, в отношении того, чтобы не пускать бедных китайцев. Но это больше не было нашим делом.


В тот год, когда я был там наедине со своей матерью, я чувствовал, что конец неизбежен, как она и говорила, но я этого не боялся. Я больше, чем когда-либо, хотел избавиться от бремени, которое давило на меня всю мою жизнь, бремени осознания того, что моя раса была несправедлива к другой. Легче терпеть несправедливость, чем причинять ее, ибо совесть - это лиса, вгрызающаяся в жизненно важные органы. К тому времени я также забыла ненависть старой вдовствующей императрицы и ее последователей к иностранцам и снова почувствовала теплое дружелюбие Китайский народ, непринужденная вежливость и неизменное внимание, я страстно желал, чтобы всякое неравенство между нами было устранено, и все люди жили с равными возможностями для саморазвития. Конечно, богатые и бедные были бы всегда, и некоторые люди были бы чистыми, а некоторые грязными, некоторые образованными, а некоторые невежественными, но это неравенство было изменчивым и естественным и в значительной степени зависело от самих людей. От чего я хотел избавиться, просто как от бремени, так это от объявленной дискриминации между доминирующими белыми и мятежными китайцами. Они были правы, а мы ошибались в этом конкретном вопросе. В конце концов, мы все еще были всего лишь гостями на китайской земле, а не правителями и даже не гражданами.


Но я снова был вычеркнут из жизни, на время, нашим возвращением на Кулинг. Бушевала Первая мировая война, но я ничего не знал об этом, кроме как из газет, которые еженедельно приходили к нам из Шанхая, английской газеты, которая давала очень мало сообщений об американских войсках. На самом деле, до тех пор, пока годы спустя я снова не посетил Европу, я понятия не имел, сколько американцев сражалось в Первой мировой войне и погибло на чужой земле. Я узнал об этом тогда, когда бродил по огромным мемориальным залам, которые были построены как памятники американским солдатам, которые погибли и так и не были найдены. Там на стенах, высоких и широких, мелким шрифтом были вырезаны мириады имен пропавших без вести. И я бродил по кладбищам во Франции и в других местах и видел маленькие белые кресты, поставленные так близко, как только могут лежать человеческие тела, и масштаб того, что сделала моя страна, ошеломил меня, и я запоздалыми слезами оплакивал молодых людей, чья плоть уже превратилась в прах.


Мы провели лето в Кулинге, наши старые друзья и многие новые вернулись в свои летние дома, а моя сестра приехала из школы-интерната в Шанхае, и мы продолжили большую часть прежней детской жизни, за исключением того, что я больше не был ребенком. Мою мать лечил английский врач, и он снова изменил ее рацион, так что теперь она питалась отвратительной смесью вареной печени и шпината, поглощая ее с поразительной стойкостью. Она медленно поправлялась, и после того, как мой отец приехал в свой короткий отпуск и уехал, а моя сестра вернувшись в школу, мы с мамой остались там, пока мороз окрашивал листья в алый цвет, а репейники чинквапина лопались и роняли маленькие сладкие орешки. Затем, поскольку белых людей осталось так мало, нас попросили перебраться ниже в долину, где доктору было бы легче навещать мою мать и легче доставать запасы продовольствия и угля. Мы переехали в дом моего шведского друга, бело-розовый коттедж, и у меня началась зима, которая должна была стать самой одинокой зимой в моей жизни, с точки зрения человеческих существ. Самым близким человеком моего возраста был молодой человек в санатории, выздоравливающий от туберкулеза, но в моих недавно повзрослевших глазах он был всего лишь мальчиком, и наша дружба была недолгой, закончившейся, действительно, тревогой его родителей-миссионеров по поводу его растущего интереса к молодой женщине. Мой собственный разум был занят совершенно разными вещами. Я боролся с решением, что мне делать с самим собой. Моей проблемой было разнообразие моих интересов, все из которых, конечно, когда-нибудь приведут к писательству, но не сейчас. Мне нравилось слишком много занятий.


Тем временем, по мере того как проходила зима, моей матери становилось лучше. Моя школа требовала моего возвращения, и поэтому с разрешения доктора и по ее собственному настоянию я оставила ее в окружении нескольких хороших друзей и под присмотром наших слуг, а одним холодным февральским днем спустилась с горы.


Было странно вернуться в дом миссии и руководить им в одиночку, мой отец был единственным его обитателем, странно и немного волнующе быть самой себе хозяйкой, ходить на занятия и преподавать, возвращаться домой и изучать китайскую литературу со своим собственным учителем, распоряжаться домашними делами и готовить наши простые блюда, и даже время от времени приглашать нескольких гостей. Я наслаждался своей независимостью, несмотря на мою огромную любовь к моей матери, и все же я все время знал, что это не было постоянным, ни в этом месте, ни в это время. Впереди было что-то еще, но я не знал, что. Пока я ждал, я занялся собой.


Было много того, чем можно было заняться. 1914 год, в котором я окончил колледж, был годом важности в гораздо более крупных делах. Многие молодые китайцы заканчивали другие американские колледжи и университеты примерно в то же время, молодые люди, которым было суждено разъяснить нью эйдж своими произведениями. Сунь Ятсен и его последователи все еще боролись с политическими проблемами, поскольку Юань Шихкай, военный лидер, наконец занял пост президента новой Китайской Республики в качестве компромисса между старой гвардией, которая отвергли Сунь Ятсена и импульсивных радикалов, которые не хотели признавать Пу И императором. Сунь Ятсена отбросили назад, но он принял ситуацию с китайской грацией. Теперь, однако, стало очевидно, что амбиции Юань Шихкая привели его к попытке снова установить трон с самим собой в качестве Первого императора. Все еще было сомнительно, позволят ли люди это, поскольку, насколько я мог судить по моим собственным студентам и молодым китайским друзьям, революционный стимул постоянно применялся не только Сунь Ятсеном, но также Лян Чихао и Каном Ю-вэй и другие проникли в людей сильнее, чем можно было предположить, когда восемьдесят процентов людей не умели читать и писать. Китайцы, однако, очень красноречивый народ, всегда любопытный и мысленно бодрствующий, и слухи быстро распространились по стране, и было очевидно, что они не потерпели бы установления монархии, особенно при старом Юане, который нес с собой изрядную вонь от мертвого режима, поскольку именно он предал Молодого императора Старой императрице и, следовательно, был морально ответственен в конце концов за его смерть. Люди не забыли.


Это было замечательное время для жизни в Китае, и я был в подходящем для этого возрасте. Молодой, интересующийся всем, что происходило вокруг меня, умеющий читать по-китайски, а также по-английски, окруженный друзьями, выходящими далеко за рамки христианских миссий, я обнаружил, что многие события меня волнуют и стимулируют. Правда, центр новых движений находился далеко от нашего тихого, довольно старомодного города и сельской местности, но мы знали, что происходит. Даже Церковь росла, и мой отец был удивлен количеством бизнесменов и фермеров, которые были заинтересованы в том, чтобы стать христианами. Никто не был ученым старомодного толка, и лишь немногие были молодыми учениками школ и колледжей, и это огорчало его, потому что, если у него и был снобистский оттенок, то скорее в сторону грамотного, чем неграмотного человека. Никто не скрывал того факта, что, когда он крестил образованного человека, старого или молодого, он чувствовал, что такой человек стоит по меньшей мере дюжины булочных обычного необразованного вида. Тем не менее, солидная группа китайцев в какой-то степени заинтересовалась христианской религией, и это было, я уверен, несмотря на то, что мой отец отказался согласиться со мной, потому что эта религия действительно обещала создать новое общество, в котором все люди могли бы быть одинаково ценными как человеческие существа.


Миссионерские школы тоже сыграли очень важную роль в революции. Я не знаю, понравилась ли миссионерам идея о том, что они помогли посеять хаос в Китае, но, тем не менее, они это сделали. Дело было не только в том, что они настаивали на развязывании ног ученицам, но и в том, что они преподавали западные предметы, включая естественные науки и математику, а не старые классические и литературные предметы китайских школ. Даже больше, чем эти, был тот факт, что они учили революционным и потрясающим мир принципам Христа. Удивительно то, что никто из них, по крайней мере в тот день, не осознавал, насколько революционными были эти принципы. Они выросли в атмосфере Запада, где члены церкви не воспринимают учения Иисуса буквально и практикуют их только настолько, насколько это удобно в рамках их общества в целом. Китайцы, однако, были склонны проявлять практичность даже в отношении религии, и результат часто был действительно очень печальным.


Но, возможно, самая мощная сила исходила, в конце концов, от выпускников миссионерских школ, которым не разрешалось участвовать в старых императорских экзаменах, и даже после их отмены в 1905 году они все еще считались недостаточно образованными в китайских традициях, чтобы претендовать на высокие политические посты. Существовала глубокая зависть между двумя группами ученых, старыми традиционалистами, которые получили свои китайские степени благодаря знанию классики, и новыми, которые имели западные степени, но не соответствовали классическим и традиционным требованиям. Каждая группа презирала другую, и молодые новые ученые были полны решимости построить общество, в котором у власти были бы они, а не люди, которых они считали старыми чудаками. Среди последователей Сунь Ятсена было много таких молодых людей.


Что меня беспокоило, однако, когда я смотрел на свой китайский мир своими собственными молодыми и слишком идеалистичными глазами, так это то, что действительно первоклассные умы не обращались к христианству. Я был обеспокоен не за себя, а за своих родителей, поскольку боялся, что добро, которое они и другие, несомненно, принесли в Китай своим живым выражением христианства, будет перевешено злом, которое сопровождало это, и в конечном итоге вся структура рухнет. Я не предвидел, как скоро он падет, но я знал достаточно, чтобы понять, что в Китае грядущие перемены будут формироваться лучшими умами. Китайский народ веками почитал ученость, и не было большой опасности, что они будут жить под руководством невежественных людей в течение какого-либо длительного времени. Конфуцианство слишком прочно укоренилось в ментальной и духовной структуре людей, а Конфуций наделил их качествами высшего человека. Неудача миссий и христианства, поскольку они потерпели неудачу в Китае, заключалась в том, что ни один первоклассный китайский ум не присоединился к христианскому движению. Я делаю это заявление без оговорок. Лян Чихао, который был духовным и ментальным лидером молодежи в тот период, открыто заявил, что религия, и особенно христианство с его опытом вмешательства в политическую жизнь многих западных стран, всегда будет оружием государства.


Однако ни в одном народе фундаментальные перемены не происходят внезапно, и перемены в Китае тоже не были внезапными. Китайцы, получившие образование на Западе, возвращались с 1880 года, принося с собой идеи о другом образе жизни. Рабочие и торговцы в большом количестве отправились на Гавайи и в Соединенные Штаты, а также привезли с собой свои версии западных обычаев. Самым трагичным и забавным из всех было то, что некоторые из так называемых трудовых отрядов “кули”, которые были вкладом Китая в Первую мировую войну, привозили французских жен или наложниц, чье пребывание было долгим или коротким в зависимости от условий, в которых они оказались в дом мужчины, когда они прибыли. Конечно, любители “кули” заверили француженок, что жизнь в Китае комфортна и современна. Железные дороги? Конечно, в Китае были железные дороги. Француженки хотели быть уверены, что смогут легко сбежать, если им не понравится то, что они найдут. На самом деле, было несколько отличных железных дорог. Один из них, соединяющий Шанхай с Пекином, проходил через наш город. Он был открыт, когда мне было двенадцать лет, и я помню, какое волнение это вызвало, потому что нужно было построить туннель под холмом, на котором стоял форт, и вся наша община была в состоянии смятения, чтобы души умерших людей, похороненных в могилах на этом холме, не были потревожены ревом и грохотом поездов, сотрясающих их кости. Однако это были дни, когда Старая императрица чувствовала свое поражение и пыталась доказать, какой современной она намерена быть, наконец-то она отдала предпочтение железным дорогам, или сказала, что отдает, и поэтому туннель был проложен, и поезда пошли.


Тем не менее, благоразумные француженки, а большинство из них были благоразумны, не отказывались от своего французского гражданства путем вступления в брак, и у них оставалось достаточно денег, чтобы вернуться домой, и это, при содействии французских консульств, не доставляло хлопот, за исключением одной проблемы, которую они оставили после себя. Это было то, что китайский необразованный рабочий мог похвастаться и действительно хвастался тем, что был женат или, по крайней мере, связан с белой женщиной, и его истории еще больше подрывали престиж белой расы.


Два человека, чьи имена в то время были волшебными как для меня, так и для моих юных китайских друзей и учеников, по-прежнему были Кан Ю-Вэй и Лян Чих-Чао, которые были наставниками Молодого императора. Оба были изгнаны после 1898 года, и из них двоих Лян Чи-и-Чао с годами постепенно занял более сильное положение. Я думаю, это произошло не потому, что у него был лучший ум, поскольку было бы трудно найти в какой-либо стране ум столь разносторонний и в то же время столь глубокий и оригинальный, как у Кан Ю-Вэя. К'анг обладал широтой понимания и видения, которые делали партийность невозможной, и он рано увидел, что Восток и Запад, если они будут сотрудничать в дружбе и взаимной выгоде, могут взаимодополняющими способами помогать друг другу. Он был вдохновлен западной историей и наукой и не был смущен никаким ложным чувством неполноценности китайцев. Но после того, как он отправился в изгнание в Японию, он больше никогда не пользовался тем же влиянием, главным образом, я полагаю, потому, что он не одобрял радикальное направление революции. Он был убежден, что Китай не должен быть республикой и что ее народ не готов к такой форме правления. Он был прав, конечно, но он был непопулярен, как всегда бывают непопулярны те, кто прав в неподходящее время, и поэтому Лян Чихао стал кумиром грамотной молодежи.


Еще в 1902 году Лян Чи-и-Чао начал свое замечательное сочинительство. Ху Ши в своей автобиографии описывает глубокое влияние, которое он и ему подобные почувствовали, прочитав эссе Ляна, опубликованные тогда в Японии в "Мин Пао", или народной газете. Там Лян изложил доктрину, которая действительно отличалась от старой китайской веры в то, что цивилизованный человек никогда не бывает агрессивным или даже активным, за исключением пассивных способов. Вместо этого он сказал молодым китайцам, которые жаждали активности и перемен, что Дарвин доказал теорию выживания наиболее приспособленных, что это само по себе объявляет агрессию законом природы, и именно потому, что западные народы были агрессивны, они победили. Поэтому китайцы должны превратить себя в новый и агрессивный народ.


Повсюду эта фраза "новые люди" стала огнем, подожженным в tinder. Сунь Ятсен думал, что когда династия Маньчжуров будет свергнута, люди неизбежно станут “новыми”. Однако, как и националисты в последние годы, маньчжуры были свергнуты слишком легко и быстро, прежде чем кто-либо успел точно продумать, как сделать людей новыми. Я действительно почувствовал сожаление, когда несколько лет назад услышал от китайского друга в Гонконге, что коммунисты были на самом деле встревожены, когда солдаты Чан Кайши так легко сдались. “Мы рассчитывали на пять лет борьбы, - как сообщается, сказал генерал-коммунист, - и нам нужны были эти пять лет, чтобы научиться управлять людьми. Теперь победа пришла так быстро, что мы к ней не готовы. Мы совершим много ошибок ”.


То же самое произошло после революции 1911 года, когда прогнившая оборона маньчжурских правителей, даже с их тремя миллионами знаменосцев, собравшихся в деревнях вокруг Пекина для их защиты, а также в столицах каждой провинции, уступила революционерам. Что делать с огромной страной и сотнями миллионов людей без правителей? Ни у кого не было плана, и, несомненно, именно из-за этой бесплановости Сунь Ятсен смог выдвинуть свои идеи о республиканской форме правления. По крайней мере, говорили люди, такое правительство можно было бы организовать без обычной эпохи гражданских войн и хлопот и расходов, связанных с установлением новой династии. Обычный человек, крестьянин или торговец, был рад думать, что его больше не будут облагать налогом на содержание дорогих дворцов и увеселительных садов для чиновников. В Китае было много демократии, глубокой и присущей народу. Они принимали своих императоров, их безумства и все остальное как необходимое правительство, но когда оказалось, что в некоторых странах их не было, перемены показались им разумными. Когда Юань Ши-Кай мечтал снова создать имперскую систему, они отказались от этого. Они были настолько решительны, что даже в его ошеломленный мозг проникла мысль, что люди не только не хотели его, они вообще не хотели никакого императора. Они хотели какой-то формы современного самоуправления.


На самом деле, китайцы всегда управляли сами. Они не доверяли правительствам и даже презирали их. Они были циничны до последней степени в отношении честности чиновников и считали неизбежным, что каждый чиновник коррумпирован. Их древняя пословица гласит, что лучшее правительство - это то, которое управляет меньше всего. В деревенской народной песне звучит так:


Когда встает солнце, я работаю;


Когда солнце садится, я отдыхаю.


Я рою колодец, чтобы напиться;


Я вспахиваю поле, чтобы поесть.


Какое отношение ко мне имеет Император?


И китайский народ был вполне способен к самоуправлению. Их традиционная семейная система, при которой каждый отдельный мужчина, женщина и ребенок принадлежали к клану, и каждый клан отвечал за всех его членов, была прочной основой для нового вида современной демократии. Американцам трудно осознать надежность семейного клана как ячейки демократического правительства, но на самом деле это так. В Китае до того, как коммунизм начал свою разрушительную работу над семейной системой, не было необходимости, например, в расходах на институционализм, который так сильно влияет на нашу собственную демократию. Там не было детских домов, потому что ни один ребенок не остался сиротой, поскольку семья в целом продолжала нести ответственность за уход за ребенком, который потерял своих непосредственных родителей. Там не было приютов для душевнобольных, потому что семья заботилась о своих душевнобольных. На самом деле душевнобольных было очень мало, поскольку семейная система обеспечивала индивидуальную безопасность без позора и, таким образом, устраняла одну из главных причин современного безумия - потерянную личность. Не нужно было никаких списков помощи, потому что опять же семья в целом заботилась о своих безработных членах. Только во времена повсеместного голода и катастроф требовалась помощь извне, и даже тогда семья оставалась вместе. Бизнес был стабильным в большом среднем классе, поскольку поколения вели его в одной семье. Кумовство, это правда, имело тенденцию быть проблемой, поскольку было естественно, что мужчина пытался найти работу для своих родственников. И все же я не вижу разницы между семейственным кумовством в Китае и политическим кумовством в Соединенных Штатах, и из них двоих семейственное кумовство в Китае кажется менее опасным для общества, потому что семья по-прежнему оставалась морально ответственной за каждого из своих членов, и позор любого члена семьи был позором семьи.


Если бы Сунь Ятсен и его последователи, включая позднее националистическое правительство Чан Кайши, поняли ценность семейной системы и основывались на ее ответственной демократии, нет никаких сомнений в том, что коммунизм не правил бы сегодня в Китае. Одним из доказательств этого является то, что коммунисты, желая утвердить свою политическую теорию, нанесли свой главный удар по семейной системе, и мерой продолжительности их пребывания будет степень, в которой они смогут отделить членов семьи друг от друга и, таким образом, разрушить структуру, которая поддерживала Китай живым, функционирующим и жизненно важным на протяжении веков после смерти его современников в истории.


Провал ранней революции поначалу, конечно, не был очевиден. Сунь Ятсен продолжал бороться за политическое единство, хотя страна скатывалась к старой тенденции военачальников, чему на этот раз способствовала растущая волна милитаризма на Западе. Я полагаю, что мало кто из американцев, тогда, как и сейчас, вообще думал о Китае, и еще меньше могло бы понять, что события на Западе работали в соответствии со старым историческим процессом, чтобы произвести китайских военачальников, называемых “генералами”, которые стали настоящими правителями в своих собственных регионах. В тот период я много лет жил под началом военных лордов, и достаточно мирно, хотя нам всегда приходилось следить за настроением и вспыльчивостью нашего местного военного лорда. Обычно он был необразован и предавался удовольствиям не меньше, чем войне. После битвы, будь он победителем или побежденным, он, как правило, остепенялся на некоторое время, заводил нескольких новых наложниц и, возможно, поддавался опиуму или какому-нибудь подобному развлечению, и так у нас снова был мир до следующего раза. Военачальники редко беспокоили белых людей, потому что они не хотели проблем с западными правительствами, но у них был другой порок, сводящий с ума молодые радикалы, которые нуждались в бесконечных суммах денег, чтобы содержать свои постоянно увеличивающиеся армии бездельников и недовольных, и, нуждаясь в деньгах, они распродавали куски своей страны Японии, которая во время Первой мировой войны зарабатывала большие деньги. Она вступила в войну на стороне союзников и, таким образом, была в состоянии захватить немецкие владения в Китае, получив плацдарм для последующих агрессий. Она арендовала или покупала шахты, порты и концессии у жадных военных лордов и действительно стала нашим людоедом и предзнаменованием.


Образованные китайцы презирали военачальников, но простых людей они чаще всего забавляли, пока они держались подальше от бандитов и оставляли других людей в покое, а военачальники обычно были сильными, своенравными, с чувством юмора, грубоватыми личностями, никого не боявшимися и часто очень забавными. Один из соседних с нами военачальников был знаменит благодаря трем вещам, которых он не знал — сколько у него солдат, сколько у него денег и сколько у него жен. Я помню повелителя войны в соседней с нашей провинции, который был дважды побежден другим повелителем войны. Наконец, он объявил громким и публичным тоном, что намерен сражаться еще раз, и если он потерпит поражение, то вернется домой в своем гробу. Мы все ждали исхода этой широко разрекламированной битвы, и когда она закончилась, как и другие, поражением, для возвращения тела были подготовлены тщательно продуманные похороны. Похороны прошли в приподнятом настроении, с соблюдением всех деталей, за исключением того, что вместо трупа в огромном гробу сидел старый военачальник, очень даже живой, хотя и побежденный, одетый в свои лучшие одежды и ухмыляющийся изумленной толпе, покуривая большую иностранную сигару. Народ разразился громким смехом и мгновенно простил старому правителю все его грехи, потому что он так хорошо пошутил, и это характерно для китайцев, тогда и сейчас, потому что они любят смех. Мой собственный отец не раз спасал ему жизнь остроумной шуткой.


Тем временем молодые китайцы, многие из которых были мужьями моих друзей или даже моими собственными студентами, изо всех сил старались создать новый Китай. К сожалению, вместо того, чтобы начать с реальности, а это означало узнать и понять, что у них было в их собственном народе, на чем можно строить, они пытались холодно применять западные идеи. Например, они начали верить в необходимость милитаризма, поскольку, как они утверждали, сила Запада заключалась в его вооруженных силах и вооружении, и некоторые молодые реформаторы примкнули к военным лордам и попытались модернизировать их большие и нерегулярные армии. Другие считали, что сила Запада заключается в его стандартах права и что Китай слаб, потому что его правительство зависит не от закона, а от отдельных людей и их человеческих взаимоотношений, и такие молодые люди изучали право за границей, а затем возвращались домой и пытались создать законническое правительство по образцу американского и французского. Их попытка провалилась, потому что Сунь Ятсен настаивал на том, что созданный таким образом парламент должен быть правящим органом страны, тогда как старомодный Юань Шихкай, будучи президентом, решил сохранить власть в своих руках. Провинциальные ассамблеи действительно были созданы, но военные лорды вскоре положили им конец, продолжая прибывать к власти.


Это была фантастическая эпоха. Иногда, читая газеты, я чувствовал себя жонглером, пытающимся одновременно удерживать в воздухе дюжину мячей. Здесь была образованная на Западе молодежь, ссорящаяся из-за парламентов, законов и механистических теорий в противовес старым идеалистическим философиям, и здесь были грубые, сердечные, абсолютно эгоистичные военачальники, строящие свои маленькие отдельные империи, и здесь была имперская Япония, усердно пожирающая землю и ресурсы и готовящаяся к созданию своей будущей империи, и здесь был отчаявшийся Сунь Ятсен, храбро сражающийся без денег или армии за свою независимость. собственные идеалы, и здесь был старый Юань Шихкай, полный решимости восстановить монархию. Воздух в какой-то степени прояснился, когда Юань понял, что люди его не примут, и это было сделано так ясно, что ему пришлось отступить или уйти в отставку и признать свою ошибку, позор, который он недолго пережил. Когда он умер в 1916 году, мы все вздохнули с облегчением.


Однако аспект революции, который интересовал меня больше всего, по-прежнему был литературным. В то время как страна изо всех сил пыталась найти политическую форму, подходящую для современной эпохи, в написании и чтении книг происходили глубокие изменения. Прежде чем я начну описывать эту часть революции, я должен прояснить, или настолько прояснить, насколько смогу, то место, которое книги занимали в Китае со времен Конфуция, за пятьсот лет до Рождества Христова. Если в Китае и была аристократия, то это была аристократия не рождения и даже не богатства, а учености. Имперские экзамены были открыты для всех кандидатов, и те, кто сдавал их наиболее успешно, могли быть даже сыновьями крестьян. Часто так и было, потому что, если деревня признавала среди своих жителей мальчика-гения, для всех жителей деревни было вполне обычным делом объединиться и обеспечить его образование в надежде, что, если он сдаст Императорские экзамены, он принесет честь родной деревне, а также вернет жителям деревни их инвестиции в него. Автоматически молодой ученый присоединился к элите интеллектуалов и с тех пор никогда не прикасался к какому-либо слуге труд. Он был ученым и жил жизнью ученого, богатого или бедного. Даже если он никогда не достигал славы, он никогда не терял своего положения, и он мог, по крайней мере, содержать себя, открыв деревенскую школу. Независимо от того, стал ли он советником императора или всего лишь сельским школьным учителем, он пользовался уважением как ученый. Это национальное отношение благоговения к обучению превратило задачу обучения молодых китайцев в чистое удовольствие, поскольку вместо вялого безделья в классе или детской поглощенности спортом мои ученики были бдительны и стремились узнать все, что могли, поскольку академические достижения были ключом к успеху в китайском обществе. Там были практические награды для интеллектуалов.


Пока существовало маньчжурское правительство, и особенно пока продолжались императорские экзамены, сила оставалась у старых ученых-классиков, которые не признавали западные университетские степени. Однако, когда экзамены закончились и Трон пал, старые ученые были в растерянности. Их защита была утрачена так же, как и их рабочие места, и поэтому молодые ученые, получившие западное образование, стали могущественными благодаря политической революции, которую они устроили. Для этих молодых интеллектуалов было характерно, что вместо решения практических проблем страны, которые были политическими и экономические, они с жаром погрузились в литературную революцию. Целых восемьдесят пять процентов китайцев не умели читать, и сомнительно, что более пяти процентов читали с легкостью, и среди этих пяти процентов были все ученые, как старые, так и новые. И все же здесь молодые интеллектуалы тратили свою энергию. Сначала они атаковали сам письменный язык, язык старых ученых, классический вэньли, который был единственным языком, используемым для литературы. Художественная литература, или “дикое письмо”, как ее называли, не считалась литературой. Это было времяпрепровождение за чтением, и истинному ученому старой школы было стыдно, когда его видели за чтением романов, хотя все читали их в частном порядке. Этот классический язык, однако, мешал обычному китайцу получать информацию, во многом так же, как это могло бы помешать американцам, если бы вместо английского использовалась латынь. Для того, чтобы овладеть вэнь-ли, были необходимы годы учебы, и молодые интеллектуалы, которые потратили эти годы на изучение естественных наук и других западных предметов и поэтому плохо владели классическим китайским, выступили против вэнь-ли. Язык людей, их Они сказали, что разговорный язык также должен быть письменным языком. Это было больше, чем язык — старые литературные приемы намеков, аллегорий и притч также должны были быть решительно отвергнуты. Отныне, говорили молодые интеллектуалы, они будут писать с простой ясностью на местном наречии. Цай Юаньпей, известный президент Национального университета в Пекине, возглавил революционное движение, и он обогатил свой преподавательский состав первоклассными умами из числа новой группы. Среди них я прежде всего думаю о Чэнь Ту-сю, блестящем, смелом и радикальном человеке, который позже был потерян для коммунизма. Его журнал, Чин Нянь, или Молодость, был источником вдохновения для тысяч неугомонных молодых китайцев, и когда в 1916 году журнал взялся за дело литературной реформы, пламя новой интеллектуальной жизни распространилось по всему Китаю.


Старые ученые, конечно, и даже средние консервативные умы, грамотные или нет, были в ужасе от того, что они считали уничтожением литературного прошлого, в то время как дискуссии продолжались во множестве новых небольших журналов, в газетах и в чайных. Когда Ху Ши в статье в журнале "Youth" поразил всех нас блеском и убедительностью своих аргументов в пользу использования пай-хуа, или народного языка, в противовес вэнь-ли, мы признали новую силу в современном Китае.


И Чэнь Ту-Сю, и Ху Ши основывали свои аргументы не только на западной литературе, которая, очевидно, оказала на них сильное влияние, но и на революционном духе Запада. Китайские умы старшего поколения были возмущены тем, что казалось им чуждым и непатриотичным отношением двух молодых людей и тех, кто устремился за ними, но факт остается фактом: Чэнь Ту-сю и Ху Ши действительно изучали историю своего собственного народа и действительно находили там периодические проявления того же революционного духа, который снова и снова менял и их страну, а также культуру Европы и они чувствовали, что этот революционный дух был просто возрожденной решимостью прогрессивных поколений людей, где бы они ни жили, покончить со старым беспорядком и бессмысленными фразами и попытаться вместо этого свежо и непосредственно подходить к жизненным проблемам.


Наибольший интерес для меня во всем этом представлял тот факт, что эти современные интеллектуалы впервые рассматривали китайский роман как литературу, а не как презираемое достояние простых людей, созданное бродячими рассказчиками и театральными коллективами, и которое, если и создавалось ученым, всегда делалось под прикрытием анонимности или псевдонима, потому что оно всегда было написано на вульгарном разговорном языке. Теперь Ху Ши выступил с вдохновляющим эссе о китайском романе, тема, никогда ранее не поднимавшаяся учеными, и я сам, который под руководством мистера Куна никогда не осмеливался признаться, как мне нравится читать рассказы и повести, обнаружил, что мистер Кун действительно мертв, ибо не только все молодые люди моего возраста начали читать художественную литературу и чувствовали, что это довольно умно, но и начали писать художественную литературу, не в старой классической манере намеков, а прямолинейно, с бесстыдным самораскрытием и эмоциями .


Это было огромным освобождением для образованных мужчин и женщин. Иметь возможность сказать, что чувствуешь и о чем думаешь, не задумываясь, написано ли это в жестком и устаревшем стиле, означало высвободить энергию, подавляемую веками. Новая интеллектуальная жизнь начала течь с силой и влиянием, далеко несоизмеримыми с числом тех, кто действительно был в ней вовлечен или был способен понять ее и извлечь из нее пользу. Это все еще волновало пять процентов населения, и все же они были ведущими молодыми умами, и от них даже неграмотные и невежественные уловили что-то от нового Китая. Это был чудесный час, достаточно молодой, чтобы быть все еще чистым. Молодые китайцы на время избавились от враждебности и предрассудков и исследовали мир в своем стремлении к новым идеям, новым формам, новому интеллектуальному общению. Они были такими живыми, что я почувствовал, как меня переполняет их энтузиазм, и моя вера в Китай родилась заново. Я думал, что такими темпами она опередит все другие страны, и по сравнению с живыми, ясно выражающими свои мысли, вопрошающими мир умами моих молодых китайских друзей, как мужчин, так и женщин, мои американские товарищи по колледжу казались действительно ребяческими.


Одним из моих собственных особых увлечений был очень необычный человек по имени Лин Шу. Он не знал ни слова по-английски, но однажды случайно наткнулся на западный роман и, движимый любопытством, попросил друга почитать его ему, переводя по ходу чтения. Линь Шу был очарован этой историей. Хотел бы я знать, какой роман он услышал первым. Я думаю, хотя моя память не совсем точна, что это был один из романов сэра Вальтера Скотта. Что бы это ни было, он потребовал, чтобы это было прочитано ему снова, и пока он слушал грубый перевод чтеца, он переписал его в своем собственном прекрасном китайском стиле. Таким образом он переводил романы Скотта и Диккенса, Конан Дойла, Виктора Гюго, Роберта Льюиса Стивенсона, Толстого, Сервантеса и других, пока не перевел девяносто три английские книги, девятнадцать американских, двадцать пять французских и шесть русских. Райдер Хаггард, возможно, был его любимым западным писателем. Сначала он переводил для собственного удовольствия, но вскоре обнаружил, что китайским читателям иностранные романы нравятся не меньше, чем ему, и в конце концов он разбогател на этом невинном пиратстве. Конечно, другие китайские писатели, всегда бедные, и особенно молодые, поспешили последовать его примеру и, должен сказать, не всегда признавали иностранное авторство. Таким образом, западная литература стала известна даже среднему китайскому читателю, поскольку читать художественную литературу, по крайней мере иностранную, больше не считалось позором.


Годы спустя, когда я начал писать, я обнаружил, что подвергаюсь той же чести или раздражению, в зависимости от того, как об этом хочется думать, и мои книги тоже снова и снова радостно перепродавались пиратским способом. Я помню, что видел семь разных переводов, некоторые в полных, а некоторые в сокращенных версиях, "Доброй земли", и на двух из них моего имени вообще не было, а имя переводчика было указано как имя автора. Молодые писатели извлекли из книги определенные происшествия и персонажей, сплели о них расширенные истории и продали их как оригинальные произведения. Та же участь постигла и другие мои книги, но с этим ничего нельзя было поделать. Не было законов об авторском праве, к которым можно было бы апеллировать. Я сомневаюсь, изменилась ли ситуация при коммунистах, поскольку в самой России, хотя я знаю, что мои книги переводились там свободно, никаких разрешений не спрашивали и никаких авторских отчислений мне не выплачивали. Международный альтруизм может подтолкнуть человека к принятию определенной доли неизбежного, но не, я думаю, к присвоению авторства переводчиком.


От всей этой увлекательной новой жизни меня внезапно оторвали, или, возможно, было бы точнее сказать, что я внезапно оторвалась сама, выйдя замуж за молодого американца, строго говоря, не миссионера, поскольку он совсем не был религиозен, насколько я могла судить, но который работал агрономом в Совете пресвитерианской миссии. Пришло время для брака, как это бывает в жизни каждого мужчины и женщины, и мы выбрали друг друга, не зная, насколько ограничен выбор, и особенно для меня, выросшего вдали от своей страны и своего народа. Сейчас меня не интересуют личные аспекты того брака, который упорно продолжался семнадцать лет, но я помню мир, в который он перенес меня, мир, столь далекий от того, в котором я жила, как будто это было вчера, так же свежо, как если бы это было столетия назад. Это был мир китайского крестьянина.


III


Лесное пристанище, Вермонт


ПЕЙЗАЖ ЗА МОИМ большим окном этим утром - лесная поляна, а за соснами и кленами на ее краю округлыми пиками возвышаются зеленые горы. Наш простой дом - результат плана, а план - результат легкого бунта с моей стороны. Эти мои американские дети росли, не зная, как пользоваться своими руками. На ферме мальчики ездили на тракторах и прикрепляли доильный аппарат к коровам. Они садились за комбайн и собирали зерно и называли это фермерством. Это фермерство, конечно, по-американски, но я был им недоволен. У них не было прямого контакта с землей, и я чувствую, что должен быть прямой контакт, прикосновение рук к камням, земле и дереву, чтобы жизнь могла быть стабильной. Моя собственная жизнь прошла во многих местах, но в ней не было недостатка в непрерывности или стабильности, потому что везде я разбивал сады и жил на фермах, сажал и собирал урожай в неизменной смене времен года.


И дома, которые люди строят в наши дни! Старые крепкие фермерские дома в нашей общине в Пенсильвании все еще стоят, но я вижу, как бульдозеры сметают их с лица земли, как будто упали бомбы, и на их месте на сырой и кровоточащей земле машины построили маленькие металлические коробки на расстоянии нескольких футов друг от друга, и они называются домами, и в них ютятся двадцать тысяч семей. Когда я увидела их, я поняла, что хочу, чтобы мои дети знали, как построить настоящий дом.


Однажды весной мы поехали в Вермонт, чтобы посмотреть, как делают кленовый шугаринг, помогая его готовить, и пока мы были там, мой бунт принял разумную форму плана. Покрытая лесом земля на склоне горы стоила дешево, чуть больше двух долларов за акр. Мы купили несколько больших акров вдали от дороги, и следующим летом на старой поляне, где столетие назад стоял фермерский дом, мальчики начали строительство дома под руководством жителя Вермонта, который знал, как хорошо выполнять свою работу. С тех пор каждое лето мальчики отправлялись в горы и работали. Фундамент, стены из камней, замурованных в цемент, крыша с балками, два больших камина, окна и двери, хорошо выложенный каменный пол - все это постепенно появлялось на свет. Работа была закончена прекрасным немецким мастером, чья страсть к совершенству раздражала молодых американцев, но радовала меня, поскольку я презираю некачественную ручную работу, полагая, что ей всегда сопутствует некачественность ума и души.


Медленно, постепенно обучение продолжалось, и, наконец, дом был готов, и вот мы здесь, в нашем горном домике. Воду приходится носить из ручья, лампы нужно чистить и заправлять маслом, телефона никогда не будет, я готовлю нам еду на камине и считаю, что это лучший способ приготовления пищи в мире. Вокруг нас приходят и уходят лесные жители, белки и олени, а иногда и медведи, и мы всегда следим за Братом Дикобразом, который прогрызет себе дорогу сквозь что угодно, особенно наслаждаясь резиновыми шинами. Дом обошелся нам в треть от стоимости новых металлических коробок в Пенсильвании, и мальчики теперь знают, как строить для себя, а девочки знают, как вести хозяйство в любом месте и при этом оставаться цивилизованными. Что касается меня, у меня есть это большое окно, ели и горы, и благословенное облегчение от амброзии Пенсильванской.


Рядом с людьми я вспоминаю пейзажи, и хотя в этот момент я смотрю на зеленые леса в Вермонте, я помню так же ясно, как то, что вижу, северный китайский городок, в который я уехала после замужества. Решение вступить в брак было результатом одного из тех человеческих совпадений, которые невозможно объяснить иначе, как словами мудреца из Экклезиаста о том, что “пришло время жениться”. Когда в жизни любого здорового и нормального существа наступает это время, брак неизбежен, независимо от того, организован ли он родителями или самим человеком, и с наиболее вероятным человеком, который случайно окажется в Окружающая среда. Мои родители не одобрили мой брак, и хотя они хранили удивительное молчание по этому поводу, потому что они были красноречивой парой, а молчание было необычным, тем не менее я различил их неодобрение, потому что они были едины в молчании, и это тоже было необычно. Поскольку я был в более близких отношениях со своей матерью, чем с отцом, однажды я отвел ее в сторонку и спросил, почему они этого не одобряют. Она ответила, что они считают, что этот молодой человек, хотя он, несомненно, и хороший человек, тем не менее, не впишется в нашу довольно интеллектуальную семью. Его интересы явно не были интеллектуальными, сказала она, и когда я напомнил ей, что, по крайней мере, он окончил американский колледж, она возразила, что это сельскохозяйственный колледж, а это не то, что наша семья считала образованием.


“Вы двое ведете себя как китайские родители”, - сказала я. “Вы думаете, что тот, за кого я выйду замуж, должен в первую очередь соответствовать интересам семьи”.


“Нет, - заявила она, - мы думаем о тебе. Мы знаем тебя лучше, чем ты себе представляешь, и как ты можешь быть счастлив, если не живешь с кем-то, кто понимает, о чем ты говоришь?”


Однако я была такой же своенравной, как и любой другой член нашей своенравной семьи, и поэтому я упорствовала в своих планах и через несколько месяцев вышла замуж, с очень простой церемонией, в саду нашего миссионерского дома, и вскоре после этого я поселилась в своем первом доме, маленьком китайском домике из четырех комнат серого кирпича и черной черепицы в обнесенном стеной городе Наньшоу в провинции Аньхуэй, во многих милях к северу от провинции Киангсу, в которой прошло мое детство.


Это была полная смена обстановки. Я никогда раньше не жил в Северном Китае, и сам пейзаж был для меня незнакомым. Вместо наших зеленых долин и прекрасных голубых холмов у широкой реки Янцзы я теперь смотрела из своих окон на высокую набережную, где возвышалась четырехугольная городская стена с кирпичными башнями на каждом углу, окруженная рвом. Огромные деревянные ворота, окованные железом, запирались от бандитов и бродячих солдат на ночь и открывались утром. За стенами и рвом простиралась равнинная, как любая пустыня, местность, нарушаемая лишь тем, что казалось кучи грязи, которые на самом деле были деревнями, чьи дома были построены из земли бледно-песочного цвета, характерной для этого региона. Зимой там не было никакой зелени. Земля и дома были одного цвета, и даже люди были одного и того же серовато-коричневого оттенка, потому что мелкая песчаная почва была припорошена к их волосам и коже непрекращающимися ветрами. Женщины, казалось, никогда не приводили себя в порядок, и я обнаружил, что это было сделано целенаправленно, потому что если женщина была опрятна, ее волосы были зачесаны назад и гладко уложены, а одежда любого цвета, кроме универсального песочного или выцветшего синего хлопка, то ее подозревали в том, что она проститутка. Честные женщины гордились своей неопрятностью в знак того, что их не волнует, как они выглядят в глазах мужчин, и поэтому они добродетельны. Было невозможно отличить богатых от бедных, потому что богатая леди носила свое атласное пальто под тусклым хлопчатобумажным и выглядела ничуть не лучше, чем любая фермерша. Мне потребовалось некоторое время, чтобы привыкнуть к тому, что казалось мне совершенно уродливым в моем пейзаже, и я помню, как был обескуражен однообразием вокруг и жаловался, что в прогулке нет смысла, потому что можно пройти десять миль за городскими воротами, и все равно все выглядит точно так же.


Но это всегда было моей слабостью или моей силой, и по сей день я не знаю, что это такое, - легко отвлекаться и погружаться во все, что меня окружает, и вскоре я нашел множество развлечений и занятий. Я обнаружила, что мне нравится вести домашнее хозяйство и заниматься садоводством, и расставлять простую мебель в четырех комнатах, вешать занавески из желтого китайского шелка на окна, рисовать картины для стен, оформлять книжные полки и выращивать цветы - все это было приятным занятием. Я был рад, что живу в маленьком китайском домике с черной черепичной крышей, а не в доме миссии в иностранном стиле . В нем не было верхнего этажа, и сад казался частью дома. Климат был слишком сухим для множества цветов в южном саду моей матери, но осенью хорошо росли хризантемы, а в мае ииюне - розы голден Шантунг.


Весной весь пейзаж внезапно стал прекрасным. Голые ивы вокруг деревень распустили мягкие зеленые листья, пшеница зазеленела на полях, а цветки фруктовых деревьев стали розовыми и белыми. Самыми прекрасными из всех были миражи. Я никогда раньше не жил в стране миражей, и когда земля все еще была холодной, но воздух был теплым, сухим и ярким, куда бы я ни посмотрел, я мог видеть миражи озер, деревьев и холмов между мной и горизонтом. Меня окружала сказочная атмосфера, и я чувствовал себя наполовину во сне. Очарование лунного света на городской стене и спокойных водах рва снаружи все еще в моей памяти, наполовину нереальное, и именно в этом маленьком северном городке я впервые ощутил странную красоту ночных китайских улиц. Пыльные улицы были широкими и немощеными, обычные улицы городов северного Китая, и вдоль них стояли низкие одноэтажные здания из кирпича или глины, маленькие магазинчики и промышленные предприятия, кузницы и жестянщики, пекарни и цеха с горячей водой, галантерейные и кондитерские, вся жизнь народа ограничен географически и, следовательно, ментально и духовно старым и отдаленным районом. Я шел по тусклым улицам, заглядывая в открытые двери, где семьи собирались за ужинающими столами, освещенными только толстыми свечами или масляной лампой, и я чувствовал себя ближе к китайскому народу, чем когда-либо с детства.


В некотором смысле это была уединенная жизнь, потому что то, чего боялись мои родители, оказалось правдой, и моя внутренняя жизнь была прожита в одиночестве. В комплексе было всего два других белых человека, миссионерская пара намного старше меня, и с ними не было никаких дружеских отношений, тем более что у них было слабое здоровье и они подолгу отсутствовали, а потом мы были там единственными белыми людьми. Говоря это, я вспоминаю, что у нас действительно на короткое время были американский врач и его молодая жена, но бедная жена ненавидела китайцев и никогда не выходила из своего дома. Хотя они жили по соседству, она никогда не навещала нас или кого-либо еще, и мы все считали само собой разумеющимся, что она не могла быть собой, пока оставалась в чужой стране. Это было незадолго до того, как они вернулись в Америку, чтобы остаться.


Теперь, когда я вспоминаю того американского врача, я думаю об одном опыте, который мы пережили вместе. Мне часто приходилось помогать ему тем или иным способом, и однажды ночью, далеко за полночь, я услышал стук в мою дверь. Когда я открыл его, там стоял доктор, высокий худощавый американец с зажженным фонарем в одной руке и сумкой в другой.


“Мне позвонили, чтобы я поехал к молодой женщине, которая, возможно, умирает при родах”, - сказал он. “Мне придется оперировать, и мне нужен кто-нибудь, чтобы сделать анестезию. Но особенно мне нужен кто-то, кто мог бы им все объяснить ”.


Его китайский был ограничен, и операция была сопряжена с опасным риском, если люди не могли понять, что он делает. Я никогда не делала анестезию, но он мог сказать мне, что делать. Я надел пальто и пошел с ним, и мы пошли по тихим улицам в ту жуткую холодную ночь к скоплению маленьких домиков, переполненных людьми. Казалось, все там проснулись, были зажжены коптящие масляные лампы, и лица смотрели на нас из темноты. Кругом тоже царила тишина, и я знал, что такая тишина не к добру. Это означало, что люди не доверяли иностранному врачу. Я последовала за ним в самый конец переулка, и там нас встретил молодой муж, а с ним пожилая женщина, его мать и разные родственники.


Он был вне себя от ужаса, потому что, как он вскоре объяснил мне, жена дорого обходилась мужчине в его положении, а он был женат всего год. Если бы она умерла, все дела с другой женой, свадьбой и так далее пришлось бы начинать заново. Более того, его родители были старыми и хотели перед смертью убедиться в том, что у них будет внук. Я выразил свое понимание и сочувствие и попросил, чтобы врачу разрешили осмотреть пациента. Он повел нас, и мы все столпились в маленькой непроветриваемой комнате, где на большой деревянной кровати, за тяжелыми занавесками, лежала при смерти молодая женщина. Взволнованная акушерка стояла рядом с ней, заявляя, что никто не может спасти женщину и что ребенок уже мертв. Когда я спросил ее, откуда она это знает, она пошарила в соломе на полу и извлекла руку ребенка, которую оторвала, пытаясь помочь родам.


“Вы видите, что ребенок мертв”, - сказала я молодому мужу.


Он кивнул.


“Тогда это всего лишь вопрос спасения вашей жены”, - продолжил я.


“Только это”, - согласился он.


“Вы также понимаете, что она наверняка умрет, если этот иностранный врач ничего не предпримет”, - сказал я затем.


“Я действительно понимаю”, - сказал он.


Этого было недостаточно, и я спросил всех родственников, которые стояли молча и настороженно, понимают ли они тоже. Они кивнули. Напоследок я спросил свекровь, понимает ли она, что не должна винить иностранного врача, если было слишком поздно спасать молодую жену. Она тоже согласилась, что его нельзя винить. При таком количестве свидетелей можно было спокойно продолжать, и доктор, которого раздражала необходимая задержка, вручил мне свой саквояж и сказал стерилизовать инструменты, пока он готовит пациента.


Стерилизуйте их! У меня не было ни малейшего представления, как это сделать. Но я увидел, что от меня не ждут вопросов, и поэтому я вышел во двор, нашел несколько кирпичей и развел между ними костер из соломы и древесного угля. Затем я поставил жестяную банку с водой на кирпичи и сел ждать, пока она закипит. Вокруг меня в холодной темноте стояла семья, в страхе перед тем, что должно было произойти. В тот момент не было смысла пытаться объяснить им, что такое микробы, и поэтому я просто сказал, что мы хотим промыть инструменты кипятком, и это они поняли. Вода быстро закипела, и я бросила их туда и дала им закипеть, а затем отнесла их вместе с консервной банкой и всем прочим снова в душную спальню, где доктор был готов. Женщина без сознания лежала поперек кровати, головой к стене, и он давал мне инструкции.


“Налейте немного воды в таз”, - сказал он, как будто я была медсестрой в больнице и изо всех сил старалась повиноваться.


Он нетерпеливо оглядел маленькую комнату. “Ты не можешь вывести этих людей?” потребовал он.


“Мы не можем вывести их всех”, - сказал я. “У нас должны быть свидетели”.


Однако после некоторого спора родственники все-таки ушли, за исключением мужа и свекрови.


“Теперь, ” сказал мне мой врач, “ возвращайся к кровати и слегка приложи эту вату к носу пациента и начинай капать хлороформ из этого флакона”.


“Как мне узнать, когда у нее их слишком много?” Спросила я, стараясь не бояться.


“Следи за ее дыханием”, - приказал он. “И не спрашивай меня ни о чем. У меня и так достаточно дел. Я никогда не видел такого беспорядка”.


Затем он работал в тишине, муж и мать наклонились, чтобы посмотреть, что мы делаем. Я сосредоточился только на дыхании женщины. Было ли оно слабее? Несомненно, оно было более слабым. У меня не было лишней руки, чтобы попытаться нащупать ее пульс. Однажды дыхание остановилось.


“Она мертва”, - прошептал я.


Доктор потянулся за шприцем для подкожных инъекций и уколол ее в руку, и она снова начала неохотно дышать.


Испытание каким-то образом подошло к концу, и там был маленький мертвый ребенок.


“Мальчик!” - причитала свекровь.


“Не бери в голову”, - сказал я. “Она поправится и родит тебе другого”.


Это было опрометчивое обещание, но оно было выполнено год спустя. Невероятная сила китаянки помогла молодой жене пережить ту ночь. Мы оставались до тех пор, пока она не вышла из-под наркоза, а затем позволили мужу напоить ее горячей водой с растопленным красным сахаром. К утру она съела сырое яйцо с рисовой кашей. Этого было достаточно. Китайцы верят, что если человек может есть, он не умрет.


И все же я никогда не был по-настоящему одинок. Китайцы были восхитительны и в каком-то новом для меня смысле. Их языком, к счастью, по-прежнему был мандаринский, и мне нужно было всего лишь несколько изменить произношение и тон, чтобы понимать и быть понятым в совершенстве, и вскоре у меня появилось множество друзей. Как обычно, люди были готовы дружить, им было очень интересно узнать о наших обычаях, и, поскольку мой маленький дом был таким доступным, довольно постоянный поток посетителей приходил и уходил, и меня засыпали приглашениями на дни рождения, свадьбы и семейные торжества. Мне все это нравилось, и вскоре я погрузился в жизнь своих соседей так же глубоко, как они погрузились в мою. Я играла с их детьми и разговаривала с молодыми женщинами моего поколения, и они рассказывали мне о своих проблемах со свекровями и другими родственниками, и, как обычно, я глубоко прониклась течениями человеческой жизни.


Поскольку мужчина в доме был агрономом, было естественно, что я сопровождал его в поездках по стране. Должен признаться, что втайне я часто задавался вопросом, чему молодой американец мог бы научить китайских фермеров, которые в течение нескольких поколений занимались сельским хозяйством на одной и той же земле и при самом умелом использовании удобрений и орошения все еще были способны получать необычайные урожаи, и это без современной техники. Целые семьи жили в простом комфорте на фермах, занимающих в среднем менее пяти акров, и, конечно, я не знал ни одного западного сельского хозяйства, которое могло бы конкурировать с этим. Я знал лучше, чем однако, чтобы показать свой скептицизм, я была хорошо обучена человеческим отношениям, среди которых действительно важно, чтобы женщина, если она мудра, не показывала свой скептицизм мужчине. Поэтому я ходил с тем, что, как я надеялся, было моим обычным дружелюбием, от фермы к ферме, и пока мужчина разговаривал с фермерами, я развлекался с женщинами и детьми, за исключением тех случаев, когда между американцем и китайцем не ладился язык и меня приходилось вызывать в качестве переводчика. С течением времени становилось все более очевидным, что будет трудно найти конкретные способы помочь фермерам региона, которые научились справляться с засухой, сильными суховеями и долгими холодными зимами, и я уверен, что любого американца беспокоило то, что ему еще многому нужно научиться, чем учить.


Мне не грозила такая опасность. Я могла просто наслаждаться и не чувствовать никакого особого долга, потому что, будучи теперь не более чем женой, у меня совсем не было совести. От меня ничего не требовали, или почти ничего, и поэтому я занялся домом и садом, начал разводить пчел для получения их меда и экспериментировал с джемами и желе, приготовленными из фиников, которых в изобилии в нашем регионе, и темно-красного хвоща, представляющего собой нечто среднее между черносливом и крабовыми яблоками. Я был в домах соседей и выходил из них, так же как они были в моих домах и выходили из них, и я снова наслаждался прекрасным глубоким ощущением богатства дружеских отношений. Не раз я почти начинал писать, но каждый раз откладывал это, решая подождать еще немного, пока разум и душа полностью не повзрослеют. Самое странное, что яркие интеллектуальные и политические потрясения страны не коснулись нас здесь. Мы жили так безмятежно, как будто в стране не было революции. Все без исключения мои друзья не умели читать или писать и не испытывали потребности ни в том, ни в другом. И все же они были настолько сведущи в образе жизни, что я любил слушать их разговоры. Древний народ хранит свою мудрость в последующих поколениях, и когда семьи живут вместе, молодые и старые, каждый понимает другого. Более того, я особенно восхищался юмором моих китайских друзей и их свободой от запретов. Они превращали жизнь в комедию, потому что никогда не знаешь, что может принести день. Например, однажды утром мы обнаружили, что воры проникли в дом школьного учителя-христианина и украли школьные фонды.


“Ты что, не встал?” - спросил наш старший миссионер.


Изумление отразилось на толстом безмятежном лице школьного учителя. “Что — я?” - возразил он. “Я ученый, и, естественно, у меня нет грубой храбрости. Я сказал своей жене встать, но к тому времени, как она надела верхнюю одежду, грабители ушли ”.


Никто в нашем городе не винил его, потому что физической храбростью не восхищались и уж точно не ожидали от образованных людей. “Из тридцати шести способов побега, - гласит китайская пословица, - лучший - это убежать”. Частью революции в Китае было опровержение этой пословицы и поднятие солдата с традиционного положения в обществе, данного ему Конфуцием, и превращение его в нечто, более похожее на западного солдата, которому воздаются почести и слава, которые легко превращают наших военных в героев. Какая концепция правильная? Я могу только сказать, что в древней Азии, где солдату не оказывали почестей, а война была без славы, возникла культура, которая делала упор на обучение и мудрость и которая не приводила к великим и изматывающим душу мировым войнам.


Когда мой разум возвращается к годам, прожитым в том маленьком северном городке, я вижу людей не толпами, а индивидуальными и любимыми. Мадам Чанг остается одной из величайших женщин, которых я когда-либо знал. Она жила прямо по нашей улице, матриарх большой семьи, высокая и широкоплечая, одетая в пышную юбку и пальто до колен, старомодное, как семейный портрет, с волосами, туго зачесанными назад от круглого доброго лица. Она была христианкой, по крайней мере, она была искренним членом церкви, но даже старший миссионер не ставил себе в заслугу в этом. Она была лидером среди буддистов до того, как стала христианкой, и она все еще была буддисткой. Она однажды сказала мне, что присоединилась к христианской церкви из доброты к иностранцам, которые были чужими в городе и которых она хотела ободрить, когда увидела, что их дела хороши. Мадам Чанг была вдовой, и, как многие сильные хорошие женщины, она была замужем за слабым и ленивым мужчиной. Он умер, когда она была еще молода, и буддийские священники в храме сказали ей, что он не попал на небеса, а содержался в чистилище. Они сказали ей, что ее долгом было освободить его молитвами и дарами храму, и в течение нескольких лет она посвятила себя проекту избавления бедняги от его страданий. Постепенно, заверили ее священники, его освобождали, пока он не остался удерживаться только за левую ногу. Затем христианство пришло ей на помощь до такой степени, что убедило ее в том, что священники разыгрывали ее, и где бы ни был ее муж, с тех пор она позволяла ему оставаться. Как ни странно, эту историю о чистилище, достаточно распространенную среди нечестных буддийских священников, я позже услышал в Ирландии от католического священника в качестве шутки.


Мадам Чанг была веселой, добросердечной душой, и каждое хорошее дело в городе находило ее поддержку. Всякий раз, когда начиналось что-то новое, всеобщий вопрос звучал так: “Одобряет ли это мадам Чанг?” Если это так, то люди твердо поддержали это. Между ней и другими человеческими существами не было никаких барьеров, и иногда, когда мое собственное сердце болело по причинам, которые я не мог раскрыть, мне было полезно просто положить голову на ее широкое мягкое плечо и немного успокоиться. Она никогда не спрашивала меня, в чем дело, но по ее мудрости я чувствовал, что она знала.


Моя соседка слева, мадам Ву, была совершенно другой. Она была стройной красивой женщиной средних лет, но все еще красивой, и она управляла своим большим хозяйством с абсолютной властью. Ходили слухи, что она довела до самоубийства свою старшую невестку, и это из чистой ревности, потому что ее старший сын, ее любимец, влюбился в свою жену после женитьбы. Это привело ее в ярость, потому что она намеренно женила его на некрасивой девушке, чтобы не подвергать опасности свою власть над ним, и она заставила молодого жена была так несчастна, что однажды в отсутствие мужа бедняжка повесилась на балке. С тех пор молодой муж не разговаривал со своей матерью, за исключением крайней необходимости обратиться к ней с сыновней речью. Если мадам Ву и чувствовала это, то никак этого не показала. Она была такой же гордой, как всегда, и выбрала для своего сына другую жену. И все же она была мне другом, и от нее я многое узнал о древних и освященных временем обычаях такой семьи, как ее. У нее была изысканная одежда, сшитая вручную из атласа и шелка и многих видов мехов с Севера. У нее даже было пальто, подбитое прекрасным русским соболем, которое принадлежало ее бабушке. Она многому научила меня, среди прочего, обучая правильным местным манерам, и от нее я многому научился китайской поэзии. Она тоже не умела читать, но была не по годам развитым ребенком, единственной дочерью, и отец научил ее поэзии.


В нашем городе было много попрошаек, обычно профессиональных попрошаек, и жили они не столько на благотворительность, сколько на буддистов, которые ради спасения своей души совершали достойные поступки, среди которых было раздача денег бедным. Особенно меня раздражало количество праздных молодых людей среди этих попрошаек, и однажды, когда я зашел в переулок, чтобы навестить дом друга, особенно наглый и напыщенный нищий мальчик лет семнадцати потребовал милостыню. Я остановилась и пристально посмотрела на него.


“Почему ты нищий?” Я спросил.


Это застало его врасплох, он опустил голову и пробормотал, что ему нужно поесть.


“Почему ты не работаешь?” Я спросил следующим.


“Кто бы дал мне работу?” он возразил.


“Я сделаю это”, - твердо сказал я. “Следуйте за мной в наши ворота, и я дам вам мотыгу, и вы сможете выпалывать сорняки в моем саду”.


Я так и сделал, забавляясь, наблюдая за его печальным лицом и неохотными руками, когда он брал мотыгу.


“Как долго я должен работать, прежде чем мне заплатят?” - спросил он.


“Работай до полудня, и я дам тебе денег, достаточных, чтобы купить себе две тарелки лапши на ужин”, - сказал я ему. “Работай до конца дня, и я выплачу тебе дневную зарплату. Приходи завтра, и я выдам тебе еще одно дневное жалованье с наступлением темноты”.


Я оставил его и, вернувшись в полдень, обнаружил, что результатом его утренней работы стали ничтожные усилия. Тем не менее, я дал ему монеты за лапшу и попросил вернуться, когда он поест.


Он не вернулся. Я никогда не видел его снова примерно шесть месяцев спустя, когда случайно встретил его на другой улице на противоположной стороне города, куда я редко ходил. Он протянул руку, чтобы умолять, и когда он увидел, кто я такой, ужас отразился на его коричневом лице. Не сказав ни слова, он бросился прочь, и после этого я действительно больше никогда его не видел.


Однажды в канун Рождества я услышала детский голос у нашей задней двери и, открыв ее, обнаружила на пороге маленького мальчика лет восьми, худого и изголодавшегося, одетого только в хлопчатобумажную рубашку. Он был симпатичным мальчиком, необычно симпатичным, и он смотрел на меня огромными темными глазами.


“Почему ты здесь?” Я спросил.


“Мне сказали, что у вас сегодня праздничный день, и я подумал, что, возможно, у вас найдутся какие-нибудь объедки для меня”, - жалобно сказал он.


“Где твои родители?” Я спросил.


“У меня нет ни одного”, - сказал он.


“У тебя должна быть семья”, - возразил я.


“У меня никого нет”, - сказал он своим жалким голосом. “Мои отец, мать и я шли на юг, спасаясь от голода на севере, они заболели и умерли, и поэтому я один”. В тот год на Севере действительно был голод, и мальчик выглядел честным. В любом случае, мое сердце смягчилось от рождественских чувств, и поэтому я привела его в дом, искупала, одела в теплую одежду и накормила. Затем я приготовила раскладушку в маленьком кабинете и уложила его спать. В нашей жизни ничего не скрывалось, и, конечно, двое слуг, которых мы наняли, вскоре распространили новость о сироте, и на следующее утро моей первой посетительницей была мадам Чанг. Она услышала историю, а затем осмотрела маленького мальчика. Он посмотрел на нее с очевидной невинностью, отвечая на ее вопросы, в то время как она задумчиво смотрела на него. Через некоторое время она отправила его на кухню, а сама поразмыслила, а затем заговорила.


“Я не доверяю этому ребенку”, - сказала она. “Я думаю, кто-то пользуется Рождеством и твоим добрым сердцем. Что ты планируешь с ним сделать?”


“Я не думал”, - признался я. “Полагаю, я просто оставлю его здесь, отправлю в школу и так далее”.


Она покачала головой. “Оставь его, но не здесь”, - посоветовала она. “Отпусти его и живи с фермером из миссии”.


За городом была небольшая ферма, где мужчина в доме экспериментировал с селекцией семян, и там жил фермер, работавший у нас. Я слишком уважал мадам Чанг, чтобы не повиноваться ей, и мы отвезли нашего сироту на ферму, дав указания об уходе за ним, о том, что его нужно каждый день отправлять в деревенскую школу и что он может научиться помогать по хозяйству. Увы, после трех месяцев или около того такой жизни, хотя он и растолстел и повеселел, наш симпатичный сиротка сбежал, и мы его тоже больше никогда не видели. Фермер отнесся к этому с жизнерадостным философом. “Этот маленький никогда не смог бы работать”, заметил он. “Есть, спать и играть он мог бы очень хорошо, но попроси его взять метлу и подмести порог, и он убежит”.


Фермер был добрым человеком, а его жена - заботливой женщиной, которая приняла сироту в свой выводок и оплакивала его, но он ушел, я полагаю, чтобы присоединиться к банде нищих или воров, которые в первую очередь послали его ко мне.


Это тоже были годы, когда я путешествовала вдоль и поперек по глухой местности, где паланкины были единственным способом передвижения для женщины. Я поехал, конечно, с хозяином дома, который, как мне кажется, был озабочен изучением китайского языка и любил отвлечься от своих книг. В любом случае, мы путешествовали, он на велосипеде, а я в обычном паланкине. Он был огорожен, и спереди висела занавеска из плотной синей хлопчатобумажной ткани. Я ехал с поднятой занавеской, пока мы ехали по открытым дорогам, но когда мы приближались к деревням и городам, я опустил ее, чтобы избежать любопытство толпы, которая никогда не видела белого мужчину или женщину. Тем не менее, я не рассчитывал на кого-то, кто мог бы пройти мимо меня пешком или на спине осла, и кто, достигнув города впереди нас, стал бы кричать на улицах или в чайной, что скоро появится странное зрелище. Не раз, когда мы подходили к воротам обнесенной стеной деревни или городка, там нас ждала толпа, охваченная таким сильным любопытством, что они не могли удержаться от того, чтобы отодвинуть занавеску и посмотреть на меня. Сначала, пытаясь быть похожей на китаянку, я задернула занавеску. Затем , подумав, что я не китаец и что мне лучше удовлетворить их любопытство, поскольку оно было достаточно дружелюбным, я отодвинул занавеску и позволил им смотреть. Пялясь и наседая на меня, они следовали за мной до гостиницы, и только разгневанный трактирщик мог заставить их уйти.


“На что вы уставились?” - орал он на них. “Это что-то еще, кроме мужчины и женщины с глазами, руками и ногами? Разве все вокруг четырех морей не одна семья под Небесами?”


Он бы наделал много шума, выталкивая их, но на самом деле он был таким же любопытным, как и они, и вскоре все они вернулись обратно. Когда я уходил в свою комнату и закрывал деревянную дверь, они наклонялись к земле там, где на шесть дюймов или около того двери не было, и смотрели на меня вверх ногами. Если окна были заклеены обоями, они облизывали влажные пальцы и растапливали дыры в мягкой рисовой бумаге и прикладывали глаз, чтобы наблюдать за мной. Только однажды я испугалась, и это было, когда наш багаж не прибыл, а мужчина вернулся, чтобы найти его, и оставил меня одну. Как только они увидели, что он ушел, толпа начала колотить в запертую дверь, и мне стало не по себе, потому что я заметил среди них несколько грубых молодых людей. Я придвинул тяжелый деревянный стул к двери и сел на него, подобрав ноги так, чтобы они не могли меня видеть, и стал ждать, пока прибудет багаж.


В результате этих путешествий были найдены еще другие друзья, и со временем я познакомился с новыми местами, я бывал в семьях, где даже не бывал ни один белый человек, в гордых старых семьях, которые жили в отдаленных городах, окруженных стенами, и в одних и тех же домах на протяжении многих сотен лет, и, сидя с женщинами, молодыми и старыми, я слушал их разговоры и узнавал об их жизни. Один такой дом в прекрасном старом городе, небольшом и совершенно не тронутом современностью, мне особенно запомнился. Семья носила фамилию Ли, и я подружился с женой младшего сына, женщиной примерно моего возраста.


Ей было очень любопытно узнать обо мне и о жизни, которой я жила, и все же она никогда не произносила ни слова в присутствии матери своего мужа и своих старших невесток. Однако я всегда замечал ее милое и нежное лицо и всегда улыбался ей. Однажды она пришла в мою комнату одна и умоляла меня пойти в ту часть огромного комплекса, где она жила. Мы прошли по узким улочкам и потайным ходам, поскольку, очевидно, она не хотела, чтобы кто-нибудь знал, что она монополизировала меня, и, наконец, мы добрались до маленького дворика и комнат, где жили она и ее муж. Там никого не было, и она схватила меня за руку, повела в свою спальню и заперла дверь. Это была старомодная китайская спальня, такую я видел много раз, огромная кровать, завешенная вышитыми занавесками из красного атласа, занимавшая весь конец комнаты, столы и стулья, стоявшие у стены, и обычные сундуки из свиной кожи, покрытые красным лаком и запертые на огромные медные замки.


“Сядь на кровать, чтобы мы могли поговорить”, - умоляла она.


Она встала на скамеечку для ног, потому что кровать была высокой, и похлопала по красному атласному матрасу, и я сел рядом с ней. Она немедленно взяла мою правую руку в обе свои с дружеской привязанностью, а затем начала задавать вопросы.


“Скажите мне, ” серьезно спросила она, - это правда, что ваш муж разговаривает с вами в присутствии других людей?”


“Совершенно верно”, - сказал я.


“Не постыдно?” - настаивала она.


“Мы так не считаем”, - заверил я ее.


“Ах”, - завистливо вздохнула она. “Я не осмеливаюсь говорить со своим, кроме как здесь ночью. Если я с семьей, и он входит, тогда я должна покинуть комнату, иначе это было бы постыдно. Как ты думаешь, сколько лет я женат?”


“Не так уж много”, - сказал я, улыбаясь. “Ты выглядишь так молодо”.


“Два”, - сказала она, подняв два тонких пальца. “Я здесь уже два года, но ни разу не разговаривала со своим свекром. Я кланяюсь ему, если мы встречаемся, а затем я должен покинуть комнату. Он меня не замечает.


“Я никогда не встречал ни своего тестя, ни свою тещу”, - сказал я ей. “Они живут за морем, в Америке”.


Она выглядела изумленной. “Тогда как был устроен ваш брак?”


Затем мы долго говорили о различиях между нашими народами, и она проявила живой ум. Без малейшей помощи она много думала, хотя, по-видимому, ее молодой муж любил ее и иногда отвечал на ее вопросы. Она обожала его, я мог видеть, и она была только опечалена тем, что они так мало могли быть вместе, потому что, когда он возвращался вечером домой из семейного бизнеса, долг вынуждал его проводить часы со своими родителями, и он всегда поздно ложился спать, и она боялась расспрашивать его о слишком долгих разговорах. И все же не было никого другого, кроме рабынь и слуг, которые были более невежественны, чем она, поскольку обычай запрещал ей разговаривать со старшими женщинами, если к ней не обращались. Такую строгость семейного этикета, конечно, можно было встретить только в самых старых, богатых и консервативных семьях. Среди более бедных людей и, конечно, среди тех, кто был более современным, было много свободы. В конечном итоге даже моя подруга получила бы больше свободы, потому что, когда ее свекровь умерла и ее старшая невестка стала главой внутренней семьи, ее собственное положение улучшилось бы до тех пор, пока однажды она сама не стала бы главой со своими собственными невестками. Я уверен, что ждать было тяжело, и она зачарованно слушала то, что я рассказывал ей об американских женщинах.


Однако, чем дольше я жил в нашем северном городе, тем большее впечатление на меня производили не богатые люди, а фермеры и их семьи, которые жили в деревнях за городской стеной. Они были теми, кто нес на себе основную тяжесть жизни, кто зарабатывал меньше всего денег и выполнял больше всего работы. Они были самыми реальными, самыми близкими к земле, к рождению и смерти, к смеху и к плачу. Посещение фермерских семей стало моим собственным поиском реальности, и среди них я нашел человека таким, какой он почти есть. Не все они были хорошими, ни в коем случае, ни честными, и было неизбежно, что сама реальность их жизни делала их иногда жестокими. Фермерская женщина могла бы задушить собственную новорожденную девочку, если бы была в отчаянии при мысли о том, что в семье прибавится еще один рот, но она плакала, когда делала это, и плач был искренней печалью, не просто из-за того, что она сделала, но гораздо глубже, из-за необходимости, которую она чувствовала, сделать это.


“Лучше убить ребенка”, - вот что она подумала.


Однажды в небольшой компании друзей, и не все из них были бедняками или фермерами, мы заговорили об убийстве новорожденных девочек. Присутствовало одиннадцать женщин, и все, кроме двух, признались, что в каждом доме была убита по крайней мере одна девочка. Они все еще плакали, когда говорили об этом, и большинство из них не сделали этого сами, и действительно, они заявили, что не могли этого сделать, но что их мужья или свекрови приказали акушерке сделать это, потому что в семье уже было слишком много девочек. Оправданием было то, что девушка, когда она выходит замуж, становится частью другой семьи, а бедные семьи не могли позволить себе воспитывать слишком много детей, которые ничего не приносили в семью и действительно брали от нее, чтобы перейти в другую семью, когда они выходили замуж. И все же дочерей, когда они были живы, нежно любили, и смерть должна была наступить при рождении или ее не было вообще. Несколько часов, первый взгляд на маленькое новорожденное личико, могли заставить самую суровую женщину осознать, что она не могла уничтожить своего ребенка. Приказы были отданы перед родами, так что в тот момент, когда акушерка определила пол ребенка, будь это девочка, она могла приложить большой палец к его горлу.


Я слышал, как гордые молодые китайцы за границей заявляют, что в их стране никогда не происходило ничего подобного, и когда я слышу подобные разговоры, я молчу. Они действительно произошли, потому что я видел это и слышал об этом, но эти молодые современные китайцы не знают, почему это произошло, и если они не могут понять жизнь своего собственного народа и часть трагедии, стоящей за этим, то пусть говорят, что хотят. Точно так же я слышал, как они отрицали, что у китайских женщин в последние десятилетия были забинтованы ноги. Возможно, живя только в зарубежных городах Шанхае или В Тяньцзине или под маньчжурским влиянием Пекина они действительно не видели связанных ног. Но я, живущая всего в нескольких часах езды от Пекина, в городке на железной дороге, за свою взрослую жизнь видела девочек с забинтованными ногами, и у большинства женщин, как в городе, так и в деревне, были забинтованы ноги. У нашей мадам Чанг были забинтованы ноги, и хотя они не были маленькими - шесть дюймов в длину вместо традиционных трех, - все же она достаточно настрадалась, и когда она ходила, казалось, что она ходит на колышках. Мадам Ву всегда приходилось опираться на двух служанок, когда она приходила навестить меня, а ее ноги были длиной всего три дюйма и на ней были красивые маленькие атласные туфельки. И все же внучкам мадам Чанг и мадам Ву бинтовали ноги не потому, что они собирались в школу. Мадам Чанг выразила это практическими терминами, сказав однажды: “Я рада за каждую девушку, у которой не забинтованы ноги, потому что я проводила ночи в слезах, когда была девочкой, до того, как у меня онемели ноги. И все же, если она не связана по рукам и ногам, она должна быть образованной, иначе у нее не будет мужа. Девушка с маленькими ножками может заполучить старомодного мужа, а девушка с большими ножками, если она образованна, может заполучить новомодного мужа, но у нее должны быть маленькие ножки или образование, одно из двух ”.


Это правда, что в определенных районах Китая никогда не бинтовали ноги. Я помню, как однажды путешествовала по провинции Фуцзянь на Юге Китая и обнаружила, что там сельские женщины свободно ходят с натуральными ногами. Это были красивые сильные женщины, и мудрым местным обычаем было женить сыновей на деревенских женщинах, чтобы внести в семью чистую кровь. Эти невестки не были праздными дамами. Вместо этого они выполняли всю работу по дому, как будто они были служанками, и вся семья зависела от них, и они всегда были сильнее своих мужей. Я помню, как гостил в семье друга, который жил в Амое, и, хотя это была образованная семья, за ужином нам прислуживала красивая деревенская девушка с босыми загорелыми ногами, обутыми в хлопчатобумажные туфли. Она улыбнулась, когда ее свекровь представила ее нам как свою невестку, и занялась собой, хорошо со всем справляясь, присоединяясь к разговору и все же ни разу не присев рядом с нами.


И среди людей в регионе моего детства в среднем Китае у женщин с ферм редко были забинтованы ноги. Только городские семьи бинтовали ноги своим дочерям. Но там мы были на главной дороге нового Китая, и немногие из моего поколения бинтовали ноги своим девочкам. Можно услышать много историй о том, как этот обычай вырос в Китае, и все они в основном мифы. В мое время это было просто вопросом обычая и красоты, в точности как любят говорить молодые китайцы, как жители Запада обычно затягивали талии своих женщин корсетами или как молодые западные женщины сегодня нелепо преувеличивают свою грудь. Люди совершают странные поступки ради того, что они считают красотой.


И, говоря о жестокости, здесь, пожалуй, самое время упомянуть жестокость по отношению к животным, которая шокирует так много иностранцев, когда они посещают Китай. Действительно, существует огромная разница между тем, как обращаются с животными в Китае, и тем, как с ними обращаются на Западе. Китайцы не слишком ласкают животных и не делают из них ничего особенного. Напротив, китайские гости в Соединенных Штатах обычно шокированы и испытывают отвращение к привязанности, с которой обращаются с животными, - эмоция, которую, по мнению китайцев, следует приберечь для человеческих существ. Я верю в доброту по отношению к животным и людям, и я часто задавался вопросом, почему мои китайские друзья, которых я знал как милосердных и внимательных к людям, могут быть совершенно равнодушны к страдающим животным. Став старше, я обнаружил, что причина заключалась в проникновении в китайскую мысль буддийской теории. Хотя большинство китайцев не были религиозными и, следовательно, не буддистами, все же учение о перевоплощении человеческой души повлияло на их мышление, и суть этой теории заключается в том, что злой человек после смерти становится животным в своем следующем воплощении. Поэтому каждое животное когда-то было злым человеческим существом. Хотя средний китаец может отрицать прямую веру в эту теорию, всепроникающая вера заставляет его испытывать презрение к животным.


Другая кажущаяся жестокость китайцев, также очень шокирующая жителей Запада, заключалась в том, что если человек попадал в опасность, как, например, если бы он упал в воду и утонул, если бы его не вытащили, ни один другой китаец, или только очень редкий, не протянул бы руку тонущему. Жестоко? Да, но опять же, всепроникающая атмосфера буддизма на протяжении веков убедила людей в целом верить, что судьба преследует страдальца, что настал его смертный час. Если кто-то спас его, бросив тем самым вызов судьбе, спасающий должен принять на себя ответственность спасенного. Человек, каким бы добрым он ни был, мог бы колебаться, если бы, спасая человека, оказавшегося в смертельной опасности, он впоследствии должен был заботиться об этом человеке и даже, возможно, обо всей его семье, потому что он взял на себя ответственность за то, чтобы дать новую жизнь тому, кто должен был умереть.


Время шло в нашем тихом северном городке, и, наконец, мы тоже оказались втянуты в национальные проблемы. К настоящему времени военные лорды крепко держали страну в своих грубых тисках, и в нашем собственном регионе между ними начали вспыхивать сражения. Это никогда не называлось войной, но всегда “нападением на бандитов”. Это значит, что каждый военачальник утверждал, что он был настоящим правителем, а другой был “главарем бандитов”. По крайней мере, раз или два в год пули пролетали над нашим городом в коротких, но тревожных стычках, и маленький госпиталь был заполнен ранеными солдатами с обеих сторон. Мы научились, когда пули свистели над крышей, убегать во внутренние углы комнаты и стоять там, пока не продолжится сражение, и уж точно никогда не оставаться возле окон. На закате битва обычно заканчивалась, или, если нам везло и начинался ливень, солдаты с обеих сторон предусмотрительно объявляли перемирие и возвращались в свои лагеря за городской стеной, чтобы не намочить форму. Отцы города никогда не позволяли ни одной из сторон разбивать лагерь в городе. Когда угрожала битва, главные ворота были заперты, и раненых вносили через маленькую калитку.


Эти старомодные войны часто были скорее забавными, чем опасными, при условии, что кто-то оставался вне досягаемости огнестрельного оружия, а поскольку сами военачальники не любили напряженных сражений, они находили различные предлоги для перемирия. На самом деле они предпочитали открытой войне предательство и стратегию, и иногда за обеденным столом, когда нужно было обсудить условия перемирия, происходило неожиданное убийство гостей, и так была устранена опасность новой войны, по крайней мере, на какое-то время. Я научился воспринимать такие стычки как часть жизни и применял меры предосторожности, не испытывая страха.


В моей жизни произошло еще одно изменение, и это было строительство нового дома. Мой маленький четырехкомнатный китайский дом был необходим для расширения школы для мальчиков, и миссия купила участок земли за городом, и нам сказали спроектировать скромный дом и построить его. Я хотел построить китайский дом на одном этаже, но это мне запретили власти миссии. Нет, это должен быть двухэтажный дом на западный манер, и хотя мне чрезвычайно не нравилась мысль об этом уродстве на плоском северном ландшафте, выхода не было. Я спланировал полутораэтажное здание, очень простое, но все же с лестницами, и когда оно было закончено, мои городские друзья и соседи по деревне пришли посмотреть на иностранный дом. Они были очарованы и напуганы лестницей. Они довольно легко поднялись наверх, но, глядя вниз на этот крутой спуск, они не могли рисковать.


“Вот как я это сделаю”, - заявила мадам Чанг, без лишних церемоний уселась на верхнюю ступеньку и, тяжело стуча кулаками по ступенькам, спустилась на своем сиденье, ее зимняя одежда с подкладкой прекрасно защищала ее. И вслед за ней пришли все остальные дамы без малейшего стеснения, пока последняя из них не оказалась в безопасности на первом этаже. Я действительно считаю, что самым восхитительным качеством китайцев было полное отсутствие самосознания во всем, что они делали. Им не приходило в голову задаваться вопросом или заботиться о том, что думают другие. Только в китайцах, получивших западное образование, я начал видеть самосознание, соединенное с жалким ложным стыдом их собственного народа. Как мне было жаль их тогда, потому что они действительно должны были гордиться нацией, настолько цивилизованной веками, что ее жители могли вести себя без стеснения! Только члены королевской семьи в Англии могут сравниться с ними на Западе, возможно, с недавним добавлением самого сэра Уинстона Черчилля.


Годы в нашем городе проходили спокойно, несмотря на спорадические стычки между военачальниками, и мои дни были поглощены мелкими человеческими событиями. В китайской жизни много юмора, когда им полностью делятся, и это происходит от чувства драмы, которое естественно почти для каждого китайца. Малейшая ссора, праздник или день рождения, обеспечивали богатое развлечение, а рождения, смерти или свадьбы было достаточно для нескольких дней разговоров и наслаждения. Грубоватый юмор крестьян и веселость торговцев и их семей никогда не были полностью преодолены даже случайными и неизбежными трагедиями. Как я могу когда-нибудь забыть испытания старого мистера Хс ü, богача нашего города, жизнь которого оживляли и осаждали его четыре жены, и шум, с которым они его окружали! Когда он ехал на поезде в Пенгпу, он не осмелился сделать то, что хотел, а именно взять с собой только свою младшую и, следовательно, любимую наложницу. Она была симпатичной женщиной под тридцать, единственной, кто все еще был достаточно стройным, чтобы носить длинное, обтягивающее и очень модное шанхайское платье. Каждое путешествие он начинал с твердым намерением взять с собой только самых молодых с ним была женщина, но ему никогда не позволяли такой роскоши. Было невозможно сохранить что-либо в секрете, и поэтому каждая женщина жаловалась, пока он неохотно не согласился взять всех четырех. Однако, ради экономии, он распределил их по поезду: третья и самая молодая наложница ехала с ним во втором классе, вторая - в третьем классе, а его жена и первая наложница - в четвертом классе. Увы, у него все еще не было покоя, потому что трое, которые принадлежали к низшим классам, постоянно находились вокруг него, требуя ту же еду и лакомые кусочки, которые он покупал для своей любимицы. Преследование мистера Хс ü заставил город заговорить, приукрасив его местными остротами.


Самоубийства среди молодых женщин не были редкостью, и я никогда не забуду одно из них по соседству. Она была моей подругой, молодой женщиной моего возраста, и поэтому я знал, что она не была счастлива со своим мужем или его семьей. Она была чувствительной интеллигентной девочкой, которая мечтала пойти в школу, и большую часть нашего совместного времени мы проводили с книгами, потому что у нее была ненасытная жажда знаний. Я боялся, что она может покончить с собой, потому что у нее не было выхода, и постепенно она потеряла надежду. Меня послали в один яркий солнечный день в середине утра, и когда я добрался до ее комнаты, семья только что перерезала веревку, на которой она повесилась. Я взял ее за руку, и она все еще была мягкой и теплой. Она лежала на кафельном полу, безвольная, как ребенок, ее лицо не было изуродовано, и я не мог поверить, что она мертва. Я умолял их позволить мне попробовать первую помощь, но ее свекровь не разрешила бы такие иностранные способы. Буддийские похоронные священники уже прибыли, и началось похоронное пение. Я встретила враждебные взгляды, когда настаивала, и мадам Чанг, которая пришла вскоре после меня, поторопила меня уйти.


Моим главным внутренним интересом, если можно так выразиться о нашем комплексе, была школа для девочек, за которую я отвечала, и я пригласила в качестве директора одну из моих старых подруг детства из Чинкьяна. Она была способным учителем, молодым и полным энтузиазма, и я надеялся на большие достижения от нее. Увы, как это часто бывает в Китае, хотя ей нравились работа, дружелюбное сообщество и особенно ее усердные ученики, она потерпела поражение от северной кухни. Китайцы странно замкнуты в вопросах питания, вероятно, из-за важности, которую они придают еде, и она не смогла изменить рацион питания с риса из среднего Китая на пшеничный хлеб и просо с Севера. Она похудела и потеряла жизненные силы не потому, что не переваривала новую диету, а потому, что было слишком непривычно есть хлеб вместо риса, и в конце концов я сдался и признал поражение.


Все эти годы я жил глубоко и ограниченно в одном сообществе, где вековой мир никогда не нарушался, несмотря на мировую войну, бушующую в Европе. Правда, миссис Лю, высокая худая женщина с очень желтым лицом, сильно страдала, потому что ее муж, “ни на что не годный”, как она его откровенно называла, уехал во Францию чернорабочим во время мировой войны, а затем она услышала от другой подруги, чей муж также уехал во Францию чернорабочим, что ее “ни на что не годный” живет с француженкой. Миссис Лю разрывалась между горем и гордостью.


“Подумать только, ” воскликнула она, и слезы потекли по ее лицу, “ что мой старый бездельник завел себе иностранку! Но что это за женщина, я спрашиваю вас? Любой может увидеть, что мое старое место в багаже бесполезно. Что ж, я был даже рад, когда в прошлом году он вернулся домой из Шанхая и сказал, что собирается стать солдатом! И теперь у него есть иностранка! Что, если он приведет ее домой? Как мы сможем ее накормить? Что едят француженки?”


Я обнаружил, что термин “ни на что не годный” был обычным названием для мужа в нашем регионе, где женщины гордились своей добродетелью. “Моя яо-ие”, или “моя ни на что не годная” — женщины начинали большинство своих предложений с этих слов. Это правда, что, вообще говоря, мужчины были ниже женщин, и это, я полагаю, было потому, что мальчиков так баловали в китайских домах, в то время как девочки с самого начала знали, что у них есть свой собственный путь к успеху, и на самом деле их почти не будут баловать. Какова бы ни была причина, китайская женщина обычно проявляет более сильный характер, где бы она ни была, и из этого факта вытекает богатый народный юмор, который американские мужчины и женщины могли понять без малейших трудностей. Китайские женщины остроумны, храбры и находчивы, и они научились свободно жить, несмотря на свои ограничения. Они самые реалистичные и наименее сентиментальные из человеческих существ, способные на абсолютную преданность тем, кого они любят, и на непримиримую ненависть, не всегда скрытую, к тем, кого они ненавидят. Я верю, что коммунисты никогда не смогли бы захватить Китай, если бы они предусмотрительно не предоставили китаянкам столько преимуществ. Я помню, как несколько лет назад увидела рукописный отчет о двух молодых американских летчики, которые были вынуждены сесть на коммунистической территории в Китае и позже были освобождены. В течение недель, проведенных в коммунистической деревне, они с интересом и жалостью наблюдали, как горячо женщины поддерживали новый режим, и это, по их словам, было просто потому, что коммунисты помогали женщинам с детьми, предоставляли скудное количество лекарств и продуктов питания, и все же этого было достаточно, чтобы тронуть сердца тех, кому никогда раньше не оказывали помощи. “Насколько лучше мы, американцы, могли бы это сделать, - прокомментировали молодые летчики, - если бы мы только знали!”


Тихие и чрезвычайно интересные годы в моем северном городке довольно внезапно закончились однажды, когда мужчина в доме объявил, что в Нанкинском университете есть вакансия и что он намерен подать на нее заявление. Как я хорошо знал, он колебался, не в силах найти способ применить западные методы ведения сельского хозяйства к старому и устоявшемуся сельскому хозяйству. Теперь он сказал, что было бы лучше присоединиться к какой-нибудь группе, чем работать в одиночку. Он мог бы преподавать студентам-аграриям в университете и позволить им применять полученные знания на практике.


Мне было грустно покидать свой северный город, где меня так тепло приняли, и все же в каком-то смысле я был рад вернуться в гущу современного Китая. Я почти потерял связь даже с литературной революцией, за исключением того, что знал, что она все еще продолжается. Правда, Нанкин не был центром перемен, и, конечно, тогда я не мог предвидеть, что менее чем через десять лет он станет столицей нового революционного правительства Чан Кайши. Когда я переехал туда жить, это все еще был древний и консервативный город и, по своей собственной традиции, был даже оплотом школы старомодных ученых, которые выступали против “общего языка” школы молодых интеллектуалов, обученных на Западе, “школы рикша-кули-ток”, как любил называть это Лин Шу. Тем не менее, Нанкин также был центром исторической китайской жизни, долгое время столицей легендарной династии Мин, и теперь в нем есть два христианских колледжа, один для мужчин, другой для женщин, а также Китайский национальный университет.


В моем родном городе на севере были пиры, прощания, обмен подарками, обильные рыдания и множество обещаний навестить меня, прежде чем, наконец, я закрыл новый кирпичный дом, в котором, как я предполагал, проведу остаток своей жизни, и сел на поезд, направляющийся на юг.


Айленд-Бич, Нью-Джерси


Наш старый дом береговой охраны стоит мрачный и неубранный на побережье Нью-Джерси. Я пришел сюда сегодня рано утром, не захватив с собой ничего, кроме небольшого количества еды. Несколько поношенных платьев висят в шкафу до конца года, пара купальных костюмов и несколько сандалий, и в зависимости от сезона я надеваю платье или купальник и спускаюсь к морю. По другую сторону узкого языка песчаной почвы находится широкая бухта, где мои американские дети безопасно играли в летние месяцы, когда были маленькими, старая гребная лодка , надежно привязанная к грубому причалу, является центром воображения. Они падали из него на мелководье и вылезали обратно по сто раз на дню, они ловили крабов, рыбачили и гребли, насколько позволяла веревка. Затем внезапно они переросли залив, и мы перенесли наши апартаменты в здание береговой охраны на берегу океана, и залив стал пригоден только для серьезной ловли крабов, а позже и для первого подвесного мотора.


К морю я иду с любовью и ужасом, потому что на самом деле я боюсь воды и знаю почему. Я пересекал Тихий океан слишком часто и слишком молодым, и меня никогда не обманывает спокойствие при солнечном свете или даже при луне. Безумие здесь, скрытое в глубинах неизвестных пещер. И все же я возвращаюсь к морю снова и снова, хотя я не хочу оставаться надолго, и есть определенные времена года, когда я по какой-либо причине не был бы рядом с ним.


Пляж сегодня широкий и пустынный, за исключением нескольких рыбаков, которые не поворачивают головы, чтобы посмотреть, кто проходит. Здесь так уединенно, как может быть на любом одиноком коралловом острове: белый песок, голубое небо и море еще синее. Дети ушли плавать, в доме пусто и тихо, и воспоминания текут беспрепятственно, пока я сижу одна у окна, выходящего на море.


... Я была в Нанкине только один раз, прежде чем переехала туда жить, и это было еще девочкой, когда я навещала школьную подругу. Мои воспоминания об этом были смутными и накладывались на более поздний опыт, а теперь я увидел город свежими глазами. Он расположен в семи милях от реки Янцзы, обширной обнесенной стеной территории, а его городская стена - одна из самых красивых в Китае, сложенная из крупного кирпича, прочного, как камень, и такого широкого вверху, что несколько автомобилей могут проехать в ряд. Эта стена имеет двадцать пять миль в окружности, и мне предстояло узнать об этом позже по различным причины, одна из которых заключалась в том, что во время голода, периодически обрушивавшегося на Северный Китай, беженцы наводняли Нанкин и, за неимением другого места, строили свои хижины из циновок на вершине городской стены, где зимние ветры были самыми пронизывающими. Одна из немногих гневных дискуссий, которые у меня когда-либо были с китайским другом, была с молодой женщиной из Нанкина, окончившей Чикагский университет, где она специализировалась на социальном обслуживании. В ту первую зиму у нас в Нанкине был голод, очень сильный, и я пытался внести свою лепту в добывание еды и одежды для тысяч несчастных людей ютились на городской стене. Так я отправился к миссис Янг, только ее звали не так. Она была молодой и очень хорошенькой женщиной — хорошенькой, то есть в каком-то жестком элегантном современном стиле. Ее атласные платья были китайскими, но облегали ее стройную фигуру, а волосы были короткими. Ее дом представлял собой двухэтажное здание из западного кирпича, обставленное по полу-иностранной моде. В аккуратной маленькой гостиной с ковром в цветочек, занавешенными окнами, строгими современными пейзажами в позолоченных рамках на стене я рассказал ей о бедственном положении беженцев на городской стене. Она не поверила, что условия были такими, какими я их ей описал, и я не мог убедить ее взобраться на городскую стену и увидеть все своими глазами. Улица, на которой она жила, была самой современной в старом городе, и она никогда не уходила далеко от нее.


“Я видела такие вещи в трущобах Чикаго, ” самодовольно сказала она, - но я уверена, что здесь их нет”.


И она не пошевелилась бы, чтобы узнать правду. В моей памяти она забальзамирована как типичная китаянка с западным образованием, которая больше не китаянка. Она создала свой маленький уютный мирок, все жители которого были похожи на нее саму. Они жили в аккуратных маленьких кирпичных домиках, их мужья работали в университетах, а их дети ходили в эксклюзивный детский сад. Помимо этого, они не хотели знать. Возможно, они боялись знать. У Китая были свои обширные и пугающие аспекты.


Однако городская стена была больше, чем местом для беженцев. Весной, когда они вернулись на свою землю, она стала приятным местом для прогулок, и я мог любоваться сельской местностью и горами. Одна гора возвышалась высоко и четко на фоне неба, Цзы-цзин-Шань или Пурпурная гора, и она стала местом восхищения, когда я лучше узнал свой город. В горах были спрятаны храмы, прекрасные тенистые места отдыха, а рядом с ними также находились гробницы императоров династии Мин, к которым приближались аллеи огромных каменных зверей и людей на страже. О династии Мингов до сих пор рассказывали много историй. Говорили, что никто не знал, где на самом деле были похоронены императоры, поскольку во время императорских похорон девять совершенно одинаковых процессий одновременно выходили из девяти городских ворот. Рассказывали также истории о сказочных сокровищах, зарытых в гробницах, но я сомневался в этом. Слишком много гробниц было разграблено за столетия, и, вероятно, все, что осталось, - это человеческий прах, да и тот сильно потревожен.


Я не могу не задержаться на Пурпурной горе, даже на таком расстоянии во времени и пространстве, потому что многие из моих самых счастливых часов были проведены там. Его гребень возвышался до пика, и однажды в июле я взобрался на него один и, достигнув утеса, посмотрел с него. Там, на северном склоне горы, перед моими изумленными глазами расстилалось поле королевско-синего дикого аконита, все в цвету. После этого я каждый год поднимался на вершину горы, чтобы увидеть такую красоту, и я никогда не забуду это зрелище.


На южной стороне горы рос бамбук, сосны и деревья всех видов, и среди них были вымощенные камнем дорожки, которые священники проложили для паломников. Я любил невыразимый покой храмов, и хотя я не поклонялся богам ни там, ни где-либо еще, мне нравилось сидеть в тишине их присутствия или, возможно, только в присутствии забытых молитв, все еще вдыхая аромат благовоний, которые непрестанно горели перед изображениями, символом томящейся человеческой надежды.


Сельская местность вокруг Нанкина была необычайно красива, и я наслаждался ею после плоского северного пейзажа, потому что я один из тех, кого любой город невыносимо стесняет и вынуждает сбежать, хотя в Нанкине было чем насладиться даже внутри городских стен. Например, на месте старой фарфоровой пагоды, которая была одним из чудес древнего Китая, было красивое место, и все еще можно было найти кусочки ярких эмалированных плиток, из которых она была построена, разноцветных, но в основном зеленых. Говорят, что фарфоровая пагода была самой красивой из всех пагод в Китае. Он был построен в начале пятнадцатого века Юнг-Ло, третьим императором династии Мин, в знак благодарности своей императрице. Из первоначально запланированных тринадцати этажей было завершено только девять, и даже при этом строительство заняло девятнадцать лет. Он был почти триста футов в высоту и почти сто футов в диаметре у основания, и он изящно сужался, когда поднимался. Сто сорок ламп освещали ночью ярко раскрашенные плитки, а когда на них падало солнце днем, это было поистине зрелище. Конечно, народные суеверия окружали такое сказочное здание, и ему приписывались всевозможные магические свойства. Говорили, что лампы освещают тридцать три неба над головой и предотвращают несчастья для всех вокруг. Пагода была разрушена в 1856 году тайпинскими революционерами, потому что они боялись, что ее странные геомантические силы сработают против них, и поэтому все, что я мог видеть от нее в реальности, - это основание и кусочки разбитой черепицы, поблескивающие в дикой траве.


Недалеко от Фарфоровой пагоды находился небольшой, но красивый храм, известный своим большим бронзовым колоколом. Это был Храм Трех Сестер, и гулкое эхо колокола было результатом, как сказал мне старый священник, плоти и крови трех молодых девушек. Они были дочерьми звонаря, которые, несмотря на все усилия, не могли заставить металл издавать чистый звук. Вся семья была в бедственном положении, поскольку император заказал колокол. Однажды ночью трем дочерям звонаря приснилось, что богиня спустилась и сказала им, что если они прыгнут в расплавленный металл в следующий раз, когда отец расплавит колокол, чтобы отлить его снова, зазвучит глубокая чистая музыка. Не сказав своему отцу, они решили пожертвовать собой, и когда он расплавил колокол, они прыгнули в котел без его ведома. Каково же было его удивление, когда колокол был переделан, услышать, как он издает волшебный голос! Это история, которую я слышал о других храмовых колоколах, и так часто, что, должно быть, когда-то где-то были такие преданные дочери, если не в Храме Трех Сестер в Нанкине.


И я помню озеро Лотоса за городской стеной, где мне предстояло провести так много счастливых дней и вечеров. Летом, в конце долгого жаркого дня, я отправлялся туда с одним или двумя друзьями и нанимал маленькую лодку, в которой мы сидели столько, сколько хотели, пока лодочник вез нас по водянистым дорожкам среди лотосовых растений. Огромные розовые соцветия лежали раскрытыми на поверхности озера, пока солнце не село и они медленно не закрылись, их аромат сладко витал в воздухе. В сумерках лодочник пролезал под огромные тяжелые листья и тайно срывал для нас стручки лотоса, так как была сдана в аренду концессия на семена лотоса, которые были деликатесом, используемым для праздничных блюд. При лунном свете мы разобрали сердцевинные стручки и очистили спрятанные в них семена, орехи размером с миндаль. Если мы были по-настоящему голодны, жена лодочника готовила для нас блюдо с лапшой, и, пока мы ели, мы слушали звуки пения над водой, хорошенькая куртизанка, возможно, “цветочница”, бренчала на лютне для своего возлюбленного.


Я помню также Барабанную башню, красивое и древнее сооружение рядом с домом, который был отведен нам под жилье. Барабанная башня была огромным квадратным зданием, выкрашенным в красный цвет, на котором возвышалась приземистая многоярусная башня. Широкий высокий туннель превращал здание в ворота, через которые проходила главная улица, ведущая к реке, и в этих темных глубинах зимой укрывались нищие, а летом там сидели торговцы дынями, чтобы сохранить их в прохладе.


Но действительно, старый город был полон красоты, и здесь есть что вспомнить, слишком много, чтобы рассказать. Я был благодарен, когда обнаружил, что мои окна выходят на Пурпурную гору, и я выбрал для себя комнату в мансарде, из которой я мог смотреть поверх составной стены на близкий вид на огороды, группу кирпичных фермерских домов и большой пруд с рыбой. За ними, слева, были изогнутые крыши университета, а за ними пагода и городская стена, а затем гора. Город был полон деревьев и садов, и это потому, что он был спроектирован с самого начала, столетия назад, так, чтобы в его стенах было достаточно места, чтобы в случае нападения врагов ворота могли быть заперты и осажденные могли бесконечно жить на земле внутри.


За моей собственной стеной находился дом из серого кирпича, окруженный большим газоном, бамбуковой рощей и огородом, в то время как помещения для прислуги находились в одном углу задней части дома. Я с радостью взялась за создание цветника, особенно розария, потому что прекрасные китайские чайные розы отказались расти в сухом северном климате. Садовник, который был на этом месте раньше, умолял оставить его, что я охотно сделал, и он провел меня по этому месту, объясняя его трудности. Когда мы пришли в бамбуковую рощу, он серьезно посмотрел на меня и вздохнул.


“В этих бамбуковых деревьях есть что-то очень странное, Ученая мать”, - сказал он.


“Действительно”, - ответил я с интересом. “Что особенного?”


“У них никогда не бывает ростков”, - печально ответил он. “Каждую весну я ищу ростки и, увы, их нет”.


“Это странно”, - согласился я. “Я жил в Китае с самого детства и никогда не слышал о бамбуке, у которого весной нет ростков. Мы должны вставать рано утром, когда снова наступит сезон, и, возможно, мы найдем их. Я люблю есть ростки бамбука весной ”.


Он бросил на меня быстрый взгляд и кивнул, и с тех пор у нас вообще не было проблем с ростками. Каждую весну они всходили густо и неизбежно, и повар готовил из них восхитительные блюда. Что касается садовника, он оставался со мной верой и правдой в течение следующих лет, пока революционная армия не изгнала всех белых людей из города, а затем он исчез, и я его больше никогда не видел. С ним, как мне сказали, исчезли различные ценности, и я полагаю, что он отплатил себе за ростки бамбука, которые больше не ел. Но я любила его потому что он очень часто смешил меня, этот негодяй с диким умом, каким он был, а его жена, маленькая измученная женщина, была моим преданным другом. Она была старше его, и ничто из того, что кто-либо из нас мог сделать, не могло помешать ему проматывать свое жалованье, так что я часто давал ей тайные деньги, чтобы ее дети не умирали с голоду. Они жили в хижине за стеной, потому что он не хотел, чтобы его многочисленные дети топтали цветочные клумбы, и, к большому сожалению его самого и его жены, у них в среднем рождалось больше ребенка в год. Действительно, как однажды сказала мне бедная маленькая замызганная мать: “Это милосердие, что у нас, женщин, должно быть девять месяцев, чтобы произвести на свет ребенка, потому что, если бы это был всего лишь день, у меня каждый день был бы новый, такой, какой он есть”.


В течение долгого жаркого лета всегда находился новый и больной ребенок, которого нужно было как-то поддерживать в живых, а материнского молока никогда не хватало, и каждое утро я готовила бутылочки со смесью, и мать приходила за ними. Каждый год я упрекала садовника и призывала к самоконтролю, и он соглашался со всем, что я говорила, но новорожденный появился на свет так же быстро, как и всегда. Наконец я могла только смотреть с упреком, ибо слова были бесполезны, и однажды он пришел и сказал, что хочет попросить меня об одолжении.


“Пожалуйста, Ученая мать, ” жалобно попросил он, - найди мне работу на противоположной стороне города, чтобы я не мог вернуться домой”.


Я слишком хорошо знал, что это значит.


“Который на этот раз?” Поинтересовался я. “Мальчик или девочка?”


“Оба”, - сказал он шепотом.


“Близнецы!” Я ахнула.


Он кивнул своей несчастной головой, потеряв дар речи.


Это был другой мир, знакомый и в то же время новый. Мои родители были не слишком далеко, всего в двух часах езды по железной дороге, и я ездил домой так часто, как только мог, чтобы повидаться с ними. Моя мать явно угасала, хотя происходила из семьи долгожителей и была еще не старой, и я все больше беспокоился о ней.


Мой ребенок тоже родился в тот первый год в Нанкине, и после этого я не была так свободна приходить и уходить, как раньше. Я не возражала, потому что иметь ребенка было для меня чудом, и я не мечтала о мрачном будущем, уготованном нам обоим. К счастью, мне предстояло почти четыре года счастливого неведения о ней. В тот же год умерла моя мать, не внезапно, но медленно и неохотно, и я рад, что она никогда не знала, что ждало меня впереди. Но позвольте мне рассказать о годе рождения и смерти.


Это был 1921 год, и я снова был в полном контакте с тем, что происходило в Китае. Японские милитаристы извлекли большую выгоду из мировой войны, поскольку в 1915 году Япония всерьез начала завоевание Китая. В то время как Западные державы были заняты войной, она выдвинула позорные требования, которые превратили бы Китай почти в колонию, пока Вашингтонская конференция девяти держав в 1922 году не должна была вернуть провинцию Шаньдун Китаю и восстановить определенную степень ее независимости. Однако вскоре стало очевидно, что, если Китай не сможет как-то самоорганизоваться и создать единое правительство, он в конечном итоге будет поглощен Японией. Ответственные китайцы были встревожены, поскольку один безответственный военачальник за другим продолжали занимать деньги у Японии и предоставлять национальные ресурсы в качестве гарантии.


Я почти сразу начал преподавать английскую литературу в Национальном университете, но мои студенты отвлекались от учебы из-за своей ярости, в равной степени направленной на японских агрессоров и на их собственных равнодушных и невежественных военачальников. В самом Нанкине мы жили при военном правителе, который был ненамного лучше, чем те, кто жил на Севере, и его недостаток энергии в предательстве своей страны был вызван скорее опиумом, чем патриотизмом. Это была странная двойная жизнь, которая напоминает мне о том, как мы живем сейчас в Соединенных Штатах. Хотя президент и его кабинет говорят нам, что мы можем в любой момент быть уничтожены, и хотя мы осознаем обоснованность предупреждения, все же мы все продолжаем жить и планировать детали наших дней точно так, как если бы никакая угроза не нависла над нашими головами. Мы знаем, мы осознаем, мы не апатичны, но чудовищный потенциал нашего времени слишком велик для нас. Мы не можем действовать так, как будто может упасть бомба, иначе мы вообще не смогли бы жить.


Так было в те дни в Нанкине, когда всем было ясно, и особенно, я думаю, молодым китайским интеллектуалам, какие ужасы ждут нас впереди, и все же мы шли своим повседневным путем. Времена года менялись, мой сад цвел, рынки были полны изысканных продуктов и цветов и переполнены покупателями, мы делали свою работу тщательно и качественно, мы ездили в горы на пикники и выходные, город казался счастливым, люди были довольны и процветали, наш повелитель войны не был деспотом, и все же мы все знали, что в любой момент это может и, возможно, это должно закончиться, потому что никто не знал, что делать, чтобы предотвратить будущее, прежде чем оно станет неизбежным.


Мои друзья теперь полностью отличались от тех, что были в моем северном городе. Это были мои соседи, молодые пары, как китайские, так и американские, которые отличались ультрасовременным образованием и мировоззрением, и мои студенты, приехавшие со всего Китая. Некоторые из них тоже пришли из Кореи, и именно в них я обнаружил источник глубочайшей ненависти к Японии. Эти молодые корейцы были сыновьями и дочерьми корейских семей, которые не смогли вынести японского правления на своей земле и поэтому покинули страну: одни переехали в Китай, другие - в Маньчжурию, а третьи - в Россию, чтобы растить своих детей. От своих родителей молодые корейцы научились бунтарству, и поэтому я впервые начал понимать причины, результаты которых прямо и неизбежно привели к сегодняшней Корее.


Три даты являются памятниками в моей памяти о следующем десятилетии. В октябре того же 1921 года умерла моя мать после последней продолжительной болезни. Она, по-видимому, оправилась от спру, но на самом деле так и не оправилась. Я полагаю, что слизистые оболочки ее кишечника были повреждены, и она не могла усваивать достаточное количество пищи для поддержания своего здоровья, какой бы ни была ее диета. Я хотел отвезти ее в Соединенные Штаты, но она была убеждена, что не сможет пережить неизлечимую морскую болезнь, от которой не могло избавиться никакое лекарство, и она не хотела пересекать океан. Больше, чем убежденность, я думаю, она чувствовала, что было слишком поздно вести другую жизнь, отличную от той, которой она так долго жила. Она не могла начать все сначала, даже в своей собственной стране, и поэтому она тихо начала умирать, и, хотя умирание заняло месяцы, его конец был скоро ясен и неизбежен. Она не хотела умирать, это тоже было ясно, но ничего не поделаешь. Я был с ней почти постоянно. Но я не мог скрыть от себя, что она была обречена, и я попытался встретиться лицом к лицу с миром, в котором я никогда больше не мог увидеть ее лица. Я научился жить своей собственной жизнью, и все же это коренилось в моих глубоких отношениях с ней. Наши отношения иногда были утомительными из-за самого факта, что я так сильно любил ее, понимал ее и признавал в себе определенные качества, которые были присущи ей. Были даже моменты, когда расставание было неизбежным, когда я страстно желал, чтобы это закончилось и осталось в прошлом. Это жестокость молодости, и нет никого, кто не был бы виновен в этом иногда. Я смотрю сейчас на своих собственных детей и размышляю о том, что я не должен ни любить, ни быть любимым слишком сильно, если я хочу, чтобы они наслаждались своей свободой, пока я жив, и не предвкушали этого перед моей смертью. И все же любви также должно быть достаточно для роста.


Когда серым октябрьским днем медсестра сказала нам, моему отцу, моей сестре и мне, что моя мать умирает, я был единственным, кто не мог подойти к ее постели. Если бы она была в сознании, я бы заставил себя и действительно, возможно, захотел бы пойти и увидеть ее последние осознанные взгляды и услышать ее последние слова. Но она была в коме, и ушел я или нет, она никогда не узнает, и поэтому я позволил им войти в ее спальню без меня, а сам стоял в коридоре снаружи и смотрел в окно на пейзаж, затуманенный слезами. Когда я думаю о ее смерти, я все еще вижу тот пейзаж, бамбук, колышущийся под окном, долину за ним, маленькие фермерские домики и рыжевато-коричневые поля, по которым медленно идут поздние сборщики урожая, женщины и дети в крестьянской одежде синего цвета, а за ними снова далекие горы. Это были долгие минуты, в течение которых я чувствовал, как сама моя плоть отрывается от ее. Я страстно хотел пойти к ней и не мог. Наконец мой отец открыл дверь и сказал странно спокойным голосом, что она ушла, а затем устало побрел по коридору и лестнице в свой кабинет, и через несколько минут пришла моя сестра, но больше я ничего не помню.


На следующий день сосед-миссионер уговорил меня зайти и повидаться с ней до того, как закроют крышку гроба.


“Она выглядит прекрасно”, - сказала соседка нежным голосом. “Ты пожалеешь, если не бросишь последний взгляд на свою мать”.


Тем не менее, я вошел неохотно и взглянул на восковую фигуру, которую едва смог узнать, а затем бросился прочь. И я хотел бы, даже по прошествии этих лет, чтобы мне не приходилось вспоминать ту восковую куклу, которая была всего лишь кем-то странным.


Похороны были на следующий день, серым осенним днем, моросил дождь, и маленькая процессия спустилась с холма и пересекла долину к небольшому обнесенному стеной кладбищу белых людей. О, эти печальные кладбища белых людей в чужих землях! Мы часто ходили по этим самым дорожкам, моя мама и я, когда приходили принести цветы моему умершему младшему брату, похороненному там много лет назад, и я знал наизусть стихи на надгробиях. Самым ранним могилам было более ста лет, и под их зеленым мхом лежал прах трех белых моряков, национальность которых неизвестна. Я до сих пор помню стих на их общем надгробии:


Кто ты такой, кто проходит мимо,


Как ты сейчас, так когда-то был и я.


Каким я являюсь сейчас, таким должен быть и ты,


Поэтому приготовьтесь следовать за мной.


Однако моя мать всегда видела множество могил младенцев и маленьких детей и множество могил женщин, умерших при родах. Я помню, как она отказывалась смотреть на высокую шахту на могиле известного английского миссионера, который был похоронен на приятном участке в окружении трех своих сменявших друг друга жен и нескольких их детей.


“Старый негодяй!” - сказала она с негодованием.


Но сюда мы привезли и ее, чтобы похоронить, и я был только рад, что, по крайней мере, ее могила была вырыта в пустом углу, где светило солнце и дикие пурпурные фиалки цеплялись за трещины высокой кирпичной стены.


В другом месте я описывал тот день, и я не могу прожить его снова, хотя на фоне прошедших лет он так странно отчетлив, как будто я только что вернулся в пустой дом.


Когда я вернулся в Нанкин и в свой новый дом там, меня переполняла потребность сохранить жизнь моей матери, и поэтому я начал писать о ней. Я подумала и сказала, что это для моих собственных детей, что у них мог бы быть ее портрет, поскольку они были слишком малы, чтобы помнить ее такой, какой она была при жизни. Я не знал, что этот портрет, так тщательно сделанный по моим точным воспоминаниям, должен был стать моей первой книгой. Я даже не думал о нем как о книге, пока годы спустя. Это было для моих детей, и когда это было написано, я положил это в коробку, запечатал и поместил в высокий стенной шкаф, чтобы подождать, пока они не станут достаточно взрослыми, чтобы прочитать это сами. Мне и в голову не приходило, что, поскольку я так надежно спрятал его, это было сделано для того, чтобы избежать революции, которая разразилась над нашими головами несколько лет спустя, так что это было почти единственное уцелевшее имущество. В конце концов она отправилась со мной в Америку и была спрятана на моем фермерском доме, чтобы подождать еще дольше, потому что к тому времени я знала, что моя старшая дочь никогда не сможет ее прочесть, и я рассказала ее историю в маленькой книжке "Ребенок, который так и не вырос". Когда по прошествии еще нескольких лет возникла семейная нужда, я подумал о своей матери и о том, как она хотела бы помочь, и, как будто она так сказала, я вспомнил ее портрет и посвятил его делу, и он был опубликован в виде книги под названием Изгнанник. Это была седьмая из моих опубликованных книг, но на самом деле это была первая, которая была написана.


Когда это было закончено, я обнаружил, что хочу продолжать писать, и летом после смерти моей матери, когда я был в Кулинге со своей сестрой и ребенком, я совершенно отчетливо помню один августовский день, когда я внезапно сказал: “С этого самого дня я собираюсь начать писать. Наконец-то я готов к этому”.


Хотя это был час, посвященный субтропической сиесте, час, который, однако, я всегда посвящал чтению, я сел как был, в халате из голубого китайского шелка, и я не могу сказать, почему я помню такие глупые подробности, но я всегда так вижу то, о чем думаю, и я написал небольшое эссе, достаточно легкое по своему содержанию, но выражающее некоторые переживания моего мира в то время. Я напечатал его, как мог, и это означает плохо, потому что я никогда не владел машиной, и отправил его в Atlantic Monthly , что, я полагаю, является обычной целью новичка. Когда это было сделано, я испытал восхитительное возбуждение. Наконец-то я начал делать то, что, как я всегда знал, я сделаю, как только почувствую себя достаточно богатым человеческим опытом. И после того, как эссе было принято и опубликовано, я получил письмо с Форума с просьбой прислать статью.


Поскольку ни одно из этих эссе никогда не переиздавалось ни в одной из моих книг, я включаю их сюда не только как часть отчета, но и как фотографии Китая тех дней. Шел 1922 год, и мне было тридцать лет. Действительно, настало время.


И вот эссе, в том виде, в каком оно появилось в Atlantic :


И В КИТАЕ ТОЖЕ


Довольно тревожно, даже сидя в кресле на противоположном конце света, наблюдать за молодежью Америки и Англии через различные газеты и периодические издания "таймс". Особенно когда твои дни были проведены достаточно спокойно среди ультраконсервативных родителей, бабушек и дедушек в отдаленном уголке Дальнего Востока, где украдкой брошенный мужчиной взгляд на горничную вызывает возмущение, и упомянутая горничная сразу же оказывается еще более надежно запертой за зарешеченными дверями во внутренний двор!


Танцы на полу шириной около шести дюймов, обсуждение коленей и шей, вечеринки с петтингами, угроза фильмов и вопрос развода - все это очень далеко от этого тихого уголка моей прохладной широкой веранды. Я смотрю сквозь тенистую завесу поникших мимоз и бамбуков на тихую улицу маленького городка в далекой глубинке Китая. Высокие кирпичные стены почти скрывают изогнутые крыши солидных, респектабельных домов соседей вокруг меня. Все, что я могу видеть о девичьей эпохе внутри, - это когда занавешенный паланкин останавливается за стеной духов, защищающей каждые огромные резные врата. Если достаточно внимательно понаблюдать краем глаза, то можно увидеть, как стройная фигурка в парчовом шелковом платье персикового цвета, крошечных вышитых туфельках и с гладкими черными волосами, украшенными жемчужинами, застенчиво проскальзывает через ворота. Хрупкие пальцы с длинными ногтями испачкали темно-розовую кожу, гладкую, как атлас, накрашенную щеку и темные, опущенные глаза — мгновение, затем шторы задергиваются, и носители кресел трусцой идут по улице.


Иногда это грузная вдова в атласе сливового цвета, с гордо опущенными веками, зубами в пятнах от опиума и длинной бамбуковой трубкой с серебряным набалдашником, которую она использует как трость. Она тяжело опирается на двух девушек-рабынь, и ее поддерживают в кресле. Если ее взгляд падает на одну из них, их взгляд высокомерно устремляется в пространство за ее пределами. Что! Обратите внимание на иностранного дьявола! Вспышка рубина, и занавеси задергиваются, и носильщики кресел снова убегают — хотя и не беззаботно, под королевским весом.


На этой узкой, мощеной булыжником улице я никогда не вижу тех варварских зрелищ, о которых читаю в современных журналах. И все же весь день люди проходят мимо. Ранним утром фермеры в синих куртках, а иногда и их крепкие босоногие жены, приезжают в город, неся на обоих концах своих наплечных сумок большие круглые корзины со свежими, сочными от росы овощами или огромные вязанки сухой травы для топлива; караваны крошечных осликов с аккуратными ножками топают мимо с огромными цилиндрическими мешками муки или риса, перекинутыми через их спины, сгорбленные от непосильной ноши, которую они несли рано. Иногда им перерезали ноздри, чтобы они могли быстрее дышать под тяжестью своих жестоких нош.


Тачки пронзительно скрипят на ходу; чем громче, тем лучше, потому что каждый тачальщик усердно развивает скрип своей тачки на удачу. Это мускулистые мужчины, с накачанными мышцами, обнаженные по пояс, с их загорелых от жары утреннего солнца спин стекает вода; на плечи у них наброшен синий хлопчатобумажный платок. Иногда грузом тачки является солидная деревенская жительница, приехавшая за покупками или навестить городского родственника, сама сидящая по одну сторону колеса, а также ее постельное белье, пара петухов, связка чеснока, корзина с пирожными, огромный зонт из промасленной бумаги и один или два странных ребенка с другой стороны. Иногда воздух сотрясает неземной визг, и это тачка с крепко привязанным по обе стороны колеса толстым боровом средних лет, который яростно размахивает ногами и визжит в крайнем возбуждении и негодовании. Короче говоря, тачка может перевозить все, что угодно, от худощавого странствующего миссионера с шестинедельным запасом постельных принадлежностей, еды и брошюр до двойной корзины с крикливой домашней птицей — возможно, гусями, чьи шеи на несколько ярдов высовываются из неплотно сплетенного тростника и которые взволнованно разглядывают проплывающий мимо пейзаж.


По моей улице ковыляют улыбающиеся старики с кривыми зубами, с морщинистыми коричневыми лицами и редкими белыми прядями волос, перевитыми большим количеством черных нитей. Они проводят время дня друг с другом, заботливо расспрашивая о том, когда в последний раз ели, — любопытный результат частого голода в стране.


Повсюду толстые коричневые младенцы, кувыркающиеся в пыли, по большей части голые и блестящие на теплом солнце, копошащиеся среди булыжников и сточных канав. Они должны умереть, если учесть количество и качество грязи, которую они постоянно поглощают с грязных пальцев и отвратительных лиц, не говоря уже о невероятно длинных огурцах и огромной репе, проглоченной кожуре и прочем. Но, по-видимому, они живут, чтобы потолстеть; хотя я иногда называл одного из них по имени Малыш Два, на что тот с широкой ухмылкой отвечал, что ему Три года, а Малыш Два умер прошлым летом от переизбытка арбузов. Но там, где выпадает один, возникают два, чтобы занять его место.


Они беспорядочно играют в грязи, пока через несколько чудесно коротких лет мальчики не появляются в длинных платьях, а девочки - в расшитых пальто, с гладкими черными прядями волос на скромных лицах. Они, по-видимому, забыли о своих совместных играх и игнорируют друг друга с самым безупречным воспитанием. Маленькие девочки с кажущейся покорностью уходят в уединение до тех пор, пока большое красное свадебное кресло не призовет их к власти свекрови; а мальчики отправляются в школу или на ученичество, в зависимости от средств семьи и социального положения.


Все это очень спокойное и упорядоченное существование! И все же меня смутно беспокоит некое скрытое течение перемен; как, например, вчера, когда маленькая Хи ü Пао-ин пришла навестить меня. Я знаю ее с тех пор, как она была крошкой, с толстым, торжественным лицом, похожим на клецку, без носа, о котором стоило бы говорить. В то время ее праздничным нарядом была пара смехотворно маленьких красных хлопчатобумажных брюк и коротенькое пальто в тон; пара туфель, сделанных в виде невероятных тигров, и шапочка в виде вышитого пончика с крошечной косичкой, завязанной из вишневой пряжи , торчащей через дырочку. Ее родители - старого доброго консервативного типа, не верящие в чрезмерные книжные знания для девочки и заботящиеся о хорошем муже и свекрови для ребенка. Старшая замужняя сестра, продвинувшаяся во взглядах благодаря пятилетнему проживанию в Шанхае, поддразнила их, заставив отправить Пао-ин в школу-интернат в ближайшем городе. Когда прошлой осенью девочка последней ушла в школу, она была послушной, кроткой, с милым личиком малышкой, несколько напуганной перспективой покинуть дом. У нее был терпеливый вид, который присущ всем маленьким китайским девочкам, перенесшим бинтование ног. Я никогда не слышал, чтобы она высказывала свое мнение, и в моем присутствии она всегда была особенно благоговейна — отношение, которое я всегда находил очень приятным в молодежи.


Вчера она пришла в платье из тонкого голубого атласа более модного покроя, чем я когда-либо видел; ее ноги были не связаны и обуты в маленькие квадратные туфли из черной кожи иностранного производства. Она, очевидно, очень гордилась ими; они выглядели как туфли для очень грубого маленького американского мальчика, и на каблуках у них были стальные набойки. Они самым странным образом торчали из-под ее изысканной парчовой юбки.


После того, как мы обменялись вежливыми замечаниями и сделали первый глоток чая, она так явно заботилась о своих ногах, что я не мог не прокомментировать ее необычную обувь.


“Это самый последний писк моды”, - ответила она с большим удовлетворением. “Вы, конечно, знаете, что в больших городах, таких как Пекин и Шанхай, по-настоящему модные девушки больше не бинтуют ноги. В школе-интернате они тоже этого не делают; и поэтому, когда я вернулась домой, я плакала три дня без еды, пока ради мира они не развязали мои ноги, чтобы я могла носить эти красивые американские туфли. Мои ступни все еще слишком маленькие, но я набиваю пальцы ватой ”.


Здесь действительно произошли перемены! Я в изумлении откинулся на спинку стула. Там сидела она, стройная, изысканная и самодовольная, но больше не та, к кому следует относиться снисходительно, и совсем не почтительная. Я чувствовал себя слегка разбитым. И в ходе дневной беседы я заметил несколько других вещей: легкую высокомерную улыбку по поводу отсутствия у ее достопочтенной матери житейского опыта, как это видится нынешнему поколению; раздраженное желание, чтобы ее достопочтенный отец курил сигареты, как это делали все остальные, вместо этой абсурдной старомодной кальяна; намек на посетила собрание суфражисток в городе, где она год училась в школе. Год назад, о, душа моя! а Пао-ин была застенчивой малышкой, с вечно опущенными глазами, и никогда не могла вымолвить ни слова, если только ее не заставляли отвечать на вопрос, да и то таким слабым голосом! И теперь этот молодой человек болтает о школе и сигаретах, и о чем только не болтает!


“Что вы знаете о избирательном праве, скажите на милость?” Спросил я с большим весельем.


“О, очень многое, учитель”, - с жаром воскликнула она. “Я знаю, что только в этой стране женщины настолько беспомощны; я слышала, что в других странах они делают все, что им нравится! Они могут выходить на улицу, гулять и играть в игры, и никогда не бинтовать себе ноги. Говорят даже, что они гуляют с мужчинами”, — тут легкий румянец, — “но, конечно, я в это не верю. Хотя в этом году, учитель, впервые на Начальных упражнениях у нас были мужчины — но только пожилые. Я посмотрел, когда меня никто не видел, и они были очень старыми. Некоторые девочки в школе очень порочны и говорят, что не выйдут замуж , если им сначала не разрешат увидеться со своими мужьями. Но, конечно, это очень смело!”


Она добродетельно покачала головой. Затем посмотрела на меня из-под ресниц и застенчиво спросила —


“Конечно, в вашей уважаемой стране девушки не гуляют и не разговаривают с молодыми людьми?”


Я прочистил горло при этих словах и на мгновение заколебался. Я подумал о журнале, который только что читал.


“Ну, моя дорогая, ” сказал я, “ времена и страны меняются, и я не был там много лет”.


“Я хотела бы знать”, - сказала она задумчиво. “Конечно, нельзя быть смелым; но на самом деле родители слишком глупы во всем, что хоть немного отличается от того, что они делали раньше. Я уверен, что то, что они никогда этого не делали, не является причиной, почему это неправильно ”.


И эта юная веточка современной китайской женственности выглядела очень возмущенной и оскорбленной, когда она произнесла эту ересь, противоречащую всем китайским традициям. О вечная и неизменная юность, во всем мире!


После того, как она ушла, я сел в свое старое мягкое кресло, посмотрел на тихую мощеную улицу и подумал о ней и о тех, за кого она стояла. Ее бабушка и мать были моими друзьями — знатными, культурными дамами, считавшимися в свое время хорошо образованными. Они изысканно шили и вышивали и были искусны в приготовлении сладостей.


“Как я провожу свои дни?” - однажды сказала одна из них в ответ на вопрос. “Я встаю поздно. Моя горничная приносит мне лакированную чашу с ароматизированной водой для ванны. Я ем небольшое угощение из сладостей. Моя прическа, прически, художественная роспись лица и ногтей на пальцах отнимают время до полуденного приема пищи. Во второй половине дня я вышиваю на портрете Ли По, над которым я работаю. Это, а также немного посплетничать с другими женщинами и выпить чаю, и вот пришло время для вечерней трапезы. После этого я навещаю друзей, или они приходят ко мне, и мы немного играем, и пришло время уходить на покой ”.


Ее внучка рано встает в школе-интернате и по утрам напряженно занимается наукой, историей, литературой, языками и математикой, а днем занимается шитьем, музыкой и гимнастикой. Безусловно, она утратила нежную, покачивающуюся грацию и прекрасную учтивость своей бабушки. Она ходит крепкими, хорошо поставленными ногами и сдерживает слова: у нее глаза ее бабушки, но они смотрят в лицо спокойно и широко.


У меня от всего этого захватывает дух, поскольку последние четверть века мой основной взгляд на жизнь формировался в этом тихом уголке моей веранды в маленьком китайском городке. Мы здесь действительно пока очень консервативны, говорят нам редкие гости из внешнего мира. Смутные слухи о совместном обучении, о мужчинах и женщинах, обедающих вместе в ресторанах, о движущихся картинах и даже импортных танцах доходят из портовых городов. Я знаю, что иногда вижу, как обитатели таких мест проходят через отвратительно уродливую железнодорожную станцию, которая только что была навязанные нашему старомодному маленькому городку; и они кажутся мне скандальными женщинами в своих широких коротких брюках с короткими рукавами и узких пальто; но, полагаю, я отстал от времени. Признаюсь, что мне больше нравятся мои старые китайские друзья с их вежливой речью и любезными манерами. Мне не нравится приобретенная резкость этих юных созданий. Мне не нравятся вечные сигареты и пресыщенное, самодостаточное выражение на молодых лицах, которые я привык видеть робкими и почтительными.


Но — и но опять же — в какой степени мое недовольство вызвано непочтительностью моего собственного старого педантичного "я" и дискомфортом от того, что мое мнение, выработанное годами, подвергается сомнению и даже попирается? Интересно, насколько это чопорность среднего возраста? Что, если, в конце концов, эти молодые выскочки - зачатки нового роста на загнивающей почве старой цивилизации, недостаточной для наших дней и времени? Вселенная пространства и времени не заключена в пределах этой старой улицы с ее уединенными, затененными двориками и стенами духов, охраняющими ворота, вырезанные драконами.


Если эти молодые создания впускают солнечный свет во внутренние дворы и в неверии разрушают стены духов, и даже оскверняют этих чудесных драконов современной краской и штукатуркой — если, говорю я, это делается во имя новой эры всеобщего просвещения и ясного мышления, и борьбы за лучшие вещи и условия в этом сонном, негигиеничном, невежественном старом городе и деревне, развеянной по ветру, тогда, с моей неторопливой, консервативной душой и любовью к старомодному почтению и манерам!


Ибо мир движется вперед!


И моя вторая статья на форуме приведена ниже:


КРАСОТА В КИТАЕ


Только американец, родившийся и выросший в чужой стране, может в полной мере оценить удивительную красоту американских лесов осенью. По необъяснимой причине никто не подготовил меня к этому. Я прожил все свои дни в спокойном китайском пейзаже, по-своему прекрасном, с изящными, покачивающимися бамбуковыми деревьями, изогнутыми крышами храмов, отражающимися в прудах с лотосами. Он тоже был нежно красочным, в голубых и зеленых тонах, с субтропическим сиянием солнца и пронзительной звездностью ночи. Но когда лето закончилось, и хризантемы засияли и увяли, цвета по большей части были убраны до следующей весны. Деревья мягко сбрасывали листья, окрашивая их в спокойный нейтрально-коричневый цвет, без особого шума по этому поводу, и почти всю ночь мы были в приличной и сдержанной зимней одежде. Земля приобрела унылый однообразный оттенок, который не спасали маленькие крытые соломой фермерские домики из самана. Даже люди облачились в огромные одеяния с подкладкой темно-синего и черного цветов. Таким образом, когда после неспешного путешествия на восток я ступил в милую английскую страну, я был очарован ее лиловыми и коричневатыми оттенками позднего лета. Могли бы его живые изгороди быть красивее, даже в пору первоцвета! Вокруг царила мечтательная тишина, которая уносила заботы прочь и оставляла человека вполне довольным тихими, хорошо возделанными полями и старинными коттеджами из серого камня, с их медленным дымом, незаметно поднимающимся вверх в неподвижном воздухе. Восхитительный покой разлился по земле в Англии, как будто человек ложится на заслуженный сон.


В таком настроении я пересек Атлантику и был выброшен прямо в Нью-Йорк. Кто, кроме человека, привыкшего к неторопливому движению трамваев, рикшо и тачек, может оценить поразительную активность Нью-Йорка! Там, где один увернулся от одного транспортного средства, на его место выскочила тысяча, и переход улицы был диким приключением, по сравнению с которым бандиты в Китае - сущий пустяк. Был ошеломляющий грохот надземных железных дорог, от которого кружилась голова, и, по-видимому, подземный рев из недр Вселенной. Я был очарован разверстой землей, которая поглощала людей сотнями в одном месте только для того, чтобы извергнуть их, беспокойных, как всегда, за много миль отсюда. Лично я не мог посвятить себя метро и, цепляясь за троллейбусную ленту, временами с сожалением думал о мирной пробежке на тачке, наблюдая за ленивыми утками, плавающими в прудах у обочины, и наклоняясь, чтобы сорвать полевой цветок для малышей, кувыркающихся в пыли коричневыми и голыми.


Но если Нью-Йорк вывел меня из состояния покоя и мечтаний, то даже Нью-Йорк не подготовил меня к потрясению, вызванному американскими лесами.


Неделю спустя я обнаружил, что иду по лесу в Вирджинии. Как я могу выразить это волнение словами! Никто не говорил мне, насколько это будет по-язычески великолепно. О, конечно, они сказали: “Листья опадают, вы знаете”, но как это подготовить кого-то? Я думала о бледно-желтых, загорелых и бледно-розово-красных тонах. Вместо этого я оказался в живом сиянии красок — сильных, неистовых, невероятно ярких. Я никогда не забуду один высокий ствол дерева, обвитый огненно-алой лозой, стоящий очерченным огненным стражем на фоне темного скалистого утеса.


Там была кленовая аллея, которая могла бы стать тропинкой к золотым улицам Нового Иерусалима. Бродя где угодно, над головой у тебя были переплетенные ветви, переливающиеся оранжевым и красным, малиновым и тюленьим коричневым, а также желтым чистейшего качества. Кто-то шел по ковру таких оттенков, которые богатство императора не могло купить в пекинском ковре. Даже совсем крошечные растения, маленькие виноградные лозы и саженцы, которые летом, должно быть, были кроткими, проявили себя в самых возмутительных и необузданных красках.


Что ж! На этой земле не может быть ничего подобного. Интересно, осознают ли это американцы каждый год? Я полагаю, что теперь я уже ничему не скоро буду удивляться. Не в Северном сиянии, которое я еще не видел подтвержденным, не на Везувии, и у меня есть сомнения даже относительно того дня, когда небеса разверзнутся под звуки трубы Гавриила. Я не верю, что к человеческому существу может прийти более опьяняющее откровение красоты, чем то, которое свалилось на меня прямо из тихих, мрачных вещей, когда я впервые в своей жизни гулял осенью по американским лесам.


Так случилось, что я снова задумался о красоте. Мне уже давно доставляет удовольствие отмечать частички красоты в этом мире и видеть, как по-разному народы земли выражают себя способами бессознательной красоты. Я не имею в виду великолепные достопримечательности, посмотреть на которые бегут туристы. Редко можно встретить там жителей какой-либо страны на самом деле.


Я нашел Францию не в Лувре, а в пожилой женщине в синем платье и белом платке, которая, опустившись на колени, взбивала белье у журчащего ручья. Такая терпеливая, выносливая, верная фигура, подумал я; внезапно она подняла голову и околдовала меня вечным духом юмора и кокетства в смеющихся беспокойных глазах, вечно молодым и полным жизни морщинистым старческим лицом.


Швейцария по-настоящему выражена не в величественном зрелище Альп, белых и далеких на фоне голубого неба. Я нашел его, кропотливого и медлительного, на своем скромном участке земли, аккуратно прибивающим грушевое дерево к стене и считающим гроздья винограда на лозе, приученной как можно меньше оставлять листьев. Все в нем было аккуратным, компактным и по-своему симпатичным. Я сомневаюсь, что он дважды в год смотрел на Юнгфрау, вечно возвышающуюся над его ничтожными владениями.


Странно, что я никогда так не думаю о народах земли без того, чтобы мои мысли не покидали меня и не кружили по миру, пока не пришли в мою приемную страну, Китай!


Сколько людей приветствовали меня, выйдя из первого короткого путешествия на поезде из Шанхая: “Ах, Китай не так красив, как Япония, не так ли?”


Я улыбаюсь и жду своего часа. Ибо я знаю красоту Китая.


Япония изысканна. Не только в прекрасном фарфоре; блестящих, изящных кимоно; галдящих, очаровательных детях. Это должен увидеть каждый мужчина. Не только в крошечных террасных полях, взбирающихся по склонам холмов, в чистых, хрупких зданиях, в микроскопической сказочной стране жизни, какой она кажется обычному глазу.


Великая красота Японии заключается в местах, которые вы и я, будучи простыми прохожими, никогда по-настоящему не замечаем.


Это красота, которая побуждает самого настоящего кули после дня изнурительного труда отбросить в сторону свой шест для переноски и, подкрепившись рыбой и рисом, выкопать и посадить в своем саду растения размером с носовой платок. Там он работает, поглощенный, восхищенный; все его существо покоится в радости создания красоты для себя и своей семьи, которые собираются вокруг него, чтобы восхищаться. Никто не бывает без сада. Если судьба отказала бедняку в пяди земли, он покупает большой участок за пенни и медленно, после нескольких часов приятного и кропотливого труда, возводит миниатюрный парк с горкой камней, крошечной беседкой, бассейном, с кусочками мха для газонов, кочанами травы для деревьев и игрушечными папоротниками, спрятанными в расщелинах кустарника.


Именно качество красоты побуждает японского хозяина каждый день размещать в своей комнате для восхищения своих гостей одну-единственную изысканную ноту. Сегодня из своего драгоценного запаса он выбирает черно-белую акварель, изображающую птицу, цепляющуюся за тростинку, нарисованную с очаровательной сдержанностью. Завтра это будет тускло-синяя ваза с одним кустиком белоснежной груши, расставленная таким образом, чтобы быть живым приглашением к медитации. Иногда это кусок старого гобелена с причудливой процессией фонарщиков, марширующих по его выцветшей длине.


В наши дни я слышу много разговоров о Японии. Есть те, кто завидует им за обладание даже вполне обычными человеческими качествами. Что касается меня, то, услышав такие истории, я воздерживаюсь от суждений, пока кто-нибудь не сможет совместить эти два качества для меня: крайнюю порочность и нежную любовь ко всему прекрасному, которую можно найти почти повсеместно как у богатых, так и у бедных в Японии. Там, где есть такая готовность тратить себя на красоту, часто без какой-либо мысли о ценности денег, не должна ли скрываться хоть капля правды? Если это вообще правда, что красота - это правда?


Сейчас утонченная красота, которая так очевидна в Японии, определенно не распространена в Китае. Я действительно не могу винить тех моих друзей, которые с первого взгляда заявляют о ее уродстве. Несомненно, именно экономический порыв заставил бедных в первую очередь и в последнюю очередь всегда думать о своих желудках и о средствах, которыми можно их полностью наполнить. Конечно, в жизни обычных людей катастрофически не хватает красоты.


Однажды я сказал своему садовнику-кули, когда он копался в моем бордюре из многолетних цветов: “А теперь, не хотели бы вы посадить несколько семян этих цветов на участке перед вашим домом?”


Он недоверчиво посмотрел на меня и энергично принялся мотыжить. “Бедным людям цветы ни к чему”, - коротко ответил он. “Эти вещи для богатых, чтобы они забавлялись”.


“Да, но это ничего тебе не будет стоить”, - настаивал я. “Смотри, я дам тебе несколько видов, и если земля бедная, ты можешь взять удобрения из компостной кучи, и я дам тебе время позаботиться о них для блага твоей души”.


Он покачал головой. Он консервативное существо. Никто из его предков не сажал цветы для удовольствия, и он не мог представить себя в этом деле. Кроме того, что он будет делать с цветами, когда они у него будут?


Он наклонился, чтобы бросить камень. “Я буду сажать капусту”, - коротко сказал он.


Более бедный китаец, без сомнения, придает финансовую ценность всему своему имуществу. В одном внутреннем уголке, где я жил какое-то время, я спросил жену фермера, как они потратили или сохранили излишки денег от урожая хорошего года.


Она улыбнулась при воспоминании. “Мы едим больше!” - восторженно воскликнула она.


Вместо надежного сберегательного банка они поместили свои крохи резервного фонда в самое безопасное место, какое только возможно в стране бандитизма, и превратили их в лишнюю плоть. По крайней мере, этого у них никто не мог отнять! И небеса знают, что их кости от этого только выиграли.


Бродя по китайским городам, поражаешься их уродству — отсутствие санитарии, заторы, грязные улицы, грязные и больные попрошайки, демонстрирующие свои мерзкие товары и скулящие паразитически, паршивые собаки, шныряющие повсюду. Заглядывая в маленькие магазинчики и дома, приходишь в уныние от строго утилитарного аспекта жизни. Голые столы, табуретки, явно предназначенные для создания дискомфорта, коробки, кровати и мусор, примитивные кухонные принадлежности — все это втиснуто в невероятно маленькое пространство, и результатом является полное отсутствие покоя или каких-либо попыток выразить духовные ценности в красоте.


На днях я стоял на вершине горы в Кьянси. Я осмотрел более ста миль прекрасной китайской страны. Ручьи сверкали на солнце; Янцзы неторопливо извивалась, огромная желтая дорога к морю; группы деревьев уютно прижимались к маленьким деревушкам с соломенными крышами; рисовые поля были ярко-нефритово-зеленого цвета и уложены так аккуратно, как узоры в головоломке. Это казалось сценой мира и красоты.


И все же я знал свою страну достаточно хорошо, чтобы понимать, что, если бы я мог опуститься посреди этой прекрасной земли, я нашел бы ручьи загрязненными, берега реки заставленными маленькими жалкими лодками, покрытыми циновками, единственными домами миллионов несчастных, недоедающих обитателей воды. Деревни под деревьями были бы переполнены и грязны от мух и мусора, гниющего на солнце, а вездесущие желтые псы зарычали бы при моем появлении. Там, со всем этим сладким воздухом, бесплатным для всех, дома были бы маленькими, без окон и такими же темными внутри, как пещеры. Дети были бы грязными и неопрятными, а их носы были бы невыразимы, потому что они всегда такие! Нигде ни цветка, ни единого пятнышка красоты, созданного человеком, чтобы развеять уныние жизни. Даже клочки земли перед коттеджами превратились бы в гумно, твердое и сверкающее на солнце. Бедность? Отчасти, конечно, но часто также лень и невежество.


Где же тогда красота Китая? Во всяком случае, не на поверхности вещей. Но я жду своего часа. Ибо она здесь.


Некоторые из редчайших в мире образцов красоты я нашел в этой старой стране, такой сдержанной, такой ленивой на протяжении веков, такой безразличной к тому, что о ней думает мир.


Китай не выражает себя в выставочных местах. Даже в Пекине, который является родиной всех туристов на Дальнем Востоке, то, что человек видит, не является выставочными местами. Запретный город, Храм Неба, Храм Ламы — эти и множество других медленно создавались из жизни людей, для самих людей, изначально не думая о глазах туристов и долларах. Действительно, на протяжении десятилетий ни за какие деньги нельзя было хотя бы мельком взглянуть на них.


Китайцы, естественно, имеют слабое представление о выставках и рекламе. Зайдите в любой из больших магазинов шелка в Ханчжоу, и вы найдете благопристойный, темный, тихий интерьер, с полками, уставленными аккуратно сложенными упаковками, на каждой из которых симметрично расположен ценник. Здесь нет подставок с великолепными атласными тканями, искусно сложенными, чтобы переливаться на свету и привлекать покупателя. Но подходит продавец, и когда вы высказываете свои пожелания, он небрежно выбирает с полдюжины упаковок с полок и срывает бумажные обертки. Внезапно перед твоими глазами вспыхивает великолепие тканей’ из которых сшиты одежды королей. Парча из атласа и бархата, шелк изумительного блеска и тонкости оттенков сгрудились перед вами в ошеломляющем беспорядке. Это похоже на толпу бабочек великолепных оттенков, выпущенных из тусклых коконов. Вы делаете свой выбор, и вся слава снова скрывается во тьме.


Это Китай.


Ее красота - это красота старых вещей, старых мест, тщательно созданных с помощью самых возвышенных мыслей и художественных усилий поколений аристократов, а теперь, как и их владельцы, постепенно приходящих в упадок.


За этой высокой стеной, которая нависает над улицами такая серая и зловещая, можно ступить, если у вас есть подходящий ключ, в уютный внутренний двор, вымощенный большими квадратными старыми плитками, стертыми ногами за сотни веков. Там есть корявая сосна, пруд с золотыми рыбками, резное каменное сиденье, на котором восседает седовласый дедушка, величественный и спокойный, как старый Будда, в своем одеянии из кремового шелка. В своей бледной, иссохшей руке он держит длинную трубку из полированного черного дерева с серебряным наконечником. Если вы его друг, он встанет с глубокими поклонами и с безупречной вежливостью сопроводит вас в зал для гостей. Там, в высоком кресле из резного тикового дерева, вы можете потягивать его знаменитый чай и восхищаться старинными картинами, развешанными в шелковых свитках по стенам, и медитировать на потолочные балки ручной работы, расположенные на высоте тридцати футов. Красота, красота повсюду, величественная и сдержанная с возрастом.


Я представляю себе большой темный гостевой зал в храме, выходящий окнами в крошечный солнечный дворик, где из выцветшего серого кирпича построена терраса с пионами. Здесь каждую весну распускаются огромные розовые побеги, и когда я приезжаю туда в мае, солнечный свет льется на пионы глубокого оттенка, сияющие красным и темно-розовым цветами, а в центре - кремовые с золотыми сердцевинами. Терраса продуманно расположена так, что гостям необходимо смотреть на нее из полумрака интерьера. Какие слова можно было бы произнести, какие мысли сформировать в таком месте, кроме тех, что отличаются чистейшей красотой!


Здесь есть старинные картины, старинные вышивки, гончарные изделия, фарфор и латунь, бережно спрятанные семьями, которые владели ими до того, как появилась мысль об Америке; действительно, возможно, им столько же лет, сколько сокровищам фараона — кто знает?


Одна из печальных особенностей нынешних перемен в Китае заключается в том, что либо бедность, либо беспечная, невежественная молодежь узнает денежную ценность вещей, которые на самом деле слишком ценны для любой продажи; вещей, которые из-за своей абсолютной красоты слишком велики, чтобы принадлежать какому-либо человеку, и которыми должна благоговейно владеть нация. Но их время понимания еще не пришло.


Действительно, не последним из преступлений, совершенных против Китая зарубежными странами, было разграбление нетерпеливыми искателями редкостей, путешественниками по миру и коммерческими фирмами ее магазинов красоты. На самом деле это было ограбление невежественных, ибо она не знала, что то, что она рассчитывала продать за тридцать сребреников, на самом деле вообще не может быть продано.


Более того, содрогаешься от той грубой стадии, через которую, кажется, проходят так много современных молодых китайцев. Конечно, неизбежно, что в своем недоверии и отрицании прошлого они, по-видимому, должны отказаться от непревзойденного искусства старого Фарфора и броситься покупать и развешивать на своих стенах множество дешевых пошлостей Запада. Действительно, для тех из нас, кто видит, как уходит многое из того, что было характерно для страны, которую мы любили, это стало острым вопросом: кто должен сохранить древние красоты Китая? Например, при всей деградации, которая, несомненно, последовала за идолопоклонством, должны ли мы, наряду со всем этим, утратить изысканные изгибы храмовой архитектуры?


И все же временами я испытываю утешение. Среди всех этих любящих красоту предков должно быть несколько человек, для которых стремление к красоте - главная страсть, и которые передадут ее в более спокойные времена.


На днях я был в студии известного современного китайского художника. Мое сердце опускалось все ниже и ниже, когда я проходила мимо копий плакатов со старомодными девушками Гибсона, с аляповатыми солнцами, садящимися в океан отвратительного цвета — десятки изображений маслом. Но далеко в одном углу я нашла немного акварели. На ней была изображена всего лишь деревенская улица, туманно-голубая под внезапным дождем летним вечером. Поперек нее падали косые линии бледно-серебристого цвета. Из окон уютных домов лился тусклый свет свечей, и одинокая мужская фигура под бумажным зонтиком шла по улице, отбрасывая колеблющуюся тень на блестящие мокрые камни.


Я повернулся к художнику и сказал: “Это лучшее из всех”.


Его лицо просветлело.


“Ты так думаешь? Я тоже. Это картина моей деревенской улицы, какой я видела ее много раз. Но, ”к сожалению“, я нарисовала ее для удовольствия. Это не будет продаваться ”.


Однако, если я действительно могу найти какой-то недостаток в красоте Китая, то это то, что он слишком уединенный, слишком сдержанный. Это недостаточно проникает в самые сокровенные уголки людей, которым это принадлежит. Это слишком долго хранилось в изолированных семейных или религиозных группах. Знание ценности красоты было утаено от многих, кто страдал от ее недостатка. Более бедным и невежественным классам на протяжении веков позволялось расти и умирать в полном безразличии ко всем тонким и необходимым влияниям, которые проистекают от по сути прекрасного. Возможность стремиться к красоте была в слишком большой степени прерогативой богатых и праздных. Следовательно, бедный человек думает об этом только как об одном из развлечений богатых и, следовательно, невозможном для него.


Что нужно среднему китайцу, так это глаз, образованный, чтобы видеть красоту, которая повсюду вокруг него ждет своего освобождения. Когда однажды он осознает значение красоты и осознает, что она заключается вовсе не в отвратительной литографии, за которую он должен заплатить непомерно высокую цену в сорок центов; что она заключается даже не исключительно в бесценных вещах богатых; но что она находится на его дворе, ожидая освобождения от небрежной грязи и ленивой неопрятности, новый дух разгуливает по стране.


В любом случае, я знаю, что человек не может жить одним хлебом, и это то, что тысячи этих людей пытались сделать здесь, оказавшись в невыразимо тяжелых экономических условиях. Увидеть красоту свежего воздуха и природной прелести, познать радость солнечного света, струящегося по чистой воде, и изящество цветов — эти красоты, доступные для всех, - это то, в чем мы остро нуждаемся.


На днях я сказал об этом своему старому учителю китайского языка, и он ответил пословицей, которая звучит примерно так: “Когда житницы человека наполнены и его аппетит утолен, тогда пусть он наберется смелости подумать о духовных делах”.


Что, я полагаю, верно.


И все же я уверен, что садовник хорошо поужинал прошлой ночью, когда, пока я размышлял под бамбуком, он весело работал на лужайке. Пораженный непривычным светом, я взглянул вверх и снова был поражен закатным небом.


“О, смотрите!” Я позвал.


“Где — где?” закричал он, схватив мотыгу.


“Вот он, чудесный цвет!”


“Ах, это!” - воскликнул он с большим отвращением, снова наклоняясь к сорнякам. “Я подумал, когда ты так закричал, что это, должно быть, многоножка, ползущая по тебе!”


По правде говоря, я не верю, что любовь к красоте целиком основана на сытых интерьерах. Многие гурманы все еще остаются всего лишь гурманами. Кроме того, если бы пословица была правдой в целом, как бы я мог объяснить глухую старую миссис Ван, беднейшую из бедных маленьких вдовушек, которая усердно шьет весь день, чтобы приготовить миску риса, и все же у которой каким-то образом все лето на столе стоит цветок в разбитой бутылке, и которая плакала от восторга, когда я преподнес ей маленькую зеленую вазочку?


Или крошечная табачная лавка, чей жизнерадостный, беззубый старый владелец всегда нянчится с каким-нибудь растением в глиняном горшке? Или фермер за пределами моего участка, который позволяет множеству мальв стоять вокруг его дома, как им заблагорассудится? Или маленькие “дикие” уличные дети, которые иногда прижимаются лицом к моей калитке и выпрашивают букет?


Нет, я думаю, любовь к красоте ждет своего рождения в сердце каждого ребенка. Иногда суровые жизненные обстоятельства убивают ее, и это все равно навсегда. Но иногда это живет и набирает силу в тихой, медитативной душе мужчины или женщины, которые обнаруживают, что недостаточно жить во дворце и обедать даже с королями. Такие знают, что, в конце концов, они вечно неудовлетворены, пока каким-то образом не найдут красоту, в которой скрыт Бог.


У меня не было иллюзий относительно важности этих двух маленьких эссе, они были пустяками, но их принятие вызвало настроение счастья, и я начал всерьез писать о том, что должно было стать моим первым большим романом.


Для меня было естественно никому не рассказывать о романе. Это не было секретностью, потому что, если бы было кому рассказать, я бы обязательно рассказал, но у меня не было друзей на этом уровне. Друзей у меня было предостаточно, и они всегда были, но я давно научился встречать их там, где они есть. И у меня не было друзей или родственников, с которыми я мог бы поговорить о своем творчестве, и мне не приходило в голову, что это странно или даже лишение. Я давно привык жить во многих особняках.


Тем временем я также наслаждался совершенно другой жизнью. Прежде всего, это были мой дом и сад. Хотя я могу жить где угодно, быть богатым или бедным с равным принятием, у меня должна быть обстановка, и если ее нет, я ее создаю. Поэтому я подчинил себе слишком большой и несколько некрасивый дом из серого кирпича, в котором я жил, и в пределах небольшой суммы денег я сделал так, как меня учила моя мать, и создал столько красоты, сколько мог. В саду было много цветов, и хорошо продуманная мебель из дешевых материалов могла бы быть с подушкой из недорогих, но красивых китайских материалов. От плетения и ротанга я устал, но примерно в то же время китайцы ткали cash string - тонкую ткань из травы на прочных бамбуковых каркасах, и такие стулья были удобными и прочными. Старинные китайские столики из черного дерева можно было купить недорого, а в китайских магазинах всегда были изящные и красивые чаши и вазы. Однажды в шелковом магазине я нашла ярды выцветшего шелка по выгодной цене, купила его для штор и покрасила в разные цвета. Рогожные коврики на полу получился хороший эффект, а солнечный свет и цветы довершили остальное. Я наслаждался всем процессом и часто думал про себя, что если бы я не хотел писать книги, я бы с удовольствием строил дома и украшал их. Но мне тоже нравится готовить, и мои дети знают, что если бы я больше всего на свете не хотела писать книги, я была бы поваром в большой семье, возможно, в приюте, и готовила бы вкусные блюда для всех. Но есть много людей, которыми я хотел бы быть — например, опять же, скульптором, — если бы я не хотел писать книги. Мне повезло, что мне не пришлось принимать такое решение. Когда-то я написал роман о женщине-скульпторе под названием "Это гордое сердце", и там, я полагаю, странным образом, присущим писателям, я осуществил мечту.


Моя жизнь в моем северном городке была действительно простой по сравнению с той, которую я вел сейчас. Я преподавал не только в христианском университете, но и в провинциальном, и поэтому у меня были две совершенно разные группы студентов. Молодые люди в христианском университете были сыновьями христиан и получали стипендии, или они были сыновьями богатых, которые могли позволить себе платить значительную плату за обучение. Все они, по крайней мере, довольно хорошо понимали английский, и обычно они были выходцами из портовых городов и были несколько космополитичны и, конечно, консервативны в своем семейном происхождении. Студенты Национального университета, с другой стороны, почти все были бедны, плохо знали английский и не платили за обучение. Большинство из них почти ничего не ели и носили что-то вроде синей хлопчатобумажной одежды, позже известной как униформа Сунь Ятсена. Зимой в них было ужасно холодно, и мне тоже, потому что у нас в зданиях не было отопления, и когда были разбиты оконные стекла, их не заменили, тогда как в Христианском университете все было в полном порядке, и у нас было центральное отопление и много комфорта. И все же мне гораздо больше нравилась моя работа в провинциальном университете, потому что там мои студенты отчаянно хотели учиться, они с нетерпением ждали моего приезда и пытались удержать меня от ухода в конце наших занятий. Их английский был почти неразборчив, и если бы я не говорил по-китайски, я не смог бы их научить. Тем не менее, они стремились говорить по-английски, и поэтому мы изо всех сил продвигались вперед. Это были молодые мужчины и женщины, думающие, вопрошающие и живые, и я научился у них гораздо большему, чем у учтивых и уступчивых студентов-мужчин в христианском университете. Я ушел замерзший, с холодом в теле, но с теплом в сердце и воодушевленный разумом, потому что между мной и этими нетерпеливыми молодыми студентами, так плохо одетыми и плохо накормленными, не было преград. Они хотели поговорить обо всем на свете, и мы поговорили. Даже сейчас я получаю письма от некоторых, кто избежал коммунизма, хотя большинство из них погибли в войнах и революциях, которые захлестнули всех нас.


В те дни Сунь Ятсен был еще жив и все еще работал над объединением страны, но он находился в уединении на юге. В Нанкине мы жили при военачальнике Сунь Чуань-фане, темпераментном человеке моложе большинства военачальников, которые разделили страну на части, и в некотором смысле менее деспотичном, но все же он был военачальником. Однако нас никто не беспокоил, если только наш военачальник не вступал в битву с каким-нибудь соседним военачальником, и период того, что исторически называется фрагментацией, казался китайцам и мне вполне естественным. Китай, как я уже говорил, всегда подвергался фрагментации при военачальниках в периоды между династиями, и люди, как обычно, были терпеливы и ждали, когда все наладится само собой. Не будучи религиозными, обычные китайцы имели смутную веру в Небеса и верили, что ничто не может преуспеть без их воли. Это означало, что тот, кто в конечном итоге примет руководство страной, будет лучшим по замыслу Небес. Тем временем семейная жизнь шла своим чередом, центром и сердцевиной нации, как это было всегда, и наш повелитель войны не вмешивался в наши дела.


Меня никогда не интересовала политика, но мысли мужчин и женщин, и поэтому я продолжал глубоко интересоваться литературной революцией. К 1920 году разговорный язык стал общепринятым письменным языком нового времени. Вопрос заключался в том, могут ли настоящие литературные произведения быть написаны на народном языке? Ученые старшего поколения все еще настаивали на том, что он никогда не мог выражать намекающие значения, как это делал вэньли, или классический стиль письма. Молодые ученые, получившие западное образование, должны были доказать, что это возможно. До сих пор это использовалось только для написания журналов и газет. И здесь Ху Ши был лидером новой школы, поскольку теперь он начал писать свой монументальный труд "Очерк истории китайской философии". Увы, она так и не была закончена, но первый том еще раз доказал, что китайский разговорный язык также может быть прекрасным ясным и изящным письменным языком, гибким и живым, выражающим самый глубокий смысл и мысль.


Как только Ху Ши продемонстрировал ценность нового письменного языка, молодые китайские писатели поспешили последовать его примеру, и в печать попала масса экспериментальных материалов. Должен признаться, большая часть из них была плохой, и для этого печального факта было достаточно причин. Молодые китайцы, которые называли себя современными, горели невыясненными эмоциями, бунтарскими и амбициозными, но на самом деле им по-прежнему нечего было сказать. Они слишком резко оторвались от своих традиционных корней и слишком быстро и поверхностно освоились в западных культурах. Было неизбежно, что когда они начинали писать, они писали подражательно, и поскольку они отказывались подражать своим собственным литературным деятелям великого китайского прошлого, они подражали западным писателям, которые были для них чужды, несмотря на их решимость быть современными, или западными. На самом деле не было современных китайцев, были только вестернизированные китайцы. Как утомительно было в те дни открывать один хваленый китайский роман за другим только для того, чтобы обнаружить, что все это было практически плагиатом с западного романа! Какое разочарование - пойти в новый современный театр, посмотреть с нетерпением ожидаемую пьесу известного молодого китайского драматурга и обнаружить, что это пьеса Юджина О'Нила, едва замаскированная китайскими названиями!


Поскольку оригинальных работ было мало, было неизбежно, что большая часть излияний новых авторов вскоре превратилась в литературную критику друг друга и западных книг, а также в мелкую чушь, которая тоже была. Печали Вертера Гете были романом, который, казалось, соответствовал настроению большинства молодых китайцев, и в моих попытках понять их я прочитал сотни китайских “Печалей.” Это стало смешным, и все же эти молодые мужчины и женщины были настолько серьезны, что никто не осмеливался смеяться. Даже вошло в моду подражать западным поэтам лично, и один красивый, довольно выдающийся и, безусловно, всеми любимый молодой поэт гордился тем, что его называли “Китайским Шелли”. Раньше он часами сидел в моей гостиной и говорил, размахивая своими красивыми руками в изысканных и описательных жестах, до сих пор, когда я думаю о нем, я сначала вижу его руки. Он был северным китайцем, высоким и классически красивым внешне, а его руки были большими, идеальной формы и гладкими, как руки женщины, и, я уверен, не были причастны ни к какому настоящему ручному труду. Наши молодые китайские ученые поддерживали старые традиции по крайней мере в одном отношении. Они вообще не занимались физической работой. Мне грустно говорить, что наш китаец Шелли умер молодым, потому что у него была своего рода собственная сила, и если бы он перерос фазу Шелли, он мог бы стать самим собой. Но в своем желании иметь крылья он одним из первых пересел на самолеты и погиб в результате несчастного случая.


Однако отвратительный романтизм постепенно очистился, и сильнейшие умы начали возвращаться к своему народу. Чжоу Шужэнь, или “Лу Хс üн”, как он себя называл, был, возможно, первым, кто понял, что, хотя его вдохновение могло прийти через западную литературу, все же он мог избежать подражательности, только если бы применил свои недавно обретенные эмоции к своему собственному народу. Так он начал писать зарисовки, рассказы и, наконец, романы о простых повседневных людях. Куо Мо-чжоу стал моим любимым, несмотря на цинизм, который иногда был только разрушительным. Я думаю об этом блестящем уме, чьей привычкой была предельная откровенность, а страстью - правдивость, и мне интересно, как он может жить так, как живет сейчас, при коммунистическом правительстве в своей стране. Интересно, заставил ли он себя замолчать, или он поддался, как и другие, написанию экстравагантных рассказов о судорожном и, несомненно, вынужденном поклонении новым Магам? И я с трудом могу поверить, что Тин Лин и Пин Синь изменились, эти две бесстрашные женщины-писательницы, которыми я так гордился. Но кто может мне сказать? Это другой мир, тот, который я не знаю. Сейчас бесполезно перечислять имена всех храбрых молодых китайских мужчин и женщин, которые руководили пробуждающимися умами своих соотечественников и которые либо мертвы, либо при жизни, отрезанные от наших знаний нынешним разделом земного шара. Что я помню, так это то, что они стали для меня самым ясным зеркалом мира, который мы тогда разделяли, и благодаря им и их книгам я понял то, что иначе могло бы быть необъяснимым.


Показательно, что их книги были короткими. Даже их романы были короткими, как будто у них не было времени на создание длинных книг. Каждый новый всплеск эмоций, каждое новое восприятие были спешно перенесены в книгу, и едва оставалось время написать одно, как требовалось другое. Появились издательства, и книжные прилавки в моем городе были переполнены дешевыми маленькими томиками в бумажных обложках. Я мог бы купить полную корзину за доллар или около того и читать целыми днями, и эта щедрая еда с тех пор сделала меня нетерпимым к дорогим книгам. Я никогда не испытываю большего удовольствия , чем когда знаю, что мою книгу можно купить за пятьдесят центов или, что еще лучше, за двадцать пять. Ни один человек не может быть образованным или даже культивированным, пока книги не станут достаточно дешевыми, чтобы их мог купить каждый.


Был один интересный аспект литературной революции, который оказал длительное влияние на современное китайское сознание. В попытке отвергнуть всю конфуцианскую традицию эти молодые современные писатели стали предельно откровенными и полностью отказались от старых моралистических эссе прошлого. Я полагаю, что восстание против Конфуция, ставшее частью первой тенденции к коммунизму, началось с этой непобедимой решимости молодежи отказаться от всех претензий на нравственность, потому что старшие казались им такими лицемерами. Они начали раскрывать себя в самых сокровенных настроениях своего разума, и они упивались описаниями и декларациями о себе, своих чувствах и своих действиях, которые до глубины души потрясали их родителей и старших родственников. И все же это был терапевтический процесс. Их так долго обучали моралистическим шаблонам прошлого, что это было почти так, как если бы они теперь чувствовали себя вынужденными сорвать с себя одежду и ходить по улицам голыми. Интересно сравнить их яростное отрицание Конфуция с коммунистическим неприятием религии, ибо действительно Конфуций, хотя он и был философ, а не священник, сформировал китайское общество и потомство с точки зрения этики, религиозной и нравственной по своему воздействию. Боюсь, пройдет немало времени, прежде чем равновесие будет восстановлено, и китайцы снова поймут, сколь многим они обязаны Конфуцию, их величайшей фигуре. И все же не следует предполагать, что это восстание было против этики или морали как таковых — совсем наоборот. Конфуцианство стало почти полностью поверхностным по прошествии многих веков, его мораль слишком часто была просто притворством, и разгневанная молодежь восстала против этих качеств в их старейшины и в своем бунте они тоже выбросили Конфуция из окна. Коррупция и лицемерие православной церкви в России также были понятными причинами жестокости этого бунта против религии. Ибо душа человека рождается свежей в каждом ребенке, и у каждого создания есть возраст, если только он не унижен слишком рано, когда на какое-то время он ясно видит разницу между правдой и ложью, и лицемерие приводит его в ярость. Он не может простить тех, кто должен быть правдивым, а вместо этого оказывается лжецом. Я верю, что эта ярость является первой причиной революций на протяжении всей истории.


Я должен сказать здесь об удивительном месте газет в литературной революции. Когда я был ребенком, у нас были только английские газеты для чтения, которые печатались в Шанхае. Мой отец читал "Китайскую императорскую газету", когда мог ее достать, но там почти ничего не было, кроме придворных новостей. Помимо этого он читал стенгазеты, которые были просто бюллетенями, наклеенными на стены возле городских ворот. Однако теперь газеты, созданные по образцу западных, появлялись в каждом крупном городе, а поскольку разговорный язык был также признанным письменным языком, их было легко читать. Результатом этого стало то, что грамотные люди начали читать газеты и рассказывали о новостях тем, кто не умел читать. В переполненной чайной стало обычным делом, когда один мужчина читал газету вслух десятку или больше мужчин, которые никогда не учились читать. Действительно, пока литературная революция не придала этому значения, чтение было роскошным времяпрепровождением, и практичный человек не нуждался в таком эзотерическом навыке. Однако теперь, когда газеты печатались на народном языке, чтобы можно было понимать и прочитанное, каждый мужчина хотел уметь читать, и стремление к этому означает распространение знаний даже на женщин. В те дни я была тронута до глубины души, видя, как пожилые женщины, а также молодые, стремятся выучить несколько иероглифов, чтобы почувствовать и сказать, что они умеют читать. Газеты часто были ненадежными и предвзятыми, но, по крайней мере, можно было узнать китайскую точку зрения на события и интересы. Некоторые из этих газет выпускались самими авторами, точно так же, как многие молодые издательские компании были просто группами авторов, но от этого они не становились менее ценными. Я помню, писатели постоянно организовывались в общества и клубы, и мне казалось, что они впустую тратили свою энергию на разногласия в своих газетах и журналах. И все же я мог чувствовать растущее чувство большего единства между ними, несмотря на их разногласия, и я боялся. Тотальная революция была впереди яснее, чем когда-либо, и я не мог различить ее форму. Действительно, возмущение в умах молодых китайцев, выраженное в новых публикациях, несомненно, привело к тому, что они безудержно ринулись к какому-то насилию, и пожилые люди становились все более и более сбитыми с толку, наблюдая за своими сыновьями и дочерьми, которых они больше не могли контролировать. Если отец не мог процитировать Конфуция, не увидев, как его сын вспыхивает презрением, то к кому он мог обратиться за помощью?


Общественное презрение молодежи было вызвано не только их собственными традициями. Первая слепая и романтическая привязанность к западным литературным деятелям угасла после окончания Первой мировой войны и возникло всеобщее разочарование. Какую ценность представляли даже западные культуры, спрашивали молодые китайцы в передовицах газет и "аргументах", если западные народы сталкивались в кровопролитных и разрушительных войнах, таких же жестоких и нецивилизованных, как битвы дикарей? Теперь они заявляли, что не в Европе можно найти идеалы, к которым стремился китайский народ, но если не в Европе, то где?


Словно в ответ, русская революция разразилась в конце Первой мировой войны на волне грубого и опасного идеализма. В России, на глазах у молодых китайцев, молодые интеллектуалы, такие же, как они сами, объявили крестьян своими союзниками и силой совместного восстания свергли традиционное правительство в надежде сформировать новую культуру и жизнь. “Феодализму”, также любимому дьяволу китайских современных писателей и мыслителей, пришел конец, а вместе с ним, как заявили российские коммунисты, “капиталистическому империализму.”Как я устал от этих слов, выкрикиваемых детьми на улицах, как они обычно кричали “иностранный дьявол”, когда мимо проходили белые мужчина или женщина! “Та Тао Ти Куо Чу И” “Долой империализм!” Дети думали, что это проклятие, и молодые люди воспламеняли себя ненавистью, которая в нем содержалась. Что это означало, осмелюсь предположить, мало кто из них знал, но у них было смутное представление о том, что все бедные в России теперь богаты и что богатые выполняют грязную работу на городских улицах и сельских полях.


Они утвердились в этой вере, поскольку с тех пор, как большевики пришли к власти в России, сотни жалких белых русских беженцев устремились на юг, в Китай, и осели в портовых городах. Даже когда я жил в Наньхоу, я знал их. Иногда раздавался стук в дверь, и когда я шел открывать, я видел на пороге печальную маленькую группу мужчин и женщин, возможно, тоже детей, аристократов из России, которые были изгнанниками. Они были сбиты с толку и потеряны, и все же, даже когда они просили милостыню, они выказывали гордое недовольство тем, что им давали. “У вас нет обуви получше этой?” - спрашивали они или безутешно разглядывали платье или костюм. Всю их жизнь им служили и о них заботились, и теперь это был дурной сон, что их великолепные дома и легкий комфорт исчезли навсегда.


Молодые китайцы ликовали, видя, как богатые белые люди так низко пали, но старые китайцы обычно были добры, понимая, возможно, предзнаменование того, что они видели. Я помню, как однажды в северной стране, где я гостил в богатом доме, очень древнем и знаменитом, старая бабушка однажды вывела меня за большие резные ворота и, показав мне глубокую канаву, сказала:


“Там мне дважды приходилось прятаться, один раз с моими родителями, когда крестьяне на нашей земле отвернулись от нас, и еще раз, когда мои собственные дети были маленькими”.


Ее старый указательный палец с длинным изогнутым ногтем не дрожал, когда она продолжала указывать. “И там, ” продолжала она, “ снова будут прятаться дети моих детей, потому что бедные всегда против богатых”.


Ну что ж, итак, эти белые русские аристократы просочились через китайские города. Они жили в бедности, болели и умирали, а их прекрасные дочери нанимались партнершами по танцам в дешевых кафе Шанхая и Тяньцзиня, и современные молодые китайцы учились у них танго и фокстроту, в то время как высокие красивые белые русские мальчики становились шоферами и телохранителями военачальников и богатых китайских торговцев, защищая их жизни и оберегая их детей от похищения, когда те ходили в дорогие частные школы. Тем временем китайские революционеры говорили, что красные русские были единственным народом в мире, который был достаточно храбр, чтобы восстать и отобрать землю у землевладельцев и коррумпированных правителей, свергнуть старые суеверные религии и вместо Бога основать науку. Современные молодые умы в Китае в те дни экстравагантно восхищались Россией, и ей стало некомфортно быть простой американкой, которой не нравилось то, что она слышала о коммунизме и его деяниях.


Признаюсь, была какая-то причина для такого всплеска интереса к русской революции, хотя те из нас, кто знал историю, слишком хорошо помнили древнее стремление России к Китаю. Молодые китайцы, однако, были столь же нетерпеливы к урокам истории, как и наши молодые американцы, и они обращали внимание только на то, что происходило в их жизни и, следовательно, в пределах их собственных знаний. Подобно гадеринским свиньям, их нельзя было удержать от стремления к собственному уничтожению.


Это подводит меня ко второй монументальной дате того десятилетия между 1920 и 1930 годами. И снова это дата смерти. В 1925 году Сунь Ятсен умер в Пекине от рака печени. Он отправился туда в надежде, что наконец сможет объединить страну с помощью успешного военачальника Фэн И ü-сяна, этой дородной, гигантской, полушутливой фигуры, которая покорила, по крайней мере временно, других северных военачальников, а затем внезапно провозгласила себя сторонницей республиканской формы правления и пригласила революционного лидера приехать и помочь ему. Увы, прежде чем встреча смогла принести плоды, Сун Йет-сен был мертв.


История этого человека рассказывалась много раз, и, конечно, нет необходимости рассказывать ее здесь снова. По-своему Сунь Ятсен был для меня такой же обособленной фигурой, какой когда-то была Старая императрица, но романтические элементы были совершенно иными. Сан был типичным продуктом христианских школ, хотя и не был средним человеком, по крайней мере, в жизненной энергии своего бескорыстного идеализма. И все же ни один великий человек не появляется как одинокая звезда, не имеющая отношения к тому, что было раньше, и в одиночку Сунь Ятсен никогда не смог бы достичь того, что он сделал за свою короткую жизнь. Он был на гребне волны революции, а такая волна - это всегда подъем глубокой волны человеческих событий, и сами христианские миссионеры продолжали увеличивать эту волну, сами не зная, что они делают. Это были мужчины и женщины с единым умом и одной целью, и когда по прошествии ста лет христианство, казалось, все еще не пустило корней в просторах китайской жизни, они попытались выяснить, почему это было. Они решили, что причина их неудачи заключалась не столько в силе других религий, сколько во всей китайской культуре, которая была такой сильной, такой тесно связанной, такой были едины в том, что это должно было быть атаковано в самых его основах. Поэтому они атаковали это, и во многом таким же образом, каким современные коммунисты атакуют это снова. Миссионеры открыли школы, и они учили китайских детей тому, что их собственные религии были суевериями, и что их старшим не следует повиноваться перед христианским Богом, ибо этот Бог был единственным истинным Богом. Они подкрепляли эти учения практическими преимуществами западной жизни, такими как больницы, современная медицина, помощь голодающим, развязанные ноги для девочек, свободный выбор партнеров в браке. Влияние этих идей было потрясающим и радикальным.


Как и миссионеры, Сунь Ятсен был одновременно христианином и реалистом. То есть он молился и иногда получал то, что хотел. Когда у него ничего не получалось, он шел работать на себя. Тем не менее, он был многим обязан иностранной религии. Это было больше, чем образование, это была яростная преданность делу на благо своего собственного народа посредством современных реформ. Он начинал не как бунтарь, а как христианин, желающий служить. Он повсюду видел нищету и несправедливость и хотел изменить то, что другие считали неизменным. Он выучился на врача и хирурга и основал успешную практику. Затем невыносимая медлительность выполнения его задачи одолела его. За всю жизнь непрерывного труда он смог помочь лишь нескольким людям из миллионов, которые нуждались в помощи. Только хорошее и современное правительство, заключил он, могло изменить его страну. Тогда он оставил свою профессию и провел свою жизнь в простой решимости свергнуть маньчжурское правительство и помочь своему народу создать другое, лучшее, при котором Китай мог бы стать сильным.


Оглядываться сейчас назад на этого бесхитростного человека - значит испытывать жалость, печаль и невольное восхищение. Он был человеком, который завоевал любовь всех, кто его знал, человеком доброты и непоколебимой честности - качеств, достаточно замечательных в наш развращенный век. О Сунь Ятсене никогда не распространялся дурной слух. Никто не подозревал его в накоплении богатств для себя. Китайцы давали ему деньги, куда бы он ни поехал, чтобы он мог помочь их стране, и никто не сомневался в его честности. Он собрал к себе людей, особенно молодых современных интеллектуалов, которым негде было найти работу, поскольку их традиционное место в государственном управлении больше не было открыто для них, поскольку, поскольку первые выпускники миссионерских школ не получали образования по традиционным предметам литературы, философии и истории, и им было отказано в правительственных должностях, было естественно, что они устремились к Сунь Ятсену, целью которого было свергнуть само правительство и установить республику по образцу Соединенных Штатов. Если бы он был успешным, его должности заняла бы молодежь с западным образованием.


И Сунь Ятсен приветствовал их дома и за границей. Одним из его дарований была страстная речь. Он был прирожденным оратором, ибо всегда верил, что то, что он говорил, было правдой, что то, о чем он мечтал, было возможно. По всему Китаю он создал революционные ячейки среди молодых интеллектуалов и оставался их лидером на протяжении многих лет борьбы, разочарований и поражений, которые слишком рано закончились смертью. История его жизни - это история посвященного, трагичного и одинокого человека, неудачника, надо сказать, поскольку оратор и революционный лидер редко, а возможно, и никогда, является организатором и человеком, способным воплотить в жизнь свои мечты.


Пока я пишу эти слова, осенний дождь тихо падает на холмы моей Пенсильвании. Озеро серое, а на его краю под желтеющими ивами цапля стоит на своем обычном месте на одной ноге, опустив голову. Прошли годы, но я отчетливо, как если бы это было сегодня утром, помню день, в который умер Сунь Ятсен. Он не был таким великим человеком, как Ганди, и иногда я думал, что его народ забыл его. Но когда он умер, они вспомнили его и все, о чем он мечтал для них, чего он не смог осуществить, и они оплакивали его. Кто теперь займет его место? Не было никого. Он стал Лениным для китайской революции. Люди рассказывали друг другу истории о нем, как он страдал, как он всегда был беден ради них, и они читали газеты, в которых подробно описывались его последние часы. Он выдохнул эти трагические слова— “Я думал, что приеду сюда, чтобы установить наше национальное единство и мир. Вместо этого я был поражен глупой болезнью, и теперь меня невозможно вылечить ... Жить или умереть не имеет значения для меня как личности, но то, что я не достиг всего, за что боролся столько лет, огорчает меня до глубины души…. Я пытался быть посланником Бога — помочь моему народу обрести равенство — и свободу. Вы, кто живете, стремитесь — претворять в жизнь — ”


В Китае ценятся последние слова хорошего человека. Они вырезаны на дереве и занесены в архивы. Но иностранный врач попросил Сунь Ятсена отдохнуть, и он ненадолго уснул. Когда он проснулся ранним вечером, его руки и ноги были холодными. И все же он прожил всю ночь, все еще цепляясь за свой сон. Они слышали, как он бормотал: “Мир — борьба - спасите мою страну” — Он умер утром. С ним была его молодая жена, и на ней остановился его последний взгляд.


Мы читали эти последние слова снова и снова, плакали и забыли, что он не смог сделать всего, о чем мечтал. То, что он сделал, - это отдал себя, и его фигура оставалась символом надежды. И все же, сейчас, когда я смотрю на американский пейзаж, я не могу не задуматься о качестве его влияния. Его доброта и честность остались неизменными, но мы знаем, что этих качеств, какими бы существенными они ни были, было недостаточно. Он слишком мало знал даже о своей собственной стране. Несмотря на его преданность своему народу, он был по сути необразованным человеком, и его невежество причиняло им боль. Он не разбирался в истории и, следовательно, не мог судить о своем времени. Когда Советская Россия одна предложила свою дружбу, он заявил, что отныне китайский народ должен смотреть именно на Россию.


Ибо после Первой мировой войны западные нации потеряли престиж в Китае, отчасти потому, что китайцы считали крупную войну доказательством морального разложения, а также потому, что они непосредственно пострадали от последствий. Императорская Япония, которая вступила в союз с так называемыми демократиями, захватила владения Германии в Китае и приступила к утверждению на материковой части Китая. Китайский народ был настолько возмущен, что китайский делегат в Женеве не осмелился подписать Версальский договор. К 1920 году русские коммунисты укрепили свою власть на территории России, а затем они предприняли умный и дальновидный ход. Они предложили отказаться от экстерриториальных прав в Китае и впредь относиться к Китаю как к уважаемому равному. Адольф Иоффе прибыл в качестве российского посланника в Пекин, чтобы сообщить новости, и, хотя иностранные послы проигнорировали его, китайские простые люди и интеллектуалы приветствовали его застольями и дружбой. Тем временем ни одна западная держава не обратила никакого внимания на призывы Сунь Ятсена о помощи. В 1921 году он перестал просить, вместо этого он встретился с Иоффе в Шанхае и там официально принял помощь Советской России. В Китае не было бы коммунистического правительства, сказал Сунь, поскольку он не верил, что коммунизм в советском понимании подходит его народу. Но националистическая партия приняла бы помощь Совета, позволила бы китайской коммунистической партии укрепиться и согласилась бы на ее сотрудничество. Эта партия уже была сформирована среди молодых интеллектуалов, а также среди китайских студентов во Франции. С помощью российских советников Гоминьдан, или националистическая партия, теперь была полностью реорганизована по коммунистическому образцу, с той же дисциплиной, теми же методами пропаганды и теми же безжалостными политическими комиссарами. Мы больше не слышали разговоров о демократии или республике. Вместо этого было принято, что в Китае должно быть установлено однопартийное правление и что будет установлен длительный период обучения, или “опеки над народом”.


Я помню, как глубоко я был обеспокоен, когда прочитал такие новости в китайских газетах. В английских газетах говорилось очень мало, и я не видел упоминания об этом в американских журналах и еженедельниках, которые приходили из Соединенных Штатов. Я не знал, почему я боялся, за исключением того, что я всегда чувствовал могущественную тень России. Я никогда не забывал наш визит туда перед революцией, когда неизбежный ход событий уже был зловещим, и я также не забывал пророчество моего отца о том, что из России придет то, что он назвал “Антихристом".”Я тоже не знал, что это значит, но в этих словах был свой ужас. И теперь другом должна была стать Россия, а не моя собственная страна, Америка! Как отчаянно я жаждал в те дни иметь голос, иметь возможность выкрикнуть и рассказать своему собственному народу, что происходит, и все же, что бы я сказал? И кто бы меня послушал?


Интересно знать, что в тот самый момент был некий молодой человек, сын зажиточного крестьянина, который работал ассистентом в библиотеке университета Чэнь Ту-сю в Пекине. Его звали Мао Цзэдун. А в Париже Чжоу Эньлай был членом первой китайской коммунистической группы студентов. Третий человек, Чу Дэ, сын богатого землевладельца и офицер армии повелителя войны, был в Германии, изучал современную военную науку, и там он тоже стал коммунистом. Что касается меня и моего дома, то, несмотря на мои страхи, у нас было еще два года странного покоя после смерти Сунь Ятсена.


Я не знаю, почему я не погрузился всем сердцем в свое собственное творчество в течение этих лет, за исключением того, что сами происходившие события помешали мне беспристрастно взглянуть на ситуацию, которая необходима писателю. Эти события происходили не только во внешнем мире, но и в моем доме. После рождения моего ребенка был краткий визит в Соединенные Штаты для получения определенной медицинской помощи, которую тогда нельзя было получить в Китае. Я провел несколько недель в больнице и еще несколько недель для восстановления сил в идиллической тишине простой фермы на севере Нью-Йорка, прежде чем снова поспешил обратно в Китай. После смерти моей матери также было необходимо устроить так, чтобы мой отец, которому тогда было семьдесят лет, переехал и жил со мной. Это значило гораздо больше, чем просто жить, поскольку он понятия не имел об отставке, и его работу пришлось перенести вместе с ним. Разрушение нашего старого дома со всеми его ассоциациями и обстановкой было печальной задачей, и новую жизнь для моего отца нужно было устроить самым деликатным и бережным образом, поскольку ему не приходило в голову, что он, возможно, не является главой ни одного дома, в котором он жил. Иллюзия не уменьшилась от того прискорбного факта, что он не как и его зять, и не стеснялся сообщать мне об этом в ходе продолжительной частной беседы "я тебе уже говорил", которую только моя растущая привязанность к нему и чувство юмора сделали терпимой. Однако я был воспитан с китайским чувством долга перед своими родителями, и это мне очень помогло. Никто не спорит со старшим поколением, никто не говорит слов или не ведет себя каким-либо образом, чтобы сделать родителей несчастными. Я могу вспомнить только один раз, когда я позволил своему случайному нетерпению ускользнуть от меня. Однажды жарким летним днем, когда солнце село, я открыла окна, чтобы впустить прохладный воздух приближающийся, но все еще далекий тайфун, чтобы сделать дом уютным, прежде чем нам пришлось закрыть все двери и окна от шторма. Как только я открыл одно окно, мой отец тихо последовал за мной и закрыл его, и, обнаружив это, я повернулся и сказал несколько укоризненных слов. Его мягким ответом было то, что ему стало холодно, когда он отдыхал на кушетке, а затем я услышала, как он повторил старые слова, которые он говорил моей матери, когда ее сильный характер брал верх. “О, не говори так!” Я не позволила ему зайти дальше “не надо”, несмотря на то, что вся моя совесть восстала против меня. Я подлетела к нему, обняла его, умоляла простить меня и пообещала, что окна будут закрыты. Это мелочь, и все же по сей день я хочу, чтобы этого никогда не происходило. Жизнь так прискорбно коротка, особенно годы с родителями, так коротки, что ни одной секундой нельзя злоупотреблять.


В те дни мой дом казался полным проблем, потому что, помимо растущих страхов за моего ребенка, у меня была необходимость помочь ее отцу найти свое собственное место и работу. Все еще было нелегко понять, как обучать китайцев сельскому хозяйству, и недостаточно было просто обучать американцев сельскому хозяйству по американским учебникам. Но чему еще можно было научить? Мне казалось очевидным, что невозможно научить тому, чего сам не знаешь, и однажды тревожным вечером, когда, казалось, не было решения этой проблемы, я предложил, что, возможно, самый мудрый план сначала я хотел бы узнать факты о китайском фермерстве и сельской жизни. Никогда не использовались анкеты по теме китайской фермерской экономики, и все же на факультете сельского хозяйства христианского университета было полно студентов, которые пришли учиться. Я, выросший среди китайских ферм и сельских жителей, осознал, как многому еще можно научиться и насколько далеки наши молодые китайские интеллектуалы от своей собственной сельской жизни. Сыновья фермеров не поступали в университеты, и студентами в лучшем случае были только сыновья землевладельцев. На самом деле почти все они были сыновьями богатых торговцев, профессоров колледжей или ученых. Они не только ничего не знали о жителях своей страны, они даже не знали, как с ними разговаривать или обращаться к ним. Моя кровь обычно закипала, когда неопытный молодой интеллектуал обращался к почтенному старому крестьянину со словами, эквивалентными “Эй, ты ...” Презрение интеллектуала к человеку, который работал своими руками, было гораздо сильнее в наших молодых китайских интеллектуалах и радикалах, чем это было во времена их отцов. Я испытывал страстное желание показать им , что крестьяне достойны уважения, что крестьяне не были невежественными, даже если они не умели читать и писать, ибо в своем знании жизни, в своей мудрости и философии они превосходили, по крайней мере, современных интеллектуалов и, несомненно, многих старых ученых.


Это желание побудило меня помочь, насколько я мог, проекту, который постепенно формировался сам по себе. Китайским студентам раздали анкеты о сельской жизни, которые они раздали китайским фермерам, и когда пришли ответы, материал был собран и систематизирован, а полученные результаты изложены в небольшой книге по экономике китайских ферм. Когда Чикагский университет опубликовал эту книгу, она привлекла внимание Института тихоокеанских отношений и стала началом более широкого и значимого исследования сельской жизни Китая.


Однако до того, как пришло это время, многое должно было произойти. Тихо живя в прекрасном старом Нанкине, у меня было глубокое и невысказанное предчувствие, что такое мирное существование не может продолжаться. Путешественники, книги и журналы разнесли по океану слухи о том, что сам Западный мир был потрясен катастрофой Мировой войны. Прежняя стабильная американская жизнь, которую я едва видел в свои недолгие годы учебы в колледже, больше не была такой, какой она была. Американцы ушли из мира, слишком тревожного, чтобы делиться им, и предприняли отчаянную попытку вернуться к тому, что они считали нормальной жизнью. Увы, именно они сами никогда больше не смогут стать нормальными, хотя они почти полностью вышли из Лиги Наций, за исключением некоторых ее технических и гуманитарных аспектов. Мой брат, например, проводил половину каждого года в Женеве в качестве советника по формированию международной службы общественного здравоохранения. Его собственный опыт в области национального общественного здравоохранения был успешным и заметным. Через него я узнал многое из того, что происходило в Лиге, даже после того, как она была подорвана отставкой Соединенных Штатов. Он, как и Вудро Вильсон, верил, что вывод войск был в худшем случае катастрофой, а в лучшем - всего лишь отсрочкой того, что однажды должно быть установлено, хотя бы исходя из здравого смысла, в совете сотрудничающих наций. Все это меня очень заинтересовало. Я так мало знаю о своей родной стране, что меня всегда восхищали сведения, которые я мог собрать, и я бесстыдно преследовал тех немногих американцев, которых я знал, которые были способны понять сложности Соединенных Штатов. И все же моя ежедневная забота по-прежнему была связана с Китаем, я держал себя в курсе каждого происходящего движения, и все более и более ясно я различал набирающую силу волну новой фазы давно продолжающейся революции. Странно вспоминать, что, несмотря на растущий страх, я занимался собой так, как будто повседневная жизнь, которой я жил, должна была быть вечной. Я засадила свои цветочные клумбы лилиями, живокостью и львиным зевом, а осенью часами любовалась такими хризантемами, которые наполняли мое сердце гордостью. Кусты гардении были моим летним наслаждением, и ранним утром аромат их белые цветы, раскрывающиеся подобно драгоценным камням на фоне насыщенной темно-зеленой листвы, действительно могли пробудить меня ото сна. Как часто я тогда выглядывал из своих открытых окон и видел других женщин, которые разделяли мое сокровище! Мои китайские соседи, наполовину пристыженные, не смогли устоять перед искушением прокрасться через калитку, прежде чем я спущусь вниз, и нарвать каждому по нескольку цветков для прически. Аромат гардении, казалось, опьянял их удовольствием, и хотя они знали, что я не возражаю против их прихода, они были осторожны, не зная, что я наблюдаю, срывать цветы, которые росли под листьями, так что на поверхности кусты казались все еще в полном цвету. Они молча срывали, каждый втыкал по три-четыре цветка в узел ее гладко намасленных черных волос, а затем так же бесшумно, как и пришли, снова ускользали, и так продолжалось год за годом. Они, конечно, знали, что я знал, но они знали также, что я ни за что не позволил бы им узнать, что я знал, и поэтому удобства были соблюдены.


И все же, полагаю, я каким-то образом осознал, что прекрасная спокойная жизнь не могла продолжаться вечно, потому что внутри меня было неспокойно. Я больше не ездил в Кулинг, терпя невыносимую жару летних месяцев, потому что хотел быть среди людей, следить за происходящим, продолжать дружбу и свое учение. Колледжи закрылись, но по вечерам я преподавал английскую литературу группе молодых людей, занимающихся бизнесом и искусством, и от них я узнал многое из того, о чем думали эти люди. Они тоже были охвачены тем же едва уловимым страхом, и мы говорили приглушенными голосами, сидя на открытом воздухе, чтобы уловить первое дуновение ночного ветра. Лужайка была двухуровневой, но мы сидели на верхнем, чтобы видеть поверх стены комплекса. Я навсегда запомнил звезды тех мягких темных летних ночей, такие сочные, огромные и золотистые. Мы сидели в кругу, как в небесном театре, и ждали, когда луна взойдет в свое время, и она взойдет огромная и величественная над пагодой за стеной, и о чем бы мы ни говорили, мы замолкали, наблюдая за этим величественным появлением.


Ах, но сотня мелких воспоминаний захлестывает меня, ни одно из них не имеет никакого отношения ко мне, потому что в те дни я не жил внутри себя, во мне, возможно, не было ничего, кроме печали, и этого нужно избегать. Но я помню розы, цветущие сотнями, потому что садовник каждый день засыпал их корни ночной почвой, человеческой ночной почвой, которая является лучшим удобрением в мире. Мне по сей день больно сознавать, что чудесные сокровища ночной почвы из наших великих городов не используются. Несколько лет назад я посетил выставку на Центральном вокзале Нью-Йорка и увидел там модель городского метро. Какой ужас обнаружить, что все бесценные отходы были разделены на чистую воду и остаточные продукты, воду для слива в реку, а драгоценные твердые вещества, питательные вещества земли, вывезены в море на баржах и там выброшены! Я ушел, совершенно сбитый с толку такой глупостью.


В разгар одного из таких долгожданных летних месяцев в Нанкине я также помню странный отвратительный запах, который поднимался над стеной компаунда, и я предположил, что это слишком свежая почва, нанесенная ночью. Но нет, это продолжалось день и ночь, пока, наконец, я не справился у соседа, и мне сказали, что тело мужчины лежит мертвое и разлагается среди камышей на краю пруда. Он был любовником женщины, пока ее муж был в отъезде, а когда муж вернулся, его обнаружили. Муж убил и жену, и любовника, но похоронил свою жену и выбросил тело любовника в камыш. Оно лежало там, и никто не забрал его, хотя семья влюбленного знала, что оно там. Преступление заслуживало наказания в те дни, когда мужчины и женщины все еще должны были подчиняться древним законам семьи. Собаки, я полагаю, тогда убирали мусор, потому что через несколько дней вони больше не было. И нужно понимать, насколько суровым было то правосудие и как молодые люди были напуганы такой судьбой, насколько они были напуганы больше, чем, кажется, их заставляют газетные заголовки и телевизионные судебные процессы в наши дни.


Осенью другие белые люди, которые уехали на лето, снова вернулись, и университеты открылись, и студенты вернулись в потоке молодости и искренности. В те дни молодежь не была гомосексуалистом, уж точно не те, кто ходил в колледжи. Я думаю, они чувствовали тяжесть будущего на себе и были слишком серьезны и склонны к спорам. Если кто-то хотел веселья, он должен был найти его на улицах и в полях, и там я его нашел. Я любил выезжать за город и проводить часы и дни среди деревенских жителей которые не боялись будущего, потому что они через многое прошли в прошлом. И особенно я все еще люблю ночные городские улицы, старые извилистые мощеные улочки Нанкина, вдоль которых выстроились маленькие магазинчики, все открытые и показывающие при мерцающем свете свечей или мерцающих масляных ламп солидную семейную жизнь людей внутри. Летом, когда ужин заканчивался, они выносили бамбуковые кушетки и стулья на улицу, чтобы посплетничать, выпить чаю и, наконец, поспать под открытым небом. В каждом маленьком магазинчике был свой товар. Там не было ни универмагов, ни консолидированных магазинов. У каждой семьи был свой бизнес, и если и были иностранные товары, то обычно японские. Растущая мощь Японии проявлялась во множестве видов промышленных товаров, которые в те дни можно было увидеть повсюду в Китае.


Несмотря на позорные требования и растущее угнетение Японии, сам китайский народ медленно впадал в гнев, и его нелегко было разбудить даже лозунгами и страстными антияпонскими речами студентов и молодых интеллектуалов. Если бы военачальники и крупные промышленники, которые тогда контролировали японское правительство, были достаточно мудры или информированы, они бы поняли, что благодаря торговле и терпению они могли бы занять уникальное место в развитии нового и современного Китая. Вместо этого они выбрали уже устаревшие методы войны за империю и поэтому проиграли все, что они получили или могли бы получить. Это была ошибка суждения, которая привела к поражению Японии во Второй мировой войне, и ее будущее теперь представляется просто выбором между катастрофами. Грустно вспоминать, как легко все могло бы быть предотвращено, если бы Англия и Соединенные Штаты объединились, чтобы остановить первые агрессии Японии в Азии, и все же даже эти агрессии были плодом более ранних, когда Англия еще не была готова думать о неизбежном и быстро приближающемся конце ее собственной колониальной империи.


Тем временем моя жизнь, как обычно, поддерживалась на нескольких уровнях. В своем доме я была домохозяйкой и ничем больше, по крайней мере, так я себя чувствовала. Для моего отца я была всего лишь его дочерью, такой же, какой была, когда сама была ребенком, в то время как для своих детей я была матерью. Среди белого сообщества я пыталась занять свое место соседки и друга. И все же я все больше осознавал годы разлуки с моим собственным народом. Мое детство не принадлежало им, а их - мне, и я думаю, что в то время я испытывал к ним настоящую зависть, потому что в повседневной жизни я знал, что старый раскол углубляется. Мои миры разделялись, и придет время, когда мне придется сделать окончательный выбор между ними. Это было правдой, несмотря на то, что моя реальность, теплые и нежные отношения между людьми, которые сами по себе создают жизнь, все еще была с моими китайскими друзьями и соседями, и, по-другому, также с моими студентами. Когда что-то было для меня непосильным, я шел за поддержкой и дружбой именно к китайским друзьям. Приличия удерживали нас от самораскрытия, но китайцы мудры в понимании без лишних слов того, что неизбежно и неотвратимо, и поэтому с этим можно только смириться. В их домах, или когда они приходили ко мне домой, я находил исцеление в самом их присутствии, в гуманной и нежной доброте, которая была их естественной атмосферой.


Для меня тоже было утешением, когда они приходили ко мне за чем-то таким же утешительным. В разгар моего собственного горя мне стало утешением, например, когда моя дорогая соседка, не высокообразованная и не из тех, кто был за границей, а разумная, хорошая женщина, обратилась ко мне, когда умер ее маленький сын. Мы с ней долгое время жили по соседству друг с другом. Она была со мной в северной стране, ее муж был учителем в школе для мальчиков, а позже, по приглашению, они также приехали в Нанкинский университет. Долгое время у пары не было детей, а затем, к их радости, у них родился маленький сын. Он был прекрасным ребенком, и я делила его с моим другом, наслаждаясь его ростом, здоровьем и интеллектом. Однажды к моим воротам прибежал посыльный, чтобы сказать, что ребенок мертв. Я не мог в это поверить, я видел его только этим утром в ванне, и я бросил все, что делал, и побежал по улице. В тот момент, когда я открыла дверь маленького дома из серого кирпича, я поняла, что ужасные новости были правдой. Там сидели родители бок о бок на плетеной кушетке, а у них на коленях лежал маленький мальчик в красном хлопчатобумажном костюмчике, в шляпе без тульи на голове, весь вялый и безжизненный.


Как я мог удержаться от слез вместе с ними? В разгар нашей скорби я услышал эту историю. Неделю назад он подхватил дизентерию, и моя подруга, его мать, возила его в госпиталь миссии для инъекций. Он легко поправился, и сегодня был день последней инъекции. После полуденного кормления она отвезла его в клинику. Незнакомый врач, не обычный, вышел из кабинета, чтобы сделать укол.


“Я заметила, ” всхлипывала она, “ что пузырек с иглой был полон лекарства. Обычно в нем оставалось совсем немного. Я сказала доктору, что это слишком, и он разозлился на меня и сказал, что знает, что делает, а я всего лишь невежественная женщина. Мне пришлось позволить ему воткнуть иглу в бедро моего ребенка. Ай-яй—яй - ребенок окоченел и умер через несколько минут!”


“Это был американский доктор?” Я спросил.


“Нет, китаец”, - всхлипнула она.


Мы все снова заплакали, но это говорит об углублении разделения в моих мирах — хотя мое сердце болело, я была рада, что доктор был китайцем, а не американцем. Я продолжал радоваться этому, когда мои друзья приехали погостить у меня на несколько дней, чтобы прийти в себя настолько, чтобы жить в собственном одиноком доме, но я снова разозлился на интеллектуала, китайского врача, который грубо сказал матери, что она всего лишь невежественная женщина, а затем, гордясь своим превосходством, как он думал, убил ее ребенка. Это было типичным проявлением презрения его класса к своим соотечественникам, и я записываю это здесь, чтобы запомнить, потому что такое отношение стало причиной того, что Линь Ютан позже, в момент полной откровенности, однажды назвал “провалом поколения”.


И еще один китайский друг, которого я помню особенно, среди всех тех, кого я любил и все еще люблю, хотя сейчас у меня нет средств общения с ними. Ибо я не осмеливаюсь писать им в наши дни, поскольку письмо от американца может подвергнуть опасности их жизни в незнакомом мне странном коммунистическом Китае. И от них больше не приходит ни одного письма, чтобы рассказать мне, как растут дети, кто из них женат, а у кого из женатых есть внуки. Затем, однажды зимним утром, где-то в те годы неспокойного мира после смерти Сунь Ятсена, я услышал стук в свою дверь. Я открыл его и увидел стоящую там женщину, оборванную, покрытую пылью фигуру, которую я не смог узнать. Она была родом с Севера, это я мог видеть, потому что ее наполовину связанные ноги и мешковатые брюки, старомодная стеганая куртка до колен и рыжие растрепанные волосы могли принадлежать только северной крестьянке.


“Мудрая мать, ” сказала она, “ разве ты не помнишь меня?”


“Нет, - сказал я, - но, пожалуйста, заходите”.


Затем она вошла, села на краешек стула и рассказала мне, кто она такая. На Севере у меня какое-то время был садовником негодяй молодой парень. Он ничего не знал и работал так же мало, и вскоре мы расстались. Теперь она рассказала мне, что он был ее мужем, но сбежал и бросил ее, когда начался голод. Это был голодный год; я знал, и мы ожидали беженцев в течение многих месяцев, но эта женщина приехала раньше. И она была беременна, это я теперь мог видеть.


“У тебя нет детей?” Я спросил.


Она похлопала себя по животу. “Только этот. Все остальные умерли от десятидневного безумия — пятеро из них”.


Это десятидневное безумие было просто приступами столбняка, болезни, от которой многие китайские младенцы умирали в течение первых двух недель своей жизни. Это было результатом инфекции при рождении, и все же его было легко предотвратить. Я потратила немало усилий, обучая молодых китаянок, как кипятить ножницы и кусочки ткани или хлопка, которые они использовали для рождения детей. Однако на Севере ножницами не пользовались. Вместо этого детскую пуповину перерезали полоской тростника или листа, очищенной изнутри. Благодаря своего рода опыту женщины научились не использовать металл, и трость могла быть чистой или нет, в зависимости от того, как с ней обращаться.


“Я пришла к тебе”, - сказала женщина, добавив с трогательной и, должен сказать, раздражающей наивностью ïveté, - “У меня больше никого нет”.


Я не могу притворяться, что я был вообще рад этому na ïветеринару & #233; или что я был хоть в малейшей степени польщен ее доверием. Куда я мог пристроить беременную крестьянку в моем и без того слишком сложном хозяйстве? Она не могла жить за пределами комплекса, потому что одинокая женщина без родственников стала бы объектом приставаний любого праздного мужчины по соседству, а таких у нас было предостаточно в эти времена военачальников, беспорядков и бродячих солдат. Прежняя мирная безопасность моего собственного детства полностью исчезла, и даже мои дети не могли бродить по сельской местности, как я когда-то делал.


Моя гостья, должно быть, увидела, что происходило в моих мыслях, потому что она смиренно сказала: “За твоим садом есть маленький домик, Мудрая мать. Я увидела его, когда вошла в ворота. Я мог бы жить там до рождения ребенка, не беспокоя ни тебя, ни кого-либо еще, кроме горсти риса, а потом, когда я смогу, я найду работу ”.


Маленький дом был курятником и никоим образом не подходил для человеческого существа, и я сказал ей об этом. Кроме того, там была еще одна комната, используемая под склад, но довольно хорошая, и ее можно было приготовить для нее. “Но вам лучше, чтобы ваш ребенок был в больнице”, - заключила я. “Тогда за вами будет хороший уход”.


Миссис Лу — нет причин, почему бы мне не назвать ее настоящее имя, потому что она уже мертва, добрая душа, а Лу в Китае столько же, сколько кузнецов в Америке, — была милой и упрямой женщиной, как мне предстояло выяснить. Она хотела в курятник, где могла бы побыть одна, и она ни за что не отправилась бы ни под каким уговором в иностранную больницу. Она настаивала, что у нее было так много детей, что она точно знала, что делать, и она не хотела, чтобы кто-то был с ней, когда родится ребенок. В конце концов я уступил, потому что она не хотела уступать, и курятник был вычищен и побелен, два окна очищены от пыли и паутины, а пол заново выложен свежим чистым кирпичом. Я поставил кровать, стол и пару стульев в маленькой комнате и занавесил окна, чтобы мужчины не заглядывали ночью, и подарил ей прочный висячий замок для двери. На небольшие деньги, которые я ей дал, она купила себе глиняную жаровню на углях, которую можно было использовать как для разогрева, так и для приготовления пищи, глиняный чайник, две миски и пару палочек для еды, а также небольшой запас продуктов. После этого миссис Лу была частью комплекса и оставалась почти невидимой, пока ждала ребенка. Тем временем, обеспокоенный тем, что она не поедет в больницу или даже не попрощается с нами, я приготовил для нее небольшой стерильный набор, содержащий бинты, ножницы и бутылочку йода.


Одним ясным декабрьским утром пришла ама с хорошими новостями. миссис Лу вышла из своего маленького домика достаточно надолго, чтобы сообщить ей, что ребенок появился ночью. Я заказала обычную питательную еду и жидкости для матери, сначала миску горячей воды, сильно перемешанной с красным сахаром, а примерно через час - куриный суп и лапшу. Это была общепринятая северная практика, красный сахар предположительно восполнял кровь, а курица и лапша обеспечивали хороший запас молока. Затем я отправился навестить мать и ребенка. Это было красивое зрелище. В маленькой комнате было чисто и тепло, для миссис Лу привела все в порядок после мероприятия, и она лежала в постели, ее большое плоское лицо выражало восторг, а завернутый в чистые детские одеяльца, которые я ей дал, был маленький, очень толстый мальчик. Она надела на него обычные китайские пеленки, а затем он был завернут в одеяла. Казалось, все было в порядке, и я вручил ей подарок при рождении для поздравлений в виде двух серебряных долларов, завернутых в красную бумагу. Она была так благодарна, что заставила меня чувствовать себя неловко, и я ушел, как только смог.


На следующий день, когда я завтракал, вошла ама и сказала мне, что ребенок умирает. Я не мог в это поверить. “Разве она не использовала прокипяченные ножницы, чтобы перерезать ему пуповину?” Я спросил.


“О, да, Мудрая Мать”, - сказала ама. “Но у него обожжен живот”.


Что это была за тайна? Я сразу же отправилась в маленький дом и обнаружила, что ребенок действительно очень болен. Миссис Лу развернул пеленки, и там, на его крошечном животе, я увидела ожоги вокруг пупка. Это были ожоги йодом.


“Но я же говорила тебе не поливать ребенка йодом”, - воскликнула я.


“Ах, так ты сказала, Мудрая мать”, - простонала миссис Лу. “Но я подумала, если лекарство хорошее, почему бы не использовать его все?”


Я сказал, что немедленно отвезу ребенка в больницу, но эта миссис Лу и слышать не хотела, и она ни на секунду не позволила бы иностранному врачу прикоснуться к ребенку. Но она позволила мне забрать его к себе домой, и там я сделал для него все, что мог. После нескольких дней в моей спальне его крепкое крестьянское происхождение пришло ему на помощь, он решил жить, и я смог вернуть его матери. Не прошло и месяца, как его отец, сбежавший муж, появился у ворот, и семья снова объединилась. Я нашла для него работу на университетских фермах, и миссис Лу снял небольшой земляной домик, две маленькие комнаты, прямо за составной стеной.


И снова ребенок был на волосок от смерти, не дожив до года. Это было после лета, и миссис Однажды Лу вошла с ним, плача и заявляя, что ребенок обречен умереть за какой-то прошлый грех в другом воплощении. Она перевернула его, чтобы показать его голый зад, и там я увидел лопнувшие волдыри и сырую плоть.


“Как получилось, что он снова сгорел?” - Спросил я, пораженный.


“Он не сгорел, Мудрая мать”, - сказала миссис Лу. “Я сказал себе, что теперь, когда он такой большой, мне не следует пользоваться водяными тряпками, которые ты мне дал, а следует положить его на песчаную подстилку, как мы делаем в северной стране, чтобы, когда он намочится, его нельзя было мыть. Но здесь нет песка, как у нас на Севере, и поэтому я положил его на золу из печи ”.


Пепел? Конечно, моча соединилась с древесной золой, чтобы получился щелок. Я снова взяла Маленького Фрикадельку, как звали его в молоке, и после нескольких недель кормления он снова был здоров.


Все это само по себе не имеет значения, но это очень важно из-за последней из трех дат, которые я помню как памятники событий того десятилетия между 1920 и 1930 годами, и которые изменили мой мир. Это третье свидание было 27 марта 1927 года.


Пока, таким образом, моя жизнь продолжалась в моем доме, я постоянно помнил о том, что происходило снаружи. Иногда было трудно точно узнать, что происходит, кроме как из китайских газет, которые печатали краткие непереваренные сообщения, которые каким-то образом должны были быть связаны путем размышлений и догадок, а затем снова связаны с сплетнями из признаний и жалоб студентов. В Пекине огромный буйный крестьянский военачальник Фэн Юйсян, с которым Сунь Ятсен надеялся заключить союз перед своей смертью, потерпел поражение от деспотичного военного правителя Маньчжурии Чан Цо-линя. И все же мы все знали, что режим Чана долго не продержится, и это терпели только потому, что все ждали, к чему приведет новая гоминьдановская революция, которая тогда разворачивалась в Кантоне. Ходили слухи, а затем подтвердились не только о том, что националистическая партия была реорганизована, что коммунистам теперь разрешено быть ее членами и что были наняты российские советники, но и о том, что новая партия, как мы слышали, сильно отличалась от старой. Это было организовано в соответствии с военной дисциплиной и продолжалось со всем духом крестового похода. Когда Мы слышали, что пришло время, эта армия отправится на север против военных лордов, завоюет их и объединит Китай. Мы были обеспокоены, но не напуганы, поскольку было сомнительно, и, конечно, белые люди думали именно так, смогут ли “кантонцы”, как они любили тогда называть Гоминьдан, победить жестких и безрассудных старых военачальников в остальной части страны, которые упрямо применяли исторические китайские методы борьбы друг с другом до тех пор, пока окончательный победитель не сможет и не захочет основать новую династию. Студенты и интеллектуалы, однако, страстно верили в новую революцию и работали ради нее, в то время как огромная масса людей как в городе, так и в стране просто ждала того, что должно было произойти, не равнодушно, а пассивно, пока не будут выполнены традиционные шаги.


Хотя Сунь Ятсен был мертв, в каком-то смысле он был более могущественным лидером, чем когда-либо. После сближения с Советской Россией в 1921 году он отправил одаренного молодого солдата в Москву для дальнейшей военной и революционной подготовки. Этим человеком был Чан Кайши. Он вернулся и основал новый военный колледж Вампоа. Там готовились офицеры будущей армии. Это спланировал Сунь Ятсен, убедившись наконец, что объединить Китай можно только военными средствами. Таким образом, своей смертью Сунь Ятсен добился гораздо большего, чем своей жизнью. Живой, он совершил много ошибок и часто отчуждал даже тех, кто принадлежал к его собственному народу, но мертвый, он мог стать совершенным, и Гоминьдан продолжал это делать. Его последние слова, его знаменитое завещание и его портрет были напечатаны повсюду, и сам вид его изображенного лица вдохновил студентов на новый патриотизм и революционный пыл. Например, чуть более чем через два месяца после его смерти в Шанхае произошел инцидент, который стоил дюжины победных сражений новому лидеру, Чан Кайши. На фабрике, принадлежащей Японии, была забастовка, и полиция Международного поселения арестовала нескольких бастующих. Вскоре после этого огромная толпа учеников из многих школ собралась на демонстрацию протеста против ареста, и они отказались прислушаться к предупреждениям полиции. Они не разошлись бы, когда им приказали это сделать. В конце концов полиция открыла огонь, и несколько студентов были убиты. Мгновенно негодование охватило всю страну. Повсюду проходили демонстрации, и в одном городе за другим с юга на север объявлялись бойкоты японцам и британцам. Гонконг был полностью бойкотирован, и так много разгневанных китайцев всех классов покинули это английское колониальное владение, что его жизнь была буквально подрезана, пока анти-иностранная лихорадка снова не утихла. Немногие иностранцы умели читать китайские газеты, но те, кто мог, были по-настоящему напуганы, и многие белые люди были отозваны своими консулами из внутренних районов, где их нельзя было защитить.


Мои собственные симпатии были полностью на стороне китайцев, поскольку, хотя полиция была в пределах своих прав как полиция, контролируемая иностранцами, все же следовало помнить, что они находились в Китае и что традиционное китайское отношение к закону полностью отличалось от Западного. В Китае закон был только для преступников, чтобы наказывать их за их преступления. До человека, который не был преступником, закон не мог добраться. Поэтому, когда полиция расстреливала невинных людей даже после должного предупреждения, и особенно молодых студентов и интеллектуалов, которые традиционно считались ценными людьми высшего класса, именно полиция совершила преступление убийства, говорили люди, а не невинные молодые люди, которые всего лишь пытались быть “патриотичными”. Инцидент, к сожалению, был типичным для различных точек зрения двух моих миров. Таких различий было много, и их количество и жестокость должны были возрасти до таких масштабов, что они непосредственно привели ко Второй мировой войне с продолжающейся войной в Корее.


Инцидент 30 мая, как его стали называть, был замечательной помощью революционерам Гоминьдана. Правительство милитариста в Пекине повсюду называли “беглыми собаками империализма”, а революционеры на Юге, опираясь на гнев народа, запланировали свою экспедицию на следующий год гораздо раньше, чем они могли бы сделать в противном случае. В 1926 году начался этот триумфальный северный поход, возглавляемый Чан Кайши и сопровождаемый советниками-коммунистами из России, как политическими, так и военными. Они не встретили сопротивления. Военные лорды южных провинций предприняли притворялся сопротивляющимся, затем перешел к торгу, а затем к уступке и “присоединению” к революции. На второе лето после смерти Сунь Ятсена революционные силы достигли самого сердца Китая и заняли три жизненно важных промышленных города средней Янцзы - Ханькоу, Ухань и Ханьян. Это было гораздо больше, чем военная победа. Как только пал регион, коммунистические организаторы под руководством Русских распространились по стране и организовали крестьян против землевладельцев, а рабочих на больших фабриках городов - против их работодателей. Я говорю коммунистический, и все же я не верю, что сам коммунизм имел значение в те дни для китайских революционеров. Их умерший лидер сказал им, что Советская Россия была их другом и что, поскольку революция в России увенчалась успехом в свержении древнего и тиранического правительства и организации нового — чья тирания, увы, была слишком мало известна где-либо и китайцам неизвестна — ими, китайскими революционерами, должны руководить русские. Движущей силой в Китае, однако, были не политические волнения, которые были лишь второстепенными, и даже не классовый конфликт. Это была страстная решимость избавиться от иностранцев, которые привязались к Китаю с помощью торговли, религии и войны, и создать правительство для реформы и модернизации своей страны.


Здесь я делаю паузу, чтобы поразмыслить. Снова и снова в последние годы американцы говорили мне с неподдельной грустью, что они не могут понять, почему китайцы ненавидят нас, “когда мы так много для них сделали”. На самом деле, конечно, мы ничего для них не сделали. Они не просили нас посылать миссионеров и не искали нашей торговли. С обеих сторон была личная доброта. Американцы посылали помощь во времена голода и войны. Я уверен, что китайцы сделали бы то же самое для нас, поменяйся наши позиции местами. Отдельные американцы, обычно миссионеры, вели добрую и бескорыстную жизнь в Китае, но, опять же, они приехали по собственной воле, и их ценили. Отдельные китайцы рисковали своими жизнями, а иногда и теряли их ради миссионеров и других белых людей во время восстания или войны.


Отношение китайцев ко всему миссионерскому делу лучше всего можно проиллюстрировать на примере небольшого инцидента, который я однажды наблюдал в церкви моего отца в одном из отдаленных городов. Он проповедовал искренне и довольно долго, и в собрании росло беспокойство. Один за другим они вставали и уходили. В китайском обычае нет ничего, что запрещало бы человеку покидать аудиторию. Он прогуливается вдали от храма, публичного рассказчика или театра, когда ему этого хочется, а проповедь - это совершенно чуждое понятие. Однако мой отец был встревожен, и добрая пожилая леди на переднем сиденье, видя это, была вынуждена повернуть голову и обратиться к людям так: “Не оскорбляйте этого доброго иностранца! Он совершает паломничество в нашу страну, чтобы обрести заслуги на небесах. Давайте поможем ему спасти свою душу!” Это изменение так поразило моего отца, и все же он так прекрасно понимал его искренность, что попросил прощения у ассамблеи и немедленно прекратил свою проповедь.


На самом деле китайцам не приходило в голову, что миссионеры находятся в Китае с какой-либо целью, кроме своей собственной, и, будучи несравненно терпимым народом, привыкшим к индивидуализму, они вмешивались только тогда, когда миссионер был лично им неугоден. Более того, необходимо постоянно помнить, что, хотя американцы не принимали участия в войнах и неравноправных договорах, помимо размещения карательных сил в Пекине во время вспышки боксерского конфликта и содержания военных судов во внутренних китайских водах, тем не менее, когда любая другая страна, обычно Англия, мы вынудили заключить новый договор, мы потребовали, чтобы его преимущества распространялись и на нас. Знаменитая политика открытых дверей Соединенных Штатов была полезна Китаю, но, безусловно, она была столь же полезна и для нас. Короче говоря, с нашей стороны было бы лицемерием заявлять о чем-либо, кроме личных интересов, какими бы просвещенными они ни были, и китайцы, которые привыкли ко всем видам личных интересов и лицемерия, даже в самых утонченных формах, никогда ни в ком не обманывались, включая американцев. Поэтому у нас нет честных притязаний на благодарность от них. Это правда, что нам всегда нравился китайский народ до тех пор, пока он не станет коммунистом, но за это нас вряд ли стоит благодарить, поскольку их невозможно не любить, когда их понимаешь. Они почти повсеместно нравятся.


Перерывом в эти годы был тот, который я провел в Соединенных Штатах, и я почти забыл упомянуть об этом, поскольку, похоже, это не имеет никакого отношения к моей жизни. Тем не менее, это было необходимо ради моего ребенка. В 1925 году, в год смерти Сунь Ятсена, я поехала в Соединенные Штаты и водила своего ребенка к одному врачу за другим, и когда мне сказали о безнадежности ее случая, я почувствовала, что разумнее погрузиться в какое-нибудь поглощающее умственное усилие, которое не оставило бы мне времени думать о себе. Отцу ребенка также был предоставлен годовой отпуск, и он решил провести его в Корнельском университете. Туда мы отправились втроем. Мы нашли маленький дом, очень дешевый, и я тоже решил учиться, причем для получения степени магистра.


Это был не совсем пустой год. Сначала я узнал, что может означать бедность в таком индивидуалистическом обществе, как американское. В Китае я зарабатывал себе на жизнь преподаванием, но сейчас я этого не зарабатывал. Это означало, что мне приходилось ухитряться жить на единственную зарплату этого человека, чтобы я мог учиться, пока учился он, и это означало столь суровую экономию, что только самый строгий уход мог оплачивать наши скудные счета. Например, я покупал яиц на двоих в день, одно для ребенка и одно для мужчины. Раз в неделю я покупал маленький кусочек мяса. Вместо того чтобы покупать овощи и фрукты в бакалейной лавке, я заплатил фермеру, чтобы он привез мне тележку картофеля, лука, моркови и яблок, и сложил их в погреб, чтобы обеспечить себя продуктами на зиму, за исключением кварты молока в день и буханки хлеба. Единственными другими расходами была небольшая сумма, выплаченная доброй соседке за то, чтобы она оставалась с моим ребенком два или три раза в неделю на час, когда мне нужно было быть на занятиях. К счастью, профессор, у которого я специализировался на английских эссе и романах, был достаточно мудр, чтобы не требовать, чтобы я посещал много занятий. Он оставил меня наедине с моими собственными исследованиями, и этим я могла заниматься по ночам. Как только девочка оказалась в постели, а ее отец за своими книгами в соседней комнате, я была свободна. Затем я прошел милю по лесу, по тропинке, которая проходила по краю ущелья и. стремительным потоком добрался до университета, где я сразу же направился в библиотеку. Радости этой библиотеки! Я работал один в стеллажах, свободный читать столько книг, сколько мне нравилось, свободно думать и писать. Однажды ночью я остановился, даже тогда неохотно, и снова пошел домой при лунном свете или при свете фонаря. В этот час никого не было видно или слышно, и я шел один, влажный туман из глубокого холодного ущелья намокал на моем лице и волосах.


Однако даже моей строгой экономии было недостаточно для жизни, и после Рождества я увидел, что нужно что-то делать, чтобы заработать немного денег. Во-первых, у меня не было теплого пальто, и, кроме того, я знал, что летом должен взять с собой в Китай кое-что из необходимого. Итак, прокручивая все в уме, я вспомнил историю, которую написал на приближающемся корабле. Мы выбрали холодный северный маршрут до Ванкувера, потому что он был самым коротким, и всякий раз, когда мой ребенок спал, я не выходила на палубу, а находила уголок в обеденном салоне. Вместе со своим блокнотом и ручкой начал рассказ, мой первый, и закончил его до того, как мы приземлились. Я подумал, что это сентиментально и нехорошо, и я ничего с этим не сделал. Однако теперь, движимый беспокойством, я достал это, сжал и скопировал. Поскольку это была история китайской семьи, чей сын привел домой жену-американку, я отправил ее в Asia Magazine и стал ждать. То, что мне не пришлось долго ждать, было чудом удачи, потому что почти сразу, как обычно бывает в таких случаях, я получил письмо о согласии от редактора, тогда мистера Луиса Фрелика, и обещание выплаты в размере ста долларов. Эта сумма казалась такой же хорошей, как тысяча. Проблема была в том, должен ли я купить пальто на часть или использовать все это для оплаты школьных сборов и счетов? Я решил подождать с пальто и начать другую историю, продолжение первой.


Тем временем погода была ужасно холодной. Пейзаж вокруг Итаки был для меня незнакомым и очень унылым, и я чувствовал озноб как в сердце, так и в теле. Холмы там не являются укрытием, но длинные и пологие, и они изрезаны глубокими темными ущельями, которые скрывают реки и озера. Особенно меня угнетали озера, которые казались бездонными, и действительно, ходили жуткие истории о молодых мужчинах и женщинах, которые вместе отправились в плавание на каноэ или гребных лодках и утонули, их судно перевернулось, а их тела так и не были найдены. Индийские легенды усилили ужас серых вод, и я никогда не был там счастлив. И все же, честно говоря, я должен признать, что, возможно, часть моей печали была вызвана моими собственными обстоятельствами.


Тем не менее, Итака оставила по крайней мере одно славное воспоминание. Это был год полного солнечного затмения. Частичные затмения солнца и луны я видел в Китае не раз, и их вряд ли можно было забыть, потому что люди были напуганы ими и, полагая, что источник света проглатывает небесный дракон, выбегали на улицы, колотя в гонги и жестяные сковородки, чтобы отпугнуть дракона. На Итаке затмение было великолепным не только по красоте, но и по достоинству. Я наблюдал за ним с вершины холма. К счастью, день был восхитительно ясным, стояла зима, и я окинул взглядом мили заснеженного пейзажа, испытывая ожидание, превосходящее все, что я когда-либо знал. Я люблю театр, и момент перед поднятием занавеса - это всегда незабываемый опыт, но на этот раз драма была вселенской, а торжественность безмерной. Вскоре тень наползла на землю, мягкие, но все более сгущающиеся сумерки; сильные волны тьмы, пронизанные светом, казалось, заставляли землю дрожать, пока, наконец, солнце полностью не скрылось и звезды не засияли на черном небе. На своей вершине холма я чувствовал себя таким одиноким, каким мог бы чувствовать себя последний человек, если бы солнце превратилось в пепел и навсегда погрузило землю во тьму. Каким восхитительным было успокоение, когда постепенно свет снова вернулся к полной яркости дня! Я никогда не забуду тот час и его значение.


Вторая история продвигалась медленно, поскольку я была обременена школьными заданиями, домашним хозяйством и заботой о ребенке, и я начала отчаиваться в том, что смогу ее закончить. Тогда я задумался о другом способе заработать немного денег и вспомнил о некоторых денежных призах, которые предлагал университет. Довольно хладнокровно я спросил, какой из них самый крупный, и обнаружил, что он был присужден, как я теперь помню, за лучшее эссе на какую-то международную тему. Однако мой профессор сказал мне, что в нем всегда побеждал аспирант исторического факультета, и он отговаривал меня от попыток получить его.


Я не сказал ему тогда, что все равно решил попробовать. Это было за двести долларов, и этой суммы денег мне хватило бы на целый год, даже несмотря на то, что я купил свое пальто. Между семестрами было несколько недель, когда я мог работать над эссе, и я выбрал в качестве темы влияние Запада на китайскую жизнь и цивилизацию. Мое эссе выросло в небольшую книгу, прежде чем было окончательно закончено. Все рукописи были переданы без имен, чтобы судьи могли быть беспристрастны. Наши имена, конечно, были указаны в офисе. Прошло две недели, и я начал думать, что потерпел неудачу. Затем кто-то сказал мне, что он слышал, что приз получил китаец, потому что только китаец мог написать победившее эссе. Слабая надежда зародилась в моей груди, но я подавил ее, потому что в Корнелле было несколько блестящих китайских студентов. Однако через несколько дней я получил письмо, в котором говорилось, что я получил награду, и какое это было удовольствие, особенно когда после моего следующего занятия я подошел к моему сомневающемуся профессору и показал ему письмо!


Ну что ж, не часто бывает, чтобы нужда и дарование встречались так аккуратно и в то время, когда определенный человеческий дух пал очень низко в надежде и радости. Мое сердце успокоилось, и я закончила свой рассказ в хорошем настроении и отправила его в Asia Magazine, и снова он был принят. Теперь я был довольно богат и купил свое теплое пальто, мягкое темно-зеленое, которого мне хватило, пока я не потерял его во время революции, о которой я расскажу позже. И я вернула свою веру в себя, которая почти исчезла в печальных обстоятельствах моей жизни, и я отправилась летом в Китай, не только с тем, в чем я нуждалась в материальных благах, но и со вторым ребенком, моей первой маленькой приемной дочерью, крошечным трехмесячным созданием, от которого приют отказался с большей готовностью, потому что она не прибавила ни грамма с момента своего рождения. Они сказали мне, что ничто с ней не согласуется, и поэтому я сказал: “Отдайте ее мне”, что они и сделали, и как только она почувствовала себя рядом со своей матерью, она начала есть и толстеть. Как легко можно создать счастье, и когда оно создается, как чудесно оно работает!


Еще одна небольшая вещь, которую я сделал в тот год в Итаке. Я обнаружил, что студенты-азиаты в Корнелле обычно были изолированы и одиноки. Лишь немногие из наиболее привлекательных и блестящих студентов нашли американских друзей. Многие из них, в основном китайцы, жили сами по себе, поглощенные своими книгами и слишком бедные, чтобы тратить что-либо на развлечения. Я чувствовал, что это серьезно, что они вообще ничего не узнали об американской жизни. Если уж на то пошло, американцы тоже упустили прекрасный шанс узнать что-нибудь о китайцах, потому что уже тогда я начинал поймите, что если бы не было взаимопонимания между Востоком и Западом, то однажды между ними произошел бы ужасный конфликт. Поэтому я потратила время, пытаясь убедить женщин Итаки через их клубы и организации открыть свои дома для китайских студентов и позаботиться о том, чтобы молодые люди, приехавшие издалека, могли вернуться домой со знаниями хотя бы об одном американском городе и его жителях. Я не сильно продвинулся вперед. Дамы были добры, но они были поглощены своими собственными делами, и некоторые из них, увы, неохотно позволяли китайцам общаться со своими сыновьями и дочерьми. Они не могли предвидеть, что такие сыновья и дочери все равно смешаются, через войну, если не через мир.


Наступило лето, мы снова сели на корабль и вернулись в Китай. Это все еще был дом.


Ферма Грин Хиллс, Пенсильвания


Долгое бабье лето, в течение которого я писал, прервалось в одночасье. У нас здесь не бывает тайфунов, как раньше в Китае, но у нас бывают ураганы, снежные бури и северо-восточные ветры, и эффект почти такой же, и все же не совсем. До сих пор нет ничего ужаснее тайфуна, если только это не западный циклон, зрелища, которого я никогда не видел. Это северо-восточный. Где-то в море поднялся вихрь ветра и распространился, охватив наш регион, и вот этим утром, слишком рано в ноябре для нашего климата, который, как кто-то он сказал: “далекий тонкий край тропиков”, - я вижу толстый слой мягкого снега, покрывающий пейзаж. Во дворе под моим окном маленькая итальянская статуэтка мальчика, который стоит над бассейном, держа в руках большую раковину, храбро несет на плечах снежную ношу. Рядом с ним куст енотовой ягоды лишен увядающих листьев, но ярко-красные ягоды на фоне снега еще краснее, чем когда-либо. Впереди обычные события зимнего дня. Завтрак готовится в спешке, чтобы можно было найти лыжи и принести лопаты для расчистки дорожек, а на ферме снегоочиститель прицеплен к трактору.


Завтрак окончен, я пересекаю двор, направляясь в свою рабочую комнату, а за ней цветы в оранжереях сияют сквозь стеклянные двери, как драгоценные камни в белых сумерках снега, лежащего на крышах. На фоне изысканной тени пылают гвоздики и розы, а львиный зев сверкает, как свечи. Бронзовые и красные хризантемы - это тлеющие угольки. Теплицы - мое призвание, и когда сюжет останавливается, а его участники отказываются говорить, часовая работа среди растений часто превращает самый неподатливый материал во что-то живое и отзывчивое.


Моя жизнь, раскинувшаяся так далеко по всему миру, в некотором смысле объединилась в моих садах. Куст алой енотовой ягоды - это воспоминание о красных ягодах индийского бамбука, который густо рос на террасе моего дома в Нанкине, и они тоже были прекрасны под легким снегом тех прошлых лет. Китайские художники на протяжении веков любили рисовать красные ягоды под снегом, и, независимо от правительства, при котором они сейчас живут, возможно, эта древняя любовь постоянна, со всем, что она означает.


Сегодня мой разум легко возвращается к тем другим дням. Зима после моего возвращения в Китай, судьбоносный 1926-1927 год, была обычной, мягкой, как и большинство наших зим в долине Янцзы, и все же у нас было достаточно снега, чтобы украсить зеленый бамбук, голые ветви вязов и колючие апельсины, из которых была сделана живая изгородь, скрывающая стену комплекса. И все же это была, насколько я помню, странная, беспокойная зима. Революционные силы окопались вокруг Трех городов, и мы ждали весны, когда они снова выступят в поход. Газеты были осторожны, и я не хотел доверять слухам, которые передавались из уст в уста. Белые люди были полны надежд или недоверчивы, в зависимости от их чувства к китайскому народу. Миссионеры были насторожены, но готовы приветствовать все, что придет, если им позволят беспрепятственно продолжать свою работу. Моя сестра была замужем, и ее маленькая семья жила в далекой провинции Хунань, а коммунисты обосновались на другом берегу озера от ее дома. Никто точно не знал, что такое коммунисты. Бандиты и разбойники присоединились к их рядам, но бандиты и разбойницы были неизбежной частью всех режимов повелителей войны. То, что мы слышали о коммунистах, было тем, что мы всегда слышали о бандитах и разбойницах. Кто был кем? Никто не знал.


В тот 1927 год весна была медленной, и это несмотря на мягкую зиму. Деревья ла-мэй расцвели после китайского Нового года, и они никогда не были так ароматны и красивы. Эти волшебные чашечки прозрачного и похожего на воск желтого цвета, цветущие на голых и угловатых ветвях, всегда приводили меня в восторг. Нет аромата, равного им, и все же я никогда не видела их ни в одной другой стране, кроме Китая. Помню, едва они исчезли, как от моей сестры пришло известие, что она и ее семья покидают свой дом и ищут убежища в моем доме в Нанкине. Через несколько дней они были с нами и невредимы, поскольку на самом деле ничего не произошло, за исключением того, что они слышали тревожные истории об антииностранном поведении революционных войск, которые снова были в походе и планировали спуститься по реке.


Я был рад, что мы все были вместе, мой отец, моя сестра, я и наши семьи, в то время как продолжалось странное ожидание. Три Города были далеко, и все еще было время понаблюдать и попытаться угадать, что нам следует делать. Мой отец, всегда спокойный, отказывался верить, что новые революционеры также будут настроены против иностранцев, поскольку к этому времени он отказывался верить во что-либо дурное от любого китайца и стал гораздо более китайцем, чем американцем. И все же я помнил. Несмотря на всех моих друзей, я помнил дни беженцев в Шанхае и внезапный взгляд ненависти на лице мужчины, за косичку которого я однажды дернула, когда была непослушным и нетерпеливым ребенком, и другие подобные взгляды, достаточно мимолетные, но которые, тем не менее, не ускользнули от меня. Больше всего я помнил множество причин, по которым китайцы должны ненавидеть белого человека, и я боялся, что, если ненависть вспыхнет сейчас снова, никто из нас не сможет спастись. И все это происходило под прикрытием повседневной жизни прихода и ухода, приятного общения между моими учениками и мной, а также между друзьями и соседями. Никто не сказал ничего, что могло бы нас напугать. Даже на улицах не было враждебности.


Китайский Новый год наступил в положенное время, и дом наполнился гостями. Я подала чай и много видов тортов и сладостей, а наши дети обменялись подарками. Ах, это было так похоже на все остальные годы, что трудно было поверить, что комфортабельный дом перестал быть тем безопасным и приятным местом, каким был всегда! Слуги, я помню, были даже более внимательны и предупредительны, чем обычно, а мои подруги-китаянки были нежны в своей доброте к моим детям. Сезон фестивалей прошел, а за ним дни и недели до конца марта.


Когда я вспоминаю роковое утро 27 марта 1927 года, я вижу это в виде сцены, как будто я не имел к этому никакого отношения. Небольшая группа белых людей стоит, неуверенная и одинокая, на рано позеленевшей лужайке перед серым кирпичным домом, трое мужчин, две женщины, трое маленьких детей. Ветер обдувает стену комплекса влажным и холодным ветром. Небо затянуто тучами. Они кутаются в пальто, дрожа, и пристально смотрят друг на друга.


“Где мы можем спрятаться?” Вот о чем они шепчутся.


Одна из этих женщин - я, двое детей - мои. Другая женщина - моя сестра. Двое мужчин помоложе - наши мужья, а высокий, полный достоинства пожилой джентльмен - наш отец. Кошмар моей жизни стал явью. Мы в опасности, потому что мы белые люди в китайском городе. Хотя вся наша жизнь была проведена в дружеских отношениях, сегодня это ничего не значит. Сегодня мы страдаем за тех, кого никогда не знали, за агрессоров, империалистов, белых людей Европы и Англии, которые вели войны и захватывали добычу и претендовали на территорию люди, которые заключали Неравноправные договоры, люди, которые настаивали на экстерриториальных правах, строители империи. О, я всегда боялся этих белых людей, потому что они были теми, из-за кого нас всех ненавидели в Азии! Тяжесть истории тяжело ложится сейчас на нас, на моего доброго старого отца, который был только добр ко всем китайцам, которых он когда-либо встречал, на наших маленьких детей, которые не знали никакой страны, кроме этой, где теперь им угрожает смертельная опасность.


“Где нам спрятаться?” - продолжаем спрашивать мы и не можем ответить.


Уютный дом, который до сих пор был нашим домом, больше не может приютить нас. Комнаты стоят так, как мы оставили их несколько минут назад, большая печь в холле все еще горит и распространяет бодрящее тепло, стол для завтрака накрыт, еда наполовину съедена. Я как раз разливал кофе, когда прибежал наш сосед, верный портной, чтобы сообщить нам, что революционеры, которые ночью захватили город, теперь убивают белых людей. Он стоял там, за столом, где мы все сидели, счастливый оттого, что битва закончилась, и он ломал руки, и слезы текли по его щекам, пока он говорил.


“Не откладывайте, времени нет — учитель Уильямс уже лежит мертвый на улице за воротами!”


Доктор Уильямс? Он был вице-президентом христианского университета!


Мой отец рано позавтракал и ушел на свои занятия в семинарию, но только что ушел, как сразу же прибежал слуга, чтобы привести его обратно. Мы с сестрой теперь слишком хорошо знаем, что смерть возможна, и мы быстро встаем, находим детские пальто и шапочки и наши собственные пальто, и мы все спешим выйти из дома, который больше не является убежищем, и вот мы стоим на холодном влажном ветру.


Где мы можем спрятаться?


Слуги собираются вокруг нас, наполовину опасаясь за себя. Они знают, что, если их обнаружат с нами, они тоже могут быть убиты. Никто не знает жестокости революционеров. Мы слышали такие истории.


“Нет смысла прятаться в наших покоях”, - говорит ама. “Они найдут тебя там”. Она падает на колени, обнимает моего ребенка и громко рыдает.


О, куда мы можем пойти? Нам некуда. Мы слышим звуки завывающих голосов на далеких улицах, смотрим друг на друга и сжимаем детские руки. Губы моего старого отца шевелятся, и я знаю, что он молится. Но идти некуда.


Внезапно задняя калитка скрипит на петлях, маленькая задняя калитка в углу стены комплекса, и мы все поворачиваем головы. Это миссис Лу, которая живет в группе маленьких глинобитных домиков прямо за стеной, в углублении переулка, отходящего от улицы, которая проходит перед домом. Она ковыляет к нам на плохо перевязанных ногах, ее свободные брюки свисают с лодыжек. Ее волосы, как обычно, растрепаны, рыжевато-каштановые пряди свисают на щеки, а ее доброе глупое лицо излучает заботу, тревогу и любовь.


“Мудрая мать, ” выдыхает она, “ ты и твоя семья, придите и спрячьтесь в моей маленькой комнатушке! Никто не будет искать вас там. Кто мог причинить вред такой женщине, как я? Мой ни на что не годный человек снова покинул меня, и мы с моим сыном одни. Давай—давай — у нас нет времени!”


Она тянет меня, она обнимает всех детей сразу, и мы слепо следуем за ней, почти бегом, оставляя ворота открытыми позади нас. Поблизости нет домов, мы жили на одном из открытых пространств города, и мы бежим через два или три акра лугов и старых могил и между несколькими аккуратными огородами, пока на дальней стороне нашей стены мы не достигаем горстки глинобитных домиков, в одном из которых миссис Лу жива. Люди ждут нас там, добрые бедные люди, и они принимают нас, ее друзей и соседей, и они торопят нас в маленькую темную комнатку, которая является ее домом. Это действительно всего лишь половина комнаты, едва достаточной для дощатой кровати, маленького квадратного стола и двух скамеек. Окна нет, только дыра под соломенной крышей. Здесь почти совсем темно. В этом тесном пространстве мы все теснимся вместе с миссис Лу закрывает дверь.


“Я вернусь”, - шепчет она. “И если дети заплачут, не бойся. У нас здесь так много детей, что эти дикие солдаты не будут знать, ваш ребенок или наш плачет ”.


Она уходит, и мы остаемся в странной тишине. Наши дети не плачут. Никто не произносит ни слова. Мы все пытаемся осознать, что происходит. Это произошло слишком быстро. Затем мой отец выглядывает из маленького отверстия под крышей. Мы видим свет, зарево на краснеющем небе.


“Они сжигают семинарию”, - говорит мой отец. Это место, куда он ходит каждый день, чтобы преподавать и выполнять свою работу по переводу Нового Завета с греческого на китайский. Ему никто не отвечает. Мы снова в тишине.


Это то, что я вижу, это то, что я помню.


И все же, каким бы странным и неожиданным это ни было, все это было знакомо. Сидя там на краю кровати рядом с моей сестрой, каждый из нас держал на руках по ребенку, я сказала себе, что всегда знала, что это произойдет. Были посеяны дикие ветры, и собирались вихри, и это была только случайность, что я родился в эпоху вихрей, только случайность, что я пожинал то, чего не сеял. Назовите также случайностью то, что я родился белой расой, но и этого я не мог избежать. Я сидел в тишине, размышляя над этими вещами, поскольку знал каждую каждый из нас по-своему размышлял, мой старый отец о всех своих годах, прожитых сейчас и ушедших, моя младшая сестра и ее маленький мальчик, и я со своим собственным вечным ребенком и маленькой дочерью, которую я удочерил и привез из Америки, о двух американцах, за которых мы с сестрой вышли замуж. Никто из нас не мог избежать истории веков, предшествовавших нашему рождению, и с которой мы не имели ничего общего. Я думаю, мы никогда не проявляли даже легкой недоброжелательности по отношению к китайцам, и, конечно, мы посвятили себя справедливости ради них, мы снова и снова принимали сторону против нашей собственной расы ради них, всегда чувствительные к несправедливостям, которые совершали и продолжают совершать другие. Но сегодня ничто не имело значения, ни доброта, ни жестокость. Мы прятались, спасая свои жизни, потому что были белыми.


Я помню, как размышлял на двух уровнях. Одним из них был мир и многовековая история, и я не испытывал ничего, кроме симпатии к китайцам, которые знали только зло белого человека и ничего хорошего. Будь я молодым китайцем, если бы меня учили только тому, что белый человек сделал с моей страной, я бы тоже хотел избавиться от него навсегда. Я не мог их винить. Но на другом уровне я думал об этом самом моменте и о детях. Мой отец встретил бы свою судьбу спокойно. Я не боялся за него. Он прожил свою жизнь. Двое молодых людей должны были вести себя как можно лучше, когда наступили последние минуты. Мы с сестрой тоже были достаточно сильны, чтобы держаться гордо и не показывать страха. Но что с маленькими детьми? Моему беспомощному ребенку было всего семь, моей маленькой приемной дочери всего три, маленькому сыну моей сестры тоже три. Их нельзя было оставлять. Каким-то образом мы, две матери, должны умудриться увидеть их мертвыми, прежде чем нам самим придется умереть.


Ибо к этому времени толпы поднялись, и за пределами маленькой хижины мы услышали стрельбу из ружей и вопли толпы. В любом городе, в любой стране всегда собирается толпа, когда нарушается порядок. Есть воры и мародеры, любители огня и люди, которые боятся убивать в мирное время, но которые позволяют своей жажде крови выплеснуться наружу, когда мира нет. Мы начали слышать крики и громкий смех, вопли и звуки ударов. Мы услышали, как выбили тяжелую входную дверь нашего дома, а затем крик жадной радости, когда толпа ворвалась в холл.


Я мог видеть это так ясно, как если бы стоял там и наблюдал. Я увидела комнаты такими, какими мы их оставили, комнаты, которые я создала и любила, мой дом, настолько теплое и красивое место, насколько я могла создать, желтые занавески на окнах, тускло-голубые китайские ковры на полах, китайская мебель и несколько удобных стульев, цветы на столах. Я неделями ухаживала за луковицами белых священных лилий, и они были в полном цвету, наполняя дом ароматом. В каминной решетке под каминной полкой в гостиной горел угольный камин. А наверху были спальни и детская, а на чердаке было мое собственное особое место, где я выполняла свою работу. И я вспомнил, что на моем столе в той комнате на чердаке лежала законченная рукопись моего первого романа.


Все это исчезло. Толпа хлынула через комнаты, хватая все, что могла взять, ссорясь из-за одежды, постельных принадлежностей, ковриков и всего остального, что когда-то принадлежало мне. И я, по какой-то иронии, которая почти заставила меня улыбнуться, сидел здесь на дощатой кровати в хижине, одетый в свою самую старую одежду и даже не в свое хорошее американское пальто. В этот день я планировала тщательно прибраться на чердаке, теперь, когда мой роман был закончен.


Проходил час за часом. Долгое время никто не подходил к нам, и мы не издавали ни звука. Даже дети молчали, не плакали, не шептались, просто цеплялись за нас, когда мы держали их. Было странно оставаться в таком одиночестве, потому что мы совсем не были одни в течение нескольких дней. Когда революционные армии приблизились к городу и битва стала неизбежной, наш повелитель войны объявил, что будет сражаться, запер городские ворота и подготовил своих солдат. Я предвидел осаду и поэтому, как и в другие подобные времена, запасся консервами и сушеными китайскими продуктами, фруктами и зерновыми. У нас был маленький курятник , и у детей были яйца, и я купил несколько ящиков американского консервированного молока, немного австралийского консервированного сливочного масла.


Битва началась три дня назад, и только дети спали с тех пор, как прозвучали первые выстрелы, ибо все мы знали, что эта битва не похожа ни на какую другую. Коммунисты организовали силы, и они были лидерами. Нам сказали, что даже Чан Кайши был на стороне коммунистов. Следовательно, это были не только китайцы. Добавилось что-то новое и опасное. Коммунисты строили на ненависти, ненависти к иностранцам, несправедливости прошлого. Никогда раньше старая ненависть не была организована.


Как обычно во время войны, городские китайцы стекались в наш дом. Я не знаю, были ли они полны в других домах, подобных моему, но каждая комната в нашем доме была переполнена китайцами. С нами были наши китайские друзья, их семьи и их друзья. В такое время были рады каждому. Они приносили еду, которая у них была, и мы все делились своими ресурсами в течение трех дней. Но внизу, в больших подвалах, неизбежных в домах в субтропиках, были незнакомые люди с улиц. Мы не стали их пускать. Если там если у нас можно было найти хоть какую-то безопасность, мы были только рады, и до сих пор с иностранцами всегда было безопасно, поскольку Неравноправные договоры защищали и китайских друзей белого человека. Я всегда ненавидел эти договоры, и никогда бы для себя добровольно не принял их защиту, но на самом деле я был беспомощен против них. Какими бы неправильными они ни были и теперь приносили горькие плоды ненависти, накопленной поколениями китайцев, они защищали меня вопреки моему желанию, но, по крайней мере, я поделился своей безопасностью. Я помню, как прошлой ночью я смеялся и сказал своей сестре , что подвалы были так полны людей, что мне казалось, будто полы ходили ходуном. Люди пытались вести себя тихо, но приглушенный шум нарастал и поднимался до самой крыши в приглушенном реве. Я отправил чай и буханки хлеба вниз, чтобы они не проголодались.


Мы наконец поднялись наверх, чтобы лечь спать, с тоской ожидая утра, поскольку ходили слухи, что битва закончится до рассвета. Утром, сказали мы себе, мы снова будем в мире. Там были бы новые правители, ибо к настоящему времени было очевидно, что наш старый повелитель войны должен быть побежден. Вся молодежь, идеализм и патриотизм были на другой стороне. Я знал, если уж на то пошло, что мои собственные студенты и большинство моих друзей, конечно, молодые, были на стороне революционеров. Солдаты нашего повелителя войны были всего лишь наемниками, и они дезертировали, как только поражение становилось очевидным. Но мы привыкли к битвам и смене правителей, и мы только надеялись, что новые будут лучше старых. Почти все было бы лучше, чем военные лорды, каждый из которых жаден до самого себя и является тяжелым бременем для терпеливого народа.


Той ночью я спал от усталости и был разбужен рано, не шумом, а тишиной, такой глубокой, что сначала я был сбит с толку. Едва рассвело, я мог видеть только очертания знакомой мебели и серый прямоугольник окна. Орудия смолкли, грохот старомодной пушки прекратился. В комнате воцарилась гробовая тишина. Но какая тишина? Не было слышно даже человеческих звуков. Ни один ребенок не плакал, и гул голосов из подвала стих.


Я встал, оделся и спустился вниз. Комнаты, которые я оставил полными наших друзей и друзей друзей, были пусты. Не было никаких признаков свернутого постельного белья или одежды. Я открыла дверь подвала и спустилась вниз. Там никого не было, ни души. Место было чистым, ничего не оставлено. Только на кухне повар с сомнением шевелился, с красными глазами и бледными щеками.


“Что случилось?” Я спросил.


“Они все исчезли”, - сказал он. “Все ушли ночью”.


“Почему?” Я спросил.


“Они боятся”, - сказал он.


Но даже тогда мне не приходило в голову, что они боялись, что их обнаружат с нами. Мне и не снилось, что белые люди больше никого не смогут приютить, даже нас самих.


В переполненной хижине мы просидели несколько часов, пока снаружи нарастал шум. Один чужой дом за другим охватывал пламя, а мы ничего не говорили. Наконец дверь открылась и миссис Вошла Лу с чайником и несколькими мисками.


“Твой дом не сожжен”, - прошептала она мне, наливая чай. “Дикие люди грабят, но они не сожгли твой дом”.


“Это не имеет значения”, - прошептала я в ответ.


Она снова прошептала. “Повар, и ама, и садовник — они притворяются, что грабят, но на самом деле они забирают вещи для тебя. Я и здешние соседи — мы тоже взяли, но это для вас. Вы понимаете, что это не для нас самих?”


Она погладила меня по щеке. “Ты помог мне, когда у меня не было дома. Дважды ты спас жизнь моему сыну”.


Это может показаться странным, но в этот момент я почувствовал, как на меня снизошел такой покой, что я помню это до сих пор. Передо мной был человек, который был только хорошим. Рискуя своей жизнью, она спасала нашу. Какое утешение знать, что был этот человек!


И все же осознала ли она собственную опасность? “Ты знаешь, что если нас найдут, они убьют и тебя тоже?” Спросила я шепотом.


“Пусть они попробуют”, - решительно сказала она себе под нос. “Просто позволь им прикоснуться ко мне, диким зверям! Не знающим разницы между хорошими людьми и плохими!”


Она обняла моего ребенка. “Драгоценный малыш”, - нежно прошептала она и снова ушла.


День тянулся, а безумие не ослабевало. Дверь снова открылась. На этот раз это был муж моей подруги, той, которая потеряла своего ребенка из-за инъекции. Он вошел, чтобы прошептать, что многие китайцы работают на белых людей. Они отправились к коммунистическому главнокомандующему, они ждут его, они будут умолять его пощадить нас.


“Наберитесь мужества”, - сказал он нам. “Мы пытаемся спасти вас”. Я помню, он колебался, а затем сказал. “Я долго искал вас, потому что миссис Лу никому не доверяет. Она не сказала даже мне, где ты был еще несколько минут назад. Теперь никто не знает, кто друг, а кто враг — эти коммунисты!”


Он ушел, и прошло несколько часов. Снова дверь открылась, и в комнату заглянуло доброе лицо китаянки, пожилой женщины, которая жила в скоплении хижин, тогда мне незнакомой. Она вошла с тарелками горячего супа и лапши и поставила их на стол.


“Ешьте”, - сказала она громким шепотом. “Ешьте, добрые иноземные дьяволы, и расслабьте свои сердца. Они вас не найдут. Здесь никто не скажет, где вы. Мы все правдивы. Даже наши дети не расскажут. И если ваши дети плачут, позвольте им. Если я услышу, как плачет твой ребенок, я отшлепаю своего внука и заставлю его плакать за дверью, чтобы никто не знал, кто плачет. Все дети плачут одинаково—”


Она ушла, кивая и улыбаясь, чтобы подбодрить нас, мы покормили детей, и день снова потянулся.


Увы, безумие росло. Мы не могли скрыть от самих себя, что шум и безумие усиливались, а с наступлением ночи и темноты наши шансы были невелики. Интересно, что происходит с другими белыми людьми в городе? У многих были бы друзья, как у нас, но многие, возможно, уже мертвы из-за отсутствия такого укрытия, как у нас. Впервые в своей жизни я полностью осознала, кем я была, белой женщиной, и независимо от того, насколько широки мои симпатии к моим приемным людям, ничто не могло изменить факт моего рождения и мою родословную. В некотором смысле, я полагаю, я изменил свой мир тогда и там, в той крошечной темной хижине. Я не мог убежать от того, кем я был.


Теперь никто не открывал дверь, даже миссис Лу. Я знал, что это была не нелояльность, а защита нас. Солдаты, должно быть, совсем рядом, так что она не осмеливалась сделать ни малейшего движения, чтобы выдать наше присутствие. Мы могли слышать грубые голоса, хриплое пение коммунистических песен и бесконечный треск горящих домов, грохот рушащихся стен.


Где-то после полудня, перед наступлением сумерек, дверь снова открылась. Это снова был молодой китаец, муж моей подруги, тот, кто приходил утром. Он вошел сейчас и сразу же упал на колени и перед нами сотворил древний котоу.


“Мы ничего не можем сделать”, - сказал он нам, слезы текли по его щекам. “Мы беспомощны. Нам сказали, что все будут убиты до наступления ночи. Прости нас, прости нас, мы сильно навредили тебе, мы грешим против тебя”.


Он клялся снова и снова, и мы умоляли его встать, говоря, что понимаем, что он сделал для нас все, что мог, и действительно рисковал собственной жизнью. Он был не одинок в попытках помочь нам. Университетские профессора и студенты, соседи и друзья, все пытались спасти наши жизни.


“Спасибо”, - сказали мы, кланяясь ему, когда он кланялся нам. Он ушел, и теперь мы действительно были одни. Каждый из нас по-своему пытался встретить то, что ждало впереди. Говорить было невозможно. Мы с сестрой сидели, сжимая руки друг друга, а затем, осознав, что у нее есть муж, я повернулась к своему отцу. Он сидел на скамейке, его лицо было спокойным, дух непоколебимым. Я никогда не любила его так сильно и не восхищалась им больше. Что касается детей, они были маленькими и никогда бы не узнали. Что касается меня, я бы проследил, чтобы они опередили меня.


В этом странном безмолвном ожидании день клонился к вечеру, ужасный дикий шум не утихал. В хижине стало темно. Было пять часов, когда мы в последний раз смогли посмотреть на наши часы. Затем я снял маленькие золотые часики, которые носил, и сунул их под подушку на кровати миссис Лу. По крайней мере, они у нее будут. Громкие шаги раздавались за дверью, и в каждый момент мы ожидали услышать, как она распахнется, и это будет концом этого дня. Посреди этого отчаянного ожидания внезапно мы услышали ужасающий шум, раскат грома, раскатившийся над крышей. Что это было? Это раздавалось снова и снова. Это могла быть только пушка. Но какая пушка? У китайцев не было такой пушки, как эта, оглушающей нас, ревущей над человеческими криками и воплями. Снова и снова это приходило, и снова, и снова.


Иностранные пушки — военные корабли в реке! Внезапно все подумали об одном и том же. Конечно, что еще? Мы не представляли себе такой возможности. Река была в семи милях отсюда, но мощное оружие сбрасывало свой груз недалеко от того места, где мы прятались.


Грохот продолжался, казалось, долго, но на самом деле это было всего несколько минут. Когда все закончилось, мы не услышали ни звука. Крики прекратились, шаги стихли. Только падение горящей балки из какого-нибудь дома или рушение стены нарушали внезапную тишину.


Что теперь, спросили мы себя? Как бы я хотел, чтобы вошла миссис Лу! Но никто не пришел. Мы оставались одни в тишине два часа или больше, так мы предполагали, но в темноте было трудно понять, как медленно тянулось время. И что означало это молчание?


Наконец дверь открылась, и при свете факела, развевающегося на ночном ветру, мы снова увидели нашего китайского друга. Он был окружен солдатами, солдатами-коммунистами, которых мы могли разглядеть по их форме. Он переступил порог и встал в дверном проеме. Он не поклонился и не проявил никакой формальной вежливости.


“Вы все должны отправиться в здания университета”, - резко приказал он. “Все белые люди должны собраться там по приказу нового генерала”.


В свете факела я увидела, как шевельнулись его губы и приподнялись брови. Его резкость не означала ничего, кроме защиты. “Прости меня”, - беззвучно произносили его губы.


Я сразу встал, все поняв, и, взяв по ребенку за каждую руку, вывел их из хижины. В тени снаружи я увидел госпожу Лу среди наблюдающих людей. Она плакала, и свет факела падал на ее мокрые щеки. Но все остальные не подавали никаких знаков, и мы ни с кем не разговаривали, чтобы узнаванием мы не отметили их как наших друзей и не навлекли на них страдания позже, когда нас не станет. Мы вышли из небольшого скопления домов и по узким тропинкам между овощными полями, вся капуста и лук на которых были загублены ногами толпы, а затем по заросшим гравием полям вышли на дорогу, которая вела к университету. В темноте мой беспомощный ребенок потерял терпение и оттолкнул молодого солдата, который был впереди. Он повернулся к ней со страшным рычанием, его штык был направлен.


“Пожалуйста”, - взмолилась я, как когда-то моя мать плакала по мне. “Она всего лишь ребенок. Я прошу прощения за нее”.


Затем мы угрюмо продолжили, и таким образом ведомые мы вошли в кампус и прошли между вражескими охранниками, чтобы войти в большое здание университета, где нас уже ждали другие белые люди. Но когда мы проходили мимо, свет пылающих факелов упал на лица, и я оглянулся, чтобы увидеть, что за люди были революционерами. Все они были молоды, каждое лицо было молодым, и я не увидел среди них ни одного знакомого лица. Это были невежественные лица, пьяные лица, красные и с безумными глазами, и, возможно, они были пьяны от вина, но, возможно, только от триумфа и ненависти. Они смотрели на нас в ответ и ухмылялись ужасным смехом, потому что то, что они видели, было падением и унижением белых людей, которые так долго были их угнетателями. Я знал, я знал, что они чувствовали, и я не мог ненавидеть их, и поэтому я вернулся к своим старым мыслям. Были посеяны ветры, и это были вихри, так давно предвиденные, неизбежные, неотвратимые, и то, что здесь оказался я, было лишь случайностью времени.


Мы поднялись наверх, в большую комнату, и там мы нашли других белых людей, мужчин, женщин и детей, некоторые из которых были в безопасности, некоторые получили огнестрельные ранения, некоторые пострадали от рукоприкладства и грубого обращения, и когда нас приветствовали, мы услышали различные истории трагически погибших. Все эти живые существа были спасены героическими китайцами, которые неустанно работали над спасением жизней белых людей, не думая о собственной опасности и будущем наказании за то, что встали на нашу сторону. Это была чудесная и радостная встреча, и никогда еще я не чувствовал себя так близко к своему народу. Я также никогда так сильно не любил китайцев и не почитал их так сильно. Где-нибудь и когда-нибудь я был уверен, что два моих великих народа сойдутся во взаимопонимании и прочной дружбе, и поэтому ужасный день завершился в приподнятом настроении. Мы уложили детей в пальто и стеганые одеяла, которые собрали китайцы, и, наконец, уснули.


Что еще нужно рассказать? Мы оставались там ту ночь и весь следующий день, все еще не зная, должны ли мы быть освобождены или содержаться под стражей с неизвестной целью, но в нашем заключении не было ничего одинокого. Один за другим в течение ночи и на следующий день несколько оставшихся белых людей, которых еще не нашли, были доставлены, чтобы присоединиться к нашему числу. Теперь мы знали мертвых, и среди них был добрый старый католический священник, итальянец, который был преподавателем в китайском университете, где я тоже преподавал. Там мы часто разговаривали друг с другом, пока ждали, когда соберутся наши классы.


Но что спасало нас от одиночества или изоляции, так это постоянный поток китайских друзей, которые продолжали бросать вызов суровым стражам революции, чтобы приносить нам еду, смену одежды, зубные щетки, деньги, расчески, теплую одежду и все, что они могли придумать для нашего комфорта. Они пришли в слезах и с разбитым сердцем, и нам пришлось подбадривать их, благодарить снова и снова и заверять, что мы ни на кого не держим зла за то, что произошло. И действительно, это было правдой, ибо мы все были воодушевлены и согреты дружбой, которую они проявили к нам.


Мы все еще не знали, что должно было произойти, хотя до нас доходили слухи, что командиры иностранных военных кораблей вели переговоры о нашем освобождении. Однако ближе к вечеру того второго дня нам сказали собраться вместе и выйти из здания. Мы должны были пройти маршем к набережной Бунд, где нас должны были увезти на военных кораблях. Когда мы достигли ворот, мы обнаружили, что для стариков и женщин с маленькими детьми было предоставлено несколько сломанных экипажей, и поэтому я с другими матерями забралась в них и поехала по знакомым улицам. Как странно, как непривычно это было, и все еще это кажется мне странным, даже после всех этих лет, и я помню все это так, как будто между ними не было никаких лет. Улицы были заполнены наблюдающими молчаливыми людьми, но сцена, такая знакомая, изменилась за одну ночь. Увижу ли я когда-нибудь город снова? Я не знал, и все же я не мог представить, что никогда не вернусь. Мили тянулись медленно, но наконец мы достигли берега реки, и там нас встретили американские моряки, которые доставили нас на борт канонерских лодок. И почти сразу мы узнали, что у нас был второй шанс спастись, на этот раз в руками наших соотечественников. Вот история. Американский консул Джон Дэвис, мой старый друг, чей отец был миссионером и другом моего отца, находился на борту военного корабля, откуда американский командир руководил нашим побегом. Офицерам коммунистической армии в городе был выдвинут ультиматум о сроках нашего прибытия, и если мы не появимся к установленному часу, я думаю, к шести часам, город подвергнется серьезной бомбардировке, совсем не похожей на обстрел накануне, который был тщательно спланирован за пустые пространства внутри городской стены, так что погибло всего два или три человека. В шесть часов нас все еще не было видно, и американский командующий собирался отдать приказ о начале бомбардировки. Но Джон Дэвис, зная, что точные часы ничего не значат для китайцев, умолял об отсрочке на пятнадцать минут, а когда по истечении этого времени нас все еще не было видно, о еще одной короткой отсрочке. Нас все еще не было видно, и американский офицер был готов отдать приказы, когда Джон Дэвис в третий раз попросил его подождать еще всего несколько минут. В течение этих минут первый из нашего потрепанного каравана появился на берегу реки. Если бы пушка выстрелила, мы, несомненно, были бы убиты нашим собственным огнем. Как бы то ни было, мы благополучно поднялись на борт кораблей.


Всю свою жизнь я видел эти канонерские лодки на реке, и мне хотелось, чтобы их там не было. Я чувствовал, что их не должно было быть там, иностранных военных кораблей во внутренних водах Китая. Теперь такой корабль спасал меня и моих близких и уносил нас в убежище. Я был рад, что не умер, но мне хотелось, чтобы мне не пришлось оправдываться, против моей воли, за то, что, как я все еще знал, было неправильно. Однако сейчас не было смысла придираться, и я повернулся к своим соотечественникам. Они были всего лишь матросами, молодыми и грубыми, с борта разрушителя, но я жаждал услышать от них дружеское слово. Увы, они ни к кому не были дружелюбны. Я предполагаю, что они устали, я предполагаю, что они испытывали к нам отвращение, потому что мы не покинули Нанкин, когда консул месяцами ранее предупредил нас об опасности, исходящей от революционной китайской армии. Конечно, эти молодые американские моряки вообще не могли понять, что мы находимся в Китае, и то, что о нас там заботились, было всего лишь усталостью. В любом случае, они были суровыми, а некоторые из них даже презрительными, и я отшатнулся от них и почувствовал себя действительно одиноким. И все же мне пришлось принять их помощь ради детей, и поэтому на корабле мы наконец собрались за пустым столом, на котором громоздились тарелки, вилки и ложки, и матрос разливал что-то вроде тушеного мяса. Все ели, кроме меня, а я не мог есть. Это было больше, чем просто истощение. Бодрость духа исчезла. Китайцы, которые были нашими друзьями, были далеко, а здесь были только эти грубые молодые люди, которые не улыбались, даже когда смотрели на детей.


Ночью у нас произошла еще одна катастрофа. В каюте, рассчитанной на шестерых матросов, было набито четырнадцать женщин и все их дети. Некоторые женщины приехали из госпиталя миссии с новорожденными младенцами, и им предоставили лучшие места. Другие спали на полу. Мне выделили спальное место для моих детей, и я уложила их спать в той же одежде, в которой они были, единственной, которая у них была, и я присела рядом с ними, чтобы немного отдохнуть. Потом я увидела, что у моего беспомощного ребенка жар, и где-то позаимствовала термометр и измерила ей температуру. Она была раздражительной и раскусила стакан вдребезги, и я должен был убедиться, что она ничего из этого не проглотила. Именно тогда я заметила зеленоватый оттенок на других лицах, и внезапно моего младшего ребенка вырвало, и других детей начало рвать. Через несколько минут женщины и дети почувствовали сильную тошноту, кроме меня, и вызванного для оказания им помощи врача-миссионера, который, пошатываясь, вошел в каюту, сам тяжело больной, чтобы сообщить, что все больны. Тушеное мясо, похоже, было приготовлено из старых мясных консервов, которые долго хранились в резерве, и это вызвало отравление птомаином.


Что это была за ночь! Я бегала взад и вперед с различными сосудами, опорожняя и промывая их, и снова держала, чтобы их снова наполнили. У нас был только один туалет, но, к счастью, это был туалет со сливом, и мы как-то справились. Однажды, когда я вошла, нагруженная кастрюлями, я обнаружила подругу, женщину, которая была моей соседкой, усердно изучающей содержимое туалета. Она проглотила свое обручальное кольцо за день до этого, когда солдат-коммунист попытался отобрать его у нее, и теперь она пыталась вернуть его. То, что она все-таки вернула его, благодаря своей решимости, было частью абсурдного кошмара той ночи.


Когда худшее было позади и стало очевидно, что никто не умрет, и когда мои собственные дети наконец уснули, близился рассвет, а эсминец мчался вниз по реке в сторону Шанхая. Затем я снова присел на край койки и пожалел, что у меня нет чего-нибудь почитать, чего угодно, что могло бы отвлечь мой разум от этой ямы ужаса и отвлечь меня от мыслей о неизвестном завтра. В поле зрения не было ни одной книги. Однако какое-то шестое чувство заставило меня сунуть руку под койку, и там, в открытой холщовой сумке, я нащупал очертания книги. Я вытащил ее и при свете мощной масляной лампы на стене прочитал название. Это был Моби Дик, и я не читал его раньше. Никогда не говори, что боги не добры! Пока другие спали, унимая лихорадку и боль, я сидел в добром здравии, восстанавливал спокойствие и остаток ночи читал.


У меня было странное чувство приятного безрассудства, когда я сошел с корабля в Шанхае. Есть что сказать о потере своего имущества, когда с этим ничего нельзя поделать. Я любила свой дом в Нанкине и маленькие сокровища, которые в нем хранились, прекрасный сад, который я разбила, свою жизнь с друзьями и учениками. Что ж, это закончилось. Теперь у меня вообще ничего не было, кроме старой одежды, в которой я стоял. Мне должно было быть грустно, и я был совершенно потрясен, осознав, что мне совсем не было грустно. Напротив, у меня было живое чувство приключения просто оттого, что я живой и свободный, даже от собственности. Никто ничего от меня не ожидал. У меня не было никаких обязательств, никаких обязанностей, никаких задач. Я была всего лишь беженкой, кем-то совершенно непохожим на ту занятую молодую женщину, которой я была. Меня даже не волновало, что рукопись моего романа была потеряна. Поскольку все остальное исчезло, почему бы и нет?


Я не могу советовать намеренно добиваться такого настроения, ибо это означало, что мои корни были резко вырваны, и никогда больше я не должен был пускать их так глубоко. Любой, кто потерял все свое привычное окружение в результате внезапного насилия, поймет, что я имею в виду, а те, кто этого не сделал, возможно, не смогут понять, и поэтому нет смысла пытаться объяснить. Просто факт был в том, что ничто больше не было для меня таким ценным, ничто, то есть в смысле места или любимых предметов, потому что теперь я знал, что все материальное может быть уничтожено. С другой стороны, люди были более чем когда-либо важны, а человеческие отношения - более ценными. Мой разум был переполнен всеми разными людьми, которых я встретила за последние сорок восемь часов, с того момента, как наш портной пришел предупредить нас, и моя любимая миссис Лу прибежал через поля, чтобы спасти нас, всех до последнего угрюмого молодого моряка. Они тоже оставались угрюмыми, потому что ни один из этих моряков не проявил ни малейшей ответственности за отравление, ни жалости к ребенку.


Когда эсминец причалил, я смотрел на толпы на Шанхайской набережной, которые собрались, чтобы поглазеть на нас, и не чувствовал ни стыда, ни беспокойства. Там было много китайцев, которые не скрывали своего удовольствия при виде толпы белых людей в виде грязных и усталых беженцев, но там были и другие, которые были добрыми и отзывчивыми и хотели дать нам еду и кров. Я уже узнал, что любая толпа будет содержать один и тот же контраст, где бы она ни собралась. Для всех нас нашлось место, и мне было так безразлично, что сейчас я не могу вспомнить, куда мы пошли или даже как долго пробыли, за исключением того, что это было недолго. Мы искупались и надели свежую одежду, собранную для нас, и тогда я почувствовал, что Шанхай стал еще более невыносимым, чем обычно, и что я должен уехать.


Я хотел отправиться куда-нибудь высоко в горы, где было бы мало людей и, по возможности, никого из тех, кого я знал, и где я мог бы пересмотреть все, что со мной произошло, и увидеть, что это значит, что меня вырвали с корнем. Что делать с корнями, которые больше не годились, и были ли они, в конце концов, необходимы? Если нет, то зачем снова их сажать? Это были вопросы, на которые нужно было ответить, и я сказал своей семье:


“Давай уедем. Давай поедем в Японию, в те горы над Нагасаки и морем. Мы могли бы снять маленький японский домик”.


Я не могу вспомнить, как это было сделано, за исключением того, что глава миссии разрешил нам получать средства из зарплаты, и я не помню, как мы получили дом или какие-либо другие средства, с помощью которых я достиг именно этой цели. Но мы нашли место на переполненном маленьком японском корабле и пересекли море до Нагасаки, на острове Кюсю, Япония. В те дни Нагасаки был чистым и очаровательным местом, хорошо мне знакомым, поскольку мы часто посещали его, когда пересекали Тихий океан. Там тоже моя старшая сестра заболела и умерла на корабле в шестимесячном возрасте, когда мои родители везли ее домой в Китай после отпуска, задолго до моего рождения.


Каким утешением было снова прогуляться по тихим чистым улицам, зайти в маленькую гостиницу и поселиться в тихих комнатах, принять японскую ванну, долго отмокать в горячей воде, отведать вкусную японскую еду, а затем поспать, несколько часов сна! Я помню, как я наслаждался каждым моментом такого восстановления. И когда мы проснулись, мы гуляли по улицам среди дружелюбных вежливых людей, и мы смотрели, как над горами собирается вечерний туман, который, казалось, почти сталкивает дома в море. Высоко в тех горах был спрятан маленький японский городок, где, я надеялся, мы сможем найти дом на некоторое время, пока не поймем, чем хотим заниматься.


Все было так легко, так безопасно, так без напряжения. Японский кэбмен повез нас по извилистым дорогам в горы, и мы сняли комнаты в гостинице, пока не смогли найти дом и поселиться в нем, и эту гостиницу я запомнил из-за горячих источников в ваннах, чудесной чистой теплой воды, целебной и успокаивающей. На склоне горы были такие источники, от камней поднимались маленькие завитки пара, и японские лесорубы и туристы готовили на пару яйца и разогревали рис и овощи, а я упаковывала корзины для пикника и делала то же самое для детей.


Моя сестра и ее семья отправились в Кобе, потому что она ожидала ребенка и нуждалась в помощи врача, а мой отец, воодушевленный непривычной свободой от работы, решил отправиться в Корею один, и поэтому в Унзене нас было только четверо. Мне, как обычно, быстро надоело жить в отеле, и через несколько дней мы переехали в маленький японский домик на другой стороне долины, на другой горе. Он был сделан из дерева, как и все подобные дома, и находился глубоко в сосновом лесу. Сам дом представлял собой одну большую комнату, всю переднюю часть которой можно было задвинуть досками с обеих сторон, а за ней располагались три спальни-закутка и жестяная кладовка с большой овальной деревянной ванной для купания. На узкой задней веранде грубый стол служил мне кухней, а на нем стояла угольная печь, которая представляла собой всего лишь глиняный кувшин под решеткой, и там я готовила себе еду.


В этом простом пространстве я нашла исцеление. Аромат сосен пропитывал воздух, а тишина леса была самим покоем. Я не хотел, чтобы в доме был ни слуга, ни кто-либо посторонний, да и делать было нечего, кроме как готовить еду и подметать полы бамбуковой метлой, а когда это было сделано, постирать в ручье нашу немногочисленную одежду. Ночи были долгими и тихими, а утром меня разбудил тихий шелест и шепот крабовниц. Умывшись и одевшись, я вышел и нашел пять или шесть старых душ в поношенные хлопчатобумажные кимоно, очень чистые, они были разложены в ряд на краю пола нашей гостиной, выходящей прямо на деревья. Они были слишком добры, чтобы разбудить меня, но как только они увидели меня, они подняли свои корзины со свежими крабами и рыбой, чтобы я мог сделать свой выбор на день. Я пытался покупать то у одного, то у другого, справедливости ради по отношению ко всем, и они не жаловались, но они всегда приходили вместе и уходили вместе, оставляя меня с травяной связкой бешеных крабов или трепещущей рыбы в моей руке. Риса, сваренного сухим и расслаивающимся, и какой-нибудь зелени было достаточно для еды, и мы росли здоровыми и с ясным взглядом на еду.


Иногда мы делали бутерброды из хлеба, который я пекла раз в неделю, а затем уходили на целый день, чтобы подняться на гору или исследовать долину, и часто оказывались частью процессии туристов, любителей пикников и пешеходных экскурсий, потому что японцы любят свои горы и красивые места и неутомимы в организации пикников. Должно быть, я был очень счастлив и празден, потому что больше ничего не помню о нашем месяце в горах Японии, за исключением того, что однажды, когда я ежедневно принимал ванну в деревянной бадье, мой взгляд случайно упал на знакомое отверстие от сучка в деревянной стене, и я увидел, что оно не зеленое, как обычно, в ближайшем лесу, а заполнено немигающим черным глазом. Я мгновение смотрел на глаз, а затем засунул указательный палец в отверстие от шишки, откуда он исчез. Я размышлял о поле владельца глаза, но не мог прийти ни к какому выводу. Однако, когда я закончил мыться, оделся и снова вышел, я обнаружил, что глаз принадлежал молодой женщине с шестью яйцами, которые она хотела продать. Она услышала плеск воды в ванне и просто хотела узнать, дома ли я.


Мне нравилось самой заниматься домашним хозяйством, или я предполагала, что мне нравилось, но однажды утром, перед тем как встать, я услышала громкий знакомый женский голос с заднего крыльца, и, надев кимоно, я вышла и нашла одну из наших верных служанок из Нанкина. Это сердечное и неукротимое создание решило, что ее долг - найти меня, потому что, по ее словам, она была уверена, что я нуждаюсь в ней. Она поехала в Шанхай, расспросила друзей, где я нахожусь, а затем на свои собственные деньги купила билет в третий класс и нашла дорогу, не говоря ни слова по-японски, на вершину нашей горы. Я понятия не имею, как она всего этого добилась, но когда я увидела ее, стоящую на заднем крыльце в синей хлопчатобумажной куртке и брюках, с вещами, завязанными в цветастый платок, и улыбающимся круглым живым лицом, я внезапно поняла, что она действительно нужна мне и что я рада ее видеть. Мы упали в объятия друг друга, и через несколько минут она справлялась со всем, как обычно.


История этой женщины слишком сложна, чтобы рассказывать ее здесь, и, возможно, никто не смог бы понять ее в деталях, если бы не слышал, как она рассказывала об этом и объясняла все, что произошло. Годы спустя она стала материалом, в очень грубой форме, для моего романа "Мать". Однако в те дни даже я не знал ее полностью. Впервые я увидел ее, когда она работала амой в семье миссионера. Однажды мы делили летний коттедж с этой семьей в Пейтайхо, морском курорте на севере Китая, о котором я почему-то не упомянула, возможно, потому, что бессознательно забываю об этом, поскольку именно там я впервые поняла, что мой ребенок никогда не сможет вырасти. В любом случае, эта женщина, Ли Со-цзе, и мне придется написать ее имя из-за последующих событий, решила, что хочет работать на меня, потому что я мог говорить по-китайски так же хорошо, как и она, заявила она, насколько могла. Однако я отказался нанять ее из справедливости к ее хозяйке, и так лето закончилось. Кроме того, мне не нужна была ама, у меня была моя собственная верная.


Несколько месяцев спустя Ли Со-цзе появился в Нанкине, полный решимости работать на меня. Она сказала мне, что бросила свою работу и не собирается возвращаться, а когда я сказал, что мне нужен только разносчик, поскольку моему собственному пришлось вернуться домой, чтобы ухаживать за престарелыми родителями, она сказала, что будет разносчиком. Итак, она осталась разносчицей за столом. С течением дней, несмотря на ее зимнюю одежду с подкладкой, стало очевидно, что у нее будет ребенок. Поскольку она долгое время была вдовой, это было удивительно и огорчало наше китайское общество. Я почувствовал себя обязанным рассказать ей об этом деле гораздо раньше, после чего она громко заплакала и заявила, что солдат подстерег ее на полях каолян на севере страны, и ее заставили, и т.д. Это звучало сомнительно, это выглядело сомнительно, потому что она была высоким сильным созданием, способным, как мне казалось, защититься от кого угодно, но солдаты иногда вытворяли такие вещи, насколько я знал, и поэтому я принял ее рассказ, после чего она сразу повеселела и заверила меня, что мне не нужно ни о чем беспокоиться, что она позаботится о ребенке когда он родился, и вывести его за пределы компаунда. Я сказал, что она может оставить его в компаунде, и мы оставим все как есть. Несколько недель спустя, когда дом был полон важных гостей, какой-то исследовательской группы из Америки, она не появилась утром, чтобы подать завтрак. Другие слуги ходили с поджатыми губами, и ама предложила, чтобы я сам пошел в их покои. Я так и сделал, и, открыв дверь маленькой комнаты Ли Со-цзе, я буквально наступил в лужу крови. Она сделала себе аборт, но слишком поздно, и сильное китайское лекарство, которое она проглотила, вызвало ужасное кровотечение. Мы сразу отвезли ее в больницу, и там она оставалась несколько недель с заражением крови. Когда она выздоровела, ничто не могло разлучить ее со мной. Она заявила, что ее жизнь принадлежит мне, и хотя были моменты, когда я хотел, чтобы она принадлежала кому-нибудь другому, кроме меня, потому что она была самоуверенным, преданным, громкоголосым человеком, все же я знал ее преданность. Когда мы спрятались в маленькой хижине в день революции, именно она пыталась спасти как можно больше нашего имущества, рискуя своей жизнью, привлекательная и смешная женщина, из-за таких глупостей, как кухонные кастрюли, зонтики и подушки, и оставив толпе мой прекрасный старинный французский фарфор и серебро, которое мои предки привезли из Голландии.


Во всяком случае, она была с нами в Японии, такая же безумно преданная, как всегда, и настаивала на том, чтобы делать все, так что я был вынужден бездельничать, и, поскольку ей не с кем было поговорить, кроме меня, мне приходилось выслушивать ее длинные монологи о японцах, которые, по ее утверждению, были намного лучше китайцев.


“В Китае я не слышала ничего, кроме того, какие плохие японцы, - говорила она, - но здесь я вижу, что они хорошие, и намного лучше, чем мы, китайцы. Смотри, Мудрая мать, когда два китайских рикши сталкиваются, что они делают? Они ругаются и воют, и один называет мать другого грязными именами, но когда двое мужчин-рикша сталкиваются здесь, в Японии, что происходит? Они останавливаются, кланяются друг другу, они не сердятся, каждый говорит, что он неправ, а затем идут своей дорогой. Разве это не лучше, чем у китайцев?”


Я всегда соглашался с ней, считая, что это самый простой способ заставить замолчать.


И все же каким-то образом атмосфера маленького дома изменилась после прихода этой доброй души. Она была одной из тех женщин — и есть такие мужчины тоже, — которые борются с чем бы они ни занимались. Таким образом, когда Ли Со-цзе убирала комнату, она не только наводила в ней порядок, но и в процессе противостояла каждому предмету мебели, она нападала на него и заставляла быть чистым, а пол был не чем иным, как врагом. Паутина в потолочных балках требовала жестокости, чтобы уничтожить ее, а также бормотания и угроз, и прежде чем она пробыла у меня неделю, местная полиция посетила нас три раза. Она не сделала ничего плохого но в своем рвении благоустроить мое жилище она сожгла сухие сосновые иголки у двери, из-за чего поднялся дым, и приехала полиция для расследования возможного лесного пожара. Они снова пришли, потому что обнаружили, что у нее нет паспорта, и это правда, что в своей невинности она не подумала об этом и каким-то образом сумела пробиться через власти. В третий раз они пришли, потому что она загрязнила ручей кусками мусора, и фермеры под нами пожаловались.


К этому времени у моей сестры родился ребенок, и ей и ее семье нужно было где-то остановиться, и поэтому, проведя немного времени вместе в маленьком домике, я решила отправиться осматривать достопримечательности. Это не должно было быть туристическим путешествием. Во-первых, я был слишком беден, чтобы ехать в роскоши, а во-вторых, я хотел увидеть японцев во время их путешествия, и это было не в вагонах первого класса. Поэтому в одно прекрасное утро мы с моими детьми отправились в увеселительное путешествие, и так оно и оказалось. Мы сели на поезд, любой поезд, и все эти прекрасные осенние дни мы сидели с попутчиками, которые были японцами, добрыми и вежливыми, заинтересованными и занимательными. Когда мы проголодались, мы купили на вокзале маленькие ланч-боксы: холодный рис с маринованным огурцом и кусочек рыбы, изящно упакованный в чистую деревянную коробку с парой новых бамбуковых палочек для еды, бутылочки горячего пастеризованного молока для детей и хурму, груши и маленькие красные яблоки на десерт. Незадолго до наступления темноты мы сошли с поезда, где попало, и нашли японскую гостиницу, чистую и гостеприимную, и там мы остановились на ночь, выспавшись после горячей ванны так, как я не спал с детства.


Это было похоже на сон - просыпаться ночью и лежать под мягкими одеялами на циновках татами и смотреть в тусклый лунный свет сада. Там всегда был сад, и мы всегда отодвигали оклеенные бумагой раздвижные двери, чтобы мягкий влажный воздух снаружи наполнял маленькую комнату, где мы спали. Смотреть некоторое время на окутанные туманом ветви деревьев и неясные очертания скал, слышать журчание небольшого водопада, а затем снова засыпать - это был чистый покой. А утром мы проснулись от едва слышных звуков горничной, которая приносила подносы с рисовой кашей, рыбой и маринованным редисом на завтрак. За все недели нашего путешествия у нас не было ни одного несчастного случая или одной недоброжелательности. Я помню удивительную контролируемую красоту Японии, не только в таких местах, как остров Миядзима, где красота была утонченной и спланированной, но особенно я помню повседневную красоту маленьких гостиниц и деревень, и, прежде всего, я помню доброту людей. Их самодисциплина была безупречной и нарушалась только тогда, когда мужчина был пьян. Затем, к моему удивлению, вместо того, чтобы становиться мягче и веселее, как это бывает у китайцев, когда они пьяны, японцы становились дикими и свирепыми. Я научился не выезжать за границу субботними вечерами, даже по проселочным дорогам, когда фермеры, обычно такие хорошо воспитанные, возвращались домой с рынка, распевая и разгульничая после того, как потратили часть своей прибыли на крепкие японские напитки.


Ферма Грин Хиллс


В эти дни, когда я писал о месяцах, которые я когда-то провел в горах над Нагасаки, маленькая фигурка, одетая в кимоно сизо-голубого или нежно-сливового цвета с широкими вышитыми оби тускло-синего или золотого цвета, кралась по комнатам нашего старого фермерского дома в Пенсильвании. Она из Японии, нежный друг, снова посещает нашу страну после двадцати семи лет отсутствия. Давным-давно она приехала сюда как отличница Токийского университета, получившая стипендию в Уэллсли, но после того, как годы ее учебы в американском колледже были она снова вернулась домой, в Японию, вышла замуж и жила жизнью японской жены и матери, все это время борясь с бедностью и пытаясь сохранить жизнь разума и сердца, стимулированную и расширенную годами, проведенными в Америке. Она прошла через годы войны, потеряла свой дом во время бомбардировок Токио, тем не менее выжила со своей семьей и была одним из самых пристальных наблюдателей Оккупации. Она видела его недостатки, но она чувствует, сказала она нам, ее голос такой мягкий, ее английский точный и красивый, что американцы принесли в ее страну нечто великолепное и незабываемое, теплоту и общительность, в которых нуждались подавленные японцы.


Мы слушали ее долгими вечерами у камина, пытаясь увидеть послевоенную Японию, которую она изображает, и увидели это, по крайней мере, в ее стройной и утонченной фигуре и в ее печальном и прекрасном лице, на котором прослеживаются черты ужасающего и трагического терпения, которое тоже присуще Японии.


Совершенно случайно визит моего японского друга совпал с моментом, когда я попал в Японию, описанную в этой книге, счастливый случай, потому что в этой женщине я вижу и старое, и новое в Японии, узкий остров, широкий путь. Теперь она не видит большой надежды для своей страны, расположенной на полпути между Востоком и Западом и желанной обоими. Как, спрашивает она, не ожидая ответа, может выжить Япония? Она принадлежит Азии, народам Индии и Китая, Индонезии и Филиппин, и от них она была отрезана своими собственными милитаристами, а теперь снова новым союзом с Соединенными Штатами, которого японцы боятся, но все же не осмеливаются отвергнуть.


Однажды вечером я отважился на замечание: “Как трагично, что ваши милитаристы настаивали на завоевательной войне в Азии! На самом деле, по крайней мере, в Китае ваша страна занимала положение, которое было намного выше, чем у любой другой страны. Куда бы я ни поехал в те дни, в любой маленький китайский городок, я видел японские товары, стоимость экспорта которых варьировалась от менее чем пенни до более чем тысячи долларов. У китайцев было огромное количество сырья, которое они хотели продать Японии, а Япония отчаянно нуждалась в сырье. Действительно, вся Азия хотела продавать Японии сырье, и у японцев была стратегическая возможность, потому что они могли производить так дешево и так хорошо ”.


“Теперь мы знаем”, - вздохнула маленькая фигурка из Японии. “Но в то время мы были полностью обмануты нашими милитаристами. И мы так напуганы, как бы нас не обманули снова. У людей нет возможности узнать правду, и у нас нет никого, кому мы могли бы доверять ”.


Затруднительное положение всех народов в том, что у нас нет способа узнать правду и нет никого, кому мы могли бы полностью доверять. Даже в те давние годы, когда я путешествовал по их стране, я мог чувствовать сомнения японского народа. Очертания будущего уже были четко очерчены. Армия увеличивалась, семьям приходилось отказываться от своих сыновей, японцев поощряли переезжать в Китай и, прежде всего, в Маньчжурию. Промышленники строили планы с милитаристами в старой опасной комбинации, и повсюду я чувствовал нежелание людей, у которых не было способа узнать правду, потому что у них не было способа достучаться до других народов.


И все же я не мог остаться в Японии, чтобы последовать этой судьбе. Мы начали надеяться, что белые люди смогут безопасно вернуться в Китай, поскольку националисты под новым руководством генерала Чан Кайши создавали правительство в Нанкине, моем родном городе, и, как нам сказали, это был всего лишь вопрос месяцев, пока порядок не будет восстановлен в достаточной степени для нашего возвращения. Ибо, как всем теперь известно, Чан Кайши отделился от коммунистов в 1927 году. Пока мы прятались в хижине госпожи Лу, он уже был в Шанхае, вел переговоры с китайскими и западными банкирами и другими влиятельными людьми. Ему не нравилось растущее высокомерие российских коммунистов, и он был полон решимости изгнать их из Китая и положить конец китайскому коммунизму. С этой целью он объявил себя дружественным к Западу и пригласил иностранцев вернуться в Нанкин, который должен был стать столицей.


Это были хорошие новости, и все же мне было грустно покидать Японию, где я нашел приют, покой и дружелюбие. Я хотел бы установить здесь памятник народу Японии, скромный памятник, поскольку у меня нет средств сделать что-то большее. Я хотел бы сказать, что, живя среди них так, как жил я, без претензий и в настоящей бедности, я нашел их прекраснее, чем любой другой народ, которого я когда-либо знал, по-своему. Другие народы были более красноречивыми, более демонстративными, более агрессивно добрыми, но японцы были такими тонкими в своем понимании горя, такими сдержанными и все же такими глубокие в своем сочувствии, настолько правильные в меру своего комфорта, который никогда не требовал и никогда не выражал себя, а просто был рядом. Они не боялись долгого молчания, когда нельзя было говорить. Тишина не была поспешно заполнена ненужными разговорами. Простого присутствия было достаточно. Такое же качество тишины было частью наших вечеров здесь, на ферме, с нашим японским другом. Она может сидеть совершенно непринужденно, не говоря ни слова, не потому, что ей нечего сказать, а потому, что она ждет, чтобы узнать, что один из нас, возможно, пожелает сказать. Она реагирует на нашем собственном уровне, ее замечания нежны и проникновенны. Часто она представляет какую-нибудь новую и даже оригинальную идею, но тем же тихим голосом. Это может быть очень успокаивающей атмосферой.


И я вечно благодарен за красоту Японии, за лесистые горы, так резко возвышающиеся над самой красивой береговой линией в мире. Я с теплотой вспоминаю искривленные сосны, скалы и набегающие приливы. Люди строили свои дома как часть ландшафта, линии крыш соответствовали плоскостям скал, побережья и гор, и внутри домов я обнаружил ту же бесценную дисциплину красоты и сдержанности. Я не знаю другой страны, где красота настолько сдержанна, что, вылитая в одну прозрачную форму, она проявляется в форме экстаза. И больше всего я восхищаюсь стойкостью японцев на их опасных островах. Ибо они никогда не знают, когда жестокие землетрясения разрушат их дома, или тайфуны обрушатся на них, или приливные волны захлестнут их прибрежные деревни. Они живут буквально в присутствии смерти, и они знают это, и все же они спокойны.


Я никогда не предполагал, что японский народ может быть врагом для меня, а я - для них. Война была агонией, которую приходилось терпеть, пока помнили, что те, кто развязал войну, кто совершил преступления и зверства, были не японским народом, а теми, кто его обманул. Я помню, как на следующий день после бомбардировки Перл-Харбора я сидел в своем офисе в Нью-Йорке, и было объявлено о Ясуо Куниеси, великом японском художнике. Он вошел, и я сразу поднялся, чтобы встретить его.


“Сядьте, пожалуйста”, - сказал я.


Он сел в кресло напротив меня, потеряв дар речи, слезы текли по его щекам. Он не вытирал их, он не двигался, он просто сидел и смотрел на меня, слезы текли по его щекам и капали на пальто. “Наши две страны—” - прошептал он наконец и не смог продолжать.


“Я знаю”, - сказал я. “Но давайте помнить, что наши два народа не враги, что бы ни случилось”.


Больше ничего сказано не было. Через несколько минут он вытер глаза, мы пожали друг другу руки, и он ушел. Мы оставались друзьями, понимали друг друга, какими бы ни были новости дня.


Еще одного такого человека я узнал месяцы спустя, возможно, даже годы спустя, потому что я никогда не умел измерять время, и этим человеком была американка, причем довольно заурядная. Это было в Лос-Анджелесе, куда я поехал, чтобы произнести несколько речей в поддержку войны. Американцев японского происхождения уже отправили в лагеря для военнопленных, и шел какой-то спор о конфискации их имущества. Внезапно однажды я получил срочный звонок из Американского союза защиты гражданских свобод с просьбой пойти и дать показания от имени американцев японского происхождения перед заседанием комитета сенаторов штата, затем в Лос-Анджелесе. Без промедления я надел шляпу и вышел в холл. Туда меня вызвали почти сразу, и я утверждал, что было бы вопиющей несправедливостью конфисковывать имущество лиц, вина которых даже не была доказана. И когда, спросил я, в Соединенных Штатах стало законным конфисковывать имущество? Я приехал из Пенсильвании, где проживало много американцев немецкого происхождения. Действительно, центр тайного нацистского бунда был обнаружен совсем недавно в городке, расположенном менее чем в пяти милях от нашего дома, а сарай соседки был сожжен за то, что она публично высказалась против Гитлера. Пока он горел, ей позвонили по телефону, и незнакомый голос сказал: “Это научит тебя говорить о F ührer!” Тем не менее, не было разговоров о конфискации собственности американцев немецкого происхождения, и никто не думал об этом. Проводить такую дискриминацию даже между врагами было несправедливо, сказал я.


Когда мои показания были закончены, некрасивая женщина средних лет попросила дать показания также от имени американцев японского происхождения. Ей разрешили это сделать, и она очень просто сказала, что, по ее мнению, американцам не подобает отбирать у людей дома и землю только потому, что они японцы по происхождению. Она сказала, что некоторые из ее соседей сказали ей, что она не должна говорить за японцев, потому что ее сын в тот момент сражался с ними в Тихом океане.


“Но, ” сказала она, ее лицо было честным и добрым, а глаза ясными, - я говорю им, что мой Сэм сражается не с тем же японцем. Я знаю мистера и миссис Омура, и они всегда были добрыми людьми и приятными соседями, и я не думаю, что мы должны забирать их собственность. Она понадобится им, когда они вернутся. В любом случае, это их.”


За ее свидетельством последовали разрозненные хлопки в ладоши, а двое или трое других поднялись и осмелились поддержать то, что она сказала. Я не знаю, обладал ли кто-нибудь из нас достаточным влиянием, чтобы произвести впечатление на ряд суровых старых лиц за столом, но, во всяком случае, американцев японского происхождения не ограбили, и позже их сыновья доказали свою преданность, сражаясь и умирая за Америку в чужой Италии, в то время как в концентрационных лагерях их семьи жили достойно и изящно, создавая сады в пустыне и произведения искусства из полыни, корней и камней.


Однажды я действительно сделал еще один маленький памятник в некотором роде японскому народу. Это было вырезано из дня, проведенного в Кобе, дня, который грозил стать одиноким и печальным, потому что я был тогда одинок и печален, и который вместо этого стал опытом, который я причислил к самым ценным в моей жизни. Я поместил это в маленькую книжку для детей под названием "Один яркий день", которая была именно такой, какой она была.


Ну что ж, мне нужны были воспоминания, наполненные нежностью и красотой, когда я вернусь в Китай следующей зимой. В конце концов, нам все еще не разрешали вернуться в Нанкин, и поэтому нам пришлось каким-то образом найти жилье в Шанхае, городе более отталкивающем, чем когда-либо в тот год, заполненном беженцами всех мастей, и это было еще более отталкивающим из-за военачальников, богатых людей и их семей, роскошно живущих во французских и британских концессиях. Они катили по улицам в огромных автомобилях, за рулем которых сидел уайт с грустным лицом. Русские, и когда они выходили из машин, чтобы зайти в дорогие английские и французские магазины, их охраняли высокие молодые белые русские в униформе. Это были, как я уже говорил, сыновья знати и интеллектуалы, изгнанные из Советской России, а их сестры пытались зарабатывать на жизнь хостессами в новых ночных клубах. Иногда в отчаянии, потому что у них не было будущего, русские девушки даже становились наложницами военачальников и присоединялись к разношерстным семьям женщин и детей. Для военачальника, который за плату заключил мир с революционерами и удалился в Шанхай, стало модным брать в наложницы красивую белую русскую девушку, и вскоре богатые торговцы и банкиры начали делать то же самое.


Один из самых отталкивающих аспектов шанхайской жизни вырос из распущенности среди декадентствующих китайских интеллектуалов. В городе было много безродных молодых китайцев, получивших образование за границей, которые не хотели заниматься ничем более сложным, чем искусство и литература, художники из Латинского квартала в Париже, аспиранты из Кембриджа и Оксфорда в Англии, хирурги, получившие образование в Университете Джона Хопкинса, которые не практиковали, доктора философии Колумбийского университета, которые не могли выносить жизнь “внутри страны”, выпускники Гарварда и Йеля, которые держали руки мягкими и проводили время в литературных клубах и поэзия, которая издавала маленькие декадентские журнальчики на английском и делала вид, что обычных китайцев не существует. В таких группах было также несколько американок, приехавших в Китай за приключениями, женщин, которые заводили китайских любовников и которыми китайские любовники хвастались, так что то, что американец мог наивно считать секретом, на самом деле было известно повсюду. Также всегда были американские хостессы в состоятельных домах американских бизнес-магнатов, которые думали, что видят “новый Китай”, когда приглашали такие смешанные группы к себе домой, но на самом деле видели только экспатриантов, которые действительно мало знали о своей собственной стране.


В шанхайской жизни не было ничего здорового или хорошего. Его китайский город был грязным и многолюдным, а иностранные концессии служили укрытиями для преступников всех стран, скрывавшихся за фасадами богатства и великолепия. На улицах толкались и спешили нищие и борющиеся люди. Если бы мне пришлось нарисовать карикатуру на Шанхай того периода, я бы нарисовал несчастного рикшу пуллера, в его машине, набитой пятью или шестью фабричными рабочими, возвращающимися домой после работы, которым угрожает высокий английский полицейский или сикх в тюрбане с британской концессии, в то время как он уступает дорогу машине, полной одетых в атлас людей любой национальности, которую можно назвать, но обычно китайцев. Я не из тех, кто думает, что бедные всегда правы, ибо я знаю, что они часто глупы и неправы, а богатые неправы не только потому, что они богаты. И все же это то, что я вижу, когда думаю о Шанхае.


Недавно подруга прислала мне копию письма, которое я написал ей из Шанхая в Уайт-Плейнс, штат Нью-Йорк, 26 декабря того же 1927 года. Я включаю это сюда из-за содержащегося в нем пророчества, пророчества, которое я написал двадцать шесть лет назад. При этом я не претендую на то, чтобы быть пророком. Если у меня и было какое-то преимущество перед другими белыми людьми в те дни, то оно исходило от жизни, сосредоточенной в Китае и китайцах, а не в узком иностранном кругу моей собственной расы. Несколько иностранцев, которые жили так, как я, безусловно, знали, по крайней мере, столько, сколько мог знать я. Вот письмо:


Пр. 1056. Joffre


Шанхай


26 декабря 1927


Дорогой—


Твои письма другим, которые я случайно увидела вчера вечером, и сегодня, поскольку прошел день после Рождества, а дети все еще поглощены своими игрушками, я движима непривычным чувством досуга, чтобы написать тебе исключительно в эгоистичной надежде, что ты напишешь мне.


Твои письма отражают восхитительно безмятежное существование в твоем американском доме. В некотором смысле я чувствую себя бедной маленькой девочкой, смотрящей на витрину магазина, полную недостижимых удовольствий. Однако, как у той же самой маленькой бедной девочки, у меня есть свои компенсации. Жить в Китае в наши дни - все равно что быть зрителем потрясающей мелодрамы, в которой коммунисты - злодеи, а правительство Нанкина - прекрасная девица, попавшая в беду. Кризис быстро приближается, и зрители, так же как и героиня, начинают лихорадочно искать героя, который пока еще не появился и, возможно, даже еще не родился! Тем временем злодей становится все смелее и яростнее, и никто не может предсказать конец ....


Что касается самого Китая, то здесь очень трудно говорить о будущем. Мы стоим рядом изо дня в день. Если бы это была любая другая страна, можно было бы сказать, что такое состояние хаоса не могло бы продолжаться, но в Китае все может продолжаться бесконечно, пока люди собирают достаточно еды, чтобы не умереть с голоду. Огромный урожай и плохой транспорт в сочетании в этом году сделали рис в центральном Китае необычайно дешевым, и поэтому к хаосу относятся более философски.


Вы, наверное, читали о попытках националистов избавиться от Советов. Они вернули российского консула и всех краснорусских, которых смогли заполучить. Со многими русскими жестоко обращались в Ханькоу и Кантоне. Я ненавижу большевизм, но я также ненавижу жестокость. Все были шокированы жестокостью китайцев в этом деле.


Однако самое сложное в жизни в Китае в наши дни - это дух разочарования и отчаяния, который растет повсюду. Лучшие китайцы так опечалены провалом националистов, уже очевидным, что это разбивает сердце. Националисты используют старые милитаристские методы — высокие, незаконные налоги, потраченные нечестным путем. Все то же самое! Мы слышали, что Чан Кайши мог бы отправить на пенсию богатого человека, и, правда это или нет, сплетни подразумевают разочарование.


Все это трудно вынести. Лидеры националистической партии - по большей части вернувшиеся студенты. Это шок для тех, кто верил, что в современном образовании заключается спасение Китая. Надежда во всем этом, однако, заключается в том, что это отчаяние и разочарование могут быть началом трезвой самореализации и осознания того факта, что корни проблем Китая кроются в моральной слабости ее высших классов и в беспомощности крестьян. Полное смирение и столкновение с правдой - единственная надежда, которую я вижу для этой страны. Многие осознают это. Но здесь, в Шанхае, я - потрясен беспричинной расточительностью и беспечностью китайских богачей. У меня такое чувство, как будто я жил в столице Людовика Французского до того, как разразилась французская революция. Улицы запружены голодными, угрюмыми, полуголодными людьми, и среди них разъезжают седаны и лимузины богатых китайцев, тратящих баснословные суммы на удовольствия, еду и одежду, совершенно не обращая внимания на окружающих. Это не может продолжаться вечно. Лично я чувствую, что если что-то не произойдет, чтобы это изменить, нас ждет настоящая революция, по сравнению с которой все это пока будет просто игрой в мяч летним днем. Тогда это будет настоящее восстание невежественных и бедных против тех, кто чем-либо владеет. Когда оно наступит, никто не может сказать. Хорошие урожаи на некоторое время откладывают его. Но люди сейчас очень беспокойные и злые....


Шанхай тоже кишит обездоленными белыми русскими. Они продолжают прибывать с севера, жаждя денег, работы или чего угодно. Они выполняют самую черную работу и зачастую являются самыми жалкими созданиями. Ночной сторож в китайском доме неподалеку от нас когда-то был профессором литературы в российском университете — культурным джентльменом. Иногда сердце человека настолько переполняется печалями здешнего мира, что он разрывается ....


Как всегда,


Жемчужина


Что касается моей части города, то это была небольшая квартира на третьем этаже в довольно комфортабельном доме, которую я делил с двумя другими американскими семьями. Из тех месяцев, которые я провел в Шанхае, нет ни одного случая, достойного рассказа, за исключением приятного дня после Рождества. Где-то за это время я написал рассказ, и он был продан моим агентом в Соединенных Штатах. Да, к тому времени у меня уже был агент, потому что на ожидание отказов уходило так много месяцев. Возможно, месяц, чтобы написать рассказ и напечатать его, месяц, чтобы отправить его в Нью-Йорк, где, казалось, жили все редакторы журналов и издатели, два или три месяца на принятие запоздалого решения об отклонении, еще месяц на то, чтобы отказ дошел до меня, заставил меня предвидеть вечность ожидания. Однажды, проходя мимо книжного магазина Келли и Уолша, я зашел и среди подержанных книг нашел маленькую потрепанную книжечку под названием "Руководство для писателя". Она была опубликована в Лондоне, но я просмотрел указатель и нашел имена двух литературных агентов, у которых были офисы также в Нью-Йорке.


Я написал им обоим. Один из них ответил через два месяца, что не может принять от меня материал, потому что “никого не интересуют китайские сюжеты”. Другой, Дэвид Ллойд, ответил, что хотел бы ознакомиться с моими материалами. Я отправил ему два своих рассказа, однажды напечатанных в журнале Asia, с предположением, что из них мог бы получиться роман. На самом деле, "Брентано" уже писали мне о первом из них, прося меня превратить его в роман, но, поразмыслив, я решил, что история слишком незначительна, чтобы ее расширять, и они отказались от второго рассказа как возможности для объединения. Долгое время от мистера Ллойда больше не было никаких вестей, и я почти забыла эти истории.


Но где-то была продана какая-то другая небольшая история, я не помню где. То Рождество в Шанхае было самым унылым и убогим в моей жизни, и к общей печали моего положения добавилось то, что я не получил ни одного подарка, который имел бы какое-либо значение. Я не из тех, кто заботится о подарках, и не из тех, кто неблагодарен, я надеюсь, за заботу, но в тот год мне нужен был всего один настоящий подарок.


На следующий день после того мрачного Рождества я решился на то, что для меня было равносильно преступлению. Я решил потратить свой небольшой запас денег, и, таким образом, совершенно эгоистично, я вышел в серым декабрьским днем и купил себе рождественские подарки.


Я хотел бы сказать, что впоследствии испытал чувство стыда, но даже сейчас я не чувствую ничего, кроме удовлетворения. Ибо те немногие предметы красоты, которые можно было купить за мои доллары, оказали такое восстанавливающее влияние на мою душу, что с тех пор мое мужество возродилось. И о той зиме в Шанхае я больше ничего не могу вспомнить, умышленно, конечно, потому что в нашем переполненном доме их было предостаточно.


Нет, подождите — я помню Ли Со-цзе и ее роман, который в какой-то мере был одновременно связан с романом Чан Кайши и Сун Мэй-лин, тогда молодой шанхайской дебютантки.


Грозная Ли Со-цзе, конечно же, сопровождала нас из Японии, она обосновалась на кухне в подвале нашего дома на три семьи и принялась готовить нам еду. Она заявила, что с тремя амами справится, хотя в будущем ей, возможно, захочется мальчика за столом, но это будет ее собственный выбор. Мы были готовы, чтобы нами управляли, и больше не думали о разносчике. Однако однажды утром мы услышали сильный шум в подвале, где жил Ли Со-цзе, громкий протестующий мужской голос. Мужчина? Все наши слуги были женщинами. Я послал аму за Ли Со-цзе, и через несколько минут она поднялась, запыхавшаяся, с красным лицом, в то время как мужской голос продолжал доноситься снизу.


“Ли Со-цзе, ” воскликнул я, “ что происходит?”


Она объяснила. Поскольку это были современные времена, прошлой зимой она влюбилась в мальчика за столиком у соседки, и между ними было несколько любовных переходов и обещаний. Затем мужчина исчез.


“Это были те коммунисты”, - заявила она. “Когда они пришли, а вы все ушли, мой мужчина сошел с ума. Все было расстроено, вы понимаете. Больше не было законов и обычаев. В это время другая женщина забрала его у меня, и его невозможно было найти. Поэтому я отправился в Японию, чтобы служить вам. Но вчера, когда я был на рынке, чтобы купить ваши овощи, я увидел женщину, старше меня и уродливее. Он был с ней, и я схватила его на ее глазах, привела сюда и заперла в своей комнате. Мы собираемся пожениться ”.


“Приведи его сюда”, - сказала я. “Я поговорю с ним и узнаю, хочет ли он жениться на тебе. Мы не можем допустить, чтобы в доме был такой шум”.


Она выглядела неохотно, но ушла и вскоре вернулась с высоким красивым молодым человеком.


“Как это?” Я спросил его так строго, как только мог.


Он был вполне готов рассказать мне, как это произошло. “Мне трудно сейчас, когда у нас революция”, - сказал он. “Две женщины хотят видеть меня в качестве мужа. Они обе вдовы, это правда, но в наши дни такие женщины бесстыдны ”.


“Ты хочешь кого-нибудь из них в жены?” Я спросил.


“Подошло бы и то, и другое”, - сказал он совершенно честно. “И я хотел бы жену, хотя заполучить девственницу все еще стоит денег. Вдову можно получить бесплатно. Я готов”.


“Но какой?” Настаивал я.


“Ли Со-цзе ничем не хуже других”, - ответил он. “И все же я не хочу быть запертым”.


Ли Со-цзе, которая должна была быть на кухне, теперь просунула голову в дверь, чтобы заорать на него: “Если я не запру тебя, никчемный, ты вернешься к другой женщине!”


Мужчина довольно мило улыбнулся. “Давай поженимся”, - предложил он.


Все это было совершенно неортодоксально, но это было символом смутных времен, по крайней мере, в прибрежном Китае. Браки заключались независимо, разводы были легкими, достаточно было простого газетного объявления, а инцидент в моем собственном доме заставил меня внезапно осознать, что старого Фарфора действительно больше нет.


Итак, они поженились, мы устроили свадебный пир, и несколько дней все шло хорошо. Ли Со-цзе управляла мальчиком за столом, который теперь был ее мужем, как она управляла всеми, и поскольку у нее было самое лучшее сердце в мире, я отпустил это. Увы, очарование другой женщины стало ярче в памяти жениха, поскольку он продолжал жить под гнетом любви Ли Со-цзе, и однажды ночью он сказал ей, что хочет уйти. Она немедленно заперла его, и мы проснулись на рассвете от его криков и стука в дверь.


Я снова вызвал решительную невесту. “Вы не можете держать взрослого мужчину взаперти”, - запротестовал я.


Она выглядела мрачной и скрестила руки на своей полной груди. “Ты знаешь, чего он хочет?” требовательно спросила она. “Он хочет и другую женщину тоже — нас обеих!”


“У многих китайских мужчин больше одной жены”, - напомнил я ей.


“Нет, ” сказала она внушительно, - со времен революции - нет. И он всего лишь обычный человек. Он не Чан Кайши”.


Пока продолжался этот кухонный роман, гораздо более важный происходил в новом национальном правительстве. Чан Кайши продолжал ухаживать за Сун Мэй Лин, и, хотя предполагалось, что это будет конфиденциально, все все знали. Они знали, что старая мать Сун, будучи убежденной христианкой-методисткой, возражала против того, что у него уже, по слухам, было три жены. Сама молодая леди, выросшая в Америке, также возражала, как кто-то слышал, против этого старомодного соревнования. Она настаивала, что должна быть единственной женой. Ее старшая сестра выдвинула такое же требование к Сунь Ятсену. Ходили слухи, что трех предыдущих мадам Цзян не только посадили, но и развели, хотя Чан Кайши, казалось, не хотел быть таким суровым, и общественное мнение было на стороне пожилых дам, которые были безупречны и преданны. О компромиссе говорили, однако, не семья Сун, а заинтересованная нация. Именно этот компромисс вызвал отвращение у Ли Со-цзе. У Чан Кайши могло быть все, что он хотел, старое и новое, но не у ее обычного товарища. Тем не менее, результатом этого было то, что она отпустила своего жениха по моему настоянию, и он немедленно сбежал, а она рыдала несколько дней. Внезапно, когда она потеряла надежду когда-либо увидеть его снова, однажды он вернулся без объяснений и с тех пор был образцовым мужем.


Это был счастливый конец, и довольно неожиданный. Когда я в последний раз видел Ли Со-цзе, она была гордой матерью ребенка, не своего собственного, потому что ужасный аборт сделал материнство для нее невозможным, к ее великому горю. По необходимости она вернулась к обычаям старого Китая. Она выбрала для своего мужа милую уродливую наложницу, и услужливая девушка быстро произвела на свет прекрасного мальчика, которого Ли Со-цзе немедленно присвоила себе. Она обожала его и красиво одевала, выставляла его напоказ с материнским тщеславием и хвасталась его умом. В возрасте шести месяцев она заявила, что если она свистнет определенным вкрадчивым образом, у него немедленно потечет вода, и она была готова доказать это кому угодно, в любое время и где угодно.


Что касается Чан Кайши, чей высокий роман совпал с этим простым, он был вынужден пожертвовать своими женами, по крайней мере, так нам сказали, и была пышная свадьба, очень модная и христианская, и Сун Мэй Лин стала Первой леди страны. Они составили красивую пару, он такой прямой и по-военному выправленный, а она гордая и красивая. Я сказал китайскому джентльмену после свадьбы: “Что люди думают об этом браке?”


Он удивленно посмотрел на меня: “Разве это имеет значение? Браки мужчины - это его личное дело”.


Ну что ж, это была мужская точка зрения!


Между тем, гораздо важнее романтики было то, что происходило сейчас в стране. Чан Кайши находился в Нанкине, укрепляя свое правительство. Это было время взвешивания и проверки, чтобы увидеть, какие элементы революции последуют за правым крылом, которое он возглавлял. Три города вверх по реке были неопределенными, затем они решили за него, и мы все были полны надежд. Коммунистическая партия была решительно исключена из Гоминьдана, и ей было запрещено даже существовать в Китае. Все советские советники были отправлены обратно в Россию. Более того, армия националистов с триумфом пробилась к Пекину и изгнала Чан Цзо-линя, последнего военачальника в этом центре империи, и была объявлена победа.


Все это было очень удовлетворительно, по крайней мере, для белых людей, которые считали Чан Кайши лучшим лидером на горизонте и, конечно же, тем, кто не стал бы требовать от них слишком многого. Они хотели внести свой вклад, и поэтому отказались от некоторых меньших из своих преимуществ. Концессии в Ханькоу и небольших портах были возвращены китайцам, хотя действительно важные из них были сохранены, как и экстерриториальные права. Это был компромисс, и обе стороны это понимали.


Коммунистов, однако, было не так-то легко победить. Часть Четвертой армии под руководством Чу Дэ подняла мятеж против Чана Цзянси и была немедленно организована в Красную армию, опасную тем, что она обеспечивала ядро, вокруг которого могли собраться все недовольные. Еще более опасным был тот факт, что в то время как большинство интеллектуалов, получивших образование на Западе, покинули красных и устремились к Чан Кайши, который обещал им работу в правительстве, крестьянам некуда было обратиться. Те, кто был впервые организован коммунистами, по большей части остались с коммунистами, поскольку крестьянам Чан Кайши ничего не обещал. Это разделение между крестьянином и интеллектуалом было первой угрозой новому правительству. Никогда в истории Китая ни одно правительство не добивалось успеха, если существовало разделение между крестьянином и интеллектуалом.


Но это я понял не сразу. Американский консул разрешил нам вернуться в Нанкин, и мне пришлось подумать о том, чтобы снова построить дом. Я слышал, что наш дом, наконец, освободили после того, как в нем побывали разные жильцы, и, к счастью, его не сожгли. Но недавно его использовали как правительственную базу для борьбы с холерой, и его нужно было тщательно очистить и продезинфицировать. Мои добрые китайские друзья снова помогли мне, они, чей маленький сын умер от передозировки через подкожное введение. Я не использовал их фамилию, потому что в эти странные дни при коммунистах это может быть опасно, если я запишу ее, даже несмотря на то, что сейчас я за тысячи миль отсюда и между нами лежит океан, и все последующие годы. Позвольте мне называть их Чао, потому что это не их имя. Во всяком случае, они пригласили меня и мою маленькую семью оставаться в их доме столько, сколько нам нужно, пока я снова буду обустраивать другой дом.


Мы вернулись, первая американская семья, которая вернулась, хотя мой непобедимый старый отец вернулся один несколько месяцев назад и тихо жил с китайской семьей в городе. Как странно было снова въезжать в городские ворота, которые так окончательно закрылись за нами, когда мы уезжали, бездомные и ни с чем! Я не увидел никаких видимых изменений, экипаж был таким же грязным и обветшалым, как всегда, лошадь такой же безутешной после революции, как и раньше, а улицы такими же многолюдными и грязными. Больше ничего также не изменилось: ни великая городская стена, ни монументальные ворота, пагоды и храмы, ни, прежде всего, вздымающийся гребень Пурпурной горы.


Я говорю, что ничего не изменилось, и все же не успела карета проехать через городские ворота, как я почувствовал перемену. Она была в людях. Город был переполнен новыми людьми, которые смотрели на нас с любопытством и недружелюбием. Я также увидел знакомые лица, продавца арахиса, который всегда стоял на углу "Барабана", Башня все еще была там, привратника в семейных садах Ли, случайного торговца рикшей, прохожих на улице. Но они не улыбнулись, как и я. Было еще слишком рано знать, можно ли узнать старых друзей.


И вот мы отправились трусцой с нашими немногочисленными сумками в дом Чао, скромное местечко в долине под университетскими зданиями, и там мы нашли мистера и миссис Чао, их недавно родившуюся девочку и их престарелых родителей, ожидающих нас. Они были в крошечной гостиной, и я чувствовал, что им все еще не по себе и они не осмелились выйти наружу, чтобы поприветствовать нас. Но они были добрыми и теплыми, как всегда, и миссис Чао провела нас в две маленькие комнаты, отведенные для нас.


Мы пробыли там месяц, и я никогда не забуду неизменную ежедневную вежливость этой китайской семьи. Если наше присутствие причиняло им неудобства или представляло опасность, они никогда не давали мне знать. Если двое моих детей доставляли мне неприятности, я ничего об этом не слышала, за исключением того, что однажды моя ама сказала мне, что старший ребенок плеснул грязи в банку с соевым соусом, которая является ценным достоянием каждой семьи. Миссис Чао, будучи старомодной домохозяйкой, делала свой собственный соевый соус, и он всегда целый год бродил во дворе под карнизом дома, накрыв банку деревянной крышкой.


“Не говори об этом”, - сказала ама. “Она взяла с меня обещание не говорить тебе. Но я рассказываю тебе, потому что необходимо будет проявить к ней какую-то особую доброту в ответ, когда представится такая возможность ”.


Возможность представилась несколько дней спустя, когда я случайно увидела в застекленном шкафу с иностранным фарфором в гостиной миссис Чао прекрасное большое блюдо, которое принадлежало к моему сервизу Haviland china. Это было совершенно очевидно, и когда я впервые заметил это, я чуть не закричал: “О, где ты нашел мое блюдо?”


Однако, помня предупреждение моей амы, я хранил молчание, и по прошествии нескольких дней я нашел другие вещи, которые когда-то были в моем доме, набор чайников, швейную машинку, магнитолу, пластинки и так далее.


“Где она их взяла?” Я спросил свою аму в уединении наших собственных комнат.


“Она добыла их честно, купив на рынке воров”, - сказала ама. “Именно там мародеры продавали товары иностранцев, когда пришли коммунисты”.


“Не странно ли, что она не спрашивает меня, хочу ли я их вернуть?” Поинтересовался я. Я думал, что понимаю своих китайских друзей, но это был новый опыт.


Ама выглядела удивленной. “Но ты потерял их”, - напомнила она мне. “Они тебе больше не принадлежат. И она твой друг — почему они не должны принадлежать ей?”


Я не мог объяснить, почему это рассуждение казалось неправильным, и все же это было так. Я был большим американцем, чем думал. “Я не возражаю ни против чего, кроме моего хэвилендского блюда”, - упрямо сказал я. “Я действительно хочу это вернуть”.


“Не забудь, пожалуйста, о соевом соусе”, - посоветовала моя ама. “Если ты наберешься терпения, - добавила она, - “возможно, когда-нибудь ты сможешь снова получить тарелку, не потеряв дружбы”.


Я знал, что ама была права. Потерять дружбу - это человеческая катастрофа, и поэтому я промолчал и притворился, что не вижу подносимого блюда. Тем временем каждый день я проводил в своем собственном доме, наблюдая за ремонтом, а когда не был удовлетворен работой, сам спускался на пол, чтобы отскрести, отшлифовать и продезинфицировать каждую щель между досками. Все стены пришлось побелить, а каждую деталь из дерева и камня натереть лизолом. В доме стоял отвратительный запах, но, наконец, в нем снова стало чисто и безопасно жить, и я начала собирать кое-какую мебель и вешать новые занавески.


Некоторые предметы домашнего обихода, которые наши добрые слуги сохранили для нас, были возвращены из их тайников в домах друзей, в достаточном количестве, чтобы кое-где сохранились воспоминания о том, что было раньше. И, говоря об этом, я должен упомянуть также о рукописи "Изгнанника", которую я убрал в стенной шкаф. Там толпа не обратила на это внимания, но позже это обнаружили мои ученики, которые пришли ко мне домой, чтобы спасти мои книги. Они спасли много книг, и теперь они стоят на полках библиотеки здесь, в моем американском доме, их страницы порваны, а корешки запачканы, но они дороги мне. У меня даже есть десять старых томов Диккенса, которые я так часто читал в детстве. Среди этих книг, когда они были возвращены мне, я нашел свою рукопись в полной сохранности и действительно все еще в коробке, в которой я ее оставил, и ни одна страница не пропала.


И это было незадолго до последнего дня, я думаю, перед тем, как мы покинули дом Чада, когда я рассеянно позволила своему взгляду задержаться на блюде Хэвиленда. Я больше не думал об этом, но случайно мой взгляд упал на это, и миссис Чао заметила. Она сказала своим приятным спокойным голосом: “Я купила это твое большое блюдо, чтобы у меня было блюдо, на которое можно положить целую рыбу. Но оно слишком плоское — соус вытекает”.


“Вы были так добры к нам”, - сказал я, пытаясь казаться равнодушным. “Позвольте мне купить вам большое блюдо для рыбы в посудных лавках Южного города”.


“Не утруждай себя”, - сказала она. “Разве мы не друзья?”


Это правда, что наша дружба была глубже, чем когда-либо. Мы наслаждались месяцем вместе, и ни малейшим признаком китайская семья не выказывала ни малейшей усталости, хотя, должно быть, были времена, когда наше присутствие действительно было в тягость. Я сомневаюсь, что какая-либо другая семья, кроме китайской, могла бы быть столь безупречной в учтивости, поскольку, возможно, ни один другой народ не обучен так искусству человеческих отношений.


Мы наконец переехали в наш собственный дом, оставив после себя подарки, и среди подарков было прекрасное блюдо из большой рыбы, которое моя ама купила для меня в Саут-Сити. На следующий день после нашего переезда ама миссис Чао поднялась на холм с моим хэвилендским блюдом.


“Моя хозяйка просит меня особенно поблагодарить вас за рыбное блюдо”, - сказала она, стоя передо мной. “Она просит меня сказать, что, поскольку теперь у нее есть рыбное блюдо, она хотела бы подарить вам это блюдо”.


Обеими руками она протянула мне мою тарелку, завернутую в красную бумагу, и я принял ее обеими руками как ценный подарок, и, конечно, как тот, которого я никогда раньше не видел.


“Видишь ли, ” позже сказала моя ама, “ если отношения строятся с честью, награда неизбежна”.


“Спасибо, что научил меня”, - сказал я.


Моя дружба с миссис Чао продолжалась на протяжении многих лет, мы обсуждали самые интимные детали того или иного семейного кризиса, но при этом ни разу не нарушили правила вежливости в отношении блюда, которое было моим, затем принадлежало ей, а теперь снова стало моим. Это был инцидент, незначительный сам по себе, и все же для меня он был незабываемым. Благодаря моей китайской юности я узнал, что правильное ведение человеческих отношений - самый важный урок в жизни. Теперь обучение кристаллизовалось. Я воспринимал технику так же, как текст. Техника - это взаимное рассмотрение и почтение, применяемые с терпение и твердая убежденность в том, что в каждом мужчине и женщине есть разум, причина для всего, что сказано и сделано. Такая причина должна быть известна и понята, прежде чем можно будет вынести суждение и приступить к действию. Великие уроки обычно усваиваются простыми и повседневными способами. Так было в случае с блюдом Хэвиленд и рыбным блюдом, которыми мы с моим китайским другом обменялись. На таком расстоянии лет я забыл трудности того возвращения в разоренный дом в Нанкине. Что я помню, так это урок дружбы. Это постоянное владение.


Я заядлая домохозяйка, это одновременно и мое удовольствие, и мой отдых, и мой недостаток. Будь я мужчиной, мои книги были бы написаны на досуге, под защитой жены, секретаря и различных домашних чиновников. Как бы то ни было, будучи женщиной, мне приходилось работать в перерывах между занятиями домашним хозяйством. Таким образом, на то, чтобы заново обустроить мой нанкинский дом и сад, ушло немало месяцев. Я не перфекционист, мне не нравятся полы, по которым нельзя ходить, или книги, которые нельзя оставлять, или неприкасаемые столы и стулья. Но сильное чувство дизайна и любовь к упорядоченной красоте являются основой жизни не только для моей семьи, как долг, но и для меня самого, как фона. Я все равно не могу жить. В одной комнате, если это все, что у меня есть, я инстинктивно, как пчела, вынужден наводить порядок и создавать дом. Я не могу заставить себя писать книги, пока сначала не сделаю этот жизненный фон настолько полным, насколько это возможно. Необходимость - это проклятие и благословение, по отдельности и вместе, но так оно и есть.


Прежде чем я смог осмотреться вокруг, чтобы понять, что происходит, мне пришлось обустроить свой дом и установить распорядок дня. Мой отец вернулся в свои комнаты, мои дети были счастливы в своих детских, кухня была в порядке, слуги вновь наняты, все, кроме неисправимого садовника, который перешел на сторону коммунистов, и, судя по всему, моя жизнь была такой, какой была раньше, за исключением того, что ее не было и никогда не могло быть снова. Мы жили в другом мире, не в старом мире нашего повелителя войны и нашего древнего города. Как только я заставил себя выйти из своего дома, я увидел, что здесь действует правительство, не похожее ни на одно из известных мне. Это было националистическое правительство Китая, и его главой был Чан Кайши, изящная, резко выпрямленная фигура, которую мы редко видели. Но он уже был заметен в городе, силой, личностью. Я слышал, как о нем говорили на улицах, а также в домах моих друзей. Однажды, например, должна была состояться процессия в честь приезжего принца из Европы, и были сделаны обширные приготовления, вплоть до сноса сотен хижин из циновок, в которых нищие жили у подножия городской стены, сбившись в кучу, как осиные гнезда. Но старые магазины и трущобы нельзя было снести, и поэтому были построены стены из циновок высотой в тридцать футов, чтобы скрыть худшее из древних зданий от глаз иностранного принца. О, как стыдно было молодым китайским мужчинам и женщинам, получившим западное образование, в те дни за свою страну и людей, которых они так сильно любили, и каким трогательным и жалким был этот стыд! Ну, утром в день процессии я вышел пораньше, чтобы скрыться от толпы. Мне понадобился отрезок шелка-сырца, чтобы сшить занавеску для столовой. Простые люди уже собирались на представление, и на обратном пути я затерялся в толпе, и мне пришлось стоять, пока они не отошли. Рядом со мной был продавец маленьких буханок хлеба. Он держал свою корзину на вытянутой руке, а поверх буханок была обычная грязная серая тряпка для защиты от пыли и мух. Как обычно, он тоже говорил. Все всегда заговаривали с кем попало на улицах, и это было одним из удовольствий жизни в Китае.


“Этот старый Чан Кайши, - заявил продавец, - он выигрывает все битвы с главарями бандитов. Как только иностранный принц уйдет, он будет сражаться на Севере”.


“Он победит?” Я поинтересовался.


“Это зависит от погоды”, - рассудительно ответил продавец. Это был пожилой человек, на его иссохшем подбородке торчало несколько редких седых волосков, а глаза слезились от трахомы.


“Погода?” Я повторил.


“Конечно, погода”, - ответил он. “Этот Чианг - речной бог, перевоплотившийся в человеческое тело. Откуда я знаю? Он родился у реки в Фукиене. До его рождения эта река разливалась каждый год. С тех пор, как он родился, она не разливалась ни разу. Поэтому, если светит солнце, он всегда проигрывает в битвах. Если день дождливый, он всегда побеждает. Нам придется подождать и посмотреть, что повелят Небеса”.


Тогда Чан Кайши уже стал легендой! С каждым днем появлялось все больше легенд и рассказов не только о нем, но и о его новой молодой жене. Жители Нанкина, как и другие китайцы, отличались живым юмором и любознательностью, и они были хорошо осведомлены о проблемах, которые могли возникнуть у китайского военного, никогда не бывавшего на Западе и все еще по сути старомодного в своем мировоззрении, с энергичной и красивой молодой женщиной, которая, поскольку с девяти лет жила в Америке, ее соотечественники считали иностранкой. Она не могла хорошо говорить по-китайски и не знала китайской истории. Она была западной по своим привычкам, по тому, как она выглядела и двигалась. Хуже всего, по мнению китайцев, было то, что она была доминирующей и откровенной, и поэтому их симпатии были на стороне ее мужа. Слуги из Президентского особняка описывали захватывающие и забавные происшествия, и весь город наслаждался ситуацией сильного мужчины, старомодного, женатого на сильной женщине, новомодной. Были сделаны ставки на то, кто выиграет в ожидаемых случаях. Будет ли леди разрешено присутствовать на заседаниях руководителей правительства? Ставки были почти равны и лишь немного в пользу Чанга. Охранникам было приказано не впускать леди, но когда наступит последний момент и она окажется лицом к лицу с ними, осмелятся ли они отказать ей? Она была бы слишком умна, чтобы прибыть со своим мужем. Она придет позже, когда он будет занят, и тогда, без поддержки, хватит ли у них смелости сказать ей, что он приказал? Кого они боялись больше, самца или самку тигра?


Было невозможно не позабавиться, и в данном конкретном случае было бы несправедливо скрывать результат. Те, кто ставил на Чан Кайши, выиграли. После этого ставки всегда были в его пользу. Однако он снова проиграл, годы спустя, когда леди захотела посетить Соединенные Штаты. Очевидец, чье имя не имеет значения, рассказал мне, что однажды великий человек вышел из своих личных покоев с раздраженным видом.


“Такие неприятности”, - фактически сказал он. “Каждый день одно и то же. Она хочет уехать в Америку”.


Мой друг посмотрел сочувственно, но ничего не сказал. Никто не вмешивается в спор между тиграми.


В то утро, продолжал великий человек, она привела новый аргумент. Президент Соединенных Штатов, сказала она ему, разрешил миссис Рузвельт ездить куда ей заблагорассудится. Это произошло потому, что президент Соединенных Штатов был современным человеком. В этот самый момент, по ее словам, миссис Рузвельт развлекалась в Англии, прекрасно проводя время. В то время как она, несомненно, занимающая не менее низкое положение, чем миссис Рузвельт в качестве первой леди другой великой республики, не могла уехать куда-либо за границу, чтобы хорошо провести время! Затем великий человек сказал ей уйти, но из этого получилось больше одного слова.


Мой друг со смаком закончил свой рассказ. Великий человек, по его словам, впоследствии был поражен царственным поведением своей супруги, особенно когда ее даже пригласили выступить перед Конгрессом Соединенных Штатов, поскольку он предположил, что она имела в виду только увеселительную поездку и поход по магазинам. Но, может быть, даже королева - всего лишь женщина в комнате, которую она делит с королем. Кто знает?


Мои опасения за новое правительство однажды достигли апогея. Мы слышали много разговоров о новом городе, который должен был быть построен из нашей старой южной столицы. Мы гордились тем, что Нанкин был выбран столицей нового правительства, несмотря на недовольство иностранных представительств, которые так долго и комфортно обосновывались в Пекине, центре империи. Мы чувствовали, что явный разрыв с прошлым - это хорошо. Более того, последняя настоящая китайская династия Мин основала свою столицу в Нанкине, и за пределами города все еще стояли древние каменные памятники. Это правда, что позже правители династии Мин перенесли столицу в Пекин, но это лишь создало прецедент для Чан Кайши, когда он победил всех военачальников, которые все еще оставались в различных частях северной страны, если он, в конце концов, примет решение о Пекине. Тем временем Нанкин, как нам сказали, должен был превратиться в современный город с широкими улицами, электричеством, телефонами, автомобилями и большими универмагами. Будут построены новые общественные здания, кинотеатры и правительственные здания, и даже должна была появиться современная канализация система и городское водоснабжение. Мы слушали и удивлялись. Наш город был таким же старомодным, как древний Иерусалим. Его мощеные улицы были узкими и извилистыми, и если приходилось проезжать рикше и носилкам, люди были вынуждены прижиматься к стенам домов. По обеим сторонам мостовой тянулись желоба, и в них домовладельцы сливали сточные воды с кухонь и корыт. Слабый запах мочи обычно висел в воздухе, особенно в сезон дождей, потому что, пока женщины и девушки пользовались приличными деревянными ведрами в уединении своих спален, обычный мужчина с легким сердцем выходил наружу у его входной двери и стоял у стены, а младенцев держали над водосточными желобами через равные промежутки времени. А как насчет магазинов? Груды овощей и фруктов, рыбы и мяса были свалены на самом краю улиц, а все оставшееся место было занято столами гадалок и киосками букинистов. Что должно было произойти со всеми этими необходимыми аспектами повседневной жизни? Мы не знали.


До меня доходили слухи, но в китайском городе, где не хватает ежедневных газет и постоянных репортеров, всегда можно услышать слухи. Я не мог представить, как из нашей старой столицы можно сделать современный город. И вот однажды я понял. Наш портной, тот, кто первым пришел рассказать нам о вступлении коммунистов в город, и тот, кто, кстати, и я могу также сказать это здесь, позже стал трагическим героем моего рассказа “Жабо”, пришел сказать мне, что “они” разрушали дома людей чудовищной машиной. “Они” к этому времени означало новое правительство.


“Пожалуйста, объясни”, - сказала я, не веря.


“Я не могу объяснить”, - ответил он. “Это делается”.


Я надел куртку и вышел посмотреть сам. Мы жили недалеко от главной дороги в город, и через несколько минут ходьбы я оказался на месте. Там я увидел чудовищную машину, нечто, чего я никогда раньше не видел и о чем не слышал, и поэтому не мог назвать. На нем ехал мужчина, молодой китаец, не рабочий, а человек с западным образованием, и он медленно вел его по одной стороне улицы, а затем по другой. Что он делал? Он сносил дома. Эти старые одноэтажные дома, сделанные из кирпича ручной формовки и скрепленные известковой штукатуркой, стояли достаточно хорошо, чтобы служить убежищем на протяжении сотен лет, но их построили задолго до того, как подобная машина появилась в сознании западного человека, и они не могли выдержать штурма. Они рассыпались в руины.


Если бы это было в моем прежнем мире, я бы остановил этого человека и спросил его, что он сделал и почему. Но это был другой мир, и я не спрашивал. Я был иностранцем, теперь я знал это и не осмеливался спрашивать. Я стоял среди китайцев, наблюдая, молчаливый, пораженный. И молодой человек не сказал ни слова, даже когда старая бабушка, которая жила в доме с самого своего рождения, начала дико и громко плакать. Я шепотом спросил ее сына, заплатили ли семьям за потерю их домов, и он прошептал в ответ, что им обещали заплатить, но никто из них не доверял обещаниям. Я никогда не знал, были ли они оплачены. Я думаю, вполне вероятно, что некоторым было заплачено, а некоторым нет, в зависимости от личной честности тех, через кого правительство вело дела с индивидуальными владельцами. Но никакие деньги не могли оплатить исчезнувшие дома со всеми их унаследованными традициями и воспоминаниями.


Я вернулся в свой воскресший дом с действительно тяжелым сердцем, ибо знал, что с того дня новое правительство в конце концов было обречено на провал. Почему? Потому что оно уже потерпело неудачу в понимании людей, которыми намеревалось управлять, а когда правительство не правит на благо тех, кем управляет, рано или поздно оно всегда терпит неудачу, и история преподает этот урок каждому поколению, могут или не хотят понимать его правители. И коммунисты в Китае одержали свою первую победу в тот день, даже несмотря на то, что тогда они были в очевидном бегстве. Верно, люди не знали, кто такие коммунисты, верно, что это имя все еще было только именем, но когда молодые националисты посеяли эти первые дикие семена негодования в сердцах своего собственного народа, они приготовились к ураганам, которые заставили бы людей обратиться к своему врагу только потому, что это был враг тех, на кого они обижались. Это естественный человеческий импульс, как индивидуальный, так и общий, когда кто-то ненавидит, ненависть становится выгодой для врага ненавидимого. Таким образом, еще до того, как новое правительство прочно утвердилось, оно оттолкнуло людей.


И все же, как всегда, испытывая проклятие из-за необходимости видеть две стороны вопроса, я глубоко сочувствовал молодым националистам и особенно тем, кто получил образование в Соединенных Штатах. Они с таким нетерпением вернулись в свою страну, гордые своими почестями и учеными степенями, к тому же искренне патриотичные, но за годы, пока их не было, они забыли, какой была их страна - огромной, неграмотной, средневековой, или, как они любили ее называть, “феодальной”. Для меня, который всегда жил там, это было прекрасно, несмотря на его древнюю грязь, его неграмотность, его возраст. Нет, это было прекрасно, потому что о его возрасте и огромном накоплении его мудрости. Людей, столь разумных, столь готовых измениться, когда они поняли необходимость, можно было легко убедить и повести за собой, но они были последними людьми на земле, которых заставляли. Мне казалось, что китайцы рождались с накопленной мудростью, природной утонченностью, интеллигентным наивным ï ветеринаром é, и если они не были пересажены слишком молодыми, эти качества созрели в них. Поговорить даже с фермером и его семьей, никто из которых не умел читать или писать, часто означало услышать философию, одновременно здравую и юмористическую. Если когда-либо я скучал по Китай, теперь, когда я дома, в своей собственной стране, я не обнаруживаю здесь никакой философии. У нашего народа есть мнения, вероучения, предрассудки и идеи, но пока еще нет философии. Это, возможно, может прийти только к людям с тысячелетним стажем. И печальным и пугающим фактом было то, что молодые и оторванные от корней китайцы, получившие образование в западных университетах или в миссионерских школах и других современных школах Китая, утратили китайскую философию. Они не принадлежали ни Востоку, ни Западу, и они были жалки, ибо они были посвящены улучшению своей собственной страны, и все же они не могли понять, что для них было невозможно спасти своих соотечественников, потому что они сами были потеряны. Они все еще не знали, как говорить со своими соотечественниками. Я съежился, когда услышал, как серьезный молодой китаец, за ушами которого еще не высохло молоко его американской докторской степени, обращается с речью к китайской толпе на улице в нашем городе или в деревне, где мне довелось быть в тот день. Он был таким худым, таким напряженным, таким исполненным миссионерского рвения, когда говорил о санитарии, или улучшении сельского хозяйства, или новом правительстве, или иностранном империализме, или Неравноправные договоры или что-то еще лежало на его душе, и он не знал, что каждым произносимым словом он разрушал свои собственные надежды. Почему? Потому что он говорил с мудрыми старыми людьми так, как будто они были рабами, глупыми и невежественными, и в глубине души он злился на них, потому что они стояли перед ним неподвижно и смеялись, когда пот стекал по его бедным молодым щекам. Он был так зол, что едва мог удержаться от слез, и я уверен, что он был бы рад, если бы молния поразила их насмерть. Но Небеса никогда не помогали ему, и дождь продолжал лить, а солнце светить как на них, так и на него, и такой божественной несправедливостью лучшие из реформаторов посрамлены.


И я, усвоив урок молчания, мог уйти, испытывая больше жалости к молодому человеку на машине, чем к людям, потому что люди были сильными, а он - нет, и, в конце концов, я никогда не сомневался, что люди победят. Позже я поместил создание нового города в короткий рассказ под названием “Новая дорога”, а трогательный и серьезный молодой человек и все тысячи подобных ему вошли в другой рассказ, озаглавленный “Сцена Шанхая”.


В эти дни тоже происходили странные перемены на склоне нашей прекрасной Пурпурной горы. Из моего далекого чердачного окна я мог видеть то, что выглядело как белый шрам, который с каждым днем становился все больше среди сосен и бамбуков. Это была гробница Сунь Ятсена, поскольку новое правительство решило, что забальзамированное тело Сунь было доставлено с Севера и предано земле в южной столице. Краеугольный камень был заложен в первую годовщину его смерти. Я время от времени выходил взглянуть на мавзолей в годы я создавал его и наблюдал, как он прогрессирует от нагромождения камней и земли до памятника, настолько гибридного, что люди не знали, отвергать ли его как нечто иностранное или гордиться им, потому что он частично китайский. У подножия стояла сторожка у ворот, или что-то вроде пайлу, и оттуда на гору вели широкие ступени из белого мрамора. Я поднимался по этим ступеням так много раз в течение следующего десятилетия, что думал, что никогда не смогу забыть, как их много, но я забыл, потому что мои ноги с тех пор несли меня во многие другие страны и в далекие места. На вершине мраморного пролета находился мемориальный зал, а за ним - сама гробница. Крыша из голубой черепицы, изогнутая вверх в стиле старого храма, и мраморная терраса перед зданием производили впечатление, поскольку с балюстрад открывался вид на многие мили сельской местности. Справа была извилистая городская стена, а внутри нее - крыши домов, расположенных вплотную друг к другу.


Кульминация этого строительства пришлась на жаркий летний день — день похорон Сунь Ятсена в 1929 году, через четыре года после его смерти. Приготовления продолжались месяцами, и среди наиболее сложных было необходимое, хотя и временное, примирение между мадам Сунь Ятсен, вдовой, и остальными членами ее семьи, в которую теперь входил сам Чан Кайши, поскольку мадам Сунь была прокоммунистической, как, по ее мнению, был ее муж. Придет ли она на похороны или нет? Она пришла, и все вздохнули с облегчением. Похоронить Лидера без присутствия его жены, чтобы почтить это событие было бы немыслимо. И все же среди людей ходило много историй и слухов о том, что, хотя она и приехала, она не стала разговаривать ни с кем из семьи. Тем не менее, приготовления продолжались.


И двумя моими гостями в те дни пышных похорон Сунь Ятсена были доктор Альфред Цзе, посол Китая в Вашингтоне и отец Май-май Цзе, который стал хорошо известен в Соединенных Штатах, и доктор Тейлор, врач-миссионер, который бальзамировал тело Сунь Ятсена.


Доктор Цзе был высоким красивым мужчиной, одинаково искушенным в культурах Востока и Запада, и он едва мог скрыть свое смятение неудобствами Нанкина. Меня попросили развлечь его, потому что наш дом был более комфортабельным, чем у некоторых, и все же у нас тоже не было электричества, водопровода или каких-либо современных удобств, к которым доктор Зе так привык за годы пребывания за границей. Рассказы, которые он дал мне о моей собственной стране, были чрезвычайно поучительными и занимательными, и я, в свою очередь, попытался развеять его уныние по поводу его собственной. Но что я помню наиболее отчетливо, так это оживленную послеобеденную беседу между мной и неутомимой Ли Со-цзе, которая все еще управляет нашим хозяйством, несмотря на ее относительно скромное положение помощницы на кухне.


“Жаль, ” сказала она своим громким практичным голосом, - что такому хорошенькому мужчине, как этот наш гость, в детстве скармливали слишком много куриных ножек”.


“Откуда ты знаешь, что его кормили куриными ножками?” - Спросил я.


Она, как обычно, убиралась на кухне, повар, по обычаю повелителей, ушел, оставив грязную работу ей.


“Разве ты не видишь, как у него все время дрожат руки?” спросила она.


“Верно”, - ответил я. Руки доктора Зе действительно дрожали в легком нервном параличе.


“Это, ” заявил Ли Со-цзе, “ потому что в детстве ему скармливали слишком много куриных ножек”.


“Действительно”, - заметил я. Я знал, что лучше не перечить ей. Она с радостью потратила бы часы, доказывая, что я неправ, что я не согласен, а время уже позднее.


Что касается доктора Тейлора, я помню только его беспокойство о том, что забальзамированное тело Сунь Ятсена может не выдержать июньской жары. Было много переполоха, потому что люди хотели увидеть своего мертвого героя, и это означало, что гроб должен был быть открыт в течение нескольких часов. Могло ли священное тело выдержать разрушительное воздействие воздуха? Тем не менее, несмотря на волнение доктора Тейлор, гроб был открыт в течение нескольких часов, и Сунь Ятсен действительно держался, за исключением рук, но на них были надеты перчатки, и поэтому все прошло хорошо.


Мои собственные воспоминания о самих похоронах написаны со скромной точки зрения стороннего наблюдателя, но это, в конце концов, пожалуй, самое интересное. Я стоял среди толпы, собравшейся на многие мили вдоль дороги, по которой должен был проехать кортеж, и меня теснили с одной стороны пахнущий нищий, а с другой - полная и жизнерадостная деревенская домохозяйка. Я всматривался между скопившимися впереди головами, и неизвестные лица подтолкнули меня сзади, когда величественная процессия проходила мимо. Бойскауты и герлскауты в форме, измученные ожиданием, с потом, стекающим по их лицам, студенты и молодые люди, представители всех организаций, солдаты и оркестры, бесконечная процессия продолжалась. Наконец-то я увидел высокопоставленных лиц из других стран, красивых и безупречно одетых британцев, выглядевших невозмутимо, несмотря на свои утренние наряды и высокие шелковые шляпы, европейцев с их яркими полосатыми лентами и почестями на груди, высоких мужчин в тюрбанах из Индии, маленьких японцев в слишком большой для них западной одежде, деловых американцев, больше похожих на клерков, чем на чиновников. Они прошли в тишине и порядке, и последним с медленной помпой пронесли огромный гроб, задрапированный флагами и шелками, за которым следовала семья и китайские почетные гости.


Мы стояли часами, а теперь взяли какой смогли транспорт и выехали за городскую стену, чтобы снова стоять на похоронах. Довольно маленький мавзолей был переполнен высокопоставленными лицами, и я снова выбрал свое место у подножия мраморных ступеней среди огромной толпы. Я не помню, какой была программа, за исключением того, что там были речи на разных языках, вручение венков, пение песен, и все это передавалось нам через громкоговорители, что я видел впервые. Что я точно помню, так это то, что программа сломалась где-то примерно на середине, и мы ждали и ждали. Я задавался вопросом, что произошло, и, несмотря ни на что, я вернулся к своей старой привычке отождествлять себя с китайцами и беспокоился, как бы какая-нибудь ошибка не испортила праздник перед иностранцами. Как будто мои мысли были предчувствием, из динамиков донесся китайский шепот, громкий, настойчивый и прекрасно слышимый.


“Поторопитесь, поторопитесь — иностранцы не должны смеяться над нами!”


Тот, кто затягивал дело, поторопился, и через несколько минут программа продолжилась снова. Тем временем я не смотрел ни на одного китайца, делая вид, что не понял шепота. Я полагаю, что большинство иностранцев не понимали, поскольку большинство из них почти не говорили по-китайски.


Когда программа закончилась и почти все люди разошлись, я поднялся по мраморным ступеням и вошел в приемную мавзолея. В этот момент Чан Кайши вышел из внутреннего помещения. На нем была форма националиста, на груди ряд почестей и медалей, и, устремив взгляд прямо перед собой, он прошел по мраморному полу и остановился в широком дверном проеме, глядя на долины. Я стоял рядом, наблюдая за его лицом, так странно похожим на лицо тигра: высокий покатый лоб, уши, оттопыренные назад, широкий рот, казалось, всегда готовый улыбнуться, и в то же время всегда жестокий. Но его глаза были самой привлекательной чертой. Они были большими, интенсивно черными и совершенно бесстрашными. Это было бесстрашие не самообладания или разума, а бесстрашие, опять же, тигра, который не видит причин бояться любого другого зверя из-за его собственной силы.


Он долго стоял в ослепительном послеполуденном свете, а я стояла в тени, совсем рядом, и не двигалась. Мне все еще интересно, о чем он думал и что помнит сейчас, сосланный на тот остров, жители которого по сей день не считают себя частью Китая или китайцев?


У меня нет воспоминаний о мире при Чан Кайши. Ему приходилось сталкиваться с серьезными проблемами, и его образование не позволяло ему их решать. Он был солдатом, и у него был ум солдата, и ни по натуре, ни по опыту он также не подходил на роль гражданского правителя республики. Я читал, что сегодня Старый Тигр встает рано и произносит свои молитвы. Говорят, ему нравится спокойно прогуливаться по дорогам Формозы в сопровождении жены. Что ж, он стареет. Я слышал, что он читает стихи и медитирует. Если это так, то он следует традиции повелителей войны. Старый У Пей-фу, самый выдающийся военачальник из когда-либо живших, на склоне лет не только читал стихи, но и пытался их писать, и он страстно желал, как многие стареющие китайские милитаристы, чтобы потомки запомнили его не как человека сражений и войн, а как человеческое существо, мудрое и доброе. Глубоко в сердцах китайского народа все еще живы древние обычаи. Иначе и быть не может, потому что люди не меняются за день или ночь по сравнению с тем, какими они были на протяжении веков. И давным-давно Конфуций постановил, что пути мира - это пути чести, что выдающийся человек не сражается и не убивает, а управляет в первую очередь собой, а затем своей семьей и, наконец, своей нацией.


Я не помню мира, потому что это были годы, когда армия Чан Кайши преследовала коммунистов по всей стране и на крайнем Северо-западе. Погоня простиралась далеко, но она началась в нашем собственном городе, и я видел это даже на своих занятиях. Чаще, чем я хочу вспомнить, в классной комнате были свободные места, и когда я спрашивал, где мои пропавшие ученики, остальные бросали многозначительные взгляды и жестикулировали, которые говорили мне, что несчастные арестованы как коммунисты. Иногда я пытался спасти их от смерти, если не от тюрьмы, и иногда мне это удавалось, но обычно у меня не получалось. Я предполагаю, что среди них были коммунисты, но они были очень молоды и, возможно, их можно было вернуть обратно. Если так, то им не дали шанса. Их было легче убить. Но многие из них не были коммунистами, как я очень хорошо знаю. Их арестовывали за чтение либеральных журналов, за общение, возможно случайно и без ведома, с одноклассником, который был коммунистом, или за критику нового правительства. Тысячи молодых мужчин и женщин, которые не были коммунистами, были таким образом убиты по всему Китаю во имя коммунизма, и мы все были беспомощны, если не знали имени отдельного студента достаточно быстро, чтобы заступиться за него. Я не буду останавливаться на том печальном времени, ибо кости тех молодых мужчин и женщин уже превратились в прах. Но тогда я узнал, что такую же жестокость может совершить любой человек, у которого есть желание сокрушить тех, кто противостоит ему, или кто даже делает вид, что противостоит ему, если власть является его амбицией и его удовлетворением, и тогда я узнал, что самая благородная цель теряется, если средства не достойны этого. С каждой совершенной таким образом несправедливостью националистическое правительство еще больше ослабевало, и уже в 1930 году за закрытыми дверями и в деревнях люди пели свои тайные песни восстания. Они не были коммунистами, но они были против несправедливости, зная, что правительство, построенное на несправедливости по отношению к своему народу, не может устоять, будь то коммунистическое, националистическое или любое другое.


И вот в тишине и с невыразительными лицами люди в нашем городе и в сельской местности наблюдали, как отважные молодые чиновники, специалисты, прошедшие обучение на Западе, и серьезные интеллектуалы, студенты и пламенные реформаторы идут путем всей плоти. Закон в Китае традиционно был для преступника, а не для добропорядочного гражданина, и, конечно, не для правительственного чиновника, и поэтому традиционно новые чиновники и интеллектуалы нарушали те самые законы, которые сами же и создавали. Они даже не подчинялись новым законам о скорости для автомобилей, потому что стали надменными и властный, и уже ходили слухи о широко распространенном взяточничестве. Старое зло все еще было с нами. У меня был пример на моих собственных занятиях, в лице красивого сына из высокопоставленной правительственной семьи. Он приезжал каждый день на американской машине, за рулем которой был белый русский. Высокий юноша носил форму, и перед его именем стояло “Лейтенант”, и он прибывал каждый день позже остальных, его блестящие шпоры звенели при ходьбе. Когда подошел конец семестра, он не явился на экзамен, и я завалил его работу за семестр, тем более что он не сдал классные задания вовремя или вообще не сдал. Он был горячо возмущен.


“Разве вы не знаете, что я лейтенант националистической армии Китайской Республики?” - требовательно спросил он.


“Насколько я понимаю, вы всего лишь один из студентов этого университета, который случайно оказался на одном из моих занятий”, - ответил я.


“Мой отец — ”


“Для меня это не имеет значения”, - сказал я и продолжил рассказывать ему о демократии в современном государстве, стараясь при этом не рассмеяться над гордым и недоверчивым молодым лицом.


Он был одним из многих. И почему-то китайский народ не мог простить новых чиновников, потому что они были так похожи на старых. Они надеялись на нечто большее, чем новое правительство. Они надеялись на новый мир.


В разгар этих лет я быстро отправилась в Соединенные Штаты, чтобы отдать моего ребенка-инвалида в постоянную школу. Решение было принято поспешно, потому что я предвидел будущее в Китае, настолько неопределенное с точки зрения войн и революций, что единственная безопасность для беспомощного ребенка была в приюте для престарелых. Именно в те несколько месяцев в Соединенных Штатах, в 1929 году, я услышал, что мой первый роман "Восточный ветер: западный ветер" принят к публикации. Я отправил эту тонкую рукопись Дэвиду Ллойду в Нью-Йорк год назад, а потом столько всего произошло, что я почти забыл о ней. Я гостил в доме друга в Буффало, когда мне пришла телеграмма от Дэвида Ллойда, пересланная из Китая, в которой говорилось, что книга была взята компанией John Day Company и что меня попросили приехать в офис компании, чтобы обсудить некоторые изменения. Эта новость пришла однажды утром, когда я чувствовала себя очень опустошенной перспективой разлуки с моим ребенком в будущем, и хотя это не компенсировало, тем не менее, по-своему осветило жизнь. Мне сказали, что и агентство, и издатель были поражены спокойствием, с которым я ответил, и тем фактом, что я ждал несколько недель, прежде чем отправиться в Нью-Йорк. Я полагаю, что мое обычное небрежное отношение ко времени - результат того, что я так долго жил в стране, где нет времени.


Со временем, однако, я все-таки поехал в Нью-Йорк и там встретил Дэвида Ллойда, которого никогда не видел, и пошел с ним в офис компании Джона Дэя, где я терпеливо ждал на длинной скамейке из пенсильванского голландского дерева, которая стояла в вестибюле и которая, кстати, сейчас стоит в нашей столовой на память. Президент компании Джона Дэя в тот день поздно вернулся на работу после обеда. Когда он пришел, мне было интересно услышать, что именно он решил опубликовать мою маленькую книгу, поскольку его редакционный состав был мнения разделились поровну "за" и "против", и он отдал решающий голос, не потому, как он сказал мне совершенно откровенно, что считал это очень хорошей книгой, поскольку сам этого не делал, а потому, что верил, что увидел в ней свидетельства писателя, который мог бы продолжать расти. Дэвид Ллойд уже сказал мне, что моя рукопись была разослана всем издателям в Нью-Йорке и что, если бы компания Джона Дэя не приняла ее, он отозвал бы ее. Поэтому я пребывал в подобающем смиренном расположении духа, но давным-давно мистер Кун уже позаботился об этом, и я не был ни подавлен, ни воодушевлен. Почти сразу же я вернулся в Китай.


Дом в Нанкине опустел без моей маленькой старшей дочери, и не все друзья и родственники могли заполнить его. Я решил, что пришло время по-настоящему начать писать. Итак, однажды утром я навел порядок в своей комнате на чердаке и поставил свой большой китайский письменный стол лицом к горе, и там каждое утро, когда домашнее хозяйство приводилось в порядок на день, я садился за пишущую машинку и начинал писать "Добрая земля". Моя история уже давно четко сложилась в моем сознании. Действительно, это сформировалось твердо и быстро под влиянием событий моей жизни, и его энергией был гнев, который я испытывал ради крестьян и простых людей Китая, которых я любил и которыми восхищался, и которыми до сих пор восхищаюсь. Местом действия моей книги я выбрал северную страну и богатый южный город Нанкин. Таким образом, мой материал был под рукой, а людей я знал так же, как знал самого себя.


Во всех своих книгах я делал такое смешение. Годы спустя, например, я вложил в "Kinfolk" частички той же северной страны. Опухоль дяди Тао, которую он с такой гордостью хранил в стеклянной бутылке на всеобщее обозрение, выросла сначала и фактически в крепком теле мадам Чанг. Она тоже набралась смелости вырезать это, и она тоже положила это в бутылку с алкоголем и держала на столе в своем главном зале, чтобы все могли видеть. “Ваши персонажи настоящие люди?” Сотни раз и снова мне задают этот вопрос, и, конечно, это реальные люди, созданные из пыли памяти и вдохнувшие любовь. И все же ни один из них не жил за пределами моих книг точно так, как они живут в них.


Какими долгими были дни в разлуке с моим ребенком, хотя я заполняла их до отказа! Во второй половине дня я вел свои занятия в новом государственном университете, и когда я возвращался домой в четыре часа, там всегда были гости на чай, молодые китайские интеллектуалы, старые китайские друзья, молодые американцы и англичане из языковой школы, которая была открыта в Нанкине сотрудничающими миссионерскими советами. И все же дни были слишком длинными, потому что были вечера, выходные и долгое жаркое лето, когда школы были закрыты, и мне больше не хотелось ездить в Кулинг. Летом у меня было еще больше времени, потому что мой отец всегда проводил два самых жарких летних месяца с семьей моей сестры в горах, и в доме было пусто, как никогда. Именно тогда я решил начать свой перевод великого китайского романа "Шуй Ху Чан", который позже я назвал "Все люди - братья". Китайское название не имеет смысла на английском, хотя и достаточно намекающее на китайском, где разбойники и пираты всегда собирались на водных берегах рек и озер, и к ним относятся китайские слова. Четыре года я работал над переводом этой могущественной книги, тратя на это часы, когда я не мог писать свои собственные книги и когда я не преподавал. Это был глубокий опыт, ибо, хотя книга была написана пять веков назад, картина китайской жизни была все той же, и в коммунистах, бежавших сейчас на Северо-запад, я видел диких мятежников и недовольных, которые восстали против правительства в старые времена Империи.


То же самое? Нет, теперь было что-то гораздо более опасное. Те ранние бандиты не были организованы под зловещим новым знаменем. Они были всего лишь китайскими мятежниками, озлобленными против других китайцев, которые управляли ими несправедливо, и у них было грубое чувство справедливости, которое заставляло их помогать хорошему человеку и уничтожать тирана, был ли он чиновником или деревенским хулиганом. Но я уже знал, что коммунисты были частью мирового движения, и когда китайские недовольные и повстанцы объединились с русским коммунизмом, это было нечто такое, чего мы никогда раньше не видели.


И все же я все еще был лишь сторонним наблюдателем. В те дни ни один иностранец не имел никакого влияния среди молодых интеллектуалов, за исключением советников, нанятых из-за границы, например, Бертрана Рассела из Англии, который приехал с Дорой Блэк и привел наших молодых мужчин и женщин в неистовство, и вскоре все они говорили о свободной любви, под которой они подразумевают право самим выбирать себе мужей и жен, пока мои пожилые китайские друзья, их родители, не пришли в ужас.


“Это и есть то, что значит быть республикой?” Таким образом, моя старая соседка мадам Ву спрашивала меня по меньшей мере дважды при каждой нашей встрече, и я не мог ответить, поскольку сам тогда не знал, что значит жить в республике.


Пол Монро и Джон Дьюи пришли, чтобы помочь в организации новых государственных школ, и они проделали серьезную работу по планированию университета в каждой провинции, средней школы, как мы ее называли, в каждом округе и начальной школы в каждом городе. По-прежнему было невозможно говорить об обязательном образовании, поскольку было мало учителей, готовых преподавать в современных школах. В следующем поколении, по крайней мере, семьдесят пять процентов китайских детей должны были остаться без школ. Теперь, после многих лет учебы в государственных школах в моем собственном страна Я иногда задаюсь вопросом, каким бы еретическим это ни было, является ли система обязательного школьного образования такой, какой ее планировали наши отцы. Задача учителя в Соединенных Штатах очень трудная. Я вижу классные комнаты, в которых бездельничают подростки, не желающие этого, и школьные кабинеты, где шумных и беспокойных детей, хотят они того или нет, приходится обучать элементам обучения. И самое трудное из всего, я вижу, как каменщики, водители грузовиков и механики, хорошие люди, но, безусловно, невежественные, получают больше, чем сами учителя или чем может предложить большинство умственных работников, и тогда я не виню американца детям за их замешательство. Возможно, действительно, как заметил мне на днях один молодой подросток, это правда, что нет смысла поступать в колледж, когда можно зарабатывать гораздо больше денег, чем профессор колледжа, прекратив свое образование после средней школы и начав карьеру водителя грузовика. В Китае работники умственного труда, интеллектуалы, всегда получали самую высокую зарплату, поскольку там ценились знания не только сами по себе, но и потому, что они являются источником мудрости в ведении жизни, а для этого технических знаний считалось недостаточно.


Поэтому, будучи сторонним наблюдателем, я наблюдал, как мой китайский мир менялся на моих глазах. Были созданы дюжины правительственных бюро, укомплектованных умными молодыми китайцами, которые могли говорить по-английски, по-французски или по-немецки лучше, чем по-китайски. Я помню, как однажды вечером сидел рядом с одним таким молодым человеком за великолепным ужином. Он спросил меня, чем я занимался в тот день, чтобы отвлечься, и я сказал ему, что ездил верхом за город в отдаленную деревню, чтобы посмотреть на древних каменных львов династии Лян. Это был прекрасный осенний день: воздух золотистый и неподвижный. Китайская сельская местность Никогда не бывает прекраснее, чем осенью, после того как рис убран и сборщики урожая в своих синих хлопчатобумажных одеждах с бамбуковыми корзинами в руках выходят на скошенные поля, чтобы собрать оставшееся зерно. За ними, в свою очередь, следуют неизбежные стаи белых гусей, чтобы найти отдельные зерна, которые оставляют сборщики. Я счастливо и в одиночестве скакал по земляным тропинкам, которые шли вдоль древних, вымощенных камнем дорог, и вот я приехал в деревню Льва Лян и там спешился. Это было веселое место после сбора урожая; молодые женщины играли с детьми на молотьбе полы, теперь чисто подметенные, и пожилые женщины пряли в дверных проемах. Я не был там раньше, но я давно знал о каменных львах из западных книг о китайской скульптуре, и поэтому я узнал их в конце деревенской улицы, хотя в тот момент они были покрыты деревенской грязью. Из-под рваных синих пальто и брюк выглядывали благородные животные с терпеливым, кротким видом, свидетельствующим о том, что жизнь длилась веками. Жители деревни очень хорошо знали, что это скульптуры Лян, и они живо и довольно точно рассказали мне о своей истории.


Этим вечером я поделился со своим собеседником за ужином. Это был элегантный молодой человек в хорошо скроенном деловом костюме западного образца. Я мог видеть, что его мысли были заняты другими вещами, пока я говорил, потому что он пил чай, барабанил пальцами по столу, кашлял и беспокойно ерзал на стуле. Когда я закончил, он решительно сказал: “Вблизи Нанкина нет каменных львов Лян”.


Я был поражен его неприятием истории и мягко запротестовал. “Западные ученые давно восхищаются каменными животными, и вы найдете фотографии и данные —”


“Вблизи Нанкина нет каменных львов Лян”, - сказал он снова, громче, чем раньше.


Я уже узнал, что среди нас есть разумы, которые не могут быть проинформированы, и поэтому я хранил молчание. Теперь, когда я думаю о молодых людях, возглавлявших бюро нашего нового правительства, я всегда думаю об этом инциденте, и я привожу его здесь в качестве примера, если не доказательства, опасности невежества. Что касается львов Лян, я уверен, что они все еще стоят там, как стояли сотни лет, и я уверен также, что деревенские женщины все еще вешают свои выцветшие одежды на свои каменные плечи и ляжки, и это несмотря на то, что Мао Цзэдун правит сегодня в Пекине, так же как Чан Кайши правил в те дни в Нанкине.


Правил? Ну, что-то вроде этого, потому что ему было нелегко руководить страной в качестве президента республики. Он ничего не знал о современном демократическом правительстве или, возможно, о любом другом правительстве, кроме военного. Он привык к людям, которые приходили, когда он сказал "приходи", и которые уходили, когда он сказал "уходи". Образование военного человека одинаково во всем мире, и наш президент был военным. Однако в его кабинете было несколько своенравных гражданских лиц, и они часто мужественно противостояли ему. Когда он не мог прогнать их громом, он начинал их убивать. Такой протест был возбужденный таким высокомерием, что он остановился в некотором изумлении, обнаружив, что президент, очевидно, не является императором. Я верю, что он искренне хотел быть современным, несмотря на то, что у него не было для этого образования, поскольку, конечно, год в Москве и другие годы в военном училище в Японии не воспитали его в духе демократии. К его чести, он сменил свою безжалостность на тюремное заключение, и, наконец, даже на довольно приятное заключение. Недалеко от Нанкина был курорт на горячих источниках, где он построил дом для себя и своей жены. Этот дом, который он передал, чтобы стать местом заключения для членов его кабинета, которые не соглашались с ним. Они ушли и оставались там, пока не увидели причину, и я помню, как иногда проезжал мимо, когда выезжал за городскую стену и спрашивал жителей деревни, кто сейчас в тюрьме. Они всегда знали. Что касается правонарушителей помоложе, то либо не было ни одного, кто осмелился бы выступить против нашего президента, либо он расправлялся с ними менее вежливо.


Я не собираюсь обвинять его сейчас за эти поступки. Он достиг огромной власти внезапно и без предварительной подготовки, и было неизбежно, что он повел себя единственно известными ему способами, которые были традиционными способами военного завоевателя, который убивает своих врагов, если они не хотят торговаться с ним, и традиция на самом деле не была сильно изменена даже советниками-коммунистами, которым Чан Кайши когда-то подчинился, а затем отверг. Возможно, современный коммунизм сам по себе не нов, поскольку сформировался под влиянием тирании и жестокости древних русских правителей. Чан Кайши искренне делал лучшее, что знал, но знал недостаточно. Я не знаю, можно ли назвать невежество преступлением. Если это так, то многие в этом мире виновны, и я вижу их и здесь, в моей собственной стране, на высоких постах.


Тем временем я писал "Добрую землю". Это я сделал за три месяца, за это время сам дважды напечатал рукопись. Когда она была закончена, я действительно очень сомневался в ее ценности, но к кому я мог обратиться за суждением? В том году мой брат был в Китае с миссией Мемориального фонда Милбанка в Нью-Йорке, чтобы изучить Движение за массовое образование, возглавляемое Джеймсом Йеном, с целью выделения крупного гранта на эту замечательную работу. Ему оставалось провести со мной всего несколько дней, и за это время я действительно застенчиво упомянула, что написала роман. Он был добр, как всегда, проявил интерес, но недостаточно, чтобы я почувствовал, что могу попросить его уделить свое драгоценное время прочтению моей рукописи и сказать, хороша ли она. Мой старый отец, конечно, не мог рассказать мне, а больше некому было. Поэтому я связал страницы и сам отправил их по почте в Нью-Йорк и приготовился ждать, пока займусь другой работой.


В этот период моей жизни и истории Китая я остро осознавал китайского крестьянина, его удивительную силу и доброту, его забавную и часто вызывающую тревогу проницательность и мудрость, его цинизм и его простоту, его прямой подход к жизни, который является привычкой к глубокой и естественной утонченности. Мне казалось, что китайский крестьянин, который составлял восемьдесят пять процентов населения Китая, был настолько превосходной человеческой группой, что для человечества было потерей то, что он также лишился голоса из-за своей неграмотности. И это была эта группа, такая очаровательная, такая мужественная, такая по-настоящему цивилизованная в несмотря на неграмотность и определенные примитивные условия жизни, которые вполне могут быть просто результатом вынужденной умственной изоляции от течений современного мышления и открытий, которых современная молодежь, лишенная корней и безжалостная, предложила “обучать”. Ничто в коммунистической теории не бесит меня больше, чем бессердечное замечание Троцкого о том, что крестьяне являются “вьючными лошадьми” нации. Кто сделал их вьючными лошадьми? И до каких высот не могут подняться эти “вьючные лошади”, если их считать человеческими существами, а не вьючными животными? Ибо за все годы моего пребывания в Китае я никогда перестал чувствовать невыносимую боль и гнев, когда посмотрел в худое интеллигентное лицо какого-то китайского крестьянина, искаженное чисто физической агонией, потому что на своей спине он нес непосильную ношу даже для животного. Я видел, как его стройные ноги дрожат под тяжестью двухсотфунтового мешка риса или под огромным гардеробом какого-нибудь путешествующего иностранного туриста. Стихотворение Эдвина Маркхэма “Человек с мотыгой”, которое я обнаружил позже, дало мне чудесный катарсис духа. Вот американец, который мог бы понять всю проблему Азии. И мое продолжающееся сожаление что касается азиатских лидеров, так это то, что очень немногие из них поняли качества своих собственных крестьян, и поэтому мало кто оценил этого могущественного и простого человека земли. И среди них коммунисты наиболее виновны, ибо со всеми их разговорами я не вижу, чтобы они также ценили этого человека, и их снисходительность к нему причиняет боль моей душе. Вчера в Нью-Йорке молодая китаянка сидела в моей маленькой гостиной и, затаив дыхание, рассказывала мне о великих и чудесных переменах, которые коммунисты проводят в Китае. И в ее словах я тоже уловил старый привкус снисходительности.


Мой разум не мог успокоиться после того, как я закончила "Добрую землю", и почти сразу же я начала писать другой роман, "Мать " , в котором я описала жизнь китайской крестьянки, но более того, я надеялась, что это была жизнь такой женщины где угодно, которой не дано ничего, кроме ее собственного опыта и понимания. Повсюду в мире есть такие женщины, и миллионами. В те дни я предполагал, что они определенно находятся не в моей стране, но когда я приехал сюда жить, я нашел ее и здесь, на многих фермерских домах недалеко от того места, где я пишу эти страницы, и, конечно, на Глубоком Юге, где она часто негритянка, или в пустынях западных штатов, где ей приходится преодолевать мили, чтобы встретиться с другим человеческим существом, или затерянной в горах Новой Англии. Та женщина в Китае, однако, была слишком далека от читателей книг в моей собственной стране и, конечно, от умов критиков и рецензентов, чтобы они могли понять ее — странная вещь, подумал я, пока не вспомнил, насколько чужды мне извращенные люди в романах Уильяма Фолкнера, я никогда не видел таких людей в Китае, но я принимаю как должное, что он живет среди них здесь, поскольку они составляют материал для его знаменитых книг. Но за границей, во Франции, в Италии и в других странах, где крестьянка сильна и полна жизни, мои читатели знали ее, и моя книга была понята.", одной из компенсаций писателя является то, что где-то всегда есть читатель, который понимает. Я помню, как один честный критик из Нью-Йорка однажды сказал о моей книге “Павильон женщин”, что он не "понял", о чем она. Зачем ему это, как он мог? Но женщины со всего мира писали мне и утешали меня своим пониманием этой книги. И все же было бы несправедливо с моей стороны, если бы я не записал здесь, что, когда я закончил "Мать Мне это было далеко не по душе, и я выбросил его в корзину для мусора рядом со своим столом. Там он и лежал, и только случайно его не выбросили навсегда. Случилось так, что слуга отсутствовал несколько дней, и корзины не были опорожнены, поскольку один слуга не осмеливался выполнять работу другого, чтобы не показалось, что он завидует его работе, и до возвращения слуги я забрал свою рукопись, чтобы еще раз изучить ее и убедиться, что я не ошибся. В конце концов, это была книга, хотя я отложил ее на несколько лет, прежде чем с сомнением предложить своим издателям. У этого мальчика-слуги, кстати, была странная привычка торжествовать над судьбой и богами. Он был высоким, бледным, меланхоличным, молчаливым парнем, всегда упрямым пессимистом. Однажды он казался таким феноменально бледным, что его желтое лицо на самом деле было бледно-зеленым, как мох, и я спросил, не болен ли он. Он сказал, что это не так, но у его жены был брюшной тиф, и ему пришлось ухаживать за ней и ребенком, и он не мог спать. Я была по-настоящему напугана, так как он обращался с посудой и серебром, прислуживал на столе и помогал повару. Я умолял его отвезти жену в больницу, но он отказался, сказав, что никто не обращается в иностранную больницу, если не ожидает смерти. Я знал, что лучше не настаивать на этом, поскольку, если женщина действительно умрет, я буду нести ответственность за то, что настаивал, и поэтому я просто сказал, что ему лучше оставаться дома и ухаживать за своей женой, пока ей не станет лучше. Он некоторое время размышлял об этом, неподвижно стоя передо мной, опустив безутешную голову, и, наконец, сказал, что отвезет ее в больницу, поскольку днем за ребенком все равно некому присматривать, и он не мог заботиться одновременно о жене и ребенке, хотя и оставался дома, поскольку не спал шесть ночей. Поэтому она отправилась в больницу, и после очевидного выздоровления однажды ей стало хуже. Мальчик-слуга пришел сказать мне, что она умирает, чего он и опасался, если он поместит ее в иностранную больницу, и что он хотел бы забрать ее домой прямо сейчас. Поскольку сообщение было о том, что она при смерти, я умоляла его оставить ее в покое, но нет, он принял решение, мы все были беспомощны, и он отвез ее домой в рикше, без сознания, сказав, что даст мне знать, когда сможет вернуться к работе. Я наполовину ожидал, что никогда больше его не увижу, поскольку было вполне вероятно, что в его обычно ослабленном состоянии он сам заболел бы этой болезнью.


Примерно через две недели, к моему удивлению, он вернулся, выглядя отдохнувшим и более располневшим, чем я когда-либо видел его, и, конечно, менее меланхоличным. Его жена, сказал он, торжествуя надо мной и всем моим видом, выздоровела. Как только он привез ее домой, он уложил ее на кровать и оставался в комнате с ней и ребенком в течение пяти дней, кормил ее бульоном и рисовой кашей и согревал. “Они слишком много мыли ее в больнице”, - объяснил он. “Они вымывали из нее жизнь. Я вообще не мыл ее, и она поправилась, и теперь она делает все как обычно”.


Я выразил свое удовольствие и больше ничего не сказал. Слишком часто я видел, как врачи были сбиты с толку, а науке бросали вызов именно из-за такой любви и решимости.


1931 год был для меня во многих отношениях знаменательным. В тот год мой дорогой старый отец умер на восьмидесятом году своей жизни. В тот год река Янцзы разлилась от необычных дождей и затопила всю нашу сельскую местность, чего раньше не видел никто из живущих, и в тот год строители японской империи захватили Маньчжурию, и все мыслящие китайцы и несколько белых людей осознали все значение этого акта агрессии. Мистер Лунг, старый знаток китайского языка, который работал со мной над переводомШуй Ху Чан часто и с тревогой говорил мне: “Возможно ли, что американцы и англичане не понимают, что означает захват Японией Маньчжурии? Будет Вторая мировая война ”.


Я сказал, что ни англичане, ни американцы не могут этого понять.


Для меня, конечно, самым трогательным событием была смерть моего отца. Его историю я рассказывал в другом месте, и поэтому не буду повторять ее здесь. За последние два года его высокая аскетическая фигура становилась все более и более хрупкой, его натура все более становилась святой, и я опасался, наблюдая за этими изменениями, что ему осталось жить не так уж много лет. Тем летом, однако, он, как обычно, поехал к моей сестре в Кулинг и провел счастливые два месяца со своими старыми друзьями и с ее маленькой семьей. Это было, когда он готовился вернуться ко мне снова, когда его внезапно схватил его старый враг, дизентерия. Он быстро слабел и через несколько дней скончался. Я даже не смог попасть на его похороны, потому что река разливалась с пугающей скоростью, и все корабли задерживались. Со смертью моего отца ушла последняя часть моей детской жизни, и с тех пор я жила в новом мире борьбы и смятения. Его непоколебимая вера в то, что все вещи работают вместе во благо, исчезла из моего дома.


Однажды, выступая с трибуны в Швеции, я почувствовал утешение, услышав, как Пер Хильстрем в своей цитате упомянул биографии моих отца и матери. На самом деле я не рассказывал историю своего отца до тех пор, пока спустя годы после его смерти я не написал "Боевой ангел"; "Портрет души". Я написал эту книгу, потому что некоторые из моих американских читателей были настолько ошеломлены историей моей матери в изгнании — к тому времени рукопись, которую я написал для своих детей, была опубликована, — что они подумали, будто я не люблю своего отца. Напротив, я научился любить его с теплотой и почтением, когда стал достаточно взрослым, чтобы понимать и ценить его. Его душу, пожалуй, лучше всего можно выразить в двух цитатах, которые я поместил в начале моей книги о нем:


АНГЕЛ — один из категории духовных существ, слуг и посланников Бога, о котором обычно говорят как о том, что он занимается упорядочиванием дел вселенной и, в частности, человечества. Обычно их считают бестелесными разумными существами.


Словарь века


Кто создает духов своих ангелов


И его служители - пламя огня.


Послание к Евреям


И то чудовищное наводнение 1931 года — как странно было видеть, как желтые воды перехлестывают через стены набережной в семи милях от города, а затем все ползут и ползут по улицам и разливаются по плодородным полям за городской стеной! Дорога к горе была проложена достаточно высоко над полями, чтобы ее не покрывала вода, и я часто выезжал на Пурпурную гору, чтобы полюбоваться пейзажем, который превратился в мутное море. Наши собственные люди теперь были беженцами, странный опыт, и нам пришлось настроиться на задача по оказанию местной помощи, тяжелая, пока воды снова не отступят. Сухопутные люди стали лодочниками, а фермеры, которые всегда добывали пропитание землей, теперь размещали свои семьи на лодках и питались рыбой и крабами, и все это с предельным спокойствием и добродушием, никого не обвиняя в катастрофе. Правда, я слышал некоторые разговоры о том, что, если бы Чан Кайши не был речным богом в своей предыдущей жизни, у нас вряд ли было бы столь сильное наводнение, но к этому времени наш президент приобрел такую репутацию, что мало кто осмеливался жаловаться в публики больше не было, и то недовольство, которое было, приняло форму уличных баллад и импровизированных песен, которые слепые музыканты пели под аккомпанемент своих двухструнных скрипок, или шуток, которые шептали, прикрыв ладонями рот, на ухо. Между прочим, все боялись слепого, поскольку считалось, что слепые обладают прорицательными способностями, компенсирующими их потемнение в глазах, и никто не осмеливался упрекнуть слепого. Надо сказать, что слепой человек иногда максимально использовал такую репутацию и часто действительно был очень озорным созданием.


Несмотря на жестокость этого наводнения и огромный ущерб, который оно причинило, я не мог не наслаждаться его дикой красотой. Цвета неба отражались на нем, и сидеть, как иногда я делал, на гребне Пурпурной горы и обозревать пейзаж означало возноситься на поистине невероятные высоты. Справа в воде отражалась огромная и благородная городская стена. Озеро лотоса, где мы часто проводили летние вечера на прогулочной лодке, было всего лишь рукавом нового моря, и когда солнце садилось за далекие холмы, все море освещалось, его мутность забывалась, преображаясь в розовое и золотое. Когда я спустился с горы, мне пришлось сесть на лодку, чтобы добраться туда, где ждала моя лошадь, привязанная к дереву у одинокого фермерского дома, построенного достаточно высоко, чтобы в нем можно было жить, а лодочник был водником, который жил даже в засушливые времена на канале, протекавшем за городом. В обычные годы это судно было угольной баржей, и хотя сейчас оно приносило прибыль как паром, оно было таким же черным и грязным, как всегда, как и лодочник. По дороге ему захотелось пить, и он окунул свою глиняную миску в воду и выпил паводковую воду такой, какой она была, грязной от мертвых животных и всех мерзких стоков сельской местности.


“Ты не боишься, что заболеешь?” Я спросил.


Он был сердечным парнем и от души смеялся. “Ты заболеешь, если выпьешь это”, - заверил он меня громким веселым голосом. “Но для меня это безопасно. Речные боги знают, что я доверяю им свою жизнь, и они не позволили бы мне умереть, выпив их воды ”.


Я ничего не сказал, улыбнулся и позволил ему думать, что я впечатлен, потому что я давно понял, насколько тщетны проповеди. И кто знает, что накопление микробов сделало для него? Нам говорят, что микробы воюют друг с другом на поле битвы в человеческом теле, и результатом является иммунитет — то есть при условии, что организм не убит первым.


И, говоря об озере Лотоса, именно туда в тот самый год наводнения Чарльз и Энн Линдберг прилетели на своем самолете аж из Соединенных Штатов, чтобы оказать помощь в ликвидации последствий. Каким это было событием, и как люди заполонили наши улицы и обочины, чтобы увидеть отважную молодую пару, которая проделала такой долгий путь! Как обычно, я стоял в толпе, чтобы посмотреть, что можно увидеть, и я наблюдал за лицами китайцев и слушал их разговор, когда мимо проходили двое американцев, Линдберг выглядел очень высоким, а его жена маленькой, нежной и доброй. И все же, когда я вспоминаю ту сцену, я вспоминаю не китайца, а маленького американского мальчика восьми или десяти лет, который стоял рядом со мной, его лицо было белым от волнения, а голубые глаза сверкали. Линдберг был его героем, как мог видеть каждый, и во всем его мире на данный момент существовали только они двое, его герой и он сам. Точно в запланированный момент, когда Линдберг был в футе от него, маленький мальчик закричал могучим голосом: “Привет, Линди!” Линдберг безучастно посмотрел в лицо мальчика и продолжил, не сказав ни слова. Я полагаю, он был поглощен своими собственными мыслями и наблюдениями, и, несомненно, голос мальчика не достигал его сознания, но откуда ребенку это знать? Что я помню, так это пораженный взгляд на лице американского ребенка в чужой стране, чей американский бог не ответил ему. Ну что ж, я полагаю, все мы так или иначе виновны в нанесении таких ран невинным!


Линдберги действительно оказали огромную услугу тем из нас, кто посвятил себя ликвидации последствий наводнения. Они пролетели на своем самолете над всей территорией и нанесли на карту изолированные деревни, и тем самым было спасено много жизней. И все они при этом чуть не лишились своих жизней, потому что, когда они улетали, это было из-за разлившейся реки Янцзы, и их самолет чуть не перевернулся, по крайней мере, так мы слышали. Наши сердца остановились, ибо немногие человеческие существа когда-либо падали в эту реку и выживали.


Однако мои дальнейшие воспоминания о Линдбергах сосредоточены на ужине, который наш американский консул устроил для них вечером после их прибытия, где я был гостем, приглашенным познакомиться с ними. Линдберг был беспокойным и поглощенным, его мысли были сосредоточены на задаче, которую он пришел выполнить, и большую часть вечера он провел, изучая карту русла реки Янцзы. Но миссис Линдберг была очаровательна и чутко улавливала каждое течение мыслей и направление разговоров в комнате, и я сидел, наблюдая за ее подвижным лицом, таким переменчивым и в то же время таким контролируемым. Всякий раз, когда я читаю одну из ее редких книг, даже сейчас я вижу ее лицо таким, каким оно было в ту ночь, и я слышу ее голос, и хотя это было задолго до того, как на нее обрушилась великая трагедия ее потерянного ребенка, все же каким-то образом в ее лице и осанке уже была трагедия.


Во время наводнения в том году я получил сообщение от другого американца, Уилла Роджерса. Он телеграфировал из Шанхая, что хотел бы приехать и повидаться со мной, и если тогда я понятия не имел о его значении на американской сцене, я знал о нем достаточно, чтобы с нетерпением ожидать его приезда. Потоп, увы, помешал его приезду, и поэтому я не увидел его тогда, но два года спустя, когда я был в Нью-Йорке, он и миссис, Роджерс пришел выпить со мной чаю в отеле old Murray Hill, и они пробыли там долгое время, и как тепло я наслаждался пребыванием с ними наедине, потому что к тому времени я зная, кем он был и как много он сделал для меня, восхваляя Добрую Землю, и в словах, которые он впоследствии написал и сказал обо мне, которые до сих пор заставляют меня краснеть, когда я думаю о них, потому что все они были слишком добры. В Уилле Роджерсе было что-то честное и домотканое, но в то же время бдительное и проницательное в лучшем смысле этого слова, так что инстинктивно ему доверяли не только за честность, но и за здравый смысл. И он заставил меня так много смеяться, что я до сих пор благодарю его больше всего за смех. В те дни уметь смеяться было для меня чудесно, и я учился этому снова, а Уилл Роджерс обладал гениальностью заставлять меня смеяться, потому что то, что он говорил, было действительно забавным, а не надуманным или саркастичным. Да будет благословенна его память!


И я помню также визит еще одного американца в тот год наводнения, но это было раньше, до того, как наводнение достигло своего пика, и движение между нашим городом и побережьем все еще было свободным. Этим американцем был Льюис Ганнетт, и я помню, как подумал, что впервые вижу живого критика. Он выглядел добрым, приятным, очень американским человеком, и я всегда был рад, что он познакомился с моим отцом, потому что впоследствии, когда он рецензировал "Боевого ангела" в нью-йоркской "Геральд Трибюн“, он вспомнил моего отца и смог написать о нем как об ”этой линкольновской фигуре". Таким он и был.


Я должен сказать, что весной того же 1931 года, 2 марта, перед смертью моего отца и наводнениями, была опубликована "Добрая земля". Я помню, когда ко мне попал первый экземпляр этой книги, я стеснялся ее, поскольку никто не знал о ее существовании, или знающие забыли о ней, и я пошел в комнату моего отца и показал ему книгу, не ожидая многого, конечно, поскольку он не читал романов. Он был очень добр по этому поводу, он похвалил меня за внешний вид книги и поинтересовался, когда у меня было время написать ее, а затем, несколько дней спустя, вернул ее мне, мягко сказав, что он просмотрел ее, но не почувствовал себя готовым прочитать.


“Я не думаю, что смогу взяться за это”, - сказал он. Вот и все для книги в моем далеком мире.


Нет, это немного больше. Я помню, хотя и забыл об этом за эти много лет, что мое первое письмо из Соединенных Штатов по поводу книги было от достойного христианина, должностного лица миссионерского совета, который прислал мне несколько страниц резких упреков за то, что я был так откровенен о человеческой жизни. Он использовал другое, более грязное слово, но на этом все закончилось. И, воспитанный в натурализме китайской жизни, я долгое время не понимал, что он имел в виду, но теперь я знаю. Миры, в которых я жил и вырос, сделали меня тем, кем должен быть меня называют противоречивой фигурой, как мне говорили достаточно часто, и это потому, что неизбежно, по опыту и природе, я вижу другую сторону каждого человеческого существа. Если он добрый, тогда есть эта другая сторона, а если он злой, то опять есть другая сторона, и если способность постигать разумность обоих кажется сбивающей с толку тех, кто довольствуется одним измерением, то для других, как и для меня, это бесконечный источник интереса, развлечений и возможностей для любви и жизни. У нас нет врагов, мы, для кого земной шар - дом, ибо мы никого не ненавидим, а там, где нет ненависти, невозможно избежать любви.


Потоп не помог людям лучше полюбить новое правительство. Они были слишком разумны, чтобы обвинять Чан Кайши в деянии Небес, и все же, как и другие народы, они чувствовали негодование по поводу общих тяжелых времен и, раздраженные и нетерпеливые, они бормотали, что что-то можно и нужно сделать, чтобы сделать жизнь более сносной. Помимо локальной катастрофы с наводнением, было также гложущее осознание алчности японских милитаристов, которые теперь прочно окопались в Маньчжурии, и когда в следующий раз они двинулись в жизненно важную провинцию Джехол, эти агрессии продолжались годами В 1931-1933 годах националистическое правительство по-прежнему ничего не предпринимало. Министерство иностранных дел Китая просто занималось жалобами на западные державы и старые неравноправные договоры и уступки, и такие жалобы вызывали у людей гнев и беспокойство, поскольку они считали, что в мире у них нет друзей. В конце концов Япония фактически захватила Северный Китай, осуществляя свои атаки из Шанхая, где большие районы города были сожжены и разрушены. Никто не знал, когда и планировали ли они наступление вверх по Янцзы.


Теперь американский консул посоветовал всем американским семьям в Нанкине отослать своих женщин и детей подальше, и, памятуя о постоянно растущем антииностранном настроении, я взял свою маленькую младшую дочь и отправился в Пекин. Я всегда хотел пожить там какое-то время, а также надеялся провести некоторые исследования в древних изданиях Шуй Ху Чана в надежде найти старые иллюстрации, о которых я слышал. На таком расстоянии те месяцы кажутся всего лишь эпизодом, одной из приятных интерлюдий, которые мне почему-то всегда казалось возможным найти на просторах китайской жизни, и какое-то время я был совершенно счастлив, поглощенный историей, осмотром достопримечательностей и встречами с мужчинами и женщинами многих наций. О Пекине писали так много и описывали так часто, что бесполезно повторять здесь то, что можно найти в другом месте. Однако для меня этот опыт был рекреационным, он снова сосредоточил мой разум на глубоких корнях прошлого Китая и дал мне возможность взглянуть на быстро меняющееся настоящее. Также именно в Пекине я убедился, что рано или поздно мне придется покинуть Китай и навсегда вернуться в свою страну, потому что впереди были такие войны и потрясения, что ни одному белому человеку не позволили бы остаться. Становилось очевидным, что политика Чан Кайши “внутреннего объединения перед внешним нападением” была обречена на провал, поскольку, в то время как Япония продолжала свою агрессию всей мощью своей армии, возглавляемой офицерами, прошедшими подготовку в Германии, Чан Кайши все еще был сражался против коммунистов, которые просто стратегически отступили на Северо-запад, где он не мог до них добраться. Он, конечно, был прав, полагая, что коммунизм был основным врагом китайского образа жизни, но чего он не понимал, так это того, что, игнорируя ужасающий рост японского господства, он отчуждал свой собственный народ, который еще не оценил опасности коммунизма, особенно когда коммунисты в данном случае сами были китайцами, но который очень хорошо осознавал опасность собственной слабости и растущей силы Японии. Таким образом, Чан Кайши еще больше терял поддержку своего народа, и годы спустя, когда он очень нуждался в них, чтобы сплотиться на его стороне против коммунистов, они уже были потеряны.


Что касается коммунистов, которых он преследовал любой ценой, они тоже вели себя глупо, находясь под руководством русских. Русские коммунисты, прежде чем покинуть Китай, посоветовали китайским коммунистам и особенно их военному лидеру Чу Те захватить города, где, по их словам, фабричные рабочие или “истинный пролетариат” соберутся им на помощь. Но в немногих китайских городах были фабрики, не было пролетариата в ортодоксальном коммунистическом смысле этого слова, и, более того, китайский народ, все еще находившийся под властью своих доблестных старых военачальников, не собирался попадать в плен к Чу Дэ, которого они не знали. Когда он напал на Чаншу и Кантон, а затем на Амой, люди помогли своим местным армиям и уничтожили огромное количество коммунистов, которые в конце концов были полностью разбиты, так что были вынуждены прятаться в недоступных горах. Там, в знаменитом месте встреч, Чинганшане, Чу Дэ, милитарист, сильно подавленный своими потерями, встретился с Мао Цзэдуном, гражданским лицом и сыном зажиточного крестьянина, и вместе они реорганизовали Коммунистическую партию Китая, на этот раз без помощи и советов со стороны Советской России, которая действительно к этому времени сошла со сцены, встревоженная поражениями Чу после отречения Чан Кайши. Затем реорганизованная коммунистическая партия Китая при Мао и Чу начала укрепляться в крестьянстве, ибо, как сказал Чу, “Народ - это море, мы - рыбы, и пока мы можем плавать в этом море, мы можем выживать”.


Все это противоречило ортодоксальному коммунизму, как его определяли советские русские, и сейчас интересно вспомнить, что они долгое время всем сердцем отвергали Мао Цзэдуна. Отказ, однако, был только выгоден китайским коммунистам, которые таким образом опирались на знания и опыт своего собственного народа, и они решили сделать все, что в их силах, чтобы завоевать расположение крестьян. Они сделали это, объявив своими врагами тех, кого крестьяне традиционно считали своими врагами, а именно землевладельцев, сборщиков налогов, ростовщиков и посредников. Такая политика покорила крестьян, и они помогали коммунистам всеми возможными способами, сообщая им, когда придут солдаты-националисты, и в целом разрушая цели Чан Кайши, на самом деле не понимая, что они делают. Крестьянин в любом месте - это прямой и буквально мыслящий человек, и он помогает тем, кто помогает ему, аксиома, которую молодые интеллектуалы, руководившие делами националистического правительства, никогда не понимали. К этому времени я увидел то, что мог видеть каждый, что ни националист, ни коммунист не могли победить в настоящее время, поскольку ни один из них не имел необходимой поддержки крестьян и ученых в древней и непобедимой комбинации, и поэтому впереди была долгая борьба, особенно учитывая, что в то же время Япония стремилась к завоеваниям, в то время как Китай был таким образом разделен.


Я верил, что победа коммуниста или националиста в конечном итоге зависела от того, кто из них первым распознал угрозу Японии. К сожалению, первыми это сделали коммунисты, которые фактически вынудили Чан Кайши воевать с Японией, хотя их собственное объявление войны Японии было нелепым в своей слабости и, очевидно, было всего лишь пропагандой. Тем не менее, заставив Чана осознать опасность, связанную с Японией, они получили огромное преимущество, которое после Второй мировой войны осталось за ними в возобновившейся борьбе с националистами, все еще под руководством Чан Кайши. Против этого преимущества никакое западное влияние не могло возобладать, или могло бы возобладать, если бы Чан Кайши не смог полностью изменить свои привычки и свою политику. Это, конечно, было слишком, чтобы требовать от него многого. Он состарился по-своему, и никто больше не мог достучаться до его разума, не только потому, что он был неподвижен, но и потому, что это была его фатальная слабость - окружать себя людьми, которые не осмеливались сказать ему правду. Китайский друг сказал мне, что он слышал, как это говорили в Нанкине, после Второй мировой войны, когда инфляция достигла своего абсурда и опасная высота, что Чан Кайши даже тогда не знал реальной ситуации, и когда какой-то посетитель по секрету осторожно сообщил ему о росте инфляции, он заявил, что пойдет и посмотрит сам, после чего заказал еду в общественном ресторане. Но его окружение было в ужасе и предупредило заранее, что цены будут такими же, как до войны, и что владельцу ресторана возместят ущерб. Поэтому великий человек благодушно обедал по довоенным ценам, убежденный, что то, что ему сказали , было ложью. Правдивая это история или нет, китайцы в нее поверили, и на людей это произвело тот же эффект. Я не хочу обвинять одного только Чанга в умышленном невежестве. Ни один человек, занимающий столь высокое положение, не может знать правду о чем-либо. В его окружении всегда есть те, в чьих интересах скрывать факты, поскольку, когда режим падает, многие падают вместе с ним.


Таким образом, китайские коммунисты теперь умело в полной мере использовали внутреннюю политику Чана Цзиньтао, и поскольку они извлекли выгоду из ненависти крестьян к землевладельцам, они затем продолжили извлекать выгоду из ненависти китайского народа к японским агрессорам. Они приняли в качестве своего нового лозунга “Китайцы не воюют с китайцами”, что означало, что они были готовы объединиться с националистами для борьбы с общим врагом и знали, я уверен, все это время, что националисты им не уступят.


В те дни было трагично наблюдать за распадом нового правительства, но не видеть этого было невозможно, ибо, в то время как нация была раздираема разногласиями и борьбой, люди были сбиты с толку и разгневаны происходящим, интеллектуалы и члены партии все еще ссорились между собой из-за такой бумажной волокиты, как конституция и новые законы и какую форму должны принять профсоюзы, - все это было благими заботами, но неуместными перед лицом непосредственной и трагической опасности. Это была, в своем роде, манера играть на скрипке, пока горел Рим, и все же наши молодые люди не были неронами, а были очень серьезными и исполненными благих намерений невежды. Тем временем Чан Кайши, также раздраженный и отчаявшийся, пытался установить какой-то порядок не только среди своих собственных правительственных чиновников, но и среди мятежных военачальников, которых он не мог фактически победить и с которыми поэтому ему приходилось торговаться, а они не были людьми чести, поскольку, видя ослабление его позиций, требовали новых сделок. Диссидентство достигло такой степени, что дикий и своенравный человек Фэн И ü сян, все еще самый эффектный среди военачальников, в 1930 году отказался от всех переговоров и создал конкурирующее правительство в Пекине, чтобы еще больше сбить с толку взволнованного президента.


Затем, два года спустя, когда я был в Пекине, стало ясно, что, если я не хочу провести свою жизнь в смятении, которое я не мог ни предотвратить, ни помочь, мне придется изменить свою страну, а вместе с ней и свой мир. Я боялся перемен, потому что глубоко любил Китай, и ее народ был для меня как свой собственный. Я помню, как долго я размышлял в те дни пекинской весны. Пыльные бури северных пустынь проносились над городом, и ветры были холодными и сухими, и все же я проводил свои послеполуденные часы, когда моя утренняя работа была выполнена в превосходном Национальная библиотека, бродя по городу и обновляя свои знания о прошлом. Это было хорошее место, чтобы принять решение о том, должен ли я покинуть Китай, потому что нигде Китай не является более великим и проявляющимся в красоте, чем в Пекине. Я почувствовал благородство широких улиц, предназначенных для знатных людей, а дворцы и гробницы остались великолепными памятниками. И все же памятники приходили в упадок, и я помню свою печаль однажды, когда я посетил тот самый дворец, где больше всего любила жить Старая императрица. Он был под охраной, поскольку новое правительство, как мы его все еще называли, заботилось о своих национальных сокровищах, и все великие имперские здания прошлого находились под военной охраной.


В тот день я долго задержался в Запретном городе, праздные солдаты с любопытством смотрели на меня, и, наконец, один из них поманил меня следовать за ним за угол дворца. Думая, что он хотел показать мне что-то, чего я еще не видел, я последовал за ним. Но когда я подошел к тому месту, где он стоял, он поднял руку и снял с края низкой крыши великолепную фарфоровую плитку старого императорского желтого цвета с изображением дракона.


“Один серебряный доллар”, - сказал он по-китайски.


Я покачала головой, пытаясь решить, обвинять ли мне его или промолчать и уйти. Я ушла. Какой смысл было выдвигать обвинения? Он не испытывал идеализма, который сам по себе заставил бы его выполнить свой долг. Идеализм? В этом была слабость. Новое правительство никогда не давало своему народу идеализма, по которому можно было бы жить, а китайцы, как и все мы, не могут питаться одним хлебом. Простого национализма было недостаточно. Должно было быть ради чего жить. Прежде всего, должен был быть лидер, которого они могли бы почитать. Суждения людей часто жестоки, и, возможно, ни один человек не смог бы быть сильным достаточный или достаточно великий, чтобы вовремя организовать Китай и спасти его от бед. Как бы то ни было, Чан Кайши не был ни достаточно сильным, ни достаточно великим, и теперь люди это знали. Другие отмечали, что китайцы не возражают против диктатора, если он достаточно силен как мужчина, чтобы завоевать их уважение. Это правда, что их концепция демократии полностью отличается от американской, поскольку их концепция нации иная. Глава китайского правительства, будь то император, президент или коммунистический диктатор, занимает положение отца народа. Как отец, он должен быть достоин их чести и послушания, храбрый человек, мудрый, негибкий и в то же время рассудительный, способный командовать и приводить в исполнение свои приказы, но справедливый и свободный от мелочных вспышек гнева и враждебности. Если в дополнение ко всему прочему у него есть еще и чувство юмора, тогда его власть абсолютна, но всегда по воле людей. Если ему не хватает этих качеств, они покидают его и ищут другого. Он также должен быть хорошим добытчиком, как отец своего народа, ибо китайская пословица гласит: “Когда цена на рис превышает возможности обычного человека заплатить, тогда Небеса повелевают сменить правителей”.


Короче говоря, китайский народ совсем не возражает против роли добровольного подданного, если их правителем является человек, чьи полномочия они уважают и восхищаются, но они не пойдут за человеком ниже себя, и особенно за тем, кто не может поддерживать порядок в своей собственной партии. Двадцать лет назад, увы, китайский народ начал отвергать Чан Кайши, не внезапно и не эффектно, но тем не менее абсолютно. Неспособность признать этот факт стала главной неудачей последующей американской политики. Если бы мы осознали это вовремя, мы могли бы предотвратить появление коммунистического лидера, который смог захватить власть, потому что он был сравнительно неизвестные или, по крайней мере, непроверенные. Весь процесс соответствовал традиции китайской истории. Пришедшая в упадок династия пала из-за неадекватности правителей, и появились новые правители, которым люди присягали на верность, пока не было доказано, что они тоже недостойны. Разложение началось, когда стало очевидно, что Чанг не может удержать людей. Эта коррупция не была причиной бегства людей и даже падения националистов, хотя часто говорилось, что так оно и было. Правда в том, что любое приходящее в упадок правительство впадает в коррупцию, и сам факт является доказательством его приближающегося конца. Не осталось ни идеализма, ни надежды на лучшую жизнь для людей, и это отчаяние отдало Китай коммунистам. Все остальные причины были меньшими и сопутствующими.


Мне стало ясно той весной в Пекине, когда японцы угрожали каждому крупному порту в Северном и Центральном Китае, и все же никогда еще я не любил Китай так сильно. Я с новым удовольствием общался со своими друзьями, посещая некоторых, которых я не знал раньше, и других, которых я знал всегда. Таким образом, я помню замечательный званый обед в доме Оуэна Латтимора, который только что вернулся из долгого путешествия в Монголию и Маньчжурию и от которого я искренне хотел услышать о последствиях японского завоевания. Он, его жена и маленький сын жили в очаровательном китайском доме, где в тот день мы ужинали с его монгольскими друзьями монгольским мясом, которое ели с низкого столика, сидя на полу. От монголов и нашего хозяина тоже сильно пахло козлятиной и творожным молоком, и я помню, что мне было трудно уловить этот аромат, несмотря на мое восхищение высокими монгольскими мужчинами и удовольствие от их разухабистого сердечного смеха и остроумия. Оуэн Латтимор свободно говорил на их языке, но он так же легко переводил, и я смог участвовать в разговоре на английском, для Монголы тоже не говорили по-китайски. Мой интерес к монголам сохраняется и по сей день, потому что они храбрый и красивый народ, и я стал лучше понимать их природу благодаря моей дружбе с Дилова Хутухту, или Живым Буддой, человеком высокого положения в тибетской религии, которого Оуэн Латтимор спас несколько лет назад от гибели в его собственной стране от вторжения коммунистов. Дилова, будучи человеком своего ума и непобедимого духа, отказался подчиняться коммунистам, когда они пришли, и его бросили в тюрьму. Только преданность его народа вынудила коммунистов освободить его, но под угрозой, что, если он снова выступит против них, они убьют его. Оуэн Латтимор помог ему приехать в Соединенные Штаты и привез с собой двух молодых монгольских принцев и их семьи, которым коммунисты также угрожали как реакционерам. Здесь три монгола жили в безопасности, если не всегда счастливо, поскольку предубеждения американцев, не знающих об их расе, иногда причиняли им неудобства. Однако они не обращают на это внимания со свойственным им изяществом и только благодарны за гостеприимство.


И один из моих самых счастливых дней в Пекине я провела с великим китайским актером и исполнительницей женских ролей Мэй Лан-фанг в его прекрасном доме. Он говорил о многих вещах, пел и играл для меня на своей лютне и показывал мне свою бесценную коллекцию музыкальных инструментов. А его повар, один из самых известных в Пекине, приготовил для нас восхитительные монгольские сладости и изысканную китайскую выпечку, и Мэй Ланьфан съел их с замиранием совести, потому что он уже полнел, а гибкие героини, которых он изображал, были необходимы для древней китайской оперы. Я слышал, что во время войны с Японией он отправился в Шанхай, и там отказался играть или петь и даже отрастил бороду и усы, чтобы лишить себя возможности играть роль красивой женщины и поэтому быть вынужденным выступать перед завоевателями. Когда война закончилась, он вернулся в Пекин, в свой большой дом, сбрил бакенбарды и снова начал радовать публику в своей нестареющей манере. Мне сказали, что теперь он возглавляет актерскую организацию при коммунистах, и я задаюсь вопросом, вынужден ли он тоже, как и другие великие драматические и литературные деятели, играть линию коммунистической партии. Сейчас у нас больше нет связи, и я осмеливаюсь написать это о нем только потому, что он достаточно велик, я верю, чтобы постоять за себя при любом правительстве. И сейчас он, должно быть, действительно стар, но, я уверен, все еще прекрасен на сцене, потому что его красота была исполнена внутренней грации.


Ах, когда я думаю о Пекине, мое сердце все еще тает, потому что там была сама душа китайского народа, и неудивительно, что многие иностранцы приезжали в гости и оставались жить, а теперь изгнаны, навсегда изгнаны. Однако моя радость заключалась не в космополитической жизни иностранцев, хотя они были достаточно добры ко мне. Моей радостью было бродить по улицам в одиночестве, задерживаться во дворцах и садах, а иногда выезжать за город среди голых гор и смотреть на Летний дворец, заброшенный и безлюдный. Моей радостью было слушать, как люди разговаривают на чистейшем китайском мандарине, аристократе языков, и наблюдать за тем, как они приходят и уходят, самая гордая раса на земле.


И пока я пишу, я вспоминаю еще одну вещь. Той весной небольшая драматическая группа из числа иностранцев поставила пьесу для англоязычного сообщества. Это были Барретты с Уимпоул-стрит. Я не помню других актеров, но только маленькое хрупкое создание, чье имя я забыл, но которое играло роль Элизабет Барретт. Мне сказали, что она была миссионеркой, застенчивой девственной женщиной, не молодой, но и не старой, которую никто не знал. Но у нее были большие темные печальные глаза, маленькое оливковое личико, густые темные волосы и мягкая крадущаяся походка. На сцене она стала самой Элизабет, возлюбленной поэта, и на наших изумленных глазах она дала представление, такое страстное, такое правдивое, такое совершенно поразительное в совершенстве своего чуткого понимания поэтической любви, что я никогда этого не забуду. И действительно, когда позже я увидел, как наша великая Кэтрин Корнелл сыграла ту же роль на пробуждении, я почувствовал, что маленькая миссионерка превзошла даже ее игру. И все же, когда пьеса закончилась, это маленькое существо снова съежилось, а когда ее попробовали сыграть в другой пьесе, мне сказали, что она была довольно посредственной. Что-то в этой пьесе и в том единственном персонаже соответствовало, я полагаю, эмоциональным потребностям ее собственной жизни в данный момент. Годы спустя я превратил этот инцидент в короткий рассказ.


Я не решил быстро или легко покинуть Китай, и фактически решение не было окончательным в течение двух лет. В 1932 году у нас был творческий отпуск, и мы проводили его в Соединенных Штатах, и я чувствовал, что эти месяцы дадут мне время понять, каким должно быть будущее. Кажется, я мало что помню об отъезде, но я действительно вернулся из Пекина в дом в Нанкине, и там был наведен порядок на время моего отсутствия, и были сказаны прощальные слова всем китайским друзьям и верным слугам. Я был достаточно отстранен, чтобы не горевать, как это могло случиться в прежние годы, и, кроме того, у меня было радостное ожидание увидеть мою старшую дочь, с которой я отсутствовал почти три года. Она тоже внесла бы свой вклад в мое решение остаться в Соединенных Штатах. Я даже не помню путешествие через Тихий океан, за исключением того, что моей главной заботой был портфель, содержащий мой законченный перевод Шуй Ху Ч üан вместе с сфотографированными копиями сотен иллюстраций из очень древнего текста в Пекине. Тогда я не знал трудностей и стоимости иллюстраций в книгах и надеялся использовать все картинки, сделав английский перевод как можно более похожим на лучшую китайскую версию. Два или три раза драгоценный портфель терялся во время различных изменений в путешествии, и каждый раз все остальное останавливалось, пока его не находили снова.


Мне сказали, что во время этого визита в Соединенные Штаты я обнаружу, что меня ждет другой мир, отличный от того, который я знал так мимоходом раньше, но такие замечания не произвели на меня особого впечатления, поскольку я не мог представить себе такого будущего. Мой американский издатель встретил мой поезд в Монреале с машиной и списком вопросов, которые нужно было решить, и вскоре я увидел, что год, который я считал несколько праздным и, безусловно, очень свободным, не был ни тем, ни другим. Но даже мне самому неинтересно вспоминать события, которые для автора бестселлера почти стандартны, какими оказалась "Добрая земля". Ужины, вечеринки с коктейлями, приглашения увидеть и быть увиденным, прочитать лекцию, высказать свое мнение по любому поводу были сами по себе довольно интересными, но то, что я глубоко искал, нельзя было найти в подобных мероприятиях. Прежде всего я хотел узнать свой собственный народ, потому что пока я этого не сделал, я знал, что не смогу пустить корни в своей стране, и, во-вторых, я надеялся найти круг близких друзей в моей собственной области искусства.


Смена страны - это ошеломляющий и, возможно, сокрушительный опыт. Я добился этого за годы, прошедшие с тех пор, как я покинул Китай, и мое уважение ко всем иммигрантам и мое понимание их неуклонно росли. Перейти от старого устоявшегося общества, а китайцы были им и остались им, несмотря на перевороты революции и временных правительств, к бурлящему и подвижному новому обществу, каким по-прежнему является американское и должно оставаться в течение многих будущих десятилетий или, возможно, столетий, — значит сделать больше, чем изменить страны, - это сделать меняйте миры и эпохи. Более того, я тогда не понимал того, что позже оказалось правдой, а именно того, что естественно меняющееся качество нашей американской культуры, вынужденной научными открытиями и изобретениями так быстро переходить от стадии первопроходцев к высокому индустриализму, было сильно потрясено Первой мировой войной. Последствия той войны еще не полностью осознаны или оценены ни материально, ни психологически, но мы не только меняемся в обычном ходе нашей национальной жизни, мы изменились в результате мировых войн.


Я был плохо подготовлен ко всему этому. Мои родители покинули свою страну в 1880 году, за много лет до моего рождения, и они так и не прожили достаточно долго в Соединенных Штатах, чтобы понять их развитие. Моя мать обычно размышляла над американскими газетами и журналами, которые доходили до нас, обеспокоенная волнами иммигрантов, которые прибывали в Америку, и тем, как они влияли на национальную жизнь. Но она могла рассказать мне не больше, чем мы читали. Во время учебы в колледже у меня не было дома, и поэтому я так и не стал частью американской сцены. Действительно, изоляция помогла мне очень хорошо понять, как получилось, что китайские студенты могли провести четыре, а иногда и семь лет в американских университетах, ни в малейшей степени не понимая структуру нашей нации или характер нашего народа, и я увидел катастрофу незнания жизни страны, в которой ты жил или получил образование. Многие белые люди, даже большинство, я полагаю, тоже жили в Китае, в отдалении, не понимая ни культуры, ни обычаев, ни даже языка китайцев. Я не хотел быть таким человеком в своей собственной стране. Однако вскоре я увидел, что жить экспатриантом в Соединенных Штатах было бы очень легко. На такой большой земле было бы легко просто выбрать приятное место, которое можно было бы назвать моим домом, и провести там свою жизнь в различных нежных интересах. Я не хотел этого делать, я хотел быть американцем в полном смысле этого слова.


Тогда, когда я провел свой первый год в круговороте литературных и общественных дел, главным образом в Нью-Йорке, мой настоящий интерес заключался в самых разных людях, которых я видел, встречал или узнавал. Вскоре я понял, что не существует круга литераторов в европейском или даже китайском смысле этого слова. Блестящая молодая группа литературных революционеров, возглавляемая Ху Ши и другими, определенно не имела аналогов в моей собственной стране. Одним из моих первых знакомых был Александр Вулкотт, человек, который занимал особое место в американской литературе, скорее эклектичный , чем творческий, и скорее критичный, чем оригинальный. Он пригласил меня поужинать с ним наедине, и мне посоветовали, что мне лучше пойти, поскольку по-своему он был маленьким королем. Он жил в очаровательной квартире, и я едва могла устоять перед его библиотекой, где мне хотелось бы провести вечер в одиночестве, если бы я осмелилась на такую невежливость. Как бы то ни было, я два или три часа сидел, слушая его беглые комментарии об американской литературной сцене, в которых, как я понял, он занимал место ведущего критика. Это было забавно и поэтому восхитительный, и когда я уходила, я чувствовала, что знаю его намного лучше, чем он знал меня, но это, возможно, было более важным знанием для нас обоих. Один за другим я встречался с писателями и критиками и вскоре обнаружил, что американские писатели, далекие от дружеского общения и взаимообмена, склонны отдаляться друг от друга и работать в одиночку в местах, удаленных от какого-либо центра. Когда они сошлись вместе, они казались осторожными и благоразумными, сдержанными по отношению к тем самым, с кем, как я представлял, они будут свободны. Между ними было мало откровенных разговоров, и я часто размышлял об этом и задавался вопросом, почему это так. Это не могло быть ревностью, ибо многие из них были слишком велики для такого маленького порока. Возможно, это была их незащищенность в нашем изменчивом обществе, где экономика жизни писателя зависит от меняющихся общественных вкусов, которые, тем не менее, всегда вызывают у интеллектуалов легкое презрение, смешанное со страхом. Возможно также, что писатели мудро понимают, что их источники находятся не друг в друге, а в общей жизни страны, и она настолько разнообразна и богата, что ее хватит на всех. И все же я чувствую, что что-то теряется, когда творческие умы не могут встретиться и свободно и непринужденно обсудить мысли и вопросы, над которыми мы размышляем. Мозги нужно оттачивать мозгами, не столько остроумием, сколько серьезным обменом мнениями.


Среди второсортных и третьесортных писателей было много приходящих и уходящих, но поскольку это была эпоха легкости речи, она была значительно замутнена плохо переваренным алкоголем. Однажды, той зимой, я пошел в "speak-easy" в качестве приглашенного гостя и впервые увидел мертвецки пьяного мужчину. Китайцы пьют много горячего вина, но с едой, и поэтому я никогда не видел пьяных мужчин в Китае. В Японии я видел дико пьяных мужчин, возвращавшихся домой из города после выходных, но они были возбуждены и не умерли, и в детстве я видел множество пьяных моряков с иностранных военных судов на реке Янцзы города, но они тоже были далеки от смерти. Поэтому сначала я подумал, когда увидел, как человек внезапно напрягся, а затем рухнул в подвале нью-йоркского кафе speak-easy, что он умер, и я воскликнул, потому что, казалось, никому не было до этого дела. Мой хозяин, Кристофер Морли, очень смеялся над этим и объяснил достаточно обычное обстоятельство, после чего я перестал веселиться и больше не ходил в подобные места. Я так и не научился равнодушно относиться к потере контроля над своими способностями. Для меня это ужасно и отталкивающе, и я полагаю, что это тоже восходит ко временам мистера Кун, который привил мне старую конфуцианскую этику, гласящую, что выдающийся человек не теряет самообладания ни в гневе, ни в пьянстве.


И все же я знал также, что Ли По, любимый китайский поэт восьмого века и династии Тан, был пьяницей. Я часто посещал храм за пределами Нанкина, посвященный ему, и там слышал, как священники рассказывали о его жизни. Со скал за храмом можно было увидеть знаменитое место в текущих желтых водах Янцзы, где, как говорили, однажды ночью, когда он катался на лодке со своими друзьями, он утонул, потому что слишком сильно наклонился, чтобы уловить изображение луны, отраженное в течении.


Об этом поэте один придворный так говорил императору Сюань Цзуну, тогдашнему правителю: “У меня в доме величайший поэт, который когда-либо существовал. Я не осмеливался говорить о нем с Вашим величеством из-за его единственного недостатка, который невозможно исправить. Он пьет, и иногда чрезмерно. Но его стихи прекрасны. Судите о них сами, сир!”


И он сунул рукопись в руку императора.


“Приведите мне этого поэта, и немедленно!” - был ответ императора, и с тех пор Ли По находился под королевским покровительством, пьяный или трезвый. Он жил в окружении друзей до конца своей жизни. Ах, это были приятные времена!


Этот год моего возвращения, 1932-й, был годом Великой депрессии в Соединенных Штатах, и все же важно, что я этого не заметил. Мой критик у камина, когда я сказал это, воскликнул: “Разве вы не помните мужчин на улицах, продающих яблоки? Разве вы не помните нищих?” Дело в том, что я всегда жил там, где нищие были принятой группой в обществе, обеспечивая самим своим существованием средства для достижения заслуг других людей, которые хотели совершать добрые дела в качестве необходимого условия для карьеры на небесах, и поэтому я не замечал нищих на улицах Нью-Йорка, разве что удивлялся, как их мало. Если бы большой богатый город находился в Китае или Индии, нищих было бы во много раз больше. И я всю свою жизнь привык видеть продавцов, торгующих небольшими фруктовыми лавками на улицах любого города, и поэтому в тот год я не заметил нескольких торговцев яблоками в Нью-Йорке. Первое реальное понимание Депрессии я получил в тот день, когда Франклин Рузвельт, новый президент, закрыл банки, чтобы реорганизовать финансы страны, и тогда я действительно увидел толпы встревоженных испуганных людей. Но даже банки не имели значения в моем опыте, и я не понимал основной природы их существования в нашей экономической структуре.


В тот день, я помню, утро было ясным, воздух с моря был таким чистым, каким иногда бывает в Нью-Йорке, и я был в хорошем настроении, чтобы провести предстоящие часы, наполненные интересными делами и приятными волнениями. После завтрака я прогулялся по улицам, как я люблю делать, и вскоре наткнулся на огромную толпу людей, толпящихся у закрытого здания. Почему, подумал я, они должны были собраться там, и почему все они были молчаливы и встревожены? Я стал частью толпы, как раньше делал в Китае, и вскоре я узнал, что они боялись, потому что думали, что их сбережения могут пропасть, те крохи денег, которые они накопили тяжелым трудом, потому что это были рабочие люди, как я мог видеть по их одежде и рукам. Таким образом, я обнаружил, что их безопасность заключалась не в семье и человеческих отношениях, а в чем-то столь же холодном, как банк, а банк мог закрыть свои двери перед ними и перед тем, что им принадлежало. Я испытал глубокое облегчение, когда позже наша финансовая система была пересмотрена таким образом, чтобы, надеюсь, подобная катастрофа никогда не повторилась.


И я вспоминаю, когда думаю о толпах, свой первый кинофильм и роскошный театр, в котором я это увидел, или мне он показался дворцом, потому что я посмотрел несколько кинофильмов в Нанкине после революции, в основном комедии Чарли Чаплина и Гарольда Ллойда, и они мне очень понравились, но я видел их сидящими на жесткой деревянной скамье без спинки в большом сарае с циновками. Вокруг меня толпились китайские зрители, и часть моего удовольствия заключалась в их беглых комментариях к тому, что они видели, в их взрывах смеха над шутками, в их живом ужасе от поцелуев, в том, что пожилые дамы прилично закрывали глаза рукавами и подглядывали сзади, в то время как они восклицали с восторженным отвращением при отвратительном зрелище поцелуев изо рта в рот. Так вот как вели себя иностранцы! Как приятно тогда, подразумевали зрители, быть китайцем и человеком высшего сорта!


Однако поначалу мне было некомфортно в американских кинотеатрах не из-за того, что я видел, а из-за того, что я обонял. Я так долго жил среди китайцев и так постоянно ел их пищу, поскольку предпочитал ее западной, что моя плоть стала такой же, как у них. Как и они, я ненавидел молоко и масло и ел мало мяса. Поэтому среди моего собственного народа я почувствовал резкий дикий запах, не совсем вонь, но, безусловно, неприятный и даже чуждый мне в то время, поскольку он состоял из молока, масла и говядины. Я вспомнил, как мои китайские друзья обычно жаловались на то, как пахнут белые люди, и поэтому так и было. Иногда перед окончанием картины я был совершенно подавлен, особенно если воздух нагревался, и тогда мне приходилось уходить из театра, несмотря на мое искреннее желание увидеть финал истории. Только после года или около того употребления американской пищи, хотя по сей день я по-прежнему обходился без молока, я смог выдержать вечер среди себе подобных, и это потому, что теперь я пахну, как они. Абсурдная теория о том, что расы пахнут по-разному по какой-то врожденной причине, не имеет под собой никаких оснований. Немытые люди всех рас пахнут немытыми, и, помимо этого, их запах зависит от их пищи. Я помню, что миссис Ли, моя соседка в Нанкине, очень жаловалась мне, когда ее сын вернулся после четырехлетнего обучения в Гарварде, потому что от него пахло иностранцем. Потребовался год или около того, чтобы он снова почувствовал китайский запах.


Пиршества, пирушки и удовольствия были в изобилии для меня, много доброты и щедрых похвал, но то, что я помню, - это не это. Я помню первое приглашение в Нью-Йорк посмотреть выставку картин негров. Я пришел из любопытства, и то, что я увидел, привело меня в замешательство. Картины были изображены невообразимыми ужасами. Я видел печальные темные лица, я видел мертвые тела, свисающие с деревьев, я видел обугленные останки домов и несчастных детей. Я видел узкие улицы трущоб и сутулящихся нищих людей, я видел терпеливые невежественные лица. И в толпе, собравшейся поприветствовать меня, я увидел чувствительные интеллигентные лица образованных негритянских мужчин и женщин. От них я потребовал объяснения картин, и они объяснили их мне. То, что я видел, было тем, чем они жили. Я слышал о предрассудках, сегрегации и лишении возможностей этих граждан Соединенных Штатов из-за их темноты. Я слышал о линчевании.


Это был удар, от которого я не мог оправиться. Для меня Америка всегда была райской страной, землей, где все было чистым, добрым и свободным. Я видел белых людей, жестоких к темнокожим людям в других местах, но эти белые люди не были американцами, и поэтому я почему-то с детства предполагал, что американцы не жестоки к людям, единственное отличие которых в том, что у них темная кожа. И я так хорошо знал ужасы и опасности расовых предрассудков! Разве я не страдал от них еще в детстве, потому что был белым? Мне казалось, что, когда я послушал теперь негритянских мужчин и женщин, которые объясняли мне картинки, что я вспомнил все, что намеренно забыл, как в детстве я слышал, как другие дети называли меня иностранным дьяволом, потому что я был светловолос, а они были желтокожими, и как они называли мои голубые глаза “глазами дикого зверя”, и когда я летним днем сидел в китайском театре, чтобы посмотреть пьесу, или во дворе храма, чтобы насладиться выступлениями бродячих менестрелей и актеров, как всегда у негодяев в пьесах были голубые глаза, рыжие волосы, большие носы и Я был смутно уязвлен , потому что это означало , что китайцы думал, что мой вид - зло. Я вспомнил, как со времен революции в меня иногда плевали на улицах китайцы, которые не знали меня, за исключением того, что я был иностранцем. Прежде всего, я вспомнил день, когда я чуть не расстался с жизнью, потому что был иностранцем, хотя я провел свою жизнь в Китае и говорил по-китайски лучше, чем по-английски. И прежде всего я вспомнил, что во всем мире белые люди по-прежнему составляли меньшинство, поскольку большинство людей в мире темнокожие.


Но мое сердце разбивало не то, что я пережил что-либо из этого, а то, что мой собственный народ мог совершать такие преступления против других, и что эти другие были их согражданами. Американцы могли это сделать! В тот день я стояла там перед ужасными картинами и смотрела на них, и вслушивалась в их значение, и мое сердце просто наполнилось. Мне нужно было что-то сказать или заплакать, и, полагаю, я сделала и то, и другое. Я не могу вспомнить, что я говорил, но так или иначе я обнаружил, что обращаюсь к группе людей, как белых, так и цветных, которые собрались около мне и им, которые были мне чужими, и все же всем моим родным людям, я излил свое сердце. Я пытался сказать им, что если мы, американцы, не выполним свое предназначение, если мы не будем следовать великим принципам человеческого равенства, на которых основана наша нация, тем принципам, которые являются нашим единственным истинным превосходством, однажды нам придется страдать за грехи белых людей по всему миру, нам придется понести наказания Азии для белого человека. И чтобы мы могли доказать наше отличие от тех белых людей, которыми мы не были, мы должны начать здесь и сейчас показывать своими действиями нашим собственным гражданам, которые не были белыми, что мы и они были одним целым, что все были одинаковыми американцами, гражданами великой нации, членами одного тела.


Что-то вроде этого я сказал, пытаясь заставить этих американцев понять не только то, что никто в Азии не поверил бы нам, если бы у себя дома мы унижали людей просто из-за цвета кожи, но и то, как мы предали самих себя и свое высокое призвание свободного народа, если бы не принимали всех людей как равных. Закончив говорить, я сразу ушел и несколько дней оставался один, не желая никого видеть или слышать человеческий голос, пока не столкнусь лицом к лицу с этим чудовищным положением в моей собственной стране, в ситуация, которая вовлекла нас во всю опасность белого человека в Азии, хотя это было на другой стороне земного шара. После этого я прочитал все, что мог, по этому вопросу, и познакомился со многими неграми, мужчинами и женщинами, и я решил, что если когда-нибудь вернусь жить в свою страну, я сделаю их своей первой заботой. Теперь я знаю, что это первоначальное разочарование ускорило мое решение вернуться в Китай и, таким образом, отложить окончательный вопрос о том, должен ли я покинуть Азию.


Произошло последнее приятное событие. Это был визит к Уильяму Лайону Фелпсу и его жене в Нью-Хейвен. Туда я отправился на вручении дипломов, чтобы получить почетную степень Йельского университета. Был теплый июньский день, и когда я вышел из поезда, то оказался в толпе хорошо одетых и счастливых родителей, испытывающих облегчение и жаждущих увидеть, как их сыновья наконец-то закончили школу. Носильщика, чтобы донести мою довольно тяжелую сумку, не нашлось, и когда я осторожно приблизился к крупному негру, он отмахнулся от меня, сказав, что у него слишком много дел. Я поднял сумку и, пошатываясь, уходил с ней, когда доктор Сам Фелпс в своем кремово-белом костюме поспешил мне навстречу с восхитительными криками радости, потому что у него был дар заставлять каждого гостя чувствовать себя желанным гостем. Величественный носильщик, заметив это, немедленно бросил бесчисленные сумки, которые он нес, и поспешил через платформу, чтобы схватить мою собственную и уставиться на меня укоризненным взглядом.


“Почему вы не сказали мне, что собирались встретиться с мистом Билли Фелпсом, леди?” - требовательно спросил он. “Я всегда в первую очередь стремлюсь к его обществу”.


Я уехал с триумфом, доктор Фелпс тащил меня за руку, и мы сели в его машину, носильщик задержался, чтобы проводить нас и приподнять фуражку. Оттуда мы поехали вниз по улице, доктор Фелпс болтал без умолку, а его машина лихо металась по кругу самым тревожным образом, пока он рывком не остановился перед красивым домом из красного кирпича, который был его домом. Внутри нас ждала его жена Аннабель, такая же прохладная, такая же сладко-острая, как обычно, и меня отправили наверх, в большую квадратную спальню, где кровать была такой высокой, что в ту ночь, когда я ложился спать, мне пришлось взобраться на табурет.


Однако в этом очаровательном доме никто никогда не ложился спать рано, если это было в его силах. Большая гостиная внизу была также библиотекой, и там я провел прекрасный вечер, рассматривая редкие книги, и впервые увидел автографы моих любимых английских авторов, большинство из которых давно умерли. Так я увидел почерк Чарльза Диккенса, Роберта Браунинга, Теккерея, лорда Байрона и Джорджа Элиота, а доктор Фелпс рассказал мне о коварстве книжных воров и о том, как он терял ценные книги у разных людей, которых считал честными. И это, продолжал он, несмотря на то, что у двери он держал большой стол с книгами, которыми каждый мог воспользоваться сам, только все это были современные книги и поэтому не дорогие, присланные ему бесплатно, по его признанию, издателями, которые хотели его похвалы, если это было возможно, зная, как он щедр на похвалы. Что касается Уильяма Фелпса, то если он и был слишком добр, чтобы быть критиком, то только потому, что ему самому почти не хватало писательской профессии. У него был писательский темперамент, и он очень хорошо понимал, что значит создать книгу и видеть, как ее в одно мгновение уничтожает тот, кто сам не способен написать даже немного беллетристики. Я не сомневаюсь, что писатели обычно плохие критики, конечно, в отношении самих себя, но еще более верно обратное. И все же Уильям Фелпс был проницательнее, чем казался, и он мог очень хорошо оценить конечную цель книги, а когда она ему не нравилась, он вообще игнорировал ее.


Это был великолепный вечер, я наслаждался всем этим, и никогда у блестящего неугомонного остроумного мужчины не было более идеальной жены, чем у его Аннабель, которая любила его, потакала ему, мягко ругала и все это время считала его самым привлекательным мужчиной в мире, которого он знал. За обеденным столом он бормотал молитву на предельной скорости и с наслаждением рассказывал анекдот о том, как его Аннабель однажды пожаловалась, что не понимает ни слова из того, что он говорил на молитве, и как он возразил: “Я не с тобой разговаривал, моя дорогая!” Он ел с максимальной скоростью, его нервная энергия сжигала потребленные калории, и остаток вечера снова был потрачен на книги и приветствия нескольким друзьям, которые пришли и снова ушли, затем он сразу же возобновил свой разговор с того места, на котором остановился, пока, очевидно, не пришло время ложиться спать, учитывая предстоящие завтрашние события. И в тот завтрашний день, как сильно я ценил то, что шел рядом с ним в процессии, и снова, как я был горд стоять и слушать его слишком щедрые цитаты на трибуне зала собраний — горд, потому что я знал и ценил его высокий дух, его теплое сердце и всю его безграничную человечность, облаченную в кажущуюся простоту, которая является высшей утонченностью. Он мог поговорить с кем угодно из любой страны и получать удовольствие от беседы, поскольку его интересы были столь же широки, как и весь мир. Когда он умер несколько лет спустя, я потерял одного из своих лучших американских друзей.


И еще одним последним событием того года был ужин, устроенный для меня китайскими студентами из Колумбийского университета. К тому времени я знал, что некоторые молодые китайские интеллектуалы были недовольны успехом The Good Earth. Они упрекали меня в том, что я написал свою первую успешную книгу о крестьянах Китая, а не о таких людях, как они сами, и, когда я в том году был в Соединенных Штатах, один из них даже попытался упрекнуть меня через New York Times. Его письмо было настолько интересным и так хорошо выражало чувства интеллектуалов, что я привожу его здесь ниже частично и отдаю себе должное, перепечатывая также свой ответ.


“Китайское изобразительное искусство давным-давно достигло высокой стадии развития, и шедевры династий Сун, Тан и даже еще времен династий Цзинь были, с момента их появления на Западе, источником вдохновения для западных художников и ценителей искусства, но китайские картины, за исключением настенных украшений и лаковых работ, всегда выполняются тушью и кистью на шелке или бумаге либо черно-белыми, либо разноцветными, и в Китае никогда не было ни одной картины маслом. Портрет предков, написанный при жизни человека, но завершенный посмертно для поклонения будущим поколениям, является предметом особой условности и определенной техники. Представленный человек должен быть показан анфас, с обоими ушами, в церемониальной одежде, с указанием надлежащего официального ранга и сидеть в позе, предписанной традицией.


“Однажды китайский мандарин позировал для своего портрета художнику западной школы. После того, как работа была закончена, он обнаружил, что его официальная пуговица, которая была на макушке его фуражки, была спрятана, и, более того, его лицо было наполовину черным, наполовину белым! Он был очень зол и никогда не принял бы объяснений и извинений художника, настолько огромной была разница между их представлениями о правильном портретировании и использовании перспективы.


“Почти такое же чувство возникает у меня, когда я читаю романы Перл С. Бак с китайским характером. Ее портрет Фарфора, возможно, довольно точен с ее собственной точки зрения, но она определенно рисует Фарфор с наполовину черным, наполовину белым лицом, и официальная кнопка отсутствует! Более того, ей, кажется, больше нравится изображать определенные особенности и даже дефекты, чем представлять обычные человеческие фигуры, каждая в своих надлежащих пропорциях. Она использует такие моменты с большой буквы, усиливает их и иногда "сваливает" слишком много всего подобного на одного человека, делая этого человека почти невозможным в реальной жизни. В этом отношении Перл Бак скорее карикатурист, чем портретист.


“Я должен признать, что мне никогда особо не нравилось читать западных писателей на китайскую тематику и тем более их романы о Китае. После неоднократных расспросов о работах Перл Бак многих моих американских и канадских друзей я взял в руки The Good Earth и просмотрел ее за один вечер. Очень часто я чувствовал себя неловко, слушая ее подробные описания определенных особенностей и дефектов некоторых китайских персонажей низкого происхождения. Они, хотя и не совсем нереальны, на самом деле очень необычны в той китайской жизни, которую я знаю.


“Она особенно любит нападать на больное место человеческой природы, а именно на секс. Некоторые из ее умелых предложений делают это банальное дело необычайно волнующим для читателя. Верно, что жизнь сосредоточена на сексе, и также верно, что аналитические исследования сексуальной жизни показывают, что это так же просто и необходимо, как еда и питье, но отвратительные предложения хуже, чем отвратительное изложение. Вот почему тонкие чулки и короткие юбки демонстрируют больше сексуальной привлекательности, даже чем обнаженные модели. Я не желаю поддерживать какой-либо общепринятый стандарт сексуальной морали, но я верю, что чем меньше возбуждаются сексуальные эмоции, тем лучше для индивидуальной и социальной жизни. Естественное, здоровое и свободное сексуальное самовыражение остается желанным для нашего молодого поколения, но не в том жалком и нездоровом виде, который в основном представлен в работах Перл Бак.


“В своих работах она изображает свою собственную молодую жизнь в Китае, в значительной степени находящуюся под влиянием китайских кули и ама, которые обычно происходят из беднейших семей самого низкого класса к северу от долины Янцзы-Кианг. Конечно, среди них много честных и хороших сельских жителей, трудолюбивых и добросовестно выполняющих обязанности домашней прислуги. Их представление о жизни неизбежно странное, а их общие знания действительно очень ограничены. Они могут составлять большинство населения Китая, но они определенно не являются представителями китайского народа ”.


Мой ответ на это письмо, запрошенное Нью-Йорк Таймс и опубликованное в том же номере от 15 января 1933 года, был следующим, опять же частично:


“Мне всегда интересно любое мнение китайцев о моей работе, каким бы индивидуальным оно ни было, и я искренне сочувствую искренней точке зрения, какой бы она ни была. В том же духе искренности я подниму некоторые тезисы профессора Кианга.


“Во-первых, позвольте мне сказать, что он совершенно прав, говоря, что я написал картину о китайцах, которая не является обычным портретом, и не похожа на те портреты, которые обычно не завершаются до смерти объекта съемки. Любой, кто знаком с этими портретами, должен понимать, насколько они далеки от правды жизни; застывшая поза, расправленные складки, торжественное, величавое выражение лица, официальный значок. Я имел дело со светом и тенями, я намеренно опустил официальную кнопку, я не спрашиваю субъекта, узнает ли он себя — чтобы он не предпочел портрет с официальной кнопкой! Я только представляю его таким, какой он есть для меня. И я не извиняюсь ....


“Но гораздо более интересной для меня, чем вопросы, касающиеся моих книг, которые, в конце концов, являются вопросами индивидуального мнения и не имеют большого значения, является точка зрения, выраженная в письме профессора Кианга. Это точка зрения, которую я знаю слишком хорошо, и которая всегда меня огорчает. Когда он говорит ‘Они’, имея в виду простых людей Китая, "могут составлять большинство населения Китая, но они, безусловно, не являются представителями китайского народа’, я не могу не спросить, если большинство в какой-либо стране не представляет страну, тогда кто может?


“Но я знаю, чего хотел бы профессор Кианг: есть другие, подобные ему. Они хотят, чтобы китайский народ был представлен маленькой горсткой ее интеллектуалов, и они хотят, чтобы обширная, богатая, мрачная, радостная китайская жизнь была представлена исключительно историей, которая давно прошла, картинами умерших, литературой, которая является древней и классической. Они ценны и, несомненно, являются частью китайской цивилизации, но они образуют только официальные кнопки. Неужели люди будут считаться ничем, великолепные простые люди Китая, живущие своей потрясающей похотливой жизнью вопреки превратностям пагубной природы, раздираемому войной правительству, маленькой, равнодушной аристократии интеллектуалов? По правде говоря, я никогда не смогу согласиться с этим.


“Я знаю из тысячи случаев это отношение, которое снова проявляется в этой статье профессора Кианга. Я видел, как это проявляется в жестоких действиях против рабочего человека, в презрении к честному, неграмотному фермеру, в полном пренебрежении интересами пролетариата, так что ни один простой народ в мире не пострадал больше от рук своих собственных гражданских, военных и интеллектуальных лидеров, чем китайский народ. Раскол между простыми людьми и интеллектуалами в Китае зловещ, пропасть, которая кажется непреодолимой. Я жил среди простых людей, и в течение последних пятнадцати лет я жил среди интеллектуалов, и я знаю, о чем говорю.


“Профессор Кианг сам является примером такого отношения к непониманию своего народа, когда он так презрительно отзывается о ‘кули" и "амах’. Если бы он понимал ‘кули’, он бы знал, что для них это язвительное название. ‘Ама’ также является просто термином, обозначающим слугу. В доме моего детства нашим садовником был фермер, которого мы все уважали, и нам никогда не разрешалось называть его ‘кули’, и моим собственным детям сейчас не разрешается употреблять это слово в нашем доме. Нашу медсестру мы никогда не называли ‘ама’, а всегда "приемная мать", и она не научила нас ничему, кроме хорошая, и мы преданно любили ее и слушались ее, как свою мать. Это правда, что она была деревенской женщиной. Но если ее представление о жизни было ‘неизбежно странным’ и ‘ее общие знания ограничены’, я никогда этого не знал. Для меня она была моей приемной матерью. Сегодня в моем доме мои дети так любят и уважают другую деревенскую женщину, которую они тоже называют, но не "ама", а тем же старым милым именем, потому что эта женщина не простая служанка, а наш верный друг и настоящая приемная мать для моих детей. Я никогда не смогу относиться к ней так, как профессор Кианг.


“Кажется, что некоторые китайские интеллектуалы не могут понять того, что они должны гордиться своими простыми людьми, что простые люди - это сила и слава Китая. Прошло время думать, что Запад можно обмануть, заставив поверить, что китайский народ похож на портреты предков. Газеты и путешественники рассказывают все о китайских бандитах, голоде и гражданских войнах. В ‘Сыновьях’ нет ни одного инцидента, который, насколько мне известно, не имел бы параллелей за последние пятнадцать лет. Смягчающее обстоятельство во всей картине - это качества простых людей, которые с такой благородной стойкостью переносят превратности своего времени ....


“Но я сказал достаточно. Я не буду касаться обвинения профессора Кианга в непристойности в своих книгах. Самые узкие секты миссионеров согласны с ним, и я полагаю, что этот страх перед нормальной сексуальной жизнью является результатом какого-то обучения. Я не знаю. Достаточно сказать, что я написал то, что видел и слышал.


“Что касается того, оказываю ли я Китаю услугу в своих книгах или нет, только время может показать. Я получил много писем от людей, которые рассказывают мне, что впервые заинтересовались Китаем после прочтения книг, что теперь китайцы кажутся им человечными, и другие подобные комментарии. Что касается меня, то у меня нет чувства миссии или какого-либо служения. Я пишу, потому что такова моя природа, и я могу писать только то, что знаю, а я не знаю ничего, кроме Китая, поскольку всегда жил там. У меня было мало друзей из моей собственной расы, почти ни одного близкого, и поэтому я пишу о людях, которых я знаю. Это люди в Китае, среди которых я больше всего люблю жить, обычные люди, которым наплевать на официальные пуговицы ”.


Перл С. Бак


На следующий день New York Times прокомментировала этот обмен следующим образом на своей редакционной странице, частично:


“Профессор Кианг Канг-Ху рассказал о своем собственном случае с помощью иллюстрации ‘Портрет предков’. Хотя он написан при жизни субъекта, он завершен посмертно и должен быть обработан с использованием определенной техники. Изображаемый человек должен быть изображен в предписанной позе — ‘анфас, с обоими ушами’ — и в церемониальной одежде. Необходимо соблюдать определенные условности, даже если они препятствуют точному изображению и нарушают все правила перспективы, света и тени. В случае мандарина "официальная кнопка’ должна быть видна. Критика профессора Кианга в адрес миссис Картины Бак о китайской жизни заключаются в том, что она не соблюдает условности: фарфор раскрашен ‘наполовину черным, наполовину белым лицом’ и что отсутствует официальная кнопка.


“Миссис Бак признает, что она написала не традиционный портрет. Она использовала свет и тени, чтобы представить китайца таким, каким она видела его в своей жизни, как среди простых людей, так и среди интеллектуалов. Что касается точности деталей, она может предоставить множество свидетельств из региона Китая, в котором она провела много лет, начиная с детства. Местные обычаи в Китае настолько разнообразны, что никто не может сделать однозначного заявления. Она подтвердила свои локализованные аккаунты, прочитав их своим соседним китайским друзьям. Критика профессора Кианг заключается в том, что она слишком сильно зависела от китайских ‘кули’ и ‘ама’, а не от ‘горстки интеллектуалов", как она охарактеризовала тех, кто так презрительно отзывается о простых людях, от которых их отделяет зловещая пропасть, которая кажется ей непроходимой.


“Для миссис Бак те, кто составляет подавляющее большинство населения Китая, по праву являются представителями обширной, богатой, мрачной, радостной китайской жизни, великолепных простых людей, живущих своей потрясающей, наполненной вожделением жизнью вопреки неблагоприятной природе, раздираемому войной правительству, небольшой равнодушной аристократии интеллектуалов.


“Они - сила и слава Китая, с заметной стойкостью переносящие превратности своего времени. Не обязательно читать старые тексты, как считает необходимым профессор Кианг, чтобы понять и интерпретировать современный Китай. Никакое традиционное изображение тамошней жизни не может убедить Запад в том, что люди действительно похожи на портреты предков, которые профессор Кианг хотел бы, чтобы мы признали подлинными представителями Поднебесной империи. Миссис Кианг Бак позволил нам увидеть и оценить терпение, бережливость, трудолюбие и неукротимый добрый юмор страдающего народа, чьи дома правящие интеллектуалы хотели бы спрятать от глаз всего мира ”.


Возвращаясь к ужину со студентами в Нью-Йорке — это было восхитительное событие, но мое интуитивное шестое чувство, развитое за годы жизни среди китайцев, предупредило меня, что у него была более глубокая цель, чем простая вежливость. Эта цель, конечно, будет раскрыта в заключительной речи, и поэтому я ждал в веселом предвкушении. В назначенное время поднялся последний оратор, красивый серьезный молодой китаец, чье имя я забыл, и после множества лестных слов и поздравлений была раскрыта суть вечера. Они не хотели перевод Шуй Ху Чанüан, или Все люди - братья , будет опубликовано для чтения на Западе. И почему? Потому что, сказал молодой человек, там есть части, в которых описывается священник-отступник, поедающий человеческую плоть в своем отчаянном голоде.


“Жители Запада подумают, что мы, китайцы, нецивилизованные, если они прочтут эту книгу”, - сказал красивый молодой человек, сильно покраснев.


Было трудно отказать им в просьбе после такого прекрасного ужина, и я ответил так вежливо, как только мог, но твердо. Я умолял их учесть, что книге сотни лет, она старше Шекспира. Если бы англичане захотели запретить "Макбета", например, из-за ведьм, какая потеря для литературы во всем мире! Несомненно, величие Китая и так далее—


Что меня огорчило, так это то, что здесь, собравшись за длинным столом в Нью-Йорке, я увидел тех же молодых китайцев, которые у себя дома искренне и неосознанно разрушали свою собственную страну и ее культуру. И все же они не могли понять, что делают, потому что не могли поверить в это, когда им сказали. Я уже усвоил, что людей можно научить только тому, чему они способны научиться. Это был урок, который мне нужно было запомнить годы спустя в моей собственной стране. К тому времени доктор Кианг умер в коммунистической тюрьме в Китае, а коммунисты были там правителями.


В том году я вернулся в Китай через Европу, задержавшись в Англии и изысканном Озерном крае. Прекрасная дымка окутывает память о той довоенной Англии, череде сцен и впечатлений. В тихих городках и старых деревнях Вторая мировая война казалась такой же невозможной, какой когда-то казалась Первая мировая война, а сельская местность была пропитана красотой.


Один день забегает вперед, чтобы запомниться. Сидни Уэббс пригласил меня на ланч, и я согласился. Они были уже старыми и жили за городом, и хотя они подробно объяснили мне, как проехать, я раз или два сбился с пути и немного опоздал. Наконец я свернул на вероятный переулок, и там, в дальнем конце, я увидел две фигуры, которые, несомненно, никогда не могли существовать иначе, как в Англии. Они сидели вместе на деревянной скамье, неподвижные и ожидающие, Сидни Уэбб, скрестив руки на золотом набалдашнике своей трости, его борода вздыбилась, когда он пристально смотрел вниз по аллее, а рядом с ним миссис Уэбб, очень прямая и суровая, в сером хлопчатобумажном платье с широкой юбкой и белом чепце, тоже смотрела вниз по аллее. Когда они увидели мою машину, они встали бок о бок, энергично помахали и затем пошли вперед в качестве гидов, миссис Уэбб время от времени оборачивалась и качала головой, чтобы я не останавливал машину, чтобы спуститься, а затем снова махала рукой, показывая, что я должен следовать за ней. Через несколько минут мы подъехали к аккуратной лужайке и скромно выглядящему дому. Я остановился, вышел, и мы пожали друг другу руки.


“Ты сбился с пути”, - сказала миссис Уэбб обвиняющим тоном.


“Да”, - ответил я и извинился.


“Конечно, инструкции были ясны?” - спросила она все так же сурово.


Я объяснил свою обычную глупость в вопросе указаний, которые они приняли без противоречий.


Все ждали: две горничные, собака и еще один гость, американец, и почти сразу же мы сели за стол, миссис Уэбб все еще была в чепце, оборки которого закрывали ее лицо до такой степени, что она напоминала маркизу и Дика Свивеллера. Из того памятного дня я на самом деле помню только эти, для меня удивительные, происшествия. В середине застольной беседы, которая состояла из дуэта Уэббов, пока двое гостей слушали, американец, довольно флегматичный молодой человек без чувства юмора, новичок в Англии, поразил нас всех неумело обращаюсь с бутылкой из-под сифона с газированной водой и случайно выплескиваю полный объем шипучей воды в лицо Сидни Уэббу. В это время он говорил, и американец был настолько ошеломлен случившимся, что не смог сразу убрать палец с сифона. Струйки воды стекали по щекам Сиднея Уэбба, мочили его бороду и падали в его тарелку. Он издал один приглушенный вздох, а затем продолжил, как будто ничего не происходило. Миссис Уэбб тоже строго проигнорировала инцидент, ее внимание к еде было решительно непоколебимо, в то время как одна горничная выхватила бутылку у американца, а другая схватила тарелку Сидни Уэбб. Затем миссис Уэбб мужественно вступила в разговор, в то время как Сидней Уэбб тайком вытирал лицо салфеткой, вежливо сосредоточив свой интерес на том, что она говорила. Американец потерял дар речи и так продолжал до конца трапезы.


После того, как все закончилось, миссис Уэбб объявила, что мы отправимся на прогулку за здоровьем ее мужа. Он выглядел неохотно, хотя и был готов подчиниться, и когда мы вышли, позволил американцам идти вперед с его женой, пробормотав мне, что он действительно ненавидит эти прогулки. Тем не менее, мы пошли дальше, миссис Уэбб ускорила шаг и останавливалась каждые несколько минут, чтобы обернуться и поманить нас дальше. Через час после этого мы вернулись в дом, и я собрался уходить. Миссис Уэбб, однако, была не совсем готова отпустить меня. Все еще в бейсболке, она ткнула в меня указательным пальцем.


“Теперь почему”, - сказала она своим самым уверенным голосом и устремила на меня пронзительно ясный взгляд, “почему ты не привнес гомосексуальность на свою Добрую Землю? Потому что это там, вы знаете, среди мужчин!”


Я был слишком поражен, чтобы ответить более чем вяло. “Я никогда об этом не думал”.


“Ах, вам следовало подумать”, - укоризненно сказала миссис Уэбб.


Я собрался с мыслями. “На самом деле, миссис Уэбб, боюсь, у меня нет никакой информации по этому вопросу. И если вы спросите мое мнение, я должен сказать, что гомосексуальность среди китайцев распространена меньше, чем среди любого другого народа ”.


“Ну, ну”, - сказала миссис Уэбб, все еще с вытянутым указательным пальцем, - “Вы только что сказали мне, что у вас нет информации”.


“Нет, но просто размышляя вслух, миссис Уэбб, ” продолжал я, “ китайские семьи женят своих сыновей так рано, вы знаете, и, кроме того, гомосексуальность никогда не бывает большой в странах, где нет настоящего милитаризма, где молодых людей не изолируют в юности, когда их сексуальные импульсы наиболее сильны, в лагерях и так далее”.


Она внезапно капитулировала, ее указательный палец отступил. “Возможно, ты прав”, - резко сказала она.


Я ушел, и американец со мной, и в конце переулка мы остановились, чтобы оглянуться. Милая пожилая пара вышла вслед за нами и снова сидела на скамейке, бок о бок, руки Сиднея Уэбба скрещены на трости с золотым набалдашником, а миссис Уэбб выпрямилась, белоснежные оборки ее чепца развевались на ветру.


Из английской сельской местности я еще раз отправился в Лондон, специально для того, чтобы познакомиться с его диккенсовским прошлым, которое впервые я обнаружил давным-давно на широкой южной веранде нашего бунгало на Китайском холме. Я помню, как однажды, бродя по городу, я набрел на Старую антикварную лавку, точно такую, какой я ее себе представлял, и я много минут стоял, глядя на нее в приятном сне, загораживающем тротуар, на котором я стоял, и создающем человеческий водоворот, так что пешеходам приходилось расступаться по одну сторону от меня и снова собираться по другую сторону, что они и делали с упорным английским терпением. Таким же образом Чарльз Лэмб снова ожил, тоже на тусклых и узких улочках Внутреннего Храма.


После Лондона я отправился в Швецию и обнаружил страну настолько современную, что во многих отношениях она навела меня на мысль о Соединенных Штатах, за исключением того, что, будучи меньшей страной, она была лучше организована и управлялась. Преимущества маленькой страны огромны в мирное время, и даже во время войны Я полагаю, что Швейцария и Швеция также доказали положительную возможность нейтрального и процветающего существования, при условии, что страна не находится на пути завоевания. С другой стороны, стремительное возвышение Гитлера никогда не могло бы произойти иначе, как в небольшой, относительно однородной стране. В настоящее время, когда я с частым беспокойством наблюдаю за определенными событиями в моей собственной стране, которые напоминают мне Германию до Второй мировой войны, я успокаиваю себя, просто размышляя о наших размерах и разнообразии. Я все еще верю, что потребуется нечто большее, чем гениальный руководитель, чтобы превратить нас в тоталитаризм. Но я был достаточно встревожен в конце войны, хотя Гитлер взорвал себя на куски, чтобы спросить умную немецкую женщину, которая видела рост нацистской драмы, чтобы она объяснила мне , как именно происходил весь процесс зверства в Германии, и я поместил то, что она сказала, в книгу, которую я назвал Как это происходит. И последние строки этой книги таковы:


“Между нами повисло долгое молчание.


“Мы закончили нашу книгу?’ Спросил я наконец. Она подняла голову, и я встретился с ее серьезными серыми глазами. Она сказала,


“Я хочу рассказать одну историю об американской девушке, которая родом из маленького городка. Она мне очень нравится. Она полна доброй воли, она стала социальным работником и хочет помогать. Она такая непредубежденная — это то, что мне нравится в американцах, они такие непредубежденные, даже если они не понимают. Друг этой девушки был в Германии, и в день, когда было объявлено перемирие с Японией, она пришла ко мне и сказала: ‘Теперь все кончено!’ Она была счастлива, как и все мы, что ужасная война закончилась. Но уже в следующий момент она сказала: "Давай забудем об этом как можно быстрее!’


“Тогда я сказал. “Нет, давайте никогда не забывать об этом! Давайте помнить это вечно. Давайте узнаем, как это произошло, чтобы это никогда не повторилось!”


“Это то, что я хочу сказать всем американцам”.


Однако в те дни о Второй мировой войне, возвышении Гитлера, продолжающемся пагубном влиянии фашизма и мечтать не приходилось, по крайней мере мне, а Швеция была праздником. Когда я улетел оттуда, я совершил свое первое путешествие на самолете, пункт назначения Амстердам, и обнаружил, что в воздухе я неизлечимо болен, доказывая, что я тот, кем я всегда знал себя, - привязанное к земле существо без небесных устремлений. Я снова задержался в Голландии, потому что предки моей матери были родом из Утрехта, а затем я отправился во Францию, через Бельгию, и во Франции я снова помню поля маленьких белых кресты погибших американцев и мавзолеи, на стенах которых, как я уже говорил, выгравированы десятки тысяч имен погибшей молодежи нашей страны, и я уже тогда размышлял о том, что если нашу страну можно было втянуть в европейскую войну такой ценой, каковы были бы наши потери, если бы мы когда-нибудь оказались втянутыми в войну с Азией? Было невозможно игнорировать это предзнаменование, поскольку теперь меня преследовало сходство условий негров в моей собственной стране и народов колониальной Азии. Так много историй я услышал, когда стоял в тот день в Нью-Йорке до появления негритянских картин было то, что я уже знал на другом конце света, и я видел, как умы негров, раскрытые на картинах, были одержимы той же глубокой несправедливостью и жестокостью, которые горели в умах и сердцах даже китайских революционеров. Прежде чем вернуться в свою страну, чтобы жить, если я когда-нибудь буду жить, я решил, что съезжу в Индию, Индокитай и Индонезию и лично увижу всю меру чувств тамошних народов, чтобы у меня могло сложиться мировоззрение об отношениях между человеческими расами.


Мое европейское путешествие закончилось в Италии, потому что после пребывания в Венеции я снова сел на корабль, идущий в Китай, через Красное море. О том путешествии на красивом итальянском корабле мало что осталось в памяти. Я проводил время, в основном в одиночестве, анализируя все, что я узнал за год в моей собственной стране, и готовясь к предстоящему году. Если, сказал я себе, у меня действительно остался всего один год в Китае, как его следует провести? Конечно, ни в чем, кроме учебы и письма. И в течение долгих жарких дней на палубе, пока корабль прокладывал себе путь через От тихого моря до побережья Индии мне пришла в голову идея серии романов, каждый из которых должен был бы раскрыть какой-нибудь фундаментальный аспект китайской жизни, даже, возможно, азиатской, если бы я смог накопить эти знания. Но Китай я знал до глубины души и до последней извилины своего мозга, и то, что происходило в Китае, могло произойти в любой стране Азии, если только какая-то непредвиденная мудрость на Западе не смогла предотвратить это, вовремя поняв. Таким образом, я спланировал свой следующий роман, который решил посвятить ключевой фигуре в китайской истории, военачальнику. Конечно, я знал его, прожив под его властью десятилетия. Это было началом моего следующего романа "Сыновья".


Я сошел на берег в Бомбее и снова в Коломбо, но тогда я не прилагал никаких усилий, чтобы увидеть большую часть Индии, поскольку знал, что вернусь. На этот раз я возвращался не только в Китай, но и во всю Азию. Это была Азия, древняя, как всегда, средневековая, и все же в своих странных аспектах пронзительно новая.


Прежде чем я прибыл в Шанхай, когда я все еще был на борту корабля, я получил приглашение от американской леди встретиться с сотрудниками China Critic на обеде в ее доме. Этот журнал был еженедельником, издаваемым очень современной, получившей западное образование небольшой группой китайских литературных деятелей, среди которых был Линь Ютан. Тогда я с ним не встречался, но знал его работы на китайском и английском языках в China Critic. Он был эссеистом, остроумцем, юмористом, никогда не глубокомысленным, говорили его соперники, но я чувствовал проницательную точность в его едких шутках и острых выпадах. В те дни он критиковал Чан Кайши и националистическое правительство с такой пугающей честностью и бесстрашием, что его друзья умоляли его не “дергать тигра за хвост”. Однако он всегда был беззаботен, безрассуден со смеющейся отвагой, которую, казалось, никто не принимал слишком всерьез, и все же все были благодарны, потому что он говорил многое из того, что они только осмеливались чувствовать.


Я принял приглашение на ужин, главным образом для того, чтобы встретиться с ним, и провел один из тех удивительных вечеров, где экзотическая международная интеллигенция изливала попурри, не всегда ароматное, из остроумия и скандальных сплетен. Я, как обычно, слушал и говорил мало и принял приглашение Линь Ютана на ужин прийти к нему домой и познакомиться с его женой. Единственным другим гостем должен был быть Ху Ши.


Этот второй вечер был еще интереснее, потому что в его доме я встретила миссис Линь Ютан, сердечную, истинно китайскую леди, и с ней их маленьких дочерей. Ужин был восхитительным, и, наслаждаясь им, я снова прислушался, на этот раз к разговору двух примечательных, но странно контрастирующих китайских джентльменов. Отсутствие взаимопонимания между двумя мужчинами было уже очевидным, Ху Ши слегка презирал неугомонного молодого человека. Он рано ушел, и тогда Линь Ютан сказал мне, что он сам пишет книгу о Китае. Она должна была прославить Мою страну и мой народ.


Я поздно вышел из дома, взволнованный идеей книги на английском языке китайского писателя, такого бесстрашного. Я чувствовал, что его влияние может быть безграничным, и я сразу же написал в компанию Джона Дэя в Нью-Йорке, рекомендуя им немедленно обратить внимание на этого китайского автора, пока неизвестного на Западе.


Серый дом в Нанкине стоял таким, каким я его оставил, и я должен сказать, что, когда я вошел в парадную дверь, он показался мне пустым. Слуги сделали все, что могли, и все было аккуратно, но почему-то это больше не было домом. Я изменилась больше, чем думала. Ну, честно говоря, я должен снова вернуться домой, подумал я, расстелить новые ковры, которые я купил в Шанхае, и открыть двери на террасу, и даже, если я был экстравагантен, включить центральное отопление. Если бы я слишком легко привык к роскоши американской жизни, у меня было бы несколько из них здесь, чтобы не путать проблему отъезда из Китая с тем фактом, что жить в Америке, возможно, физически приятнее.


Теперь я знаю, что это была привычка моей женской натуры - с головой погружаться в домашнее хозяйство и садоводство всякий раз, когда мне приходилось сталкиваться с умственными и духовными проблемами и их решать. Поэтому в течение следующих месяцев я не делал ничего большего, чем делал дом приятным, возвращал мой сад к его обычному цветущему состоянию с фруктами и цветами, возобновлял дружбу с соседями и слушал все новости города и нации, которые лились в мои уши.


Перспективы были не из приятных. Я обнаружил все углубляющуюся пропасть между белыми людьми и китайцами. Обе группы белых людей, бизнесмены и миссионеры, были одинаково несчастливы. Новое правительство установило режим, который, какими бы оправданными ни были его правила, настроил против себя даже их белых друзей, в то время как недружелюбных это приводило в ярость. Миссионерские школы были вынуждены соблюдать правительственные предписания о поклоне перед портретом Сунь Ятсена, который должен был висеть на стене каждой часовни или зала собраний. Знаменитый Завещание, ставшее священным документом, должно было зачитываться вслух раз в неделю, при этом аудитория должна была стоять. Для миссионеров это пахло поклонением другим богам, и все же им пришлось подчиниться, иначе они столкнулись с возможностью закрытия своих школ. В христианских церквях китайские прихожане настаивали на самоуправлении и контроле над иностранными фондами, хотя среди многих миссионеров все еще существовало скрытое недоверие ко всем китайцам — или, по крайней мере, чувство ответственности перед своими домашними церквями, которые с таким трудом собирали деньги, отправляемые за границу для иностранных миссий.


В деловых кругах существовала одинаковая враждебность по разным причинам. Иностранные бизнесмены и их фирмы знали, что западные страны не хотели захватывать Китай или завоевывать его в политическом смысле. Чего они хотели, так это расширения торговли, возможно, особых уступок и гарантий безопасности для своего персонала. Никто бы не захотел брать на себя ответственность за управление Китаем и, таким образом, взваливать на себя бремя его запутанных дел. Действительно, после окончания Первой мировой войны ни у одной западной державы не хватило сил на такой подвиг. Англия стонала даже под управлением Индии. Колониализм для любой нации приближался к своему концу как выгодное владение. И все же националистическое правительство продолжало твердить об агрессии прошлого и полностью игнорировало новую и опасную агрессию Японии, которая, было очевидно, действительно хотела захватить Китай и аннексировать его, как она аннексировала Корею. Если бы националистическая партия, или Гоминьдан, понимала в те дни истинное положение меняющегося Запада и реальную опасность, исходящую от растущей Японии, война с Японией, несомненно, я поверьте, это было невозможно, поскольку, встав на сторону Запада и выступив против Японии, националисты могли бы предотвратить попытки создания азиатской империи, спланированные японскими милитаристами и промышленными кругами в сочетании. Поэтому националистическое правительство должно взять на себя основную вину за то, что произошло позже. Должно было быть очевидно, что конец западной агрессии в Китае, да и вообще в Азии, уже был на виду. Британия шла на уступки, обсуждались изменения в особых правах, и это был всего лишь вопрос создания адекватных китайских судов, чтобы экстерриториальные права также были отменены.


Однако Советская Россия ранее сбила с толку китайских лидеров, добровольно отказавшись от своих особых прав, а в конце Первой мировой войны тот факт, что немцы были вынуждены уступить все особые права, еще больше повлиял на новых китайцев. Конечно, Чан Кайши не хотел иметь ничего общего с Советской Россией, но он проявлял особое дружелюбие по отношению к Германии, особенно когда там к власти пришел фашизм. Было очевидно, что фашизм пришелся ему по душе и пробудил в нем старую китайскую традицию деспота, выкристаллизовавшуюся так давно во времена Христа при Цинь Шихуанди, Первый император, фашистский правитель в полном смысле этого слова. Именно этот император еще в то раннее время отверг благосклонность Конфуция, великого философа и интеллектуала, и приказал сжечь книги, чтобы с конфуцианством было покончено навсегда. Новая и растущая китайская армия подчинялась советам немецких военных, и мы видели, что белым немцам отдавалось предпочтение перед остальными из нас. Это означало, что другие западные державы были отчуждены, и поэтому они стояли в стороне, наблюдая, как Япония все дальше и дальше вторгается на китайскую землю. Пусть японцы решат огромную проблему Китая, говорили они друг другу. Таким образом, когда война фактически разразилась, у Китая не было ни одного западного союзника, а Германия была на стороне Японии! Националисты ошиблись в своих предположениях.


К началу 1934 года стало ясно, что националистическое правительство, все еще называемое “новым правительством”, не сможет устоять. Она никогда не сталкивалась с основными проблемами нации, и крестьяне все еще страдали от старого зла землевладения и даже более высоких налогов, чем они терпели раньше. Таким образом, когда я бродил по сельской местности за стенами Нанкина, как я обычно делал, повсюду фермеры и их жены жаловались, что при старом режиме у них был только один правитель, которому они платили налоги, теперь там было много мелких правителей, все требовали налогов, и положение их было хуже, чем когда-либо. Демократия? Они сказали, что не знают, что это такое, хотя молодые люди всегда бросались этим словом в их адрес. Права людей? Каковы они были? Им некуда было обратиться за своими правами. Новые дороги? Да, были новые дороги, но только для автомобилей, а у кого были автомобили, кроме чиновников и нескольких богачей? Когда эти машины с ревом проносились мимо, каждому фермеру, несущему на плечах свои грузы на рынки, приходилось убираться с дороги. Не было демократии, если под ней понимать права и выгоды для людей, и как могло бы правительство добиться успеха, если бы оно не практиковало то, что проповедовало? Даже молодые родственники правителей разъезжали по улицам, как лорды, расталкивая людей перед собой. В прежние времена им не позволили бы так себя вести.


В мои уши хлынули тысячи подобных жалоб, и было невозможно не прийти к выводу, что новые правители действительно не смогли понять потребностей народа. Они пытались остановить революцию, не обнаружив ее причин и не устранив их. Они заявили, что китайский народ должен верить в новый национализм и практиковать его, и все это время они позволяли японской агрессии оставаться бесконтрольной. Результатом должен быть взрыв со стороны людей, если только Япония не напала на Китай первой, и я поверил, после долгих слушание и наблюдение, что Япония нападет до того, как народ сможет восстать. Китайцы многострадальны и терпеливы, и, более того, не было никого, кто возглавил бы их восстание. Интеллектуалы были заняты в правительстве своими собственными делами, и от любого из людей, кто проявлял малейший признак волнения, немедленно избавлялись как от коммуниста. Да, мне пришло время навсегда покинуть Китай, потому что рано или поздно всем белым людям пришлось бы уехать. История поднялась слишком высоко, фиаско было неизбежно когда-нибудь в годы моей жизни. Если бы я могла каким-либо образом предотвратить его приход, я бы осталась, чтобы сделать это, но никто не мог предотвратить неизбежное, и любой человек был бы просто соломинкой. И при этом я была женщиной.


Были и личные причины, по которым я должен был вернуться в свою страну. Нет необходимости перечислять их, поскольку в тех грандиозных событиях, которые меняли мой мир, личное было практически незначительным. Тем не менее, мой ребенок-инвалид заболел после того, как я уехала, и было очевидно, что ради нее я должна жить достаточно близко, чтобы время от времени быть с ней. Серый дом тоже перестал быть домом для семейной жизни, несмотря на мои усилия, поскольку дистанция между мужчиной и женщиной там давным-давно стала непреодолимой. Не было никаких различий — только разница настолько огромная, что общение было невозможно, несмотря на честные усилия на протяжении многих лет. Это была глубокая разница, которую мои родители осознали задолго до меня и которая заставила мою мать пытаться отговорить меня от этого брака. Я не прислушался к ней, и хотя, к сожалению, вскоре я понял, что она была права, я был слишком горд, чтобы признать свою неправоту. Теперь разница коснулась ребенка, который не мог расти, и того, что для нее следовало сделать, и между ними не осталось моста, который можно было бы построить. Мне пришло время покинуть Китай.


И все же я решил, что, прежде чем окончательно уехать, я проеду по странам Азии так далеко, как только смогу, и получу хотя бы беглое представление о положении колониальных народов в этот критический момент истории. Поэтому я начал путешествовать, сначала по районам Китая, которые я не видел, а затем дальше в Индокитай и Сиам, в Индию и Индонезию. Я планировал, по сути, исследовательское путешествие в империю, чтобы увидеть, как жили народы при колониализме, и узнать, если смогу, каково будущее, по срокам, если не по событиям. Когда, например, и как Индия получит свою свободу?


Для меня путешествие могло состоять только в том, чтобы смотреть и слушать. Я не хотел видеть официальных лиц, даже если бы мог с ними встретиться, и я хотел как можно меньше иметь дел с белыми людьми. Их точку зрения я уже знал. Я хотел передвигаться по стране в своей собственной наполовину ленивой манере, останавливаясь там, где мне нравится, получая от всего удовольствие и узнавая как можно больше. Было бы бесполезно сейчас подробно описывать такое путешествие, поскольку многие другие путешествовали в этих странах, и даже для американских чиновников стало совершенно само собой разумеющимся отправиться в Большое азиатское турне.


Что же я тогда помню? Сначала я вспоминаю прекрасную провинцию Фуцзянь в Южном Китае. Это провинция на морском побережье, ее волнистые берега кишат пиратами, их гнездам много веков. Маленький пароход, на котором я плыл, был обнесен прочной железной оградой и запертыми воротами на трапе между верхними палубами, где путешествовали белые люди, и нижними палубами, где ел и спал остальной мир. Забор и ворота, как сказал мне английский капитан, были сделаны так, чтобы, если пираты прятались среди пассажиров нижней палубы, белые люди могли защищаться сверху. Что, спросил я, если пираты устроят пожар внизу?


Капитан пожал плечами. “У нас есть спасательные шлюпки”.


Я был рад сойти на берег с этого судна и поселиться на несколько дней в приятной, но, конечно, не безупречной китайской гостинице. И оттуда, с китайскими друзьями, я медленно поехал на автобусе в глубинку страны через самые красивые цитрусовые рощи в мире, деревья, богатые апельсинами и пумело, которые доброжелательные фермеры срывали для нас, когда мы проезжали мимо. Мы доехали до внутренних гор, и там автобус остановился, потому что горы принадлежали скрывавшимся там коммунистам, или, если кому-то больше нравится, “бандитам".”Водитель автобуса был смелым, чтобы не сказать диким человеком, несмотря на его спокойное лицо и чудесное чувство юмора. Автобус был старым американским хламом, и каждые час или два он ломался, и мы все выходили и ждали, пока водитель чинил двигатель кусками проволоки и бечевки. Это всегда начиналось снова, он кричал, и мы забирались внутрь и ехали дальше. Однажды, пока он возился, я заметил, что у двигателя нет капота.


“Где капюшон?” Я спросил.


Он поднял глаза, его лицо было в масляных разводах. “Эта крышка, ” сказал он с презрением, “ ее поднимали, опускали, и для чего? Я полностью его снял ”.


Двигатель громко зафыркал, он заорал, и мы забрались внутрь.


Путешествуя на юг через богатую провинцию Квантун, я впервые узнал, как производится тяжелый коричневый сахар, который я ел с детства как деликатес. Тростник измельчается прессом, который тянет медленно движущийся водяной буйвол, и тонкая струйка беловато-зеленой сладкой воды льется из носика в ведра. Эту воду уваривают так же, как кипятят воду с кленовым сахаром в Вермонте, пока она не станет густой и темной. Затем ее разливают в огромные неглубокие формочки и нарезают квадратиками, как помадку. Мы ели его в большом количестве, горячего и крепкого, а затем видели, как его охлаждали и снова измельчали в известный всем нам сахар крупного помола.


И что это была за сцена: красивая пышная зеленая сельская местность, соломенная крыша круглой мельницы, открытая со всех сторон, буйволы, запряженные вместе или поодиночке, тащат на плечах тяжелую деревянную перекладину, крестьяне в синих мундирах загружают сахарный тростник в пресс, а затем сахар варится на глиняных печах, и дети танцуют, облизывая пальцы, в то время как в теплом воздухе гудят осы и пчелы - все это до сих пор вспоминается мне, окутанному сонным оцепенением, ароматом, жаром и танцующими детьми. Они были далеко от новой столицы, эти люди с Юга, и когда об этом заговорили, они отнеслись к этому равнодушно и цинично, как и ко всем правительствам. Только в городах я видел новые и горькие лозунги, наклеенные на стены зданий и городские ворота, вечно взывающие против “западных империалистов”.


И так на юг, в Кантон, и я рад, что не раз видел старый Кантон до того, как он был “благоустроен”, потому что в старом городе я мог прогуляться по древним узким улочкам, где у торговцев слоновой костью, гранильщиков нефрита, золотых и серебряных дел мастеров были свои одноэтажные лавки. У каждого ремесла была своя улица, в своем районе, и можно было наблюдать, как резчик по слоновой кости с помощью своих изящных инструментов придавал бивню изящную плавную форму Гуань-инь или делал огромный шар из слоновой кости, содержащий внутри себя восемнадцать других шаров, каждый отдельно от другие, и каждый из них вращается отдельно друг от друга, магия, которую я никогда не был способен постичь, несмотря на то, что часто видел это собственными глазами. И нефрит всех цветов, желтый или ржаво-красный, синий или зеленый, как весенний рис, в крапинку, как мрамор, или гладкий, холодный и белый, как бараний жир, все разновидности изысканны и находят изысканное применение! Я видел триумфы такого искусства во дворцах Пекина, целые пейзажи, вырезанные из цельного огромного куска нефрита, но здесь, на улице Кантона, я увидел, как это делается на самом деле, целая жизнь потрачена на одну работу. Южные нефриты обычно происходили из Бирмы, тогда как нефрит в Пекин был привезен верблюдом из Туркестана. Рудники в Бирме открыл китаец в тринадцатом веке нашей эры, но недолго, фактически только во второй половине восемнадцатого века, китайские любители нефрита считали бирманский драгоценный камень таким же ценным, как их собственная разновидность, и действительно, разница есть, бирманский нефрит - это жадеит, а туркестанский - нефрит. Но китайские добытчики нефрита, как и бирманцы, верят, что нефрит обладает чудесными свойствами. Качины, или бирманские горцы, находят рудники с помощью бамбукового жезла для гадания, поджигают, а затем, когда находят нефрит, они совершают старые ритуалы и церемонии для открытия рудников.


Но почему я должен отвлекаться здесь, чтобы говорить о нефрите? Это тема для многих книг, начиная с момента добычи валунов, инкрустированных землей и твердыми породами, с их полых сердец, облицованных драгоценными и разнообразными камнями, и заканчивая окончательной обработкой камня как драгоценного камня или предмета искусства. Нефрит стал в Китае божественным драгоценным камнем во времена Цинь Шихуанди, для которого была изготовлена первая великая Императорская печать, и эта печать сохранялась на протяжении всех династий, так что тот, кто был достаточно силен, чтобы заполучить ее и сохранить, становился по этому самому знаку предначертанным Небом правителем. Именно эту печать старая вдовствующая императрица носила с собой всякий раз, когда бежала в изгнание, зная, что пока она держит ее, ее народ не признает другую на троне, и мне интересно, где эта печать сейчас. Действительно, нефрит - это достояние, которым должен дорожить каждый, кто может его найти, купить или украсть. Китайские женщины просят нефритовые украшения для волос, нефритовые браслеты и кольца, а старики держат в сомкнутых ладонях кусочек прохладного нефрита, такого гладкого, что он кажется мягким на ощупь. Богатые люди покупают нефрит вместо того, чтобы класть свои деньги в банки, потому что с возрастом нефрит становится красивее. Когда люди умирают, их семьи кладут нефрит в могилы вместе с ними, чтобы уберечь их от разложения, а отверстия в их телах затыкают нефритом для чистоты. У самой бедной куртизанки есть кусочек нефрита, чтобы повесить его в уши или использовать в качестве заколки для волос, а самые успешные и популярные актрисы носят нефрит вместо бриллиантов, потому что нефрит - более роскошное украшение на женском теле. Итак, хватит о нефрите.


Путешествие на запад, в Азию, было открытием, а теперь стало воспоминанием. Я отправился посмотреть на то, что можно было увидеть, и хотя каждая страна обладала своей необыкновенной красотой, я отправился посмотреть на людей.


В Индокитае я обнаружил старые знакомые признаки колониализма, и, пожалуй, самый неприятный признак заключается в том, что колониальные народы становятся слишком эгоистичными и эгоцентричными. Поскольку они не несут ответственности за управление собой, они берут на себя мало ответственности за что-либо вне себя и своих семей, а когда случается какое-то несчастье, они винят кого угодно, кроме самих себя. В остальном эта интересная и красивая страна с тремя государствами Индокитай была очаровательна, и когда она свободна и отвечает за собственное благополучие, она может превратиться в тропическую Швейцарию. Ибо Индокитай - это действительно три небольшие территории, или государства, объединенные в нацию. Вьетнам - это в основном китайцы, Камбоджа - индийцы, а Лаос - сиамцы. На этих трех языках говорят совершенно раздельно, а французский - общий объединяющий язык. Здесь нет крупных городов, кроме Сайгона, в котором очень много французского, и где белое сообщество ведет активную жизнь в уличных кафе и ночных клубах, и где сегрегации меньше, чем в других колониальных странах. На улицах я видел смешанных людей, наполовину белых, отца-француза и любую женщину вместо матери, и их детей, прекрасных, как полевые цветы, но потерянных, растущих на обочине, ниоткуда не принадлежащих, умных, сверхчувствительных, вечно раненых. Тем не менее, я все еще говорю, что на самом деле среди французов меньше расовых предрассудков, чем среди любого западного народа, и у красивой француженки были любовники-индокитайцы так же легко, как и ее соплеменники.


Колониализм деградировал и французских правителей, как он деградирует повсюду, и французы в Индокитае часто были непривлекательны в мыслях и поведении, почти всегда уступая тем, кто жил дома во Франции. Несмотря на это, китайцам они понравились больше, чем другим белым людям, потому что они поступают несправедливо не только из-за расовых различий. Однако то, что я увидел в Индокитае, было недостойным колониализмом, без претензий на благородство или доброту. Его цель была полностью коммерческой, и его целью были деньги, полученные так или иначе и где угодно, и единственным более проницательным бизнесменом, чем француз, был китаец.


Я поехал в Камбоджу, потому что хотел увидеть Ангкор-Ват, и по сей день не знаю, рад я этому или сожалею, ибо это место так глубоко запечатлелось в моей памяти, что даже сейчас, иногда просыпаясь ночью от инстинктивного и беспричинного страха, я вижу мертвые дворцы, разрушенные и все же стоящие в лапах огромных деревьев, пускающих корни не в земле, а подобно змеям, обвивающим камни. Сами подходы - змеи, а балюстрады мостов - толстые тела каменных кобр с поднятыми ядовитыми головами и развевающимися капюшонами . Я часами бродил по унылым и опустевшим дворцам, которые никто не может объяснить, ибо они так долго были затеряны в джунглях. Как нам сказали, они были построены для кхмерских правителей, но почему и кем? Традиция гласит, что все это было сделано рабским трудом, что камень за камнем рабы возводили дворцы для своих деспотических королей, которые обращались с ними с такой жестокостью и черствой бесчеловечностью, что в конце концов рабы подняли восстание и уничтожили своих хозяев, и дело, должно быть, было совершено злодейски, ибо запах зла витал повсюду, хотя рабы и хозяева в равной степени давно мертвы. Я не склонен к суевериям, и все же в старых азиатских странах есть определенные места, где люди рождались, жили и умирали на протяжении стольких поколений, что сама земля пропитана их плотью, а воздух кажется переполненным их постоянным присутствием. Никогда у меня не было такого же сознания здесь, в моей собственной стране, на новой земле, едва заселенной с точки зрения старой Азии. Но я чувствовал этот переполненный воздух в Ангкоре, даже несмотря на то, что джунгли давили вокруг, и я знал, что это зло. Мягкий сладковатый запах смерти был повсюду, им пахли даже номера в отеле, простыни и подушки, шкафы, где висела моя одежда, так что, когда я уезжал, я выставлял все на жаркое тропическое солнце, чтобы выжечь вонь разложения. Это по-своему передало старую страшную угрозу, столь же могущественную сегодня, как и тысячу лет назад, о том, что, когда люди причиняют зло другим людям, когда люди поступают несправедливо и безжалостно и считают других ниже себя и, следовательно, не имеющими ценности, они создают для себя уверенность в падении.


Тем не менее, по мере того, как я продолжал свое путешествие, также происходили странные и забавные инциденты. В Бангкоке, столице Сиама, у меня было два совершенно новых опыта. На ужине в Ротари-клубе, где выступал принц королевского дома, я просидел за ужином, настолько американским, насколько это возможно из мяса с картошкой, а после того, как все было закончено, принц прочитал речь такой необычайной скучности, что я не мог поверить своим ушам. На протяжении всего ужина он искрился остроумием и смехом, и мы были очарованы. Но что, как я думал, это была за речь? Закончив, он поднял голову, которую упрямо держал за свою страницу, и искорка снова засияла в его голосе и темных глазах.


“Извините меня”, - сказал он. “Я выполнил свой долг. Эта речь была написана в американской штаб-квартире и отправлена сюда из Чикаго”.


Затем раздался могучий смех, и мы все взревели и зааплодировали, а он сел с таким озорным и утонченным блеском, какой только может создать красивое лицо. И после этого нас провели по коридору в затемненный зал кинотеатра для развлечений, также консервированный и доставленный из Соединенных Штатов, и я посмотрел свой первый фильм Уолта Диснея "Три поросенка".


Но что я действительно помню о Бангкоке, помимо любопытного фрукта под названием дуриан, такого твердого, что я использовал его в качестве постоянного дверного упора в своем гостиничном номере, так это жизнь на улицах, расхаживающих повсюду священников в желтых одеяниях, великолепие древних храмов, поднимающихся золотыми ступенями с огромного и прочного основания, точно так же, как современные здания сегодня возводятся из стали и стекла, но не так высоко, и красивых женщин с гладкими лицами, маленьких детей и добродушных мужчин. Маленькие плавучие дома медленно дрейфовали по зеркально-непрозрачным водам каналы, семьи, которые жили на них, чистые и красивые, и, несомненно, сиамцы - одни из самых красивых созданий в мире, не крупные, но с гладкой кожей, кремового цвета плоть, покрывающая маленькие кости гладкой формы, глаза большие и овальные, а не раскосые, темно-карие вместо черных, а шерсть мягкая и гладкая, снова темная, но не черная. Это были свободные люди. И они выглядели свободными, с поднятыми головами, откровенными и склонными к дружелюбию, а не враждебности, и какие у них были прекрасные руки, ноги и стройные округлые тела, у мужчин, женщин и детей, у всех них!


Несколько дней назад я видел, как маленький наполовину сиамский мальчик, родившийся в Соединенных Штатах и, следовательно, американец, гость в моем доме, обнял за шею свою приемную мать, белую американку, и любил этого ребенка так нежно, как будто она создала его тело внутри своего собственного. Вспоминая его другую страну и всех сиамских предков, стоящих за ним, я знал, что она благословенна. Наследие хорошее.


Индия всегда была частью фона моей жизни, но до сих пор я никогда не видел ее целиком и своими глазами. И все же истории, которые наш индийский семейный врач и его жена рассказывали мне, когда я был ребенком, вплелись в мои растущие мечты, и я уже давно прочитал все, что мог найти об этой стране. От моего отца я узнал об этом через буддизм и историю жизни Господа Будды. Я также видел противоположное лицо Индии в высоких полицейских-сикхов в тюрбанах на британской концессии в Шанхае, которые без колебаний избивали незадачливого китайского рикшу, если он вставал на пути движения или не подчинялся властным требованиям полицейских в тюрбанах. Индия была не единственной частью! И через молодых индийцев я узнал о колониальной империи Англии, о ее зле и о ее добре.


Китай и Индия настолько непохожи, насколько вообще могут быть непохожи две страны. Жизненные философии двух народов различны, и это несмотря на то, что они разделяют универсальное отношение ко всему человечеству. Оба народа миролюбивы, но по разным причинам: индийцы, потому что их религии учат их, что жизнь священна и никогда не должна быть разрушена, а китайцы, потому что благодаря своему превосходному здравому смыслу, унаследованному и врожденному, они знают, что война - это безумие, и что мудрый человек побеждает своей мудростью. Таким образом, китайцы приняли даже в их кровь текут все их захватчики, насколько сами захватчики это позволили. Евреи, например, веками находили убежище в Китае, проникнув сначала через Индию и по древним торговым путям из Малой Азии, и обосновались во внутренней провинции Хэнань, устроив свою штаб-квартиру в Кайфэнфу. И все же от евреев как отдельного народа в Китае не осталось и следа. Китайцы никогда их не преследовали, а вместо этого исключительно благодаря доброте и активному коммерческому обмену они впитали их в себя и от этого стали лучше. Часто, когда я находил в Китае художника с необычным талантом или умом, более ярким, чем у других моих студентов, были хорошие шансы, что в нем есть еврейская кровь. Это творческое напряжение. Однажды, я помню, в нью-йоркский журнал Asia Magazine из Пекина пришло портфолио рисунков, подписанных разными именами. Редактор выбрал для публикации те, которые, по его мнению, были лучшими, а позже обнаружил, что все, кроме одного, на самом деле были написаны одним и тем же художником, молодым китайским евреем. Но историю евреев в Китае я уже рассказывал в своем романе "Пион", который в Англии называется "Рабыня".


В Индии евреи не были поглощены. В Индии не принято поглощать. Вместо этого она позволила народам оставаться разделенными, хотя и являющимися частью ее целого. Таким образом, парсы, этот богатый и влиятельный народ, пришедший из Персии столетия назад, остались нетронутыми, их религия по-прежнему поклоняется огню, а местом их захоронения являются великолепные Башни Молчания близ города Бомбей. А на юге Индии остаются черные евреи, обгоревшие до черноты под индийским солнцем, освещавшим их на протяжении стольких поколений, что они потеряли свой собственный цвет.


Само слово "цвет" напоминает мне о разнообразии оттенков индийской жизни, столь же разнообразных, как и наша собственная американская человеческая среда. В Кашмире, где белые варвары-захватчики из Европы давным-давно проникли в Индию, люди часто светловолосы. Женщины с каштановыми волосами и голубыми глазами там - красавицы. Моя молодая подруга-индианка недавно вышла замуж за кашмирца, у которого, хотя волосы темные, глаза ясного зеленого цвета. Цвет кожи кашмирцев - прекрасный кремовый, а черты лица такие же классические, как у греков. Но все народы Индии должны считаться принадлежащими к белой расе, независимо от цвета кожи на Юге, хотя она такая же черная, как у любого африканца.


И у Индии есть удивительный способ неожиданно появляться в другой жизни, как, например, сегодня в жизни Южной Африки индийцы составляют третью группу между южноафриканцами и чернокожими и белыми. Если уж на то пошло, в нашей семье был индийский врач, и почему в китайском порту должен был быть индийский врач, ухаживающий за американской семьей? И слухи об Индии не утихают, потому что это незабываемые люди, драматичные и страстные, которые находят драматичную жизнь. Много лет назад горничная-ирландка, долгое время работавшая с нашей семьей во время странствий между Нью-Йорком и фермой Грин Хиллс, случайно упомянула, когда мы ожидали индийского гостя, и это только после многих лет обслуживания нас, что она сама когда-то была в Индии. На мой возглас удивления она сказала "да", что ее отец служил в британской армии и что его семья отправилась туда, чтобы быть с ним. Ей было всего три или четыре года, и она помнила очень мало.


После чего я спросил: “Как твоему отцу понравилась Индия?”


И она ответила рассеянно, ее мысли явно были заняты простынями и полотенцами. “Ему это вполне понравилось, мам, за исключением того, что он сжег этих индусов”.


“Сжигание индусов?” - Повторил я, ошеломленный.


“Да, мам”, - сказала она все еще рассеянно. “Они взяли их в плен целыми фургонами и не знали, что с ними делать. Но это было ужасно, сжигая их, мам ”.


Я не верил и до сих пор не верю в эту историю, и все мои запросы с тех пор опровергали достоверность этой истории, но она показывает, как слухи могут стать суровой реальностью. Британцы действительно совершали жестокости, как и все колониальные хозяева, если они хотят сохранить свою власть над такими могущественными народами, как индейцы. Отсюда знаменитое замечание английского капитана, который, услышав о разрушениях, нанесенных бомбами Варшаве во время Второй мировой войны, в отчаянии воскликнул, что с этим европейским городом обращались так, как будто он был не чем иным, как деревней патанов в Индии. Казалось, что деревни патанов могли подвергнуться бомбардировке, когда жители не подчинились своим колониальным хозяевам, хотя, как торжественно сказал англичанин в свое оправдание, только после того, как жители были должным образом предупреждены вовремя, чтобы они покинули свои дома.


А потом, после войны, нашим садовником стал молодой американский бывший солдат, и после нескольких месяцев приятной совместной работы над спаржей, розами и тому подобным я обнаружил, что он тоже был в Индии и получил огромное удовольствие от этого опыта. Во время Второй мировой войны он записался добровольцем на дипломатическую службу и был направлен в Азию, его корабль пересек Атлантику сначала в Африку, а оттуда вокруг Кейптауна, из-за немецких подводных лодок, а также японцев, поскольку к тому времени японцы уже использовали небольшие подводные лодки на одного или двух человек, предназначенные для самоубийств. Достаточно маленькие, чтобы быть сброшенными с корабля, подводные лодки спустились вниз, чтобы найти свою цель - корабль союзников. Когда он был найден, человек и подводная лодка разбились об него. Подходящее слово - самоубийство, потому что, если цель не была найдена, маленький корабль израсходовал свой запас бензина, и человек внутри все равно умер. И это также раскрывает аспект вечного японского характера.


В первый год войны наши молодые американцы обогнули мыс Доброй Надежды, а затем отправились в Карачи. Так вот где приземлился мой садовник, рассказывает он мне, и в течение четырех лет он жил в Лахоре, Бомбее, Калькутте и Нью-Дели. Он был достаточно благоразумен, чтобы оценить эту возможность, и он настолько хорошо узнал индийцев, что его приглашали на выходные в их дома.


“Как они тебя развлекли?” Я спросил.


“Они водили нас на американские фильмы”, - ответил он, не видя в этом ничего странного. Правда, добавил он, иногда его водили также посмотреть на танцующих девушек. Где бы он ни был, я уверен, что он был простым и хорошим американцем, сыном фермера из Пенсильвании, дружелюбным и принимающим каждого индейца как друга.


“Я хотел бы вернуться сейчас, когда здесь спокойно”, - сказал он на днях, когда мы работали в доме камелии. “Я хотел бы посмотреть, как идут дела. Я мог бы нормально жить там ”.


Вы видите, каким образом Индия проникает в человеческую жизнь? И подумайте, как Индии удалось, просто сохраняя свою независимость, и да, производя на свет выдающихся личностей, повлиять на мир за эти несколько коротких лет свободы. Они нашли хорошее применение преимуществам, которые англичане дали и оставили, знанию Запада, чистому и изысканно произносимому английскому языку мужчин и женщин, получивших образование по обе стороны земного шара — свидетель Неру и с ним множество мужчин, обучающихся управлению, и первая женщина, ставшая президентом Генеральная Ассамблея Организации Объединенных Наций - женщина из Индии, а мужчина, ответственный за обмен пленными в Корее, индийский генерал, который завоевал всеобщее доверие. Даже шумиха и обвинения дома и за границей не изменили спокойной уверенности новой Индии, и эта уверенность, основанная на непреклонном идеализме, пронизывает нашу мировую жизнь.


Тогда, в 1934 году, я приехал в Индию, в Калькутту и направился прямо в дом индийского друга. Бомбей - великий город-близнец на другой стороне континента, но Калькутта не такая изысканная и не такая английская. Я добрался туда вечером, и тротуары были практически непроходимы из-за распростертых тел спящих — бездомных, бродяг, скитальцев. И я признаюсь, что меня потрясло разорение священных коров, особенно прилавков торговцев овощами, хотя проницательность бенгальцев часто позволяла перехитрить даже благочестивых коров.


Ради чего я поехал в Индию? Не Тадж-Махал, хотя я видел его при лунном свете, не Фатехпур-Сикри, хотя я видел его, и не великолепие империи в Нью-Дели, хотя я их видел. Я поехал в Индию, чтобы увидеть и послушать две группы людей: молодых интеллектуалов в городах и крестьян в деревнях. С ними я встречался в маленьких комнатах в городе, в маленьких домах в деревнях, и я слышал их планы по освобождению. Интеллектуалы уже верили, что еще одна мировая война неизбежна. После Первой мировой войны они были горько разочарованы тем, что они чувствовали были нарушенными обещаниями Англии. Они заявили, что у англичан не было реальной цели вернуть Индию народу. Я мог в это поверить, поскольку только что приехал из Китая, где период “Народной опеки” казался бесконечным, а самоуправление с каждым годом отдалялось. “Когда вы будете готовы к независимости”, - всегда говорили завоеватели своим подданным и так далее! Но кто должен решать, когда наступит этот момент, и как люди могут научиться управлять собой, кроме как делая это? Итак, интеллектуалы в Индии были беспокойными и озлобленными, и я часами сидел, наблюдая за их сверкающими темными глазами и слушая бесконечный поток языка, чистейшего английского, в который они изливали свои чувства.


План тогда состоял в том, что, когда разразится Вторая мировая война, Индия немедленно взбунтуется против Англии и вынудит ее, благодаря этому осложнению, освободить ее. Их не заставили бы, как они заявляли во время Первой мировой войны, сражаться под командованием Англии.


“А потом?” Я спросил.


“И тогда, ” гордо сказала юная Индия, - мы сами решим, хотим ли мы сражаться на стороне Англии — или против нее”.


Чего они не учли, когда пришло время, так это жестокости нацизма и агрессии Японии в Азии. Когда они поняли, что должны выбирать между Осью и англичанами, они выбрали англичан, осознавая, что, несмотря на многие несправедливости, они выбирали между варварством и цивилизацией. Они отложили свои планы по освобождению, Ганди тем временем выполнял свою работу в своей собственной стране до окончания войны, и к тому времени мудрейшие умы Англии, поняв новый мир, вернули Индию ее народу, несмотря на все сопротивление англичан и других, у кого не было достаточное понимание Азии, чтобы знать, что такое мудрость. Даже пророчество Черчилля о кровавой бане, частично сбывшееся, не смогло предотвратить неизбежное. Индия ждала столько, сколько могла, и крестьянин и интеллектуал были на одной стороне в старой непобедимой комбинации. Именно сила Ганди позволила ему очень рано понять, что и крестьянина, и интеллектуала нужно завоевать, чтобы они вместе работали на благо своей страны, его влияние было одинаково сильным на обоих, и поэтому он достиг своей цели без войны. Возможно, мы, американцы, еще не до конца понимаем великий урок, который должна преподать Индия, завоевав таким образом свою свободу. Рядом с ее могучим триумфом бескровной революции наша война за независимость уменьшается в размерах и концепции. Индия преподала человечеству урок, и мы подвергнемся опасности, если не усвоим его. Урок? Что война и убийства не приводят ни к чему, кроме потерь, и что благородная цель гарантирована только в том случае, если средства для ее достижения являются единым целым с ней и также благородны.


Однако настоящее обвинение колониализму можно было найти в деревнях Индии. Наверху тоже была гниль, среди тысяч молодых интеллектуалов, обучавшихся в английских школах для работы, которой не существовало, за исключением ограниченной гражданской службы. Города кишели несчастными молодыми людьми, культурными и хорошо образованными, которые не могли найти работу, и старая надстройка империи не позволяла им создавать ее. Но настоящее доказательство зла, повторяю еще раз, было в несчастных деревнях. Я думал, что достаточно повидал бедности в Китае, но когда я увидел индийские деревни, я понял, что китайский крестьянин был богат по сравнению с ними. Только русский крестьянин, которого я видел много лет назад, мог сравниться с индийским крестьянином, хотя этот русский был совсем другим существом и во многих отношениях уступал ему. Ибо индийский крестьянин был подобен китайцу в том, что был человеком врожденно цивилизованным. Зреющая культура организованной человеческой семейной жизни и глубокие философские религии сформировали его разум и душу, даже несмотря на то, что он не умел читать и писать. И дети, маленькие дети из индийских деревень, как они разрывали мое сердце, худые, пузатые, и все с огромными печальными темными глазами! Я удивлялся, что любой англичанин может смотреть на них и не обвинять себя. Триста лет английской оккупации и правления, и могут ли быть такие дети? Да, и их миллионы! И окончательное обвинение, несомненно, заключалось в том, что продолжительность жизни в Индии составляла всего двадцать семь лет. Двадцать семь лет! Тогда неудивительно, что жизнь была ускорена, что мужчина женился очень молодым, чтобы иметь детей, как можно больше, прежде чем он умрет. Я любила Англию, вспоминая все счастливые путешествия туда, но в Индии я увидела Англию, которой не знала. И я был вынужден увидеть, что если англичане, во многих отношениях лучший народ на земле, народ, который проложил для всех нас путь к достижению права мужчин управлять самими собой, если колониализм мог так развратить даже их, тогда действительно никто из нас не осмелился бы стать правителями империи.


Когда я жил с индийскими друзьями, новыми и старыми, мне казалось, что все беды Индии можно было бы легко исправить, если бы существовало правительство, целью которого было прежде всего приносить пользу людям, а не жить за их счет. Например, в пустынно-сухой стране, бесплодной земле между Бомбеем и Мадрасом, уже царил голод, хотя был только февраль и солнце было достаточно жарким, чтобы оплодотворить любое семя, если бы там была вода. И почему там не было воды? Почему бы не затопить артезианские скважины или даже не выкопать неглубокие колодцы, поскольку, как мне сказали, уровень грунтовых вод был высоким? Но у ослабленных и измученных людей не было сил проявить такую инициативу после многих лет колониализма. Это было нечто большее. Возможно, худшим результатом колониальной системы было предоставление подчиненным людям бесконечных оправданий против работы и, следовательно, против того, чтобы помогать самим себе. “Ты в ответе за меня” - это всегда угрюмое отношение подданного к правителю. “Ты обязался кормить меня, одевать меня и управлять мной. Если я умру, это будет твоя вина”. Всегда были виноваты британцы, и, конечно, вина не всегда была справедливой. Но, по сути, возможно, так оно и было, потому что, когда сердце народа уходит, его дух умирает вместе с ним.


Я обнаружил, что в Индии любой, в ком текла индийская кровь, был индийцем, хотя три четверти его крови могли быть белой, и эта политика увеличивала число недовольных. В первые годы колониализма английские женщины не следовали за своими мужчинами, и даже до самого конца молодые люди не женились или женились поздно. Существование большой группы людей, не являющихся ни англичанами, ни индийцами, но с трудом принадлежащих к обоим, было неизбежно. Они почти неизменно превосходили ту расу, из которой происходили, с обеих сторон. Мужчины были красивы, женщины прекрасны, и оба, чаще всего, превосходили меня по интеллекту. Ученые говорят нам сегодня, что смешанный народ, гибрид, если хотите, обычно является превосходным народом, даже по отдельности, как гибридная роза и гибридная кукуруза превосходят растительный мир. Нам говорят, что самые богатые культуры, самые жизнеспособные цивилизации происходят от гибридных народов, и, несомненно, американец достаточно гибриден, в нем течет даже его белая кровь от Швеции и Финляндии на севере до Италии на юге.


В Индонезии я обнаружил любопытную разницу в отношении к гибридным индивидуумам. Там всякий, у кого была капля белой крови, считался белым. Эта мудрая колониальная политика сделала самых стойких голландцев людьми смешанной крови, устранив недовольную половину Индии. В Индонезии у него было если не полное равенство, то хотя бы поверхностное, которое тешило его гордость. Действительно, если благоразумный голландец развил колониализм, в чем-то превосходящий колониализм Индии или Индокитая, он сделал это главным образом благодаря своей относительно просвещенной расовой политике. Правда, индонезийские интеллектуалы тоже уже тогда стремились к свободе, но движение было спокойным, почти незаметным среди людей, тогда как в Индии брожение, казалось, готово было вспыхнуть.


В промежутках между таким серьезным изучением и наблюдением я получал огромное удовольствие от различных пейзажей, от того, что бродил как можно дальше по сельской местности каждой страны, которую посещал. Я впервые почувствовал вкус настоящих джунглей на Суматре, хотя я видел джунгли и в Индокитае, но даже с воздуха джунгли на Суматре выглядят опасными, грязные реки ползут по багровой зелени, как вялые змеи. И когда самолет снизился, каким тошнотворно сладким был этот влажный воздух с чем-то живым и в то же время зловонным! Я не из тех, кто любит джунгли.


Оглядываясь назад, я нахожу, что среди многих впечатлений жителей Индии, впитанных, пока я жил среди них, и все еще отчетливо запечатленных в моей памяти, есть их почтение к великим мужчинам и женщинам. Лидерство в Индии могут продолжать только те, кого последователи считают хорошими, то есть способными к отречению, следовательно, не стремящимися к себе. Это единственное качество для них включает в себя все остальные. Человек, способный отказаться от личной выгоды ради идеалистической цели, сам по себе также честен, также возвышен, следовательно, также заслуживает доверия. Я чувствовал, что люди, даже те, кто знал себя продажными и полными недостатков, искали таких людей. Среди последователей Ганди было много ущербных мужчин и женщин, и он сам не был свободен от определенных мелочных доминант, как очень хорошо знали те, кто постоянно жил с ним. И все же они посвятили себя ему, потому что он совершил великое отречение от личной выгоды.


Преданность Ганди на национальном уровне и, наконец, даже на международном уровне хорошо известна, но я обнаружил, что такое же почтение воздается местным жителям, которые в своей мере также были лидерами из-за их самоотверженности. Так, я помню некую индийскую деревню, куда меня пригласили посетить в доме семьи с некоторым современным образованием, хотя и небольшим, и некоторыми средствами, хотя и не богатством. Стены дома были глинобитными, а крыша соломенной. Внутри было несколько комнат, однако полы гладкими и отполированными обычной смесью коровьего навоза и воды. Активным хозяином дома был не глава семьи, а младший брат. Это я обнаружил, когда приехал, потому что перед тем, как мы вошли в дом, мой хозяин подвел меня к странного вида клетке, стоящей высоко над землей на четырех столбах. Внутри клетки, сделанной из проволочной сетки, я, к своему изумлению, увидел пожилого мужчину, лежащего на спине, его голову поддерживала подушка.


“Мой старший брат”, - объяснил мой хозяин. “У него случился паралич, и хотя мы умоляем его жить в доме, он предпочитает жить здесь, чтобы быть готовым выслушать жителей деревни, когда они придут к нему”.


Мой хозяин хорошо говорил по-английски, но старший брат не говорил ни на одном, и мы могли только обменяться приветствиями и дружелюбно посмотреть друг на друга. То, что я увидел, было умным, худым, с заостренным от боли лицом, глаза которого были одновременно мудрыми и проницательными. Тело было совершенно беспомощным, но оно было безупречно чистым, а хлопчатобумажная одежда - белоснежной. Мы обменялись несколькими замечаниями, а затем подошла группа жителей деревни, но не для того, чтобы увидеть меня, а чтобы поговорить со старшим братом, и поэтому мой хозяин повел меня в дом, чтобы познакомить со своей молодой женой и детьми.


Все время моего пребывания здесь я наблюдал за этой клеткой, и действительно, я редко видел ее иначе, как в окружении людей, и никогда, пока длился дневной свет, без того, чтобы по крайней мере один человек не присел на корточки на земле, серьезно разговаривая, а затем слушая. Мой хозяин сказал,


“Мой брат всегда был нашим мудрецом. Теперь он наш святой”.


Я заметил, что у моего хозяина тоже было свое место в деревенской жизни, потому что дважды, пока мы завтракали в тот день, он вставал из своего угла комнаты и выходил, чтобы ответить на крик, очевидно, соседа. Когда он вернулся, он сделал то же самое объяснение.


“Меня призвали убить опасную змею”.


На обед были простые деревенские блюда: чечевица, рис, шпинат, отваренный в большом количестве, приправы. Перед тем, как мы поели, старый двоюродный брат принес медный кувшин с водой и чистое домотканое полотенце, чтобы мы могли вымыть руки - необходимое предварительное условие для того, чтобы есть пальцами. Палочками для еды я пользовался всю свою жизнь и предпочитал их ножу и вилке, но после того, как я привык есть правой рукой, мне это тоже понравилось. В конце концов, что может быть более чистым, чем собственная правая рука, вымытая? И с младенчества индийских детей учат, что правая рука предназначена для чистых услуг, таких как прием пищи, а левая рука может выполнять более скромные задачи.


Еще одной чистотой было то, что наша еда подавалась на свежих зеленых банановых листьях, а не на тарелках. Хорошо приготовленный рис, выложенный горкой на широкий зеленый лист, представляет собой приятное зрелище и возбуждает аппетит. В любом доме, где соблюдалась каста, еду клали на такие листья или в тарелки из свежей керамики, которые разбивались после того, как мы с ними заканчивали. Мой хозяин выполнил требования своей касты, приняв пищу в противоположном углу комнаты и сидя на полу спиной к нам. К настоящему времени я научился преодолевать свое первое ощущение расстояния, такого как это. Это была просто личная преданность религиозному чувству, а не негостеприимство.


Религия постоянно присутствует в индийской жизни, как в ее лучших, так и в худших аспектах, ибо там, как и везде, фанатизм оборачивается злом. Однако мне понравилось простое принятие религиозных мотивов и совершенная свобода вести себя так, как движет душой религия. Так, в моей первой индийской семье, интеллектуальной и довольно состоятельной, пока я сидел и разговаривал с моей хозяйкой в ее гостиной, вошел индийский джентльмен, не заговорив с нами, и грациозно направился в дальний конец комнаты, его босые ноги бесшумно ступали по полу. Там он опустился на колени, склонив голову, и так оставался, возможно, четверть часа. Когда я с любопытством взглянул на него, моя хозяйка сказала совершенно небрежным тоном:


“Это старший брат моего мужа. Он приходит сюда днем во время молитвы, поскольку его собственный дом находится на некотором расстоянии от места его работы”.


Когда молитва закончилась, брат снова ушел, и я встретил его только позже, и то это было вне молитвенных часов.


Моя жизнь была слишком насыщена путешествиями и множеством людей, чтобы я мог поместить все это на обложки одной книги, однако, и действительно, всех моих книг было недостаточно, чтобы рассказать то, что я хотел бы рассказать. Спустя годы после того, как я покинул Индию, я написал на ее фоне "Приди, моя возлюбленная". Странно, американцы, за исключением немногих, не поняли истинного значения этой книги, но индийские читатели понимают. Возможно, мы прожили недостаточно долго, чтобы повсеместно знать, что цена достижения, какой бы ни была цель, является абсолютной. В своей книге я выбрал трех христианских миссионеров, чтобы доказать это, ибо из всех людей, которых я когда-либо знал, миссионер по-своему самый преданный, самый чистосердечный. Он верит, что Бог Един, Отец человечества и что все люди - братья. По крайней мере, христианин говорит, что он так верит, и так он проповедует. Тогда почему ему не удалось изменить мир, несмотря на его жертвы? Увы, их оказалось недостаточно, и он не был готов заплатить полную цену за веру. Он платит только часть, неспособный полностью принять весь смысл своего вероучения. Я вижу тот же самый отказ здесь, в моей собственной стране, снова и снова, и не только среди христиан. Но народ Индии знает, что значит быть готовым заплатить последнюю полную цену за идеализм. Они понимают, и для них моя книга не является загадкой.


В Китай я вернулся со всеми накопленными знаниями и опытом и некоторое время оставался там, разбирая эти сокровища и размышляя о своем собственном будущем. И снова в Нанкине, в двух шагах от националистического правительства, я по-прежнему не видел никаких изменений к лучшему, никакого видения, никакого понимания реальных проблем, которые необходимо решить, а люди становились все более угрюмыми. Коммунистам вскоре предстояло запереться на крайнем Северо-Западе, Долгий поход состоялся в 1935 году, но военачальники все еще не были побеждены, не все были куплены и выторгованы, и Япония была действительно зловещей. Все это и многое другое — плохие новости от моего ребенка за морем, а в моем доме углубляющаяся разница, наконец, заставили меня принять решение. Я бы покинул Китай, если не навсегда, то, тем не менее, как страну моего юного сердца и детства. Я бы вернулся на землю своих предков и начал другую жизнь. Это решение приблизило меня к тем предкам, как никогда раньше. Когда-то они тоже покинули известное, чтобы отправиться за море в неизвестное. В моем случае произошло обратное — я вырос чужаком и сделал странную мину, и теперь мне предстояло вернуться на землю моих предков. Искоренение было одинаковым, независимо от направления.


Перед отъездом я еще раз съездил в Пекин, просто чтобы увидеть его, просто запечатлеть в своей памяти последние сцены того, что было сердцем Китая моего детства. Это не было частным возвращением, потому что к тому времени слишком много людей знали меня, и были приглашения, от которых я не мог отказаться. Я не помню их сейчас — что я помню, так это слепого музыканта, которого я встретил однажды сумеречным вечером на пустынной улице. Я прогуливался просто для удовольствия, когда услышал мелодию искусной игры на двухструнной китайской скрипке, и там, на фоне света хутунга, появилась фигура крупного мужчины в длинном сером хлопчатобумажном халате. Его массивная голова была высоко поднята, темные глаза широко открыты, но слепы, как я смог разглядеть, когда он подошел ближе. Он прижимал скрипку к груди и, играя смычком на двух струнах, шагал вперед, слишком поглощенный, чтобы чувствовать мое присутствие. Я никогда не забуду ни этого человека, ни его мелодию.


И я не забыл часы, проведенные в старых, хорошо известных гостиницах, в мусульманской гостинице, где подавали жареную баранину, в пекинских гостиницах, где заказывали утку, выбирали ее живой и ждали готовых блюд. Я также снова обошла старые дворцы и однажды очень долго оставалась в комнатах, где когда-то жила старая императрица. И в дне пути от Пекина я прошел по Великой Китайской стене, теперь такой бесполезной, хотя враг все еще должен был спуститься с Севера, и я провел еще один день возле Нефритовой пагоды, чтобы запомнить это навсегда.


Так я наполнил свою чашу до краев, возможно, на всю свою жизнь, ибо кто может знать, возможно ли будет когда-нибудь вернуться хотя бы для того, чтобы навестить? Война была неизбежна, война с Японией, если не мировая война, и к настоящему времени мировая война маячила на горизонте, и гораздо больше, чем на ладони человека. Я знал, что в той войне Япония будет не на нашей стороне, а на стороне врага. И все же, когда настал последний момент, окончательный уход из дома и сада, я ничего не взял с собой. Я ничего не мог взять. Я чувствовал себя обязанным оставить все в точности таким, каким оно было, как будто я мог вернуться, когда лето закончится, и как в другие годы я возвращался . И вот, весной 1934 года я отправился в свою собственную страну.


IV


Ферма Грин Хиллс


ДЛЯ МЕНЯ МОЯ СТРАНА была новой, хотя я был американцем по рождению и происхождению. Первая половина моей жизни была потрачена впустую, но лучшая половина, более длинная половина, поскольку в детские годы много растрачивается впустую, все же осталась у меня. Я был зрелым человеком, здоровым, восприимчивым к каждому новому виду, звуку и опыту. Мои сородичи храбро сражались в трех войнах: Войне за независимость 1775 года, Гражданской войне 1861 года, Первой мировой войне 1914 года. В каждой из этих войн цель была одна и та же, идеалистическая - создать и сохранить Соединенные Штаты единой и свободной нацией. В мирное время мои родственники были профессионалами — проповедниками и учителями, юристами и землевладельцами. Культура была нашей семейной традицией, а образование воспринималось как нечто само собой разумеющееся. Родители прижимали своих детей носом к школьной жизни, независимо от того, нравилось это молодым или нет, пока от них не ожидали совершенства. Все это просто означало, что я приехал в свою страну без бремени личности в бесклассовом обществе. У меня не было причин беспокоиться о себе. Я всегда мог делать то, что хотел, и это означало свободу от "я" — то есть, свободу от страха неудачи, а также от тщеславия. Я одобряю настроение, поскольку оно дает все время для наблюдений и размышлений, работы и наслаждения.


Свое первое лето я провел в Нью-Йорке, и в результате я понял, что никогда не смогу понять свою страну, если не стану ее частью где-нибудь в другом месте, а не просто посетителем города. Это означало дом, а дом означал дом, а где жить, когда есть огромная страна, из которой можно выбирать? Выбор может быть чисто географическим, и я видел много мест, достаточно восхитительных, чтобы в них остаться: голая красота западных пустынь, зачарованные высокие равнины Канзаса, горные штаты Скалистых гор, тесные холмы Новой Англии. Я оставил в стороне Глубокий Юг. Я не смог бы жить там, где преобладала колониальная атмосфера и где мне приходилось бы постоянно смотреть на вывески, чтобы понять, где мое место на железнодорожных станциях и в ресторанах. Кроме того, я наконец-то планировала завести больше детей, потому что здесь, как я думала, была безопасная страна для детей, и я не хотела брать на себя ответственность за то, чтобы им прививали предрассудки о цвете кожи, которые, как я знала, были бы опасны для нас в мире ближайшего будущего.


После некоторых размышлений и путешествий я остановил свой выбор на регионе, где ландшафты были разнообразными, где фермы и промышленность жили бок о бок, где море было под рукой, горы недалеко, а город и сельская местность не были врагами, большом богатом штате, кусочке нации — Пенсильвании. И где в Пенсильвании? Это было определено типом дома, который я хотел. Он должен был быть старым, потому что я привык к старым местам, мне нравилась их основательность, их трезвость, их размер. Дома моих китайских друзей были древними домами с огромными балками, толстыми стенами, старыми садами. Я восхищался белыми и зелеными домами Новой Англии и Нью-Йорка, но они казались эфемерными. Дерево слишком легко горит. В Китае дома даже бедняков имели толстые земляные стены. Только в Японии я жил в деревянном доме, и то из-за землетрясений, в среднем более двух тысяч в год, если считать небольшие. Но они сгорели. Нет, камень, если возможно, пожалуйста, для красного кирпича, который мне не понравился после спокойного серого китайского кирпича.


Я нашел каменные дома в Пенсильвании, а фермы тогда, в конце депрессии, были дешевыми. Моим местом была сельская местность, хотя по некоторым причинам мне нравился город, но не за то, что я жил в нем и выполнял свою работу. Итак, ферма, обрабатывал я землю или нет, тихое место где-нибудь в умеренном ландшафте, дом на склоне холма, ручей, деревья и пологие холмы. Экстравагантные пейзажи - это достопримечательности, которые нужно сохранить в памяти и видеть снова и снова, но, я думаю, не для того, чтобы с ними жить.


Как человек выбирает свой дом? Сначала он строится в воображении. Я очень ясно увидел свой: грубый полевой камень, коричневый с золотыми и красными отблесками, большая труба. Это был не высокий узкий дом, а широкий, по меньшей мере столетней давности, низко расположенный к земле, крыло, возможно, прислоненное к основному зданию, множество окон, мягкий вид на леса, холмы и ручей. Вот оно. Его оставалось только найти. Однажды на людной улице в центре Нью-Йорка я увидел вывеску Фермерского агентства Strout и неторопливо зашел.


“У вас есть какие-нибудь небольшие фермы в Пенсильвании на продажу?” Спросила я, точно так, как если бы покупала пару перчаток в универмаге.


Зевающий клерк указал большим пальцем на стопку маленьких папок на столе. Я взял верхний и увидел в правом нижнем углу фотографию моего дома размером не больше почтовой марки, в точности как я планировал: широкое главное здание, а затем флигель, все каменное, с большими трубами, красиво расположенное на склоне холма, ручей, деревья, даже старый трехарочный мост через ручей, сорок восемь акров земли, сорок одна сотня долларов.


“Спасибо”, - сказал я. Затем, затаив дыхание и указывая на свой дом: “Это продано?”


Ленивый клерк что-то просмотрел в папке. “Нет”, - равнодушно сказал он.


“Спасибо”, - сказал я.


Я ушел, раздраженный тем, что было слишком темно, чтобы отправиться в тот день за домом. Но на рассвете следующего дня я отправился в путь, позавтракав где-нибудь по пути, и через несколько часов добрался до места назначения, при этом много раз сбиваясь с дороги. Был летний день, очень зеленый и тихий, небо слегка затянули тучи, предвещая надвигающийся дождь. Я нашел местного агента Strout, голландца из Пенсильвании, и под его руководством мы свернули на проселочную дорогу, пыльную, как любая китайская тропинка, и вскоре пересекли трехарочный мост.


“Вот оно что”, - сказал он.


Он указал на пологий холм. Я посмотрел, и вот он, точно такой, как на картинке на почтовой марке. Мы повернули направо по еще более узкой дороге, олд-милл-роуд, по его словам, которая проходила между домом и огромным красным сараем. Затем мы остановились и вышли. Я видел множество домов получше и по сей день не могу сказать, почему я настаивал именно на этом, хотя я никогда не сожалел о своем выборе. Но я старался быть благоразумным, я заплатил первоначальный взнос и сказал, что дам ему знать через пару дней. Он проворчал что-то на пенсильванский голландский манер и сказал, что покажет мне еще несколько домов, если я захочу, и поскольку я чувствовал, что по здравому смыслу должен увидеть как можно больше домов, я провел остаток дня, рассматривая их, и с трудом сдержался, чтобы не купить свой немедленно. Затем я вернулся в Нью-Йорк и с трудом мог вынести ожидание необходимых дней, пока смогу вернуться. Если бы не выходные, я бы не стал ждать. Три дня спустя я был владельцем дома.


Книги были написаны много раз за прошедшие годы между "тогда" и "сейчас" людьми, которые делали то же, что и я, и я наслаждался всеми книгами, жадно читая, чтобы увидеть, что сделали другие. Единственная разница в том, что они, кажется, становятся более едкими, мало или сильно, из-за многочисленных испытаний по превращению старого дома в жилище для жизни. Но у меня не было таких испытаний. Для меня все было чистой радостью, возможно, потому, что этот дом был моим первым приобретением, или, возможно, потому, что мне следовало стать архитектором. Конечно, построй я дом, он не был бы похож на тот, который я купил. Это было бы функционально, в соответствии с ландшафтом, который я мог бы выбрать, так, как строятся китайские дома или, точнее, японские. Фрэнк Ллойд Райт точно знает, что я имею в виду, поскольку он использовал ту же философию и часто черпал вдохновение в Японии и Корее. Чем старше становится народ, тем больше он впитывает свой собственный ландшафт и приспосабливается к нему.


И все же в каменном доме, который я купил и в котором с тех пор живу, нашлось кое-что подходящее для меня. Я не знаю, какой инстинкт привел меня в ту часть Пенсильвании, куда двести лет назад впервые приехали мои предки по отцовской линии. Они покинули его, конечно, после войны за независимость и купили земли в долине Шенандоа в Вирджинии, но, тем не менее, здесь моя семья по отцовской линии имела свое американское начало, и знания были прочными за моей спиной. Я верю в семью, предков и все такое. В остальном человек - одинокое существо в этом меняющемся мире.


Были не просто предки, были традиции, которые пришли с моим домом в Пенсильвании, и в первую очередь традиции Уильяма Пенна и его честного отношения к краснокожим индейцам. Иногда там творилось негодяйство — я знаю это, потому что рядом с моим домом находится легендарная индейская аллея, где столетие с лишним назад между белым человеком и краснокожим индейцем было достигнуто соглашение, что белый человек может иметь столько земли, сколько его ноги могут покрыть за день. Дружелюбный индеец думал, что это означает честную ходьбу с перерывом на отдых и еду, но проницательный белый человек приучил себя ходить быстрым шагом и за день покрыл такую территорию, что индеец пришел в горячее негодование. “Белый человек лунь — лунь — лунь весь день” — так история записывает его протест.


Однако английские квакеры и немецкие меннониты позаботились о том, чтобы мошенничество и убийства были сведены к минимуму, и здесь все еще сильна традиция, согласно которой к народам следует относиться одинаково и с великодушием, хотя, конечно, великодушие всегда разумно, а не экстравагантно. Голландцы из Пенсильвании не экстравагантны, и я должен сказать, что они также не являются квакерами английской крови. Они гармонично живут вместе, твердо веря в ценность денег, земли и хороших коров. Солидность - это привычка в нашем регионе, а республиканство - наша естественная тенденция, но когда нам нравится мужчина, мы можем отказаться от всего ради него.


Что касается меня, то я был рад обнаружить, что купил землю, принадлежавшую когда-то Ричарду Пенну, брату Уильяма. И было интересно, что дважды, когда мы вытаскивали огромное засохшее дерево, мы находили монеты, смешанные с его землей, не очень ценные, но однажды испанскую монету и снова английскую. Мне понравились свидетельства того, что здесь до меня жили люди. Было даже приятно обнаружить призрака, принадлежащего нашему дому. В Китае призраки почти всегда женщины, туманные души красивых женщин, частично лисиц, частично фей, которые снова воплощаются в живых женских телах. Однако наш призрак - голландец из Пенсильвании, Старина Гарри, вежливо называемый, но обычно Гарри Дьявол, чьи останки покоятся на лютеранском кладбище ближайшей деревни. Я никогда не видел нашего призрака, но наш нанятый человек настаивал, что Дьявол Гарри каждый сочельник в полночь ходит от сарая к мосту и обратно, и что любой, кто знает, как он выглядит, может его ясно видеть. Наша служанка-меннонитка верила в него, и когда блюдо вылетало из буфета и разбивалось само по себе, или дверца захлопывалась у нее на пальце, она кричала: “Это снова старый дьявол Гарри!”


И каменщик, который возводил стены нового крыла после приезда детей, рассказал мне, что Дьявол Гарри был таким буйным, временами пристрастившись к спиртному, что однажды ночью, когда он пришел домой пьяный, его собственная жена решила покончить с ним. Он в оцепенении бросился на кухонный пол, после чего она обвязала конец веревки вокруг его шеи и просунула ее через отверстие для плиты в деревянном потолке в спальню наверху, а затем поднялась наверх и вытащила его, как она думала, и привязала веревку к балдахину. После ожидания через некоторое время она снова спустилась вниз, ожидая найти его мертвым. Но озорной старик сидел в кресле-качалке в приступах беззвучного смеха. Он пришел в себя и, поняв ее цель, обвязал веревку вокруг ножки железной кухонной плиты, которую она подняла и которая теперь отрывалась от пола. И однажды очень древний человек, который подстригал траву на кладбище, остановился над могилой нашего призрака, чтобы поговорить со мной, и его главной жалобой на него было то, что при жизни, как он слышал, у старины Гарри была привычка в “напряженные” дни спешить к обеденному столу раньше всех и приступать к еде. Фермерские жены превзошли самих себя, чтобы хорошо накормить “трэшеров”, и считалось справедливым и пристойным, чтобы все работники ждали за дверью и заходили вместе, садились одновременно, а затем первые пятнадцать минут пили без разговоров.


Однако призрак никогда не приставал к нам. Мужчина, женщина и дети, мы жили мирно и счастливо в доме, расширяя его по мере того, как малыши росли высокими и независимыми. В одном из таких изменений мы сочли необходимым снять две верхние панели со старой двойной двери в южной стене гостиной и вставить стекло. Когда панели были сняты, мы обнаружили между внутренним и внешним слоями эти слова, написанные мягким черным карандашом:


“Я, Джозеф Эконом, сделал и работаю с этой дверью. В августе 1835 года я женился на Магдалене, моей настоящей любви”.


Таким образом, Джозеф Хаускипер, женившийся на своей истинной любви, тоже является нашей традицией, хотя мы знаем о нем не больше, чем скрытые слова, которые он написал своей рукой так давно.


Наш призрак вызывает в моей памяти двух других жителей нашей сельской местности, но они не призраки, потому что я видел их во плоти собственными глазами. И все же они были такими чужими в современную эпоху, что с таким же успехом могли быть призраками.


Первым был маленький горбатый человечек, странствующий проповедник, маленькая фигурка, всегда одетая в черное и в широкополой черной фетровой шляпе, которого я обычно встречал, когда гулял по проселочным дорогам и переулкам. У него было белое, худое лицо, и когда я заговорил с ним, он только поднял свою костлявую руку в ответ и побрел дальше. У него была холщовая сумка, перекинутая через плечо, и примерно через каждую милю он останавливался, доставал из нее молоток, гвозди и полоску картона, на которой большими неровными буквами был напечатан библейский текст, и прибивал его к дереву. Это был его способ проповедовать свое Евангелие, чтобы, куда бы люди ни пошли, они сталкивались с торжественными словами, которые он не мог произнести. “Ты должен родиться свыше”, должно быть, была его любимой, потому что я часто натыкался на нее в самых неожиданных местах, даже в глухом лесу.


Маленький проповедник мертв, и прошло десять лет с тех пор, как я видел его в последний раз, и тогда это было во время грозы. Он медленно шел под проливным дождем в направлении, противоположном моему. Тексты, которые он прибил к деревьям, сгнили. Я никогда не знал его имени и не встречал никого, кто знал бы его.


Другая фигура - женщина, и я видел ее только один раз. Это было теплым днем поздней весны, и я шел по нашей длинной дорожке посмотреть, созрела ли земляника у большого ясеня. Внезапно я увидел, как она идет по дорожке ко мне, женщина в черном платье, очень пышном в юбке и таком длинном, что она касалась земли. У нее были длинные рукава, высокий воротник, и она носила тесную черную шляпку. Когда она подошла ближе, я увидел, что она была старой и выглядела испуганной. Ее полное круглое лицо, белое и слегка морщинистое, не улыбалось, а темные глаза были как у испуганного ребенка.


“Могу я вам помочь?” Я спросил.


Она покачала головой. “Я просто хотела посмотреть это место”, - сказала она. “Я родилась в этом доме. Люди говорят, что вы сделали его красивым и посадили много кустарника”.


“Пожалуйста, иди, куда хочешь”, - сказал я.


Мы проехали мимо, и когда я вернулся с миской, полной земляники, ее уже не было. Я расспрашивал о ней своих соседей, но никто не знал, кем она могла быть. Наш нанятый человек просто настаивал, что она тоже призрак.


Что касается меня, то я равнодушен к драгоценностям и украшениям для себя, но у меня должны быть розы и огород, и несколько лет назад я позволил себе посадить камелии, потому что эти цветы, строгие и изысканные, китайского происхождения и были в Китае одними из моих любимых. Такие корни я закладываю для себя, ибо корни - это то, что нужно заложить, если хочешь жить. Мои корни уходили глубоко в Китай, и когда их нужно было вырвать, было необходимо как можно быстрее пустить их обратно, чтобы жизнь продолжала развиваться. Я узнал, что любое дерево можно пересадить и оно будет жить, если корни не оставлять надолго незащищенными на иссушающем воздухе. Корни должны быть в земле, и быстро, быстро сажайте их там, насыпайте вокруг них обычную почву, утрамбовывайте ее и поливайте, и жизнь продолжается. Но пусть дерево подождет, не посаженное слишком долго, и оно никогда не пустит корни. Он предпринимает нерешительную попытку, появляется несколько листьев, и неумолимо начинает отмирать верхушка, а вслед за ней и ветви, а затем однажды весной зелени не остается. Законы жизни одинаковы для каждого королевства.


Итак, мой американский дом был корнем моей американской жизни, и мои первые годы были поглощены его строительством. Ведь создание дома - это глубокий образовательный опыт. Так я узнал свое сообщество так, как никогда не смог бы узнать его, если бы мы не строили вместе. Рабочие - каменщик, штукатур, водопроводчик, плотник, копатель колодцев, бакалейщик и гаражист - научили меня большему, чем они могут себе представить. За плечами у меня был огромный человеческий опыт китайцев, и я был так натренирован, что мог оценить каждое сходство и каждое различие между этими гражданами моего нового мира и гражданами старого. Сходство было поразительным. Некоторое время я не мог объяснить тот факт, что американцы и китайцы так похожи. Это не воображение, поскольку японцы, например, сильно отличаются от нас, как и жители Кореи. Что касается жителей Индии, то наши различия в темпераментах настолько велики, что я иногда боюсь нашего постоянного непонимания.


В чем мы похожи, китайцы и американцы? Во-первых, мы континентальные народы; то есть мы привыкли мыслить в пространстве, размерах и изобилии. Ни в одном из нас нет ничего скупого — такое редко бывает у континентальных народов, обладающих протяженными морскими побережьями и высокими горами. У нас обоих есть сознание того, что мы всегда можем куда-то пойти, мы не зажаты, нам не нужно быть осторожными. Мы беспечны, добродушны, любим свои шутки и песни. Верно, китайцы существуют так долго, что достигли натурализма, к которому мы все еще стремимся. Эрнест Хемингуэй многое сделал для нас, осмелившись резко натуралистично относиться к жизни и написав чистый натурализм. Это была революция в американском сознании, сначала шок, а затем обожание, но для любого, кто воспитан в общей китайской традиции, нет ни шока, ни обожания, ничего действительно очень нового в том, что является просто правдивостью, ограниченной только индивидуальным вкусом. Таким образом, я с детства воспринимал как повседневные зрелища и события жизнь между мужчиной и женщиной, рождение и смерть, голод и пиршества, болезни и здоровье, нищету и богатство, суеверия, лицемерие и религию. Суеверия всегда интересовали меня, особенно как бессознательные проявления внутренних страхов и надежд, и было забавно обнаружить среди голландских фермеров Пенсильвании в нашем регионе многие из тех же суеверий, которые я обнаружил среди китайских фермерских семей. Я тоже нахожу такое же буквальное и довольно небрежное отношение к божеству. И как это так, я не знаю, но в похожем на замок музее в центре нашего округа, вдохновенном чудовище, построенном одним из наших местных великих людей — и я говорю "чудовищном", потому что я никогда не видел другого такого здания, и вдохновленном, потому что в нем есть что-то прекрасное, и мы гордимся им — любой может увидеть необычайное сходство между инструментами, которые использовали ранние пенсильванцы, и инструментами, которые использовали китайцы и которыми пользуются до сих пор. Наш великий человек увидел сходство и послал своего исследователя в Китай, чтобы привезти доказательства, и вот они, и я не выдумываю их.


Ферма Грин Хиллс


Вот наши люди в их лучшем проявлении. В этом году до Рождества осталось две недели, и погода внезапно похолодала. Я знаю, как здесь холодно, потому что, когда я встаю утром, я всегда смотрю из своего открытого окна на каменный двор, чтобы посмотреть, какие там рододендроны. Этим утром, в шесть часов, их листья были туго свернуты в маленькие рулончики, и иней на них был похож на снег. Когда я спустился к завтраку, мой хороший друг на кухне сказал мне, что ночью маленький деревянный дом на другой стороне нашего холма, который укрытые мужчина, женщина и девять детей, младшему семь месяцев, а старшему восемнадцать лет, сгорели дотла и все вместе с ними, включая рождественские подарки. Что они будут делать? Соседи приютили их и будут хранить до тех пор, пока дом не можно будет построить снова. И когда он будет построен? Немедленно! Все подрядчики в округе и их рабочие немедленно приступают к строительству, и у них будет крыша и оборудование, достаточное для проживания до Рождества. Все наше сообщество, которое может быть таким же сварливым и разделенный по определенным вопросам, как и любой другой в мире, мгновенно объединился, когда понадобилась одна из его семей. Никогда не было более щедрого или спонтанно бескорыстного народа, чем американцы, и я уверен, что тот же дух действовал бы, если бы у него была свобода и знания, в любой точке мира. За границей говорят, что мы, американцы, великолепны в чрезвычайной ситуации, но у нас нет сил для поддержки и мы никогда не доводим проблему до конца. Это часто бывает правдой, ибо нас легко сбить с толку, и нас уносит множеством ветров мнений. Верно и то, что мы быстро теряем терпение, когда обнаруживаем признаки того, что те, кому мы помогаем, не помогают и самим себе. Тем не менее, мне нравится этим холодным утром, когда Рождество уже не за горами, вспоминать о новом доме, возрождающемся из пепла.


Есть много качеств, которые мне нравятся в моих соседях. Например, в тот день, девятнадцать лет назад, когда было трудно рассказать что-то, и поэтому мы хотели рассказать это сами. Что бы подумали о нас наша тихая фермерская община и маленькая деревушка в миле отсюда, за мостом, когда бы узнали, что наш дом станет не только моим домом, но и семейным очагом для новой семьи после двух разводов?


Я уклонился от рассказа, и поэтому мужчина взял на себя задачу. Он сказал нашему доброму соседу, который также был идеальным сантехником и так продолжал до своей смерти в прошлом году:


“Мы хотим, чтобы вы знали, и, возможно, вы расскажете другим, что нам предстоит очень трудный опыт, и мы беремся за него только из глубочайшего убеждения, что это правильно для нас. Мы разводимся и планируем пожениться и жить здесь. Мы надеемся, что вы поймете ”.


Водопроводчик заглядывал в какую-то нишу в подвале, он вышел, отряхнул руки и затем протянул правую. “Не волнуйся”, - сказал он. “Это не наше дело. Нас будет волновать только то, кто ты”.


Он сказал это точно так, как если бы говорил о водопроводе, с тем же неторопливым дружелюбием и отстраненностью, и когда я услышал это, мои корни глубоко погрузились в землю у меня под ногами. Это было то место, где я мог жить.


Вскоре после этого я собрал чемоданы и отправился в долгое путешествие на запад, в маленький городок под названием Рино в прекрасном западном штате Невада, и там провел самые странные шесть недель в своем существовании. У меня было достаточно времени, потому что в первый же день я обнаружил, что не могу работать над своим письмом. Все было слишком странным, место, ситуация и люди, но главным образом ситуация, и мне оставалось только придерживаться своего решения. Это было несомненно, долго обдумывалось и неизменно. И все же, как быстро проходят часы, особенно, как я к настоящему времени наблюдал ненасытная потребность в новостях у репортеров, чьи уши уже были вытянуты по ветру? Я не винил их, поскольку уже узнал, что газетные репортеры - самые терпимые люди и проявляют меньше личного любопытства, чем любая другая человеческая группа. Если они неумолимы, то это потому, что им нужно зарабатывать на хлеб, а двадцать лет назад развод все еще был новостью. Посмотрите, как мы выросли с тех пор! На прошлой неделе я прочитал на последних страницах крупной нью-йоркской ежедневной газеты небольшой абзац, в котором с достоинством говорилось, что некий хорошо известный человек, высокопоставленный чиновник в правительстве, получил разрешение на развод со своей женой. Какой прогресс! Мы встретились с китайским джентльменом, который, когда Чан Кайши развелся с тремя женами в тот момент, когда он достиг своего первого роста, все еще говорил, что это всего лишь “частное дело”.


Двадцать лет назад мы, американцы, не были так развиты, и я не боялся шести недель изоляции, потому что я всегда могу найти развлечение, и у меня было общество моей будущей свекрови, с которой я был полностью близок по духу и в чьем одобрении я купался. Нет, больше, чем счастье, был день отвратительной огласки, которой, я знал, мне не избежать. Размышляя, однако, о том, что, поскольку я не мог избежать этого, и что нет необходимости проживать это каждый день до того, как это наступит, я решил наслаждаться своим вынужденным пребыванием и узнать как можно больше о западном уголке моей страны.


После консультации с адвокатом, который специализировался на подобных делах и выполнял их с поразительной обходительностью и легкостью, я последовал его совету и с комфортом устроился в самом большом отеле в городе, где никто не ожидал меня увидеть, а затем принялся за поиски того, как я мог бы узнать о Неваде. В этот момент мой взгляд упал на карточку под стеклянной крышкой бюро в моей спальне. Она сообщала о мадам Колак, которая была готова снять килограммы с любого человеческого тела самыми современными методами. Ах, подумал я, а почему не из моего фрейма? Здесь было кое-что , чтобы показать результаты, даже если я не мог работать над своим романом, который тогда находился в стадии разработки. Я был на шестнадцать фунтов больше своего веса в колледже, и я бы снял все эти килограммы со своих костей. Я позвонил по телефону мадам Колак и услышал в ответ громкий хрипловатый голос. Да, она придет в тот же день в двенадцать. Шестнадцать фунтов за шесть недель? Да, если бы я помогла с диетой и физическими упражнениями. Я бы помогла, и таким образом, сделка была заключена.


В двенадцать часов я услышала сильный стук в дверь. Я открыла ее и отшатнулась, ошеломленная. В дверном проеме стояла самая крупная женщина, которую я когда-либо видела, не только высокая, но и широкоплечая. То есть она была толстой, очень толстой. На ее большом квадратном лице не было косметики, волосы были зачесаны назад, и в своей белой униформе она казалась покрытой снегом горой.


“Входи”, - сказал я еле слышно.


Она вошла с очень деловым видом и сняла потертую соломенную шляпу без отделки. “Ложись”, - сказала она хриплым телефонным голосом. “Если будет больно, скажи мне”.


Я лег на кровать, и, закатав рукава, она принялась сдирать плоть с моего сопротивляющегося скелета. Метод знаком и, несомненно, с тех пор стал лучше, потому что я вижу многих женщин намного стройнее, чем мне удавалось оставаться. То, что я помню, - это не сам процесс и даже не ненавистная диета, потому что мадам Колак сразу же приготовила мне овощной суп по своему собственному рецепту, взяв с меня обещание не есть ничего, кроме пяти больших чашек водянистого рагу в день. Впоследствии она сказала мне, что не была бы так строга, если бы не предполагала, конечно, что я буду жульничать, как “почти всегда делалиее дамы”. Я никогда не думал об обмане, будучи воспитан в суровой честности, когда давал слово, и поэтому героически морил себя голодом — увы, слишком основательно, как я впоследствии обнаружил, потому что в течение следующего года мне пришлось бороться с дефицитом белка, который на какое-то время чуть не погубил меня и свел на нет большую часть наших совместных усилий: она приходила два раза в день на тренировку, а я усердно тренировался в промежутках между ее занятиями и поглощением отвратительного супа.


Что я теперь отчетливо помню, так это несравненный персонаж, мадам Колак. Она была самим воплощением Американского Запада. Она всегда жила там, она занималась золотыми рудниками, она ездила верхом — в те дни, когда еще могла вскочить на лошадь, — по всей пустыне, и ей это нравилось. Иногда, когда она выбивалась из сил и с нас обоих капал пот, с нее от усилий, а с меня от выносливости, она закрывала глаза и говорила что-то вроде этого—


“Знаешь, что я однажды увидел? Я ехал домой с золотого прииска. Была ночь, но светила луна, мягко, как. А впереди меня было маленькое озеро, может быть, не больше большого пруда. И знаешь, что я вижу? Девять белых лошадей, пьющих в бассейне, и с ними угольно-черный жеребец. Дикие лошади ...


Она улыбнулась, ее глаза были закрыты, и мы оба смотрели на этих лошадей, пьющих воду из пруда в лунном свете, девять белых лошадей и угольно-черный жеребец.


“Ты не возражаешь, - спросила она однажды, снимая фунт с моего правого бедра, - если я назову свою новую шахту ”Добрая земля“? Это могло бы принести мне удачу”.


Я предположил, что ей не очень повезло с ее шахтами, за исключением бесконечного возбуждения и удовольствия от активного отдыха. И в те тяжелые дни она поделилась со мной, она также рассказала о сельской местности и городе, она описала природу гремучих змей, она дала названия диким цветам, и она рассказала мне, шаг за шагом, историю региона через драму своей собственной жизни. Именно она подтолкнула меня к тому, чтобы побродить по улицам сказочного заброшенного Вирджиния-Сити, так что, несмотря на недостаток питания, я познакомился не только с его настоящим, но и с его невероятным прошлым.


Дважды в день она взвешивала меня, я бы не осмелился показать меньше предписанного убытка. Она наградила меня примерно на полпути, когда я боялся продолжать, но все же не мог сдаться.


“Когда ты доберешься до самого низа, - сказала она, - я собираюсь показать тебе модные игорные заведения. Мы нарядимся, и я приведу своего мужа в таком виде, и мы пойдем во все шикарные заведения ”.


Так мы и поступили в последнюю памятную ночь, когда, в вечернем платье, висящем на моем истощенном теле, я ждала мадам и ее мужа. Они позвонили из вестибюля, и я спустился вниз, и там стояла она, огромная и красивая, как Гибралтарская скала, в длинном черном атласном платье неопределенного фасона, но с массивным декольте и множеством блестящих камней. С ней был подтянутый аккуратный мужчина, довольно маленького роста, которого я узнал по ее описаниям. Это был мистер Колак. Мы провели чудесный вечер. Она убеждала меня есть все, что я захочу, и была довольна, когда я хотела совсем немного, так как мой желудок был должным образом уменьшен. Мы побывали в полудюжине мест, и она, ничуть не сморщившись, ела везде и очень щедро и рекомендовала вина, а официанты все знали ее и называли “герцогиней”. Она действительно была похожа на герцогиню из Алисы в Стране чудес , только добродушнее и гораздо шире. Я лег спать измученным, хотя она была свежа, как всегда, и подготовленным к следующему дню, который был ужасным, когда появлялись новости и приезжал мужчина.


И как же было невыносимо, когда он все-таки приехал, видеть, как он пялится на меня безразличными глазами, хотя очень красивый белый шелковый костюм был подогнан по моей худощавой фигуре всего неделю назад, занял, как гордо сказала мадам, “несколько дюймов”, а о скольких я, к счастью, забыла! Я скрывала от него весь процесс, чтобы сделать ему приятный сюрприз, и теперь он выглядел раздраженным. “Это не то, на что я рассчитывал”, - сказал он или что-то в этом роде, а затем упрямо: “Ты мне нравилась такой, какой ты была”.


“Несомненно, я снова буду таким”, - мрачно сказал я.


Потом мы рассмеялись. Это был славный день, величайший день в наших жизнях, день, который, безусловно, мы оба пытались предотвратить в течение нескольких лет, будучи убеждены, что развод - это ужасно, каковым он и был, и что, кроме того, нет ничего более несчастливого для издателя, чем женитьба на писательнице и наоборот, таким образом смешивая бизнес с повседневной жизнью — и это, слава богу, оказалось неправдой.


Я слышал, что о браке спорят с двух противоположных точек зрения: с одной - что для противоположностей разумнее вступить в брак, с другой - что у них должны быть общие интересы, хобби и отдых. Моя жизнь доказала, по крайней мере для меня, последнюю точку зрения. Наблюдая за похожими браками других, я добавляю это предостережение — лозунгом должно быть сотрудничество, а не конкуренция.


Мадам Колак, конечно, получила свою долю в тот день, после окончания судебного процесса. Мы с ней сбежали от репортеров через запасной выход, пока они ждали на крыльце с камерами наготове. Мы отправились прямо в сад за домом священника, где нас ждала моя свекровь, и там мадам Колак и ее муж были свидетелями маленькой тихой свадьбы. После того, как все закончилось, она вручила жениху корзинку, которая, по ее словам, была нашим ужином для пикника и которая позже оказалась восхитительной во всех деталях в тот вечер на берегу озера Тахо. Но лучше всего то, что, когда мы были в машине и пытались отъехать от дома священника, мадам Колак встала посреди дороги, как стена, и не дала лавине репортеров в машинах с камерами наготове сбить нас с ног. Пока она безмятежно стояла, распростершись, мы сбежали.


В течение многих лет после того дня мадам Колак присылала мне на Рождество два больших фруктовых пирога собственного приготовления, один темный, другой светлый, демонстрируя свою терпимость к весу и, безусловно, помогая свести на нет все наши совместные труды. Во время войны такие пирожные стали невозможны, и общение между нами прекратилось, потому что мадам Колак было трудно писать письма. Увы, только на днях женщина, которая тоже была в Рино, спросила: “Вы знали мадам Колак? О, моя дорогая, она мертва!” И мы вместе оплакивали нашу подругу.


Отношение к разводу несколько изменилось за много лет, прошедших с тех пор, как я знал мадам Колак, и постепенно наши законы и предрассудки приближаются к реалиям жизни. Этот процесс очеловечивания был бы более быстрым, если бы не нарушения вкуса и принципов со стороны немногих, кто превратил моногамию в прогрессирующую полигамию, и, как и везде, возмутительное поведение немногих привело к введению ограничений для всех. Но современная психология движется к пониманию того, что невозможно настаивать на том, чтобы двое людей оставались вместе физически, когда общение разума и сердца оказалось невозможным. Действительно, никакой закон не может заставить обезумевшее существо оставаться в этой тюрьме, гораздо более ужасной, чем железные решетки и запертые ворота. Я надеюсь, что с моей стороны не будет эгоистичным сказать сейчас, после долгого размышления, что я считаю, что один развод всегда должен быть социально и морально принят как признание ошибки, возможно, просто юношеской, но что второй развод должен быть действительно очень трудным, а третий следует воспринимать как свидетельство несерьезности или как доказательство что человеку вообще не следует вступать в брак, поскольку становится очевидным, что он или она неспособны быть счастливыми в браке. Есть люди, которые по темпераментным причинам не могут быть близки с другим человеческим существом, и для таких брачные отношения невозможны надолго.


Состояние, известное обычно как несовместимость, или “душевная жестокость”, было деликатно и разрушительно изображено Джоном Голсуорси в "Саге о форсайтах". Там Сомс Форсайт, безупречный, успешный бизнесмен, в характере которого, как выясняется, есть свои глубоко трогательные стороны, но которого просто нельзя любить по неизбежным и все же неописуемым причинам, не может понять, почему его жена Ирен его не любит. Он осыпал ее подарками, он обожает ее с ужасающей искренностью сердца, и хотя мы никогда не услышим версию Ирэн об этой истории из ее собственных уст, все же мы чувствуем отвращение, которое она не может выразить словами, и мы представляем ужасную полуночную сцену, к которой ее принуждают снова и снова, и от которой она не может убежать. Она проводит свои дни в ожидании, когда ее муж уйдет, и он это знает, и гениальность Голсуорси в том, что мы жалеем Сомса и не виним его, потому что он такой, какой он есть, и все же мы знаем, почему Ирен не может его любить. Мы понимаем, что любовь нельзя принудить, ибо в женщине чувствительной, с острым умом и с мечтательным сердцем плоть неотделима от разума и сердца. Все три являются одним целым и не могут быть отделены от своего целого. Когда это понято, и, возможно, только чувствительные, сердечные и разумные люди могут это понять, тогда нет причин для осуждения или прощения. И следует помнить, что иногда именно мужчина является чувствительным, умным и добросердечным, и тогда именно он должен сбежать или умереть.


Для меня дом без детей не может быть домом. Я не знаю, почему людям, которые любят детей, так часто случайно не дают их иметь, но, слава Богу, есть много людей, которые заводят детей и бросают их по той или иной причине, и тогда другие могут забрать их ради любви. Моя подруга, Маргарет Сэнгер, хорошо послужила человечеству, начав великую работу по контролю рождаемости, но, честно говоря, я всегда ясно давала понять, что я предана ей как женщине, а не ее делу, и это не значит, что я не верю в ее правоту, потому что, конечно, она права, когда речь идет о населении. В моем случае, однако, было бы лицемерием выступать в защиту контроля над рождаемостью, когда другие женщины без таких ограничений подарили мне замечательных детей.


Затем, когда дом был закончен на первом этапе, разбит розовый сад, вырыт небольшой бассейн в тени большого черного орехового дерева, мы подошли к нашей единственной приемной дочери, которой тогда было одиннадцать лет, и спросили ее, что она думает о том, чтобы мы как можно скорее усыновили двух маленьких мальчиков, а затем, примерно через год, девочку и мальчика. Она размышляла несколько недель, а затем месяцев, и мы дали ей достаточно времени, и когда она почувствовала, что привыкла к своему новому дому, она решила, что было бы “неплохо” иметь детей. Затем мы втроем обратились в отличное агентство по усыновлению, заявили о себе и начали процесс, необходимый для того, чтобы проявить себя хорошими родителями и “хорошей” семьей. В те дни это не заняло слишком много времени, процесс был вежливым и цивилизованным, и со временем большая спальня на третьем этаже превратилась в детскую, но без няни, поскольку мы хотели сами позаботиться о двух подвижных малышах. Полтора года спустя к ним присоединились маленькие, но не менее подвижные мальчик и девочка, каждому по несколько недель.


Это было восемнадцать лет назад. Четверо из них сейчас находятся в позднем подростковом возрасте и уже почти вышли за его пределы. За насыщенные годы с того дня, как они вернулись домой, до сегодняшнего дня я был в курсе развития практики усыновления настолько, насколько это возможно для непрофессионала, и принимал активное участие в качестве члена советов трех агентств по усыновлению. Мой интерес к этому предмету гораздо больше, чем личный. Я сомневаюсь, что я хорошая мать в старомодном смысле слова “мама”. Я люблю детей с момента их рождения до тех пор, пока они не умрут от старости на пути к сотне. Новорожденный ребенок для меня в первую очередь человеческое существо и только во вторую - младенец. Я не крестьянская мать, то есть не инстинктивная. Я не хочу быть матерью миру. Я не бесконечно материнская натура. Но мне нравилось быть матерью для своих детей.


Помимо этого, я глубоко убежден, что все человеческие существа заслуживают счастливого детства как права и предпосылки для нормальной взрослой жизни, и что первое, что необходимо для счастья, - это любовь. Я заметил, что если у ребенка нет искренней любви от кого-то до того, как ему исполнится пять лет, он остается эмоционально отсталым, возможно, на всю оставшуюся жизнь. То есть он неспособен любить кого-либо всем сердцем и до такой степени лишен полноценной жизни. Этот любящий и любимый человек, надеюсь, является отцом или матерью или обоими, но ему не хватает для этого подойдет добросердечная горничная, или медсестра, или бабушка, но это должен быть кто-то, кто физически заботится о нем, чтобы через ежедневное мытье, одевание, кормление и игры он чувствовал всепроникающее и продолжающееся присутствие любви. Это должна быть настоящая любовь. Профессиональная забота, которую квалифицированная медсестра или сопровождающий оказывает ребенку в приюте для подкидышей или больнице, не обманет даже самого ребенка. Требуется нечто большее, чем дежурный сотрудник, чтобы ребенок чувствовал себя в безопасности. Удивительно, каким разборчивым может быть ребенок. Ребенок, находящийся на попечении хорошей, но нелюбящей приемной матери, вскоре погружается в безразличие и начинает увядать. Любовь - это солнечный свет его растущей души, а когда солнца нет, душа останавливается, а тело и разум начинают отставать. Вот почему дети в детских домах и пансионах выглядят унылыми и либо слишком молчаливыми, либо слишком шумными. Раньше младенцев целыми толпами держали в детских домах, пока не обнаружилось, как быстро они умирали вообще ни от чего, по-видимому. Конечно, они погибли из-за отсутствия настоящей любви.


Я даже не знаю, с чего начать со многих вещей, которые я хочу сказать об американских детях. Во-первых, я чувствую, что они наименее счастливые дети в мире, за пределами раздираемых войной стран, и несчастье концентрируется в бездомных детях, тех, кто родился вне брака, и тех, кто осиротел и покинут. Рядом с сегрегацией и деградацией негров в нашем обществе я был потрясен, обнаружив, как заботятся о наших бездомных детях, бессердечность наших методов, бессердечность тех, кому могут быть доверены дети. Я хочу сказать еще до этого, как это жестоко, что так много бездомных детей. В Китае, в котором я вырос, не было детей, рожденных вне брака. Возможно, их было очень мало, но я никогда не видел их и не слышал о них. Если мужчина хотел женщину и должен был родиться ребенок, она приходила в его дом в качестве второй жены, и у ребенка была семья и фамилия, и его положение было законным. По крайней мере, ребенок не был наказан за страсти своих родителей. Детей ценили превыше всего, и любовь изливалась на них независимо от того, где они родились. С ними потешались, с ними играли, и они повсюду сопровождали семью. Если родители умирали, большая семья дорожила ребенком и занимала место родителей, и, таким образом, ни один ребенок не оставался сиротой.


Верно, имели место ужасные злоупотребления. Детей иногда продавали в рабство, хотя, как я уже говорил в другом месте, обычно для того, чтобы спасти их жизни во время голода. Правда, были люди, которые были достаточно порочны, чтобы потворствовать торговле белыми рабынями; правда, девочек иногда убивали при рождении, потому что глава семьи не хотел их иметь или не мог позаботиться о лишнем рте.


И все же китайцы всегда так же шокированы, как и я, когда они обнаруживают, что живых новорожденных детей в нашей стране могут бросить незнакомцам. О, бесчисленное множество маленьких американских детей, которых оставляют в агентствах и приютах, иногда для усыновления, иногда просто оставляют и навещают один или два раза в год, или никогда не навещали и все же никогда не отдавали! Где бабушка и дедушка, если родители исчезли, и где тети, дяди и двоюродные братья? Ребенок тоже принадлежит им, и в Китае они оставили бы ребенка при себе. Здесь, увы, у нас больше нет чувства большой семьи, которое разделяет ответственность за всех ее членов. Именно ребенок в нашем обществе несет на себе основную тяжесть фрагментации нашей семейной жизни. На днях я разговаривал с мадам Пандит из Индии и умолял ее позаботиться, насколько это возможно, о том, чтобы семейная система Азии не была утрачена по мере модернизации ее страны. Она ответила, что ее народ начинает осознавать ценность своей древней системы. И насколько это экономит людям на налогах! Не должно быть никаких сиротских приютов, никаких домов престарелых, никаких учреждений для слепых, душевнобольных и умственно отсталых. Да, мои китайские друзья тоже сочли жестоким отдавать таких беспомощных людей на попечение незнакомцев, и я согласен с ними. Я посетил много учреждений и видел хороших и плохих сотрудников, но большинство из них ни хорошие, ни плохие. Они нелюбящие, и это самое жестокое из всех.


Поэтому нам нужно пересмотреть всю основу семейной жизни. Поскольку очевидно, что мы не можем сменить нашу систему на систему, подобную азиатской, где поколения живут вместе, обычно не под одной крышей, а в маленьких отдельных домах, соединенных внутренними двориками, и где каждое поколение по очереди несет ответственность за всех остальных, мы, тем не менее, должны сделать так, чтобы ребенок не мог быть покинут по какой бы то ни было причине. Конечно, ребенка не следует заставлять нести все бремя незаконных действий родителей. Американский мужчина не несет ответственности за своего внебрачного ребенка, если только его не заставят платить что-то на его содержание, если отцовство будет доказано. На нем нет никакой вины, на нем нет никакого эмоционального бремени. Мать несет все это. Она может на некоторое время удалиться в секретное место, неизвестное ее друзьям, родить и оставить новорожденного ребенка агентству по усыновлению, а затем снова вернуться на свое прежнее место. Но ребенок - это тот, вся жизнь которого меняется фактом его рождения. Ребенок - это тот, кто должен найти новое место, новых родителей, новый дом среди незнакомых людей. Иногда его небрежно помещает врач, или друг, или какой-нибудь родственник. Шансы как против него, так и за него. Иногда он растет в приюте, где корыстные интересы сотрудников, церквей и благотворительных организаций держат его в плену без шансов на усыновление. Хорошо управляемый приют, где дети растут чистыми и послушными, - прекрасное место для шоу. Я не вынесу, если попаду в сиротский приют. То, что я вижу, это больше не чистые лица, хорошая одежда, никакой униформы — мы продвинулись так далеко, — я вижу только детские глаза, их задумчивый взгляд, странное спокойное терпение или воинственность, за которой скрывается разбитое детское сердце.


Как насчет агентств по усыновлению? Их функция заключается в том, чтобы усыновлять детей. Увы, они слишком часто настолько увлечены своими профессиональными стандартами, своими списками вопросов, своими личными интересами, что иногда я боюсь, что больше детей не могут найти дом, чем когда-либо были ими устроены. Я нахожу, что в домах-интернатах задерживаются надолго, слишком надолго. Дети должны как можно быстрее проходить путь от биологической матери к приемным родителям. Допустим, иногда такая скорость может означать ошибку. Даже в этом случае, я полагаю, ущерб не был бы таким суммарным, как тот, который сейчас вызывает длительная задержка. В среднем агентстве по усыновлению наблюдается ужасающее отставание. Осмелюсь предположить, что работники достаточно добросовестно посвящают свои восемь часов в день, но слишком большая их часть тратится на бумажную работу, подшивку документов и волокиту, и я знаю, что это в какой-тостепени становится необходимым из-за различий и даже исключительности законов отдельных штатов. Шансы ребенка на усыновление часто ограничены одним штатом или одной областью, каждое агентство обслуживает только одну область без возможности обмена между областями, и снова ребенок несет основную тяжесть своего печального положения. Он продолжает полагаться на законы, профессионализм и бюрократию. И потенциальные приемные родители ждут, изнемогая от нетерпения, опасаясь, что задержка вызвана тем, что они не соответствуют каким-то перфекционистским требованиям социального работника, что “соответствие” по религии или расе не идеально, что дом недостаточно велик, что одной ванной недостаточно, что отец не выпускник колледжа или что он сам выпускник колледжа, что их брак не идеален в плане улаживания и безопасности, что они сами не идеальны, а всего лишь обычные человеческие существа.


А дом-интернат, где ждет ребенок? Там он, вероятно, один из нескольких, все ждут усыновления или же смесь собственных детей семьи и детей, находящихся в интернате. Давайте помнить о том важном факте, что матери-интернатки зарабатывают деньги, заботясь о бездомных детях. Это правда, что почти всегда это добрые хорошие женщины, но они также почти всегда невежественные женщины, совсем не подходящие для приемных матерей, и социальный работник не счел бы их таковыми. И все же социальный работник оставляет ребенка там на неопределенный период, по-видимому, думая, что, поскольку интернат является одобренным и лицензированным, у ребенка все хорошо. Между тем, в течение первых месяцев жизни ребенка, самых важных месяцев, у него нет настоящей матери. Ибо ни одна мать-интернат может занять место приемной матери не больше, чем она занимает место родной матери. Более того, я часто обнаруживал, что, хотя агентство может быть превосходным, его руководитель просвещенным и исполненным добрых намерений, социальные работники - все выпускники лучших школ, квалифицированный педиатр, но ничто из этого ничего не гарантирует ребенку. Ребенок должен жить в доме-интернате один, без присутствия кого-либо из этих должностных лиц. Мать-интернат получает от врача, например, список диет и инструкции. Скорее всего, будучи невежественной и часто будучи многодетной матерью умерших и живых детей, она кладет список в ящик стола, говоря, что, по ее мнению, она знает, как позаботиться о ребенке, после всего, что она вырастила — или потеряла — стольких. И ребенка кормят лапшой и макаронами вместо мяса , овощей и свежих фруктов. Это только в человеческой природе - по возможности экономить деньги. А от крахмала ребенок полнеет и получается милое шоу, не так ли? И для меня удивительно, что многие профессиональные социальные работники так мало знают о детях. Кажется, они не способны увидеть разницу между крепкой здоровой мускулистой плотью и дряблым жиром. Но слишком многие социальные работники никогда не были женаты и у них нет собственных детей, чтобы учить их. На мой взгляд, тот, кто работает с младенцами или маленькими детьми, не должен быть без опыта ежедневного ухода за младенцем. Даже быть женатым не всегда достаточно. Должно быть любящее сердце.


И все же кажется, что любящее сердце - это то единственное владение, которого социального работника учат избегать как дисквалифицирующего профессионала. Социальные работники должны быть “отстраненными”. И это основная глупость, ибо как человек может иметь право заботиться о детях и распоряжаться их судьбами, если он “отстранен”? Я очень хорошо понимаю, что подразумевается под этим термином. Эмоциональное цепляние за ребенка - это, как нам говорят, великий грех. Социальный работник должен действовать подобно Богу, который с одинаковым безразличием проливает дождь на праведных и несправедливых. Поэтому ребенок должен быть просто случаем, “направлением”, если вам угодно, и очень важно иметь правильную терминологию, если вы социальный работник, чтобы другие социальные работники знали, что вы принадлежите к банде. Профессия становится убежищем для маленьких людей, слишком робких, чтобы нарушать мелкие правила и открыто отстаивать великие принципы детской жизни. И величайшая из них и первая заповедь - это любовь. Каждый, кто приближается к ребенку или кто каким-либо образом влияет на жизнь ребенка, должен быть способен на любовь, любовь настолько щедрую, что дорог каждый ребенок, и каждый ребенок - это ценное сокровище. Я знал множество социальных работников, и время от времени я действительно встречаю ту, которая подходит, добросердечную, щедрую, любящую женщину — пока что всегда женщину — и всегда ту, кто познал огромную личную любовь, отданную и возвращенную. Когда я нахожу этот, я сажусь, и мы разговариваем, и она говорит мне, что она думает, и я говорю ей, что я думаю, и то, что мы думаем, совпадает. Я придерживаюсь взвешенного мнения, что вся профессия социальных работников нуждается в очищении и новом старте. И когда я пишу эти слова, меня мучает совесть, потому что я знаю социального работника, который послан с небес в милосердии к потерянным детям, и я имею радость работать с ней в Welcome House. Она уже не молода, и хотя она посещала школы социальной работы и знает правила, законы и жаргон, она забыла все, кроме понимания маленького ребенка и того, какие родители ему нужны, и у нее любящее сердце и мудрый ум, и с помощью этих священных светильников она ищет и находит родителей для ребенка, а ребенок - для родителей. Она - благословенное исключение из всех правил, и благодаря ей я знаю, что таких, как она, должно быть много, тихо, упорно и преданно работающих в гораздо большем количестве мест, чем я знаю.


Я не говорю, что социальные работники как профессия неискренни, умышленно жестоки или даже эгоистичны — вовсе нет. Напротив, они по большей части слишком добросовестны, слишком осторожны, слишком критичны — и слишком застенчивы. Они перфекционисты в далеко не идеальной ситуации. Они жалуются, потому что врачи, друзья и родственники отдают детей на усыновление, они приводят примеры, которые, я уверен, верны, неправильного усыновления, но они игнорируют ущерб, который их собственная неспособность решить проблему наносит ожидающему ребенку или “неподходящему” ребенку. Я верю, что нет неподходящего ребенка. Для каждого ребенка всегда можно найти родителей. Людям нужно образование, чтобы помочь им принять так называемого “неподходящего” ребенка, но всегда есть люди, которых нужно обучать, хотя не всех людей можно обучить, но, как и сейчас, снова ребенок наказывается за родительскую неготовность. Иногда я даже обнаруживал у профессиональных социальных работников странную враждебность по отношению к приемным родителям. Сомневаюсь, что они знают об этом, но у некоторых из них она есть, и приемные родители чувствуют это, даже когда их одобряют. Это может быть бессознательная ревность одинокой женщины, которая никогда не сможет иметь ребенка. Я также видел такую же странную ревность у мужчин-социальных работников, которые являются гомосексуалистами. Конечно, они будут отрицать это, тем более горячо, если у них это есть, и не признают этого.


Социальный работник действительно обладает властью над человеческими жизнями, которая требует редко встречающейся широты. Она — или он - судит двух людей, взвешивая их, изучая, заглядывая в их личную жизнь, и именно этот социальный работник решает, иметь им ребенка или нет. Даже у Бога нет такой силы. Любые мужчина и женщина, которые собираются вместе, являются ли они подходящими родителями или нет, могут дать жизнь ребенку. Ребенок появляется в соответствии с законом природы, и если требуется отстраненность, вот она. Не задавая вопросов, но если здоровые люди совокупляются, у них рождаются дети. Но пара, лишенная детей и желающая ребенка больше всего на свете, которая подчиняется процессу перфекциониста, боится оскорбить всемогущего, чтобы им не было отказано в радости, к которой они стремятся и на которую они обычно имеют право.


Теперь будет видно, что я зол. Я признаю это. Я видел слишком много. Я зашел слишком глубоко. И я нахожу, что в наши дни усыновить ребенка сложнее, благодаря развитию профессии социальной работы, чем это было двадцать восемь лет назад, когда я нашел свою маленькую дочь, или восемнадцать лет назад, когда наша благословенная Большая Четверка вернулась домой. И я сомневаюсь, что мы с мужем в наши дни вообще сошли бы за приемных родителей, и, конечно, нам не подарили бы больше одного ребенка. Да, профессиональные боги действительно распределяют детей, говоря, что для одной семьи “несправедливо” иметь двоих детей, когда у других их нет ни одного. Какая бы обоснованность ни была у этого аргумента, она разрушается при посещении детских домов. В одном таком приюте, который я знаю, содержится ровно триста детей.


“Почему именно триста?” Я спросил своего гида.


“От нас требуется минимум триста, чтобы получить нашу полную квоту средств”, - честно ответила она, не понимая ужасающего смысла своих слов.


И я помню тот день, когда маленькая робкая женщина, сама социальный работник, прокралась в мой офис в Нью-Йорке. Она приехала из другого штата, чтобы сказать мне, что нужно что-то сделать для тамошних детей, потому что двадцать семь детей в учреждении или домах-интернатах составляют работу и зарплату социального работника, и поэтому слишком многие из этих работников не хотели отдавать детей на усыновление, поскольку это означало поиск других детей взамен усыновленных.


“Я продолжаю видеть их маленькие лица”, - сказала она. “Пожалуйста, ты не можешь что-нибудь сделать?”


Я не мог. Гору я не мог сдвинуть, ибо в том состоянии она была погрязла в коррупции политической жизни. И поэтому я рад, что мы создали нашу семью до того, как у современных социальных работников появился шанс заняться нами, потому что у нас была великолепная жизнь с нашими детьми, мы, я уверен, совершали с ними множество ошибок и время от времени сильно теряли терпение, а они - с нами, но, тем не менее, мы прекрасно провели время, и благодарим Бога за каждую минуту этого.


Нам нужны социальные работники, если под этим мы подразумеваем людей, преданных счастью детей. В обществе, подобном нашему, где детей легко потерять и с ними плохо обращаются, должен быть организован уход за ними. Но за организацией должны постоянно следить, ее нужно критиковать и выступать против нее индивидуально и коллективно со стороны заинтересованных лиц и непрофессионалов, иначе организация станет объектом личных интересов. И когда дети становятся собственностью, тогда у нас рабство такое же реальное, как и везде в мире. Непрофессиональный разум всегда должен оставаться под контролем профессионала, точно так же, как гражданский разум должен оставаться под контролем военных, ибо, как только организация берет верх, надвигается опасность. Профессионал - это специалист, нанятый для консультирования и выполнения работы, но всегда под наблюдением непрофессионала, поскольку специалист слишком узок, и это обусловлено его образованием, чтобы быть еще и администратором. Это основной принцип, только на нем граждане демократической страны находятся в безопасности. Ибо проклятие профессионала в любой сфере жизни - его перфекционизм. Все это очень хорошо хотеть быть совершенным, но такие высоты достигаются только после надлежащей процедуры, и цель терпит неудачу, если происходит такая задержка, что люди теряют терпение. Я много читал о черном рынке в "младенцах" и, конечно, не одобряю это, но я знаю, что черный рынок любого товара существует и процветает только тогда, когда надлежащие источники предложения неадекватны спросу. Идеально завершить идеальное усыновление, затратив время на подготовку как ребенка, так и родителей, чтобы у одного ребенка был хороший дом и все шансы на счастье. Но как быть со всеми остальными детьми, которые слишком взрослеют в доме-интернате или детском доме, в то время как один из них находится в идеальном положении, так что многие потерянные дети никогда не находят усыновления?


Это моя старая война, война против перфекционизма в несовершенном мире. Раньше я боролся с ним в Китае против американских врачей и китайских врачей, получивших западное образование. В то время как миллионы людей умерли от болезней, которые можно было предотвратить, и еще миллионы ослепли от трахомы, врачи продолжали придерживаться своих высоких профессиональных стандартов. То есть любой, кто практикует медицину, должен быть дипломированным врачом. Но мало кто мог стать выпускником, это было слишком дорого, а медицинских школ было слишком мало. Уехать за границу было действительно непомерно дорого. Раньше я спорил — зачем нам нужна такая высокая подготовка для всех? Почему бы не обучить полевых работников, которые могли бы давать хинин при малярии, лечить язвы и раны, брать мазки с век при трахоме, но которые могли бы понять, когда болезнь находится за пределами их знаний? Эти серьезные случаи могли быть направлены в медицинский центр, а если и там болезнь была слишком серьезной, то еще дальше - в центральную больницу. Это означало бы, что время высокооплачиваемых дорогостоящих специалистов не тратилось бы на знакомые болезни, которые легко распознать, и, что самое главное, это означало бы, что люди выздоравливали.


Но нет, мне сказали, это была абсурдная идея непрофессионала. Сейчас я испытываю значительную тайную агонию, когда слышу, что коммунисты в Китае делают именно то, что, как я надеялся, могли бы сделать наши прежние профессионалы, и получают за это полную похвалу. Способ, которым выполняется работа, безусловно, очень важен, и методы должны быть максимально возможными. Выше этого я ставлю только одну цель — выполнить работу, потому что, если одной группе не удастся ее выполнить, за нее возьмется другая группа. В Соединенных Штатах черный рынок младенцев процветает и будет процветать, несмотря на усилия по его контролю, до тех пор, пока предложение не будет соответствовать спросу. Человеческая природа всегда берет верх.


Здесь я вставляю одно личное замечание. Когда я купил дом, который стал домом для меня и моих близких, мой дорогой старший брат купил маленький каменный дом через ручей. Если бы мы вышли из наших парадных дверей вместе, мы могли бы помахать рукой через холмы. Это была наша уютная мечта о том, что после разлуки на всю жизнь, потому что он уехал из нашего китайского дома в колледж в пятнадцать лет, когда мне было всего четыре, мы могли бы прожить остаток наших жизней бок о бок. Мы все еще были на редкость близки по духу, как друзья, так и родственники. И я думаю о нем здесь, потому что я помнишь, как он смеялся, когда мы показали ему наших первых двух мальчиков, которым тогда было шесть недель! Он любил детей и творил с ними волшебство. Я видел, как он в поезде забирал из рук матери капризного плачущего младенца, которого он никогда раньше не видел, и, разговаривая мягко и полушутливо, уговаривал малышку спокойно созерцать его доброе лицо, а затем уснуть. Я могла видеть в нем обожающего дядю, когда он смотрел на своих крошечных новых племянников, а затем он немедленно решил, что, поскольку мы проводим зиму в Нью-Йорке, выезжая за город только на выходные, у малышей должна быть его солнечная лампа. Тогда он был на пике своей выдающейся карьеры в области статистики жизнедеятельности и здравоохранения, к нему обращались в разных странах за мудрым советом, и все же он нашел время из своего загруженного офиса на Уолл-стрит, чтобы доставить лампу нам в тот же день.


На следующее утро у него случился коронарный тромбоз, когда он собирался идти на заседание своего совета директоров, и, не приходя в сознание, он умер в тот день, и вместе с ним ушла наша мечта.


Я хранил его маленький старинный дом все эти годы, завершая его реставрацию, как он и планировал, и используя его для размещения друзей из дальних стран, которым нужен был дом на некоторое время, прежде чем уехать дальше.


И пока я думаю о тех ранних годах, когда мы все еще жили в Нью-Йорке и только проводили выходные здесь, в Грин Хиллз, позвольте мне также вспомнить добрых людей, которые помогли нам перенести четырех маленьких детей вверх и вниз по восемнадцатому этажу в нашу квартиру. Мне говорили, что детям не рады в нью-йоркских квартирах, но я не убедился, что это правда. Никогда не было жалоб, когда два раза в неделю швейцары и лифтеры помогали двум маленьким мальчикам и двум младенцам садиться в машины и выходить из них. Однажды, когда я выражал свою благодарность, жизнерадостный лифтер ответил: “Шур, мэм, мы бы предпочли иметь в доме детишек, а не собак”.


И однажды, я помню, когда мой муж оставил нас в своем офисе в центре города и передал мне машину, полную детей и медсестры, меня остановил на перекрестке огромный полицейский на нашем углу. И, о боже, подумала я, что же я натворила на этот раз? Я никогда не был лучшим водителем, будучи от рождения рассеянным, но полицейский удерживал нас, прижимая к себе ладонью, пока машины появлялись и исчезали, и у младенцев начали проявляться признаки голода. На втором светофоре, пока машины ждали, как затаившиеся тигры, он неторопливо подошел к нам и дружелюбно наклонился в открытое окно позади меня.


“Я просто хотел посмотреть, как дела у детей”, - объяснил он.


Затем он махнул нам рукой, чтобы мы ехали дальше.


И почему я с благодарностью говорю о лифтерах и полицейских, а не о том, кто выше всех людей? Для трехлетних малышей мой муж, на полпути к Нью-Йорку или на полпути домой, остановился в придорожной закусочной, чтобы разогреть бутылочки с молоком для наших голодных малышей. Продавец в закусочной хорошо узнал нас и проявил огромный интерес к мероприятию, проводимому два раза в неделю. Но что я помню, так это ласковое, полушутливое терпение моего мужа, когда он принес две бутылки теплого молока, чтобы осторожно вложить их в ожидающие рты.


Когда временами я начинаю проявлять нетерпение по отношению к моим соотечественникам-американцам, а я проявляю нетерпение только тогда, когда речь заходит о крупных мировых делах, в которых, как мне кажется, мы все еще довольно глупы, я вспоминаю бесконечную доброту моих сограждан, взятых одного за другим, и личную доброту повседневной жизни на протяжении многих лет.


В течение сорока лет, которые я прожил в Китае, я постоянно был в курсе того, что происходит в остальном мире, и особенно в моей собственной стране. Я с детства научился распознавать народы земли как членов одной семьи, известных или неизвестных, и осознал практическое значение этого китайского взгляда на земной шар, впервые привитого мне мистером Куном, по мере того как история разворачивалась передо мной, окутывая меня по ходу дела. Итак, сейчас, проживая вторую половину своей жизни в Соединенных Штатах, я поддерживаю тесный контакт с тем, что происходит в Китае, стране, которую я покинул, и все же которая всегда будет частью меня, несмотря на тот факт, что я являюсь персоной нон грата для коммунистов, находящихся в настоящее время у власти.


Таким образом, в 1938 году, хотя я жил глубоко в своем мирном американском фермерском доме, я все еще был близок к моей другой стране. Прошло десять лет с тех пор, как Чан Кайши создал свое правительство в старой столице династии Мин Нанкине. Это были трудные годы для него и его правительства, и четыре сильных наводнения с неизбежным последующим голодом и одна сильная засуха не сделали их легче. Депрессия, которая нанесла такой ущерб американскому народу, была в гораздо большей степени, чем мы предполагали, мировой депрессией, и Китай в 1933 году едва не стал жертвой ее доли. И все же правительство справилось с бедствиями и в некотором смысле добилось прогресса. Коммунистов неуклонно оттесняли на Северо-запад, и одна провинция и лидер за другим присягали на верность новому центральному правительству, как оно теперь называлось. Антизападные лозунги стихали, а влияние обученных на Западе чиновников становилось все сильнее. Китайские бизнесмены стремились увеличить торговлю с западными странами, и эксперты в области промышленности, строительства дорог и научных исследований были приглашены в Китай, чтобы дать свои советы. Было открыто воздушное сообщение , и можно было летать с севера на юг, с востока на Запад. Многие жители Запада были удивлены, увидев, с какой готовностью Китайцы перешли на современные способы передвижения, но это было потому, что они не понимали буквальную и практичную природу китайцев, которые всегда готовы совершенствоваться. Даже в те дни, когда я все еще жил в Китае, было забавно видеть, как дородный бизнесмен, сложив чистую одежду в маленький чемодан из свиной кожи, так же уверенно садится в самолет, как когда-то забирался в рикшу. Железные дороги, которые значительно расширились, позволили путешествовать на поезде от побережья до самого западного Сянь-фу в Шэньси. Были построены автомобильные дороги, и автобусы на различных стадиях разрушения тряслись по пути в глубь страны и обратно в порты, хотя частные автомобили по-прежнему принадлежали только очень богатым и правительственным чиновникам. Возможно, наиболее заметный вклад китайцев, получивших образование на Западе, был сделан в области автомобильных и железных дорог. Слабость молодого правительства, однако, все еще заключалась в его отдаленности от крестьян, которые, должно быть всегда следует помнить, составляли восемьдесят пять процентов населения. Автомобильные дороги и даже железные дороги не приносили им пользы, а налоги неуклонно росли. Централизованный контроль все еще не простирался далеко за пределы крупных городов, и местные хулиганы на официальных должностях слишком часто взимали поборы по своему усмотрению. Для крестьян не существовало апелляционных судов. Для поддержания чрезвычайно возросшего чиновничества он стонал под новым бременем. За спиной Чан Кайши и его правительства, однако, стояли китайские банкиры из портовых городов, главным образом Шанхая. Несмотря на лозунги антииностранства, на которых националистическое правительство пришло к власти, факт в том, что это правительство обязано западным народам больше, чем оно когда-либо хотело признать, и отчасти это произошло из-за договорных портов, где в концессиях, охраняемых западной полицией и солдатами, банки и казначейства могли находиться в безопасности. Там тоже банкиры и их семьи были в безопасности, их дети получали образование в западных школах. Сыновья китайских банкиров и других богатых людей действительно стали авангардом национального движения в сторону вестернизма, и через них большая часть старой китайской традиции умирала. Молодые люди, выросшие в космополитичных городах Шанхае и Тяньцзине, носили западную одежду и ходили в западные танцевальные залы, где хостессами были не только милые китаянки в своих тонких платьях, сшитых по западным образцам, но и француженки, и красивые белые русские, и даже несколько англичанок и американцев были доступны для всех одинаково. В этих городах процветало современное театральное движение, и такие звезды, как китайская бабочка Ву, соперничавшая с красавицей Джанет Гейнор из Голливуда, любимой американской звездой, делали кинотеатры повседневными удовольствия. Молодые пары начали хотеть “маленькие семейные” дома вместо того, чтобы жить традиционным образом с кланом, и большая часть литературы, которую можно прочитать в китайских журналах и книгах того периода, была посвящена горестям молодых влюбленных, разлученных друг с другом семейными помолвками. Для мужчины, женатого своей семьей, стало приемлемым оставить свою жену в родовом доме в деревне и взять другую жену по собственному выбору для своей деловой жизни в городе. Китаец всегда способен приспособить свои принципы к потребностям времени, и по этой причине, больше, чем по какой-либо другой, в Китае никогда не было чистой, основательной революции, скажем так, как это было в России. Развивались новые нравы, но никогда резко. Даже дома изменились, и вместо изящных старых жилищ прошлого, соответствующих ландшафту, выросли отвратительные квадратные двухэтажные строения, портящие древнекитайскую сцену. Среди современно мыслящих людей стало модным быть западными во всех возможных смыслах, и эффект часто был действительно удручающим.


Такие новости и многое другое доходили до меня здесь, в моем уютном доме в Пенсильвании, и в письмах моих китайских друзей я читал о стольких переменах — многие, казалось, к лучшему, — что я начал задаваться вопросом, действительно ли было необходимо покидать страну моего детства. Не то чтобы я сожалел о выборе — я был полностью счастлив в своей собственной стране и уже был поглощен ежедневным знакомством с ее жизнью, ее людьми и ее нравами. Но я вспомнил, что сказали мои китайские друзья, когда я уезжал. “Возвращайся в свою страну и открой для себя своих предков, потому что это хорошо”, - сказали они мне. “Но когда ты стар, ты вернешься к нам ”. В глубине души я отрицал это, потому что чувствовал, что если я уеду из Китая по тем причинам, которые у меня были, то никогда не вернусь. Но мог ли я сопротивляться? Иногда я задавался вопросом. Китай был идеальной страной для стариков, приятным местом, где человек достиг почета, просто состарившись. Как часто я натыкался на деревню, где угодно в Китае, и находил сидящего за дверью на скамейке у края гумна удобно одетого старика или женщину, дремлющих на солнышке с трубкой в руке, бездельничающих без упрека, любимых, о которых заботились и о которых много заботились, просто потому, что они были старыми! Старики были сокровищем, и никто не боялся состариться. Когда говорил пожилой человек, остальные слушали, стремясь к мудрости, накопленной за прожитые годы.


Для меня было шоком обнаружить, насколько по-другому относятся к старикам в моей собственной стране, и как трогательно они пытаются скрыть количество своих лет и притворяться, что все еще сильны и способны выполнять работу на целый день. Почти хуже, чем несправедливость по отношению к бездомным детям, было обнаружить седовласых родителей, бабушек и дедушек в домах престарелых и даже в психиатрических учреждениях, часто без психических заболеваний, помимо мягкого и безвредного старения. Я полагаю, что неопределенность экономической жизни и незащищенность одинокого человека в его борьбе за содержание себя, своей жены и детей делают вдумчивую нежность слишком редкой между молодыми и старыми в нашей стране. Пожилые люди чувствуют страх своих детей и пытаются позаботиться о себе сами, и чувствуют вину, если не могут, и поэтому поколения расходятся во взаимном страхе, который душит естественную любовь.


Не так давно я слушал беседу с добрым пожилым человеком, который много лет был главой местного банка. Он проявил интерес к дому престарелых в соседнем городе и рассказал мне, как управляющий этим домом престарелых обнаружил на пороге рано утром старика, оставленного там сыном или дочерью, брошенного и под запретом называть имя его семьи. Да, такое случается.


И все же каким-то образом наше общество должно сделать так, чтобы пожилые люди не боялись молодых и не были ими покинуты, ибо испытание цивилизации заключается в том, как она заботится о своих беспомощных членах. Таким образом, когда Гитлер начал разрушать старое, я знал, что его режим не сможет долго существовать в цивилизованном мире. Это был анахронизм, и законы человеческой эволюции положили бы ему конец — и как быстро этот конец наступил!


Возвращаясь, однако, к тому, что могло бы произойти в Китае, если бы Япония не выбрала этот час для расширения своей мечты об империи, никто не может сказать. Чан Кайши не рассчитывал на скорость продвижения Японии и продолжал свою политику внутреннего умиротворения, воодушевленный ее кажущимся успехом. Одна за другой провинции присоединялись к его правительству, когда он гнал коммунистов в северо-западную часть страны. Верно, коммунисты создали там конкурирующее правительство, независимое от остального Китая, небольшое, но достаточное, чтобы раздражать Чан Кайши, поскольку он был полон решимости объединить страна политически. В декабре 1936 года он решил совершить последний поход против них, используя в качестве своей базы город Сиань в Шэньси, а в качестве своей армии местных солдат и людей под командованием Чан Хи üэ-ляна, сына старого маньчжурского военачальника Чан Цо-линя. Чан Хс üэ-лян и его люди были изгнаны с тех пор, как Япония захватила Маньчжурию, и теперь они были недовольными изгнанниками, жаждущими сражаться с Японией, но не желающими сражаться против коммунистов, которые, в конце концов, были китайцами. Чан Кайши слышал об их недовольстве, и седьмого декабря 1936 года он вылетел туда по воздуху со своим штабом, чтобы объединить свои силы и возглавить наступление против окопавшихся коммунистов.


Каково же было его удивление, когда на двенадцатый день того же месяца, когда он отдыхал на курорте с горячими источниками недалеко от города, он обнаружил, что взят в плен Чанг Хс üэ-ляном, его союзником! Эту историю нет необходимости пересказывать здесь, она и так хорошо известна, ибо действительно, весь мир был потрясен случившимся. И все же, возможно, мотивы, стоящие за этим, не так хорошо поняты. Вкратце, Чан Хс üэ-лян предложил националистическому правительству заключить мир с коммунистами и немедленно присоединиться к ним в сопротивлении японцам, которые ежедневно захват большей северной территории и, очевидно, планирование для всего Китая. Можно предположить, что молодой маршал, как его называли, видел в поражении Японии свою единственную надежду на возвращение в Маньчжурию и считал, что нет смысла воевать с китайскими коммунистами, пока иностранные японцы пожирают страну. Чан Кайши, человек хорошо известный и с сильным характером, был слишком зол, чтобы слушать подобные аргументы, и настаивал на том, чтобы сначала победить коммунистов — то есть он настаивал на своем собственном пути. В Нанкине не только его семья, но и его правительство были в ужасе. Вскоре стало ясно, что националистическая партия раскалывается из-за вопроса о самом Старом Тигре. Некоторые члены даже, казалось, были готовы пожертвовать Чангом, чтобы добиться объединения партии. Другие считали, что весь националистический режим падет, если падет Чан. Семья решила урегулировать кризис и спасти своего героя любой ценой, и мадам Чан затем перешла на сторону своего мужа.


Тем временем Чжоу Энь-лай, этот обходительный коммунист, поговорил с почетным заключенным, и тот предложил компромисс в лучших китайских традициях, хотя и с большой натяжкой. Если бы их условия были приняты, сказал Чжоу Эньлай, тогда коммунисты склонились бы перед Чан Кайши как перед своим главой и главой государства. Условия? “Повстанцы” должны были быть прощены, между националистами и коммунистами должно было быть заключено перемирие, и они вместе должны были сражаться с японцами. Большая дубинка? Что если бы Чанг не согласился, он был бы убит сразу. Чан действительно согласился, очень неохотно, и условия были выполнены. Его снова освободили, ему оказали очевидную честь как признанному главе объединенного Китая, и было спланировано сопротивление Японии.


Тем не менее, в частном порядке все знали, что коммунисты одержали победу, и впервые молодые интеллектуалы, даже те, кто состоял в националистической партии, начали интересоваться коммунистическим движением. Действительно ли были китайцы, готовые пожертвовать собой и своими интересами, чтобы спасти свою страну от внешнего врага? Это было что-то новое, и идеализм, так сильно ослабленный за годы правления националистов, снова пробудился. Люди начали говорить об “аграрных революционерах”, и сами коммунисты подхватили этот термин. “Мы не похожи на русских коммунистов”, - провозгласили они. “Мы аграрные реформаторы, и мы китайцы”. Это было сделано умно, несомненно, часть давно разработанного плана будущего завоевания, и никто не знает, понимал ли Чан Кайши его полное значение. Я думаю, что так оно и было, потому что он всегда отрицал действительность этого термина с самого начала. И ему всегда было неловко в его вынужденном союзе.


Американцам тоже следует понимать, что это была первая победа коммунистов в Китае, и все же это была победа китайцев над китайцами. Существует мало доказательств, фактически ни одного, чтобы показать, что Советская Россия принимала в этом какое-либо участие, если только уход не был преднамеренным, чтобы стимулировать местный или национальный коммунизм. Русские, казалось, отвергали Мао Цзэдуна за его сепаратизм, и во время Второй мировой войны они всегда были осторожны, чтобы признать Чан Кайши главой китайского правительства. Позже, когда они увидели неизбежное падение националистов, они выступили вперед, чтобы заключить союз с китайскими коммунистами и таким образом упрочили свое положение в Азии, изолировав китайцев от американцев. В этот заговор, если это был заговор, мы, американцы, бросились всем сердцем, не зная о том, что происходит, и в своем невежестве делая все, что могли, чтобы помочь России, которую уже тогда мы считали потенциальным врагом.


Но я опережаю свой рассказ. Несомненно, китайские коммунисты хотели войны с Японией, ибо, хотя они громко говорили о сопротивлении, на самом деле они сопротивлялись очень мало, и основная тяжесть, конечно, сначала, пала на Чан Кайши — действительно, это было верно до Перл-Харбора, когда американцы вступили в войну. Китайские коммунисты, конечно, надеялись, что японцы уничтожат не только националистов, но и старый традиционный Китай, что повсюду будут такие разрушения и неразбериха, что Тогда коммунисты смогли бы вмешаться и предложить единственно возможное организованное руководство из хаоса. Это была прочная паутина, которую они сплели, и в ней Чан Кайши с самого начала был беспомощен. Возможно, он знал это, поскольку, безусловно, его сопротивление Японии в начале было на удивление сильным и успешным. Его единственной надеждой был успех в войне против Японии, ибо если бы он вышел победителем в этой борьбе, то люди, ставшие вялыми и безразличными, снова перешли бы на его сторону. Таким образом, победив Японию, он победил бы не только Японию, но и коммунистов на Северо-Западе. Обе стороны играли друг против друга, используя Японию как средство для победы. Разница заключалась в том, что коммунисты рассчитывали на поражение Чанга Японией как на свое средство, а для Чанга было необходимо, чтобы Япония потерпела поражение. Поэтому Чан Кайши, несомненно, заключил бы союз с Западом, поскольку на этот раз Запад был бы против Японии, и в случае победы Запада он тоже одержал бы победу. В такой ситуации оказались китайцы в 1938 году, в ноябре месяце.


В том же году, в то же время, я был в Швеции, куда поехал, чтобы принять присуждение Нобелевской премии по литературе.


Подготовка к такому путешествию была поспешной не только для меня, но и для нашей семьи, состоящей из пятерых детей: старшему двенадцать лет и четверым малышам младше четырех лет. Хотя у нас была хорошая няня и преданная домработница, все же я никогда раньше не оставляла детей больше чем на ночь или две за раз, а теперь это должно было продлиться почти месяц, я была полна решимости не уезжать на Рождество, и поэтому, тщательно рассчитав, мы планировали, что сможем вернуться домой вовремя, хотя это давало нам всего четыре дня в Швеции, поскольку это было ", необходимой для того, чтобы провести несколько дней в Лондоне и сделать промежуточную остановку в Дании. Несмотря на то, что впереди было столь знаменательное событие, покидать дом на целый месяц было непросто, и особенно из-за того, что между детьми и родителями было море. Мы поднялись на борт "Нормандии однажды серым ноябрьским днем в Нью-Йорке мой муж, моя хорошенькая падчерица Бетти, которой тогда было всего двадцать, и я. Я никогда не был счастлив на море, несмотря на то, что очень наслаждался им с берега, и я с дурным предчувствием увидел, что, хотя мы еще не вышли из порта, стулья, столы и тяжелая мебель уже были обвязаны веревками, как будто команда принимала плохую погоду как должное. Позже я обнаружил, что это была всего лишь Нормандия, которую они считали само собой разумеющейся. Она была сложена так тонко, ее ширина была слишком узкой для ее длины, что она плыла по самому спокойному морю. Мы плыли, и моим утешением было чудо - услышать в тот вечер детские голоса по радиотелефону над уже удлиняющимися милями воды. Они звучали бодро и счастливо, и все было хорошо.


В течение всего нескольких дней после моего прибытия в Лондон стало очевидно, что война в Европе была намного ближе, чем мы, американцы, думали. Зловещие новости, конечно, я слышал, и я знал, что они зловещие, даже когда другие казались равнодушными, просто потому, что моя жизнь прошла в атмосфере революции и войны, и я издалека чувствовал запах раздора. В Лондоне, однако, предзнаменование стало определенностью, хотя комфортабельный отель был таким же роскошным, как всегда, в степенном английском стиле. До последней войны не было роскоши, подобной традиционной английской роскоши, и более новой отели, несмотря на великолепие и щегольство, не могут сравниться со сдержанным богатством действительно хорошего лондонского отеля. Ванны были огромными, водопровод массивным, вода кипящей, полотенца толстыми, как стеганые одеяла, и большими, как простыни. Я тоже из тех, кому нравятся традиционные английские блюда, и я ел их в том ноябре с удовольствием, меланхолией и ностальгией, почти предвидя. Я был уверен, что когда-нибудь больше не будет таких толстых стейков, такого ростбифа и йоркширского пудинга, ни даже огромных кочанов капусты, слишком долго отвариваемых, или бараньих ножек, подрумяненного картофеля с густой подливкой, бисквитов, приправ и чашек чая, крепкого, как щелок.


Ибо уже было ясно, что Германия готовится к войне, и мудрые евреи покидали эту страну. И все же повсюду на лондонских улицах все еще были знаки, оставшиеся с прошлой войны, знаки убежища, защиты от бомб. Прошлое все еще было там, и будущее было грозным. Кто-то гораздо худший, чем старый кайзер, был сейчас в Германии, кто-то гораздо более злой. В воздухе витала удушающая тревога, трезвая тревога, которая уступила бы до последнего дюйма чести, если бы благодаря такой уступчивости можно было достичь мира. Но последний дюйм никогда не был бы уступлен. Это тоже было ясно.


В Дании все было по-другому. Люди там знали, что их страна маленькая, как Бельгия была маленькой во время Первой мировой войны. У них не было надежды выстоять против новой немецкой военной машины, и уже было решено, что Дания не будет сопротивляться. Она уступит, но не сломается. Она позволила бы завоевателям войти, но никогда бы не приняла их. Датчане сказали мне, что это был единственный способ избежать полного уничтожения. И все это продолжалось, эти размышления и планирование, в то время как красивые датские города и богатая сельская местность были спокойны, как всегда. Когда я в последний раз был в Дании, всего несколькими годами ранее, на обратном пути в Китай, я посетил фермы, как мне нравится это делать, и я запомнил их тишину, их возраст, их плодородие. Однажды солнечным днем я наткнулся на фермера в его амбаре, и он был занят рисованием, не деревянных изделий или полов, а на побеленных стенах, изображавших зеленые деревья, хлебные поля и тихие воды. Они тоже были очень убедительными сценами, и когда я спросил, почему он разместил их на стенах своего сарая, а не на холстах, он ответил:


“Это для моих коров, мадам — долгой зимой им нравится смотреть на эти стены и думать о лете. Это их забавляет”.


Я мог понять, почему такие фермеры предпочитали пока давать урожай, а не видеть, как разрушаются их дома и амбары.


Тем не менее атмосфера угнетала меня, и я не мог наслаждаться своим визитом. Когда мне пришло приглашение посетить Германию, я отказался от него, и на следующий день в копенгагенской газете я увидел следующее сообщение:


“Перл Бак говорит: "Я не желаю посещать страну, где мне не разрешают свободно думать и говорить’.


“Разве вы не хотели бы посетить Германию?’ - спросили мы.


“Да, ’ ответила она, ‘ с одной стороны, я хотела бы посмотреть, как живут немцы сейчас, но я думаю, что они не приветствовали бы меня там. И я не хочу посещать страну, где мне не разрешают свободно думать и говорить, как я это делаю здесь. Я индивидуалист и демократ.’


“Перл С. Бак сказала это тихим и нежным голосом, но, тем не менее, мы понимаем, что для нее было очень важно упомянуть об этом здесь, в Копенгагене”.


В Копенгагене я тоже был сильно подавлен разговорами с китайскими друзьями, которые, хотя сами были националистами и лояльны Чан Кайши, тем не менее были встревожены растущей слабостью его правительства. Я ответил на неизбежные вопросы газетных репортеров настолько честно, насколько мог в свете моей собственной информации. Я чувствовал, что в такое кризисное время в мире было бы неправильно быть менее честным, чем я мог бы быть. Поэтому, когда меня спросили о Китае, я сказал, что не увижу там мира в ближайшие много лет — да, возможно, не настоящего мира в течение целых пятидесяти лет — и в чем Китай сейчас больше всего нуждался, так это в сильном центральном правительстве, способном своими заботливыми действиями завоевать и сохранить лояльность народа. Нет, я не верил, что Чан Кайши сможет создать такое правительство — он упустил свою возможность. Был ли Китай таким же бедным, как всегда? Да, хотя китайские дипломаты и другие китайцы за границей могли попытаться создать другое впечатление о стране, простые люди были такими же бедными, как и всегда. Я бы не сказал, что все чиновники были коррумпированы, но, увы, многие были коррумпированы, и, по крайней мере, большинство из них не заботились о благополучии людей.


Таких откровенных высказываний, возможно, можно было бы избежать, но я никогда не верил, что истину можно безопасно игнорировать, и поэтому я следовал своей обычной привычке говорить настолько честно, насколько я знал. Результатом стало то, что китайские националистические чиновники в Швеции были оскорблены и отказались от своего присутствия на церемонии вручения премии в Стокгольме. Я сожалел об этом, но, возможно, это было неизбежно. Мне было бы трудно принять их присутствие с изяществом невежества. Политика меня не интересует, и правительства существуют, я полагаю, только для того, чтобы улучшать жизнь своих народов. Какая еще у них есть веская причина для существования?


Синклер Льюис сказал мне: “Не позволяй никому преуменьшать ради тебя получение Нобелевской премии. Это потрясающее событие, величайшее в жизни писателя. Наслаждайся каждым моментом, потому что это будет твоим лучшим воспоминанием ”.


Я поехал в Стокгольм с этим советом, и он был хорошим и верным. В моей жизни было много счастья, и на моем пути происходили великолепные события, но, помимо продолжающихся радостей дома, четыре дня в Стокгольме в 1938 году остаются моим самым прекрасным воспоминанием. Награда пришла, как я уже говорил ранее, в то время, когда я больше всего в ней нуждался. Я столкнулся с тем трудным периодом в жизни писателя, когда наступила реакция, которой американская публика неизменно одаривает любого, кого она открыла для себя и похвалила. Поскольку похвалы всегда слишком много и слишком неразборчивы, противоположная критика и презрение также слишком велики и слишком неразборчивы. Похвала не вскружила мне голову, и ее избыток только позабавил и тронул меня, но грубость несправедливой критики, своего рода забрасывание камнями, которое, едва начавшись, стало просто имитацией, временно подорвала мою уверенность. Теплота шведов в сочетании с их достоинством и спокойствием восстановили мою душу. Было приятно, что меня приняли не с лестью, а с уважением и привязанностью. Я дорожу этим воспоминанием.


В ноябре в Стокгольме почти темно, солнце едва показывается над горизонтом в полдень, но город сияет огнями и весельем. Нас встретили в поезде и отвезли в Гранд-отель, где нам предоставили королевский люкс, очаровательные и комфортабельные номера. Обслуживание было идеальным, и было сделано все, чтобы сделать наше пребывание приятным. В том году Нобелевские премии получили только два человека, и вторым человеком был маленький итальянский ученый по имени Энрико Ферми. Я мало слышал о нем, но с ним было приятно познакомиться, как и с его хорошенькой женой и двумя темноглазыми детьми. Позже он приехал в Соединенные Штаты, и теперь все знают его имя благодаря работе, которую он проделал при разработке атомной бомбы. Но тогда я и представить себе не мог, что он имеет какое-либо отношение к смертоносному оружию. Расщепление атома? В то время это ничего не значило для меня.


Как только мы разместились в наших комнатах, к нам обратился красивый молодой человек, шведский атташе é, который принес с собой наше расписание и который с предельной вежливостью объяснил нам, чего от нас ожидают. Я мог видеть, что он был немного неуверен во мне, не зная точно, как американец, гражданин республики, будет вести себя в официальной обстановке. Ибо Швеция самым восхитительным образом сочетает в себе предельную современность в рамках традиций, и я наслаждался обоими аспектами этой самой цивилизованной из наций.


“Скажите мне, пожалуйста,” - несколько встревоженно произнес мой молодой инструктор на своем безупречном английском, но с акцентом, “возможно ли, что вы будете возражать против того, чтобы отойти от нашего Короля после того, как получите награду? Советский гражданин не сделал этого в аналогичном случае ”.


Я заверил его, что, конечно, я не повернусь спиной к Королю. Вздох облегчения был моей наградой за это решение.


Затем он продолжил инструктировать меня дальше, читая вслух с отпечатанного листа, объясняя каждую деталь прогресса, запланированного на следующие четыре дня, и я слушал со всем вниманием, полный решимости выгодно показать себя как американца, так и писателя.


Результатом такого внимания стало то, что я помню, возможно, в излишних деталях, процедуру тех дней. И все же самым запоминающимся часом было, конечно, вручение наград вечером после дня нашего прибытия в Стокгольм.


Когда я вошел в большой концертный зал, сцена была великолепна. На широкой платформе, украшенной флагами и вечнозелеными растениями, полукругом сидели достойные члены Академии. В первых рядах переполненного зала королевская семья, украшенная драгоценностями и великолепная, ждала в царственном спокойствии, в то время как с галерей гремели трубы.


Я сидел в конце переднего левого ряда, откуда мог видеть все собрание, и, не понимая вступительных речей, которые были на шведском, у меня было время спокойно поразмыслить над тем, что я видел, и насладиться случайной музыкой. Я никогда не забуду эту сцену, но то, что я помню наиболее отчетливо, было мгновением, полчаса спустя, когда я стояла перед величественным и престарелым королем, чтобы получить награду, и, сделав реверанс, я посмотрела ему прямо в лицо. В это мгновение я увидел не лицо короля, а лицо моего старого отца, давно умершего, и все остальное, что я забыл. Было невероятно, что двое мужчин могут быть так похожи. Высокая стройная фигура, худощавое лицо и сильная челюсть, ледяные голубые глаза, белые усы, подстриженные по форме губ, даже рука, протягивающая большой конверт, были похожи на руку моего отца. Я был так поражен, что едва смог сказать: “Благодарю вас, ваше величество”, и я почти забыл о своем обещании не поворачиваться спиной. Я не забыл, но именно в минутном замешательстве я поднялся по ступенькам, а затем попятился через широкую сцену к своему месту. Я упоминаю о сходстве здесь публично впервые, но когда мы снова были дома, я нашла портрет моего отца и показала его своему мужу, и он увидел сходство так же ясно, как и я. Конечно, это было не более чем случайностью, или, возможно, была какая-то причина, основанная на географии, поскольку ландшафт и климат имеют свойство создавать сходство у людей, живущих на одном и том же клочке земли, и это правда, что мои собственные предки по отцовской линии прибыли двести лет назад из той же части Германии, из которой происходила королевская семья, поскольку нынешний королевский дом Швеции не является древним. И все же для меня было странно и определенно значимо почувствовать, как мой отец ожил для меня в тот великий момент.


Затем я вспоминаю ужин, устроенный в тот вечер наследным принцем. Он состоялся в красивом городском зале, очень праздничном, с цветами и тонким серебром. Мне понравилось все, но больше всего беседа с наследным принцем, который, как я обнаружил, много знал о Китае и имел коллекцию предметов китайского искусства. Мы долго говорили об этой стране, так много, что я совсем не помню, что я ел, а потом мы поговорили о будущем, конечно, он был очень осторожен. Но к этому времени я выслушал достаточно людей в Стокгольме, чтобы понять что набирающая силу резолюция в Швеции отличалась от той, которую я воспринимал в Дании. Швеция практически решила сохранять нейтралитет, когда разразилась новая война. Некоторые считали, что было бы разумно встать на сторону Германии, другие считали, что такая преданность невозможна. Решение повисло в воздухе, и поскольку я чувствовал глубокую важность того, что как американец я должен говорить со всей возможной силой во имя свободы человека, когда после ужина пришла моя очередь выступить с краткой речью, я встал и занял свое место за небольшой кафедрой и там произнес свою маленькую речь о принятии Нобелевской премии, речь, не имеющую значения ни для кого, кроме меня самого, я уверен, и все же она должна была быть произнесена, и вот она, как часть моего послужного списка.


ВАШИ КОРОЛЕВСКИЕ ВЫСОЧЕСТВА:


ДАМЫ И ГОСПОДА:


Я не в состоянии выразить всю свою признательность за то, что было сказано и дано мне. Я принимаю это для себя с убеждением, что получил гораздо больше того, что смог вернуть через свои книги. Я могу только надеяться, что многие книги, которые мне еще предстоит написать, будут в какой-то мере более достойным признанием, чем я могу сделать сегодня вечером. И действительно, я могу принять только в том духе, в котором, как я думаю, изначально был дан этот дар — что это награда не столько за то, что было сделано, сколько за будущее. Все, что я напишу в будущем, должно, я думаю, всегда приносить пользу и укрепляться, когда я вспоминаю этот день.


Я тоже принимаю это за свою страну, Соединенные Штаты Америки. Мы все еще молоды и знаем, что еще не достигли полноты наших сил. Эта награда, присуждаемая американцу, укрепляет не только одного, но и все сообщество американских писателей, которые воодушевлены таким щедрым признанием. И я хотел бы также сказать, что в моей стране важно, чтобы эта награда была присуждена женщине. Вы, кто уже так хорошо узнал свою Сельму Лагерлеф и давно признаете женщин в других областях, возможно, не можете полностью понять, что это значит во многих странах и даже в моей собственной, что в этот момент здесь стоит женщина. Но я говорю не только от имени писателей и женщин, но и от имени всех американцев, ибо мы все участвуем в этом событии.


Я не был бы по-настоящему самим собой, если бы не говорил по-своему, совершенно неофициально, также о народе Китая, чья жизнь на протяжении стольких лет была и моей жизнью, чья жизнь, действительно, всегда должна быть частью моей жизни. Умы моей собственной страны и Китая, моей приемной страны, похожи во многих отношениях, но, прежде всего, похожи в нашей общей любви к свободе. И сегодня, более чем когда-либо, это верно, сейчас, когда все существо Китая вовлечено в величайшую из всех битв - борьбу за свободу. Я никогда не восхищался Китаем больше, чем сейчас, когда вижу, как он объединяет свои народы против врага, который угрожает его свободе. С этой решимостью к свободе, которая в столь глубоком смысле является неотъемлемым качеством ее натуры, я знаю, что она непобедима. Свобода — это сегодня, как никогда, самое ценное, что есть у человека. У нас — Швеции и Соединенных Штатов — это все еще есть. Моя страна молода, но она приветствует вас особым братством, вас, чья земля древняя и свободная.


После выступления доктора Ферми, последовавшего за моим, взрыв пения с огромной площадки под залом сообщил нам, что вечерние танцы вот-вот начнутся и студенты уже маршируют из университета. Сын наследного принца пригласил мою хорошенькую падчерицу открыть танец с ним, и, как маленькая Золушка в своем белом платье, с сияющими глазами, она спустилась по широкой лестнице под его руку, а мы стояли на балконе наверху и смотрели на сцену, очаровательную весельем и юностью.


Переполненные счастьем дни быстро сменяли один другой, и главным событием следующего дня был ужин во дворце с королем. В перерывах между нашей полной программой были визиты и интервью в газетах, как само собой разумеющееся, и благодаря каждому из них я получил дополнительные знания о Швеции и ее замечательных людях и, таким образом, получил основу для понимания на последующие дни. Столетие с лишним назад Швеция, измученная многочисленными войнами и конфликтами с соседними народами, была вынуждена столкнуться со своим собственным состояние и решить, позволит ли оно разрушить себя бременем войны, возложенным на людей военными лидерами, чья карьера была военной, или, наоборот, отвергнет лидеров и построит мирную жизнь, основанную на неизменной политике нейтралитета во все времена войны. Они выбрали мир, и за десятилетия, прошедшие с того фундаментального решения, которое рано или поздно должна принять каждая нация, если ее народ хочет выжить, Швеция неуклонно росла в мудрости и процветании. Ни мудрость, ни постоянное процветание невозможны для нации, находящейся в постоянном хаосе войны.


С такими мыслями, переполнявшими мой разум, вечером того дня я отправился во дворец и обнаружил у его входа множество школьников, ожидающих меня. Я не мог удержаться, чтобы не задержаться и не поговорить с ними, пока охранники у ворот не стали немного нетерпеливы со мной и не подтолкнули меня, поэтому я поднялся по широкой изогнутой лестнице в комнаты, где я должен был вместе с доктором Ферми ждать тех двоих, которые должны были сопроводить нас в банкетный зал.


Мои воспоминания о том банкетном зале не очень ясны, я полагаю, отчасти потому, что я уже привык к великолепию. За каждым стулом сидел управляющий, а через стол от меня сидел король между двумя пожилыми принцессами, единственными дамами достаточно высокого ранга, чтобы быть рядом с ним. Но расплывчатость моей памяти отчасти объясняется еще и тем, что я сидел рядом с братом короля, принцем Уильямом, исследователем и охотником на крупную дичь, человеком с обширными знаниями и опытом, и я был полностью очарован его беседой и особенно рассказом о его посещениях пигмеев в Африке. Передо мной ставили одно восхитительное блюдо за другим, пи èсе éстойкость помню, что это был стейк из северного оленя, и внезапно, прежде чем я успел опомниться, трапеза закончилась. То есть король встал. Все необыкновенное меню было подано за сорок пять минут! Причина? Придворный этикет требует, чтобы, когда король заканчивает с блюдами, все тарелки убирались вместе с его. Боюсь, некоторых блюд я так и не попробовал, потому что обнаружил, что моя тарелка опустела еще до того, как я поднял вилку. Король, как объяснила мне впоследствии придворная дама, обычно мало разговаривал с двумя принцессами, которых он очень хорошо знал и которым часто приходилось сидеть между ними в подобных случаях. Поэтому, без разговоров, он быстро поел, и, следовательно, прекрасный банкет вскоре закончился.


После этого в приемной мы все стояли, пока королю не было угодно сесть, и я услышала, как полная придворная дама рядом со мной вздохнула и прошептала. “Действительно, кажется, что нашему дорогому королю нравится стоять дольше с каждым годом!”


Наконец, однако, он послал за мной, как мне и было сказано, и, усевшись на кушетку, предложил мне сесть рядом с ним, а затем все могли занять места. Я чувствовал себя непринужденно, потому что таково правило, что король должен начинать разговор, и на этот раз ответственность лежала не на мне. Тем временем ему подали кофе в золотой чашке, мне - в фарфоровой. Он размешивал сахар и хранил молчание, и у меня было время еще раз увидеть, насколько даже его профиль похож на профиль моего отца. Но было бы неприлично упоминать об этом, и поэтому я не стал. После минутного помешивания и потягивания он начал говорить, задав мне несколько вопросов, которые я не помню. Что я точно помню, так это то, что внезапно он наклонился вперед, его морозно-голубые глаза озорно блеснули, и, окинув комнату ласковым и наполовину ироничным взглядом, он рассказал мне, как ему часто надоедает быть королем и как мало свободы у короля, как он должен брать на себя не только тяжелую государственную ответственность, но и бремя тщательного личного поведения, чтобы никто из его подданных не пострадал в своих чувствах. Но раз в год он говорил мне, что его голубые глаза все еще сверкают, у него отпуск от того, чтобы быть королем. Затем, инкогнито и известный только как мистер Дж., он отправился на Ривьеру или куда ему заблагорассудится, и провел отпуск, будучи вовсе не королем, а веселым стариком, наслаждаясь теннисом и другими играми, в то время как его сын, наследный принц, принял на себя королевские обязанности. Он сказал мне, что любит теннис, и с удовольствием рассказал об игре, в которую играл с чемпионкой Франции Сюзанной Ленглен. Он пропустил линию, когда подавал ей, и она крикнула ему через сетку: “Вам следует подвинуться еще немного влево, ваше величество!” На что он возразил: “Ах, это то, что мои министры всегда говорят мне!”


Через некоторое время он встал, мы все встали, и вечер закончился.


На следующий день я испытывал некоторый страх, поскольку обычно лауреаты Нобелевской премии выступали перед Шведской академией, выдающейся группой ученых. Что я знал, чтобы представить им? К тому времени я прожил в Соединенных Штатах достаточно долго, чтобы понять, что слишком мало знаю о своем народе, что потребуются годы жизни и наблюдений, прежде чем в нашем лишенном шаблонов обществе я смогу разглядеть причины того, что мы чувствовали, говорили и делали. Было бы самонадеянно пытаться говорить так скоро. Более того, мне достаточно часто напоминали о моем невежестве . Даже когда была присуждена Пулитцеровская премия "Добрая земля", некоторые критики возражали против того, чтобы столь американская награда была присуждена книге о китайских крестьянах, написанной женщиной, и хуже того, женщиной, которая никогда не жила в своей стране.


Поэтому мое выступление перед Шведской академией было посвящено теме, которую я действительно хорошо знал, и о которой очень мало известно большинству жителей Запада. Мое обращение называлось "Китайский роман", а само обращение было позже опубликовано в небольшой книжке под тем же названием.


С конца этого часа и до конца моего пребывания в прекрасном Стокгольме события были чистым удовольствием, которым можно было наслаждаться без всякой ответственности. Однако я должен упомянуть, что на обеде, устроенном мистером Боннье, моим шведским издателем, я встретился с Сельмой Лагерлеф, великой женщиной и писательницей, книги которой я любил. Она была уже очень стара, но все еще сильна умом и речью, хотя держалась просто и скромно и выглядела очень приятно в своем сером шелковом платье и шарфе из фиолетового бархата. Она сказала мне, что две биографии моих родителей определили ее выбор в пользу присуждения мне Нобелевской премии в том году, и, конечно, услышав это, я был счастлив. Мне нравится думать, что смелые и оригинальные жизни моих отца и матери были частью тех стокгольмских дней, как и всех моих лет.


Возможно, это то место, где я могу поделиться своим собственным развлечением. Когда Нобелевская премия впервые была объявлена в Соединенных Штатах, ошибочно считалось, что она присуждается только за добрую Землю. Это было неправдой. Премия была присуждена за всю мою работу, тогда в основном состоявшую из моих китайских романов и биографий. Мои американские издатели исправили ошибку, после чего от покупателей книжных магазинов начали поступать заказы на книгу, якобы написанную мной, под названием Основная часть ее работ.


Утром двенадцатого декабря, за день до того, как мы должны были покинуть Стокгольм, я встал рано, получив деликатное предупреждение, завернулся в халат и вернулся в постель, чтобы принять гостя. Дверь открылась в восемь часов, и вошла хорошенькая девушка с короной из зажженных свечей на голове и с серебряным подносом с кофейными чашками в руках. Она шла медленными и грациозными шагами, напевая на ходу “Санта Лючия”. Предположим, в каждом доме в Швеции происходила похожая сцена, причем Лючия всегда была младшей дочерью или сестрой. Так открылся Фестиваль Санта-Лючия, о Фестиваль Света, столь значимый в стране, погруженной в зимнюю тьму. В этот день солнце достигает самой низкой точки над горизонтом, и после этого становится светлее. Также существует обычай выбирать Лючию для всего города, и в том 1938 году Ингрид Ломан, хорошенькая сотрудница мехового магазина, получила приз. Вечером в мэрии должен был состояться грандиозный банкет в честь фестиваля и коронации королевы, и я тоже был приглашен.


Я нашел это захватывающим контрастом с предшествовавшими этому торжественными мероприятиями. Огромный зал был переполнен людьми, тесно сидевшими вокруг просто накрытых столов, за которыми мы ужинали. Музыка, смех и речи продолжались в приятном смятении, пока короновали хорошенькую королеву, и я увидел другую Швецию, популярную, очень свободную, непринужденную и веселую. Мне понравилось, и в конце вечера я неохотно попрощался.


На следующее утро рано мы сели в поезд, который должен был снова отвезти нас к морю, и было трогательно обнаружить на вокзале группу американцев. Они пришли проводить нас, и после приветствий и рукопожатий они начали петь, когда поезд тронулся, и звуки их гармоничных голосов плыли нам вслед, когда они пели:


Дом — дом на полигоне,


Где играют олени и антилопы.


Где редко слышно,


Обескураживающее слово,


И небо не затянуто облаками весь день.


Мы набирали скорость под темными северными небесами Швеции, и навязчивая мелодия тронула мое сердце, повернув домой.


Возвращение домой было лучшим из всех. Вид любимого дома на холме, когда мы проезжали по мосту и поднимались по переулку, заставил мое сердце учащенно биться. Почему я когда-либо думал, что у меня нет корней в моей собственной стране? Я уже пустил здесь более глубокие корни, чем где бы то ни было в мире, и никогда не пустил бы их снова ни по какой причине. Теперь мы были в конце переулка, и там были большой красный амбар и крепкий каменный дом. На дверях и окнах висели рождественские венки. Четыре маленькие фигурки в красных куртках и леггинсах бежали по заснеженным полям нам навстречу, и тут сердце остановилось! Какие объятия, поцелуи и возгласы удивления, и какими большими стали все четверо даже за месяц, и какими розовыми были щеки и яркими глаза! Да, возвращение домой было лучшим из всех, счастливым концом любого путешествия.


И все же, несмотря на всю радость и покой дома и семьи в то рождественское время памятного года, я остро осознавал, как и всегда, что происходило на другой стороне моего мира, в Азии. Война началась всерьез, и предыдущие сражения, по контрасту, были всего лишь перестрелками. Японские армии атаковали у моста Марко Поло, недалеко от Пекина. Националистические силы, сосредоточившие свои силы вокруг Шанхая и японской агрессии там, сопротивлялись с большей силой, чем ожидалось, в то время как коммунисты по-прежнему почти ничего не предпринимали . В одиночку националистам предстояло продолжать сопротивление вплоть до 1939 года, но на всем пути им не удавалось удержать свои позиции. Нанкин был потерян в 1937 году, и правительство отступило вверх по Янцзы к Ханькоу, только для того, чтобы потерять и этот город в 1938 году. Все побережье действительно было потеряно слишком быстро, доказав то, чего мы, к сожалению, опасались, а именно то, что влияние Чан Кайши на людей было беспочвенным. Таким образом, богатейшая и наиболее важная часть страны перешла под контроль врага, промышленные районы крупных городов и плодородные равнины приречья, а националисты отступили в древние регионы этого гористого Запада, столь нетронутые современной жизнью. Университеты последовали за правительством, которое в конце концов обосновалось в Чункине, чтобы остаться там на время войны. Националистическая партия к настоящему времени разделилась на две группы: одна выступала за продолжение сопротивления японцам, пусть даже только с помощью партизанской тактики, которую китайские коммунисты начали использовать на Севере, когда Япония подошла вплотную, а другая - за компромисс. К чести Чан Кайши то, что он отказался от всякого компромисса с внешним врагом, как это было с коммунизмом. Он продолжал занимать выжидательную позицию, все еще надеясь, что мировая война потребует от Соединенных Штатов активного участия, на этот раз против Японии, и что во всемирном конфликте Китай выступит на стороне стран-победительниц. Он не сомневался, что сочетание Соединенных Штатов и Британии будет непобедимым.


Как хорошо я помню день, когда в Европе началась война! Тем летом мы сняли дом на Мартас-Виньярд, удобное место по соседству с прекрасным домом Кэтрин Корнелл на берегу залива. Вода была идеальной для наших детей, неглубокая, теплая и прозрачная, и они весь день плескались в ней, толстые, коричневые и веселые. Мы сами провели день между работой и развлечениями, мой муж посвятил себя восхитительной, но трудной задаче редактирования монументального романа Линь Ютана "Момент в Пекине", а я работала над моим собственным романом "Другие боги". Однако однажды утром, будучи не в состоянии работать и, как я надеялся, необоснованно подавленный предчувствиями войны, я присоединился к детям на пляже раньше обычного. Несколько минут спустя я увидела, как мой муж спешит вниз по дюнам. Он должен был сообщить мне страшные новости по радио, что в Европе объявлена война.


Это казалось невозможным, несмотря на определенность. Солнце освещало спокойное море и гладкий белый песок. Двое наших малышей, держась за руки, бегали взад и вперед по пляжу на мелководье, в то время как два маленьких мальчика выкапывали песчаных крабов. Дальше по побережью, где море изгибалось большой дугой, люди купались перед домом Кэтрин Корнелл. Она была у нас в гостях, красивая и загорелая от солнца и ветра, ее таксы волочились за ней. Мы встречались несколько раз в Нью-Йорке, не совсем хорошо познакомившись, каждый стеснялся, я думаю о другом. Я всегда сохранял свою китайскую черту почтения к великим людям — черту, не подходящую моему американскому миру, где никто не забальзамирован в знак почтения. Мы поговорили, но нелегко, и она сказала, что ей было трудно произносить речи, я помню, или даже легко вести беседу, потому что актеры используют слова других, чтобы выразить себя. Но она рассказала мне немного о своей ранней жизни в городе Буффало, неуместное название для родного города такой элегантной и утонченной женщины.


На этой сцене, несмотря на все ее изящество и спокойствие, в тот день разразилась война, и мы с мужем поняли, что наша жизнь уже никогда не будет прежней, потому что война изменит нашу страну и наш народ. Это изменило бы, действительно, весь мир.


Почему на другой стороне того мира Чан Кайши не сделал того, что сделали коммунисты, вооружил крестьян и приказал им сражаться с захватчиками? Ответ в том, что он боялся вооруженных крестьян. Он знал, что они не для него, что его правительство подвело их, и он не осмеливался им доверять. Он предпочел оставить их такими, какими они были, беззащитными, вместо того, чтобы дать им оружие, которое однажды они могли бы использовать в восстании против него. Он ждал, надеясь и страстно желая, в то время как американцы оставались нейтральными и не желали.


И останемся ли мы нейтральными? Сможем ли мы? Я надеялся на это. Я слишком много видел войны, чтобы верить в нее как в средство постоянной победы. И я знал, что эта война будет наихудшей, поскольку она высвободит в Азии все разгневанные силы народов. Каждый азиатский народ использовал бы мировую войну для укрепления своей собственной страстной решимости бороться за свободу и независимость. И что после войны? Конечно, никакой победы!


Я помню жаркий день в 1940 году. Мы с мужем ехали по высокогорным равнинам Канзаса. Это одно из моих любимых государств, и я возвращаюсь в него снова и снова как в сердце нашей страны, с его честными и превосходными жителями, умными и цивилизованными, живущими в простых домах. В тот день мы испытывали смутное беспокойство, потому что президент Рузвельт должен был произнести важную речь. В назначенный час мы остановились в скудной тени угловатого дерева, чтобы слушать с полным вниманием. Мы включили радио, и богатый красноречивый голос прокатился по эфиру. Это не привело к объявлению войны — пока нет. Это была знаменитая речь о “карантине”. Но я знал, как только услышал это, что война неизбежна, и на солнечный золотистый пейзаж опустились тени.


Мы продолжили наше путешествие, трезвые и молчаливые, мы совсем не сократили его, повернув на север, к Дакотам, чтобы навестить мою сестру и ее семью, живших тогда в Пьере, Южная Дакота — “Пэр”, как все это называли. И когда мы приехали, я помню, я нашел своих маленьких племянников взволнованными вместе со всеми другими маленькими мальчиками, потому что на сухой вершине холма недалеко от города в тот же день была найдена огромная окаменелая рыба, существо размером с кита, и я пошел с ними, и вот она, полностью из мягкого камня. Его подняли и отнесли в музей, но от него отвалились кусочки, и я принесла один из них домой и положила рядом с нашим бассейном. Однако он быстро превратился в пыль, как и любая плоть, подверженная воздействию солнца, ветра и времени.


Это было хорошее путешествие в таком 1940 году, потому что мы бродили по огромным Бесплодным землям, Иглз и Блэк-Хиллз, и снова разнообразие и красота нашей страны произвели на меня впечатление, и не только пейзаж, но, более того, люди. В Пьере я хотела найти художника, который создал любимую картину, которая тогда висела на стене нашей гостиной: темно-красное солнце, садящееся за пустыню, и разрушенная пустая хижина. Я нашел ее в крошечном ресторанчике, зарабатывающей на жизнь приготовлением картофельных чипсов. Причина? Люди здесь были слишком бедны, чтобы покупать картины, сказала она нам, но она не могла оставить великолепные пейзажи. Она училась живописи в Париже и думала, что всегда будет жить там, пока не найдет Южную Дакоту.


И вот мы снова вернулись домой, наши воспоминания наполнились великолепными сценами и хорошими людьми. Мы провели еще один год тихо дома, занятые нашей обычной работой, но всегда чувствуя себя неловко в этом мире. В декабре 1941 года мы наслаждались тихим воскресным днем в доме моей падчерицы через дорогу от нашего фермерского дома. Гостями были общие друзья, и мы разговаривали обо всем и ни о чем, в то время как их сын-подросток сидел на улице в их машине, чтобы послушать футбольный матч по радио.


Внезапно он ворвался в комнату, задыхаясь от ужаса и возбуждения.


“Японцы, ” выдохнул он, “ они напали на Перл-Харбор!”


Моя падчерица потянулась к радио. Она включила его, и новости хлынули потоком в тихую уютную комнату. Это была правда. Война была неизбежна. Мы стали частью целого мира. Я сразу подумал о Китае и Чан Кайши. Каким счастливым, должно быть, он был там, далеко, в Чункине! Кто мог винить его? Он тоже любил свою страну.


Военные годы мы все знаем слишком хорошо, чтобы их можно было пересказывать снова. Моей задачей было избавить детей от страха, насколько это возможно, продолжать мою работу, поддерживать то, что называется ровным килем. Это была знакомая атмосфера, но я никогда не ожидал такой в моей собственной стране. Однако, как и в Китае, я решил не позволять войне омрачать мое существование и не мешать мне получать максимум возможного от моей повседневной жизни.


Большая часть моей жизни в те дни была сосредоточена вокруг школы, в которую ходили дети, солидной дневной школы квакеров, расположенной в красивом старом каменном здании школы, где она существовала почти два столетия. Рядом с ним находился не менее исторический дом собраний. Мы всегда планировали обучать детей в квакерских школах, поскольку философия Друзей была наиболее близка к азиатской, в которой я вырос. Никогда я не забуду то первое утро, когда я отвел наших маленьких сыновей в школу. Они пошли доверчиво и с энтузиазмом, веря, увы, что вот-вот поймут сразу же начались чудеса. Так, один из них, светловолосый, радостно сказал: “Я собираюсь научиться делать самолет”. Признаюсь, у меня заныло сердце, когда он начал понимать, какой долгой будет дорога, какими утомительными будут часы, пока этот день не настанет. Но мое сердце часто болело за таких маленьких ученых, их милый энтузиазм угасал в повседневной рутине. Я не буду критиковать наши школы, потому что я не знаю, как сделать обязательное образование приятным, и все же для меня учиться, учиться чему угодно, но особенно тому, что я хочу знать, - самое радостное занятие в жизни. Я не знаю, когда для большинства детей радость от школы угасает, так что в конце концов они не только ненавидят школу, но и, что еще хуже, ненавидят книги, и это действительно серьезно, ибо только в книгах заключена накопленная мудрость всего человечества, и не читать книг - значит лишать себя свободного доступа к мудрости. Даже в Китае такая мудрость передавалась из поколения в поколение на протяжении веков, пока люди не прониклись высказываниями поэтов и философов. Но в нашем смешанном происхождении нет таких ясных потоков, и только в книгах мы можем узнать, кто мы такие и почему мы таковы, и таким образом достигается самопознание, а также знание других.


Не только мои дети получили образование, посещая школу. Благодаря им, будучи школьниками, я тоже получил образование, силой, если не всегда убеждением. Конечно, по происхождению я не подхожу для того, чтобы иметь американских детей. У меня нет ничего, что могло бы подготовить меня к проблемам, с которыми они сталкиваются. Мое детство прошло в старом и утонченном обществе, а следовательно, в совершенно естественном и упрощенном, как только древнее общество способно упрощать само себя. Возьмем, к примеру, проблему сплетен. До того, как дети пошли в школу и мы каждый день все вместе сидели дома, я, как само собой разумеющееся, усвоила китайский принцип, согласно которому, когда происходит что-то не так, долг любого ребенка сообщить об этом ответственному взрослому, обычно родителю или учителю. Нехорошо было бегать и рассказывать другим людям о чьих-то проступках, но ради порядка об этом нужно было сообщить тому, кто мог это исправить. Все прошло очень хорошо.


Однако представьте мое удивление, когда по достижении детьми школьного возраста и переезде в более широкую американскую среду они пришли домой, чтобы сказать мне, что я был неправ! Один из них должным образом сообщил учительнице о недостойном поведении со стороны сокурсницы, и она отругала маленького репортера за то, что называется “болтовней”. Я исследовал и обнаружил, что это правда.


“Но как, - возразила я учителю, - вы можете поддерживать закон и порядок в своей школе, если законопослушные ученики не могут сообщать о нарушителях закона?”


Она уклонилась от этого. “Это отвратительно - сплетничать”, - сказала она.


“Тогда дети вырастут, веря, что сообщать об убийстве полицейским - это отвратительно. Это тоже было бы сплетней”, - сказал я.


“Я не могу ответить на этот вопрос”, - ответила она уверенным голосом.


Мне предстояло узнать, что этот отказ смотреть в лицо практическому иногда характерен для нашего народа. Мы действуем на эмоциях — она ненавидела сплетни — и на предубеждении — она не любила сплетников — без учета очень практического вопроса о том, как ребенку помочь поддерживать порядок, если он не может сообщить о беспорядке, и что за путаница у него в голове, если он должен хранить молчание о чем-то, что, как он знает, неправильно. Какому принципу он должен быть верен? Я убежден, что большая часть нашего так называемого американского беззакония восходит к подавлению совершенно правильного побуждения ребенка сказать, нарушает ли кто-то общее правило, принятое всеми, и к его замешательству, если его упрекают за то, что он подчинился импульсу.


И все же, когда я на днях выразил свое убеждение американскому другу, он был довольно резок в своем несогласии со мной. Я был, по его словам, “не в своей тарелке”.


“Ваш аргумент, ” сказал он, “ если довести его до логического завершения, будет означать, что советские дети имеют право сообщать о своих родителях правительству. Любая возможная польза, которая могла бы получиться из ‘сплетен’, была бы с лихвой компенсирована ущербом для ребенка и общества. Доносчик, по крайней мере в западном обществе, вызывает всеобщее отвращение, и даже те, кто его использует, презирают его. Нет способа провести черту, и лучше принять очевидное, немедленное зло, чем столкнуться с гораздо большим злом позже ”.


Я много размышлял над его словами и осознаю обоснованность его точки зрения, по крайней мере, в Соединенных Штатах. Тем не менее, мой собственный аргумент тоже справедлив, или я так считаю. Возможно, разница в двух обществах, китайском и американском, в этом вопросе заключается просто в их организации. Наше общество устроено не так, как китайское. Ребенок отчитывался только перед взрослым, отвечающим за его маленький мирок, и когда он вырос, его главной преданностью по традиции по-прежнему была его семья, а не государство. Возможно, это в основном вопрос первичной лояльности, и в этом вопросе лояльности мы, американцы, действительно сбиты с толку. Мне действительно кажется противоречивым, что мы избираем представителей для разработки законов и обеспечения их соблюдения и все же снимаем с себя ответственность, когда видим, что эти законы нарушаются. Что-то не так в логике, да и в результате тоже, поскольку мы самая беззаконная из всех наций, а уровень индивидуальных преступлений у нас невероятно высок. Это, как сказал король Сиама, “загадка”.


Ферма Грин Хиллс


“Пожалуйста, ” сказала мне моя младшая дочь этим утром, “ пойдем со мной”.


Должна я или не должна? Пытаясь быть хорошей американской матерью, как часто я задавала себе вопрос. Какой именно смысл родителям отступать, чтобы ребенок мог быть независимым? В Китае родителю всегда были рады, родитель всегда шел навстречу. Ей шестнадцать, этому ребенку, и она близка к окончанию средней школы. Она хочет быть воспитательницей в детском саду, и она совершенно самостоятельно решила, что пойдет в нашу государственную школьную систему, и поэтому Государственный педагогический колледж - это место для нее на следующий год, после окончания средней школы. Формальности были завершены, многие бумаги подписаны, на вопросы даны ответы, и сегодня был день собеседования.


“Пожалуйста”, - снова сказала она.


“Ты уверен, что хочешь меня?” Спросил я.


“Ты мог бы посидеть снаружи”, - сказала она.


Итак, я пришел, и вот я снаружи. То есть я сижу в большой приятной комнате, приемном зале колледжа, в удобном кресле, один, в то время как моя дочь проходит собеседование где-то в недрах здания. Она смело ушла с группой молодых женщин, выглядя серьезной и независимой, хотя она маленькая девочка, с очень голубыми глазами под темно-каштановыми волосами. Я наблюдаю за людьми, которые приходят и уходят, пока я жду, времяпрепровождение, которое мне всегда нравится. Тем временем я размышляю о течении жизни. Эта моя дочь, которую я отчетливо помню такой, какой она была, когда я впервые увидел ее, - миниатюрное создание, совершенное в деталях, с теми же огромными голубыми глазами, уже обрамленными черной каймой, но такая маленькая, что она удобно помещалась на сгибе моей руки, - теперь стала молодой женщиной со своим умом. Она отказалась от значительной части предлагаемого ей образования, как, похоже, и большинство американских детей, и пока она не перешла в среднюю школу, я не знала, злиться мне на нее или на ее учителей. Почему, о, почему обучение нельзя сделать более захватывающим, более полезным? Я был раздражен ею учителя, когда она тащилась домой из школы, усталая и бледная от слишком долгого пребывания на солнце, и все же со стопкой книг под мышкой. Какое зло, воскликнула я в своем сердце, заставлять ребенка весь день сидеть на жесткой скамейке, а затем заполнять ночные часы домашней работой! Дети Европы тоже просиживают долгие часы, но им есть что показать за это, чем нашим детям. Они достигают потрясающего уровня книжного образования, они могут говорить на нескольких языках, они понимают математику и философские абстракции, но наши бедные дети заканчивают свои школьные годы с прискорбно немногими основательными знаниями. Я восстаю против пустой траты времени, вспоминая свое собственное свободное детство, быстро усвоенные уроки, а затем часы солнечного света, игр и приятной свободы. До поступления в колледж я не занимался по вечерам, за исключением одного года в школе мисс Джуэлл в Шанхае, где то, чему я научился, было не по книгам.


И я совсем не могу вспомнить, когда я научился читать. Я знаю, что в четыре года я читала вполне комфортно, потому что на свой пятый день рождения я получила в подарок маленькую книжечку под названием "Семь дней рождения маленькой Сьюзи", и я позавидовала Сьюзи за то, что у нее их семь вместо пяти. И все же мои американские дети учились читать со странными трудностями, и я потрясен количеством наших людей, мужчин и женщин, но особенно мужчин, которые читают медленно, слово за словом, и никогда не чувствуют себя комфортно при чтении и не получают от этого удовольствия, хотя целью образования должно быть сделать чтение таким же простым и непринужденным, как прослушивание голоса, ибо только когда человек действительно научится читать, он наверняка продолжит свое образование. И, исследуя причину этого медленного и болезненного чтения, я убежден, что это главным образом потому, что мы зря потратили ценность алфавита. Сегодняшних детей — или, возможно, вчерашних, поскольку мои собственные, за исключением того, кого мы называем "Наш маленький постскриптум", перешли в младшие классы — учат чтению так, как если бы каждое слово было отдельной сущностью, точно так же, как китайских детей учат их идеографиям, или иероглифам, из которых пять тысяч нужно выучить отдельно, прежде чем кто-то научится читать, и по этой причине китайцам требуется на два года больше, чем нам с нашим алфавитом, чтобы завершить ту же работу. У корейцев алфавит еще более компактный, чем у нас, и они пользовались этим до тех пор, пока японские завоеватели не сделали японский языком обучения в школах, а японский язык ничуть не лучше китайского для обучения чтению. Но английский - непревзойденный язык, и алфавит, каждая буква которого имеет свои собственные звуки, является ключом, однако в этом поколении учителя выбросили ключ. Я бунтую, говорю я, хотя очень мало пользы приносит бунт непрофессионала против профессионала, и это доминирование профессионала является слабостью нашей цивилизации, поскольку профессионал не имеет полного представления о людях и культуре, и мы только мечемся туда-сюда то одним профессиональным мнением, то другим.


Когда появился наш постскриптум "маленькое немецкое дитя войны", я тайно учил ее дома читать, но я знал, что лучше не упоминать об этом за границей. Ее учительница, кстати, превосходная, сказала мне на днях, что наш ребенок, хотя и учится только во втором классе, читает книги пятого класса и не нуждается ни в какой помощи. Я улыбнулся и сдержал свой совет. Конечно, она умеет читать, и знаю, что ей это нравится. Она училась так же, как учился я, легко и неосознанно, потому что я дал ей ключ к чтению, как моя мать дала его мне, научив ее пользоваться алфавитом.


Но после получения образования можно написать много книг. Экзамены, зачеты, оценки, конкуренция - все это препятствия на пути к истинному обучению. Будь я снова молод — сколько бы я сделал, если бы снова был молодым и в моей собственной стране! Я бы создал школу, где дети могли бы получать удовольствие от учебы, как от свежего молока. Они пьют, потому что хотят пить, а дети всегда жаждут учиться, но они не знают об этом. А в школах источники обучения загрязнены напряжением, тревогами, спортивными соревнованиями, стыдом и страхом низкого маркс, и неудивительно, что мы не книголюбивый народ. Нас приучили ненавидеть книги и, следовательно, презирать, с примесью личного сожаления, образованного человека за то, что он интеллектуал. Обязательное образование? Я сомневаюсь в мудрости этого, и, конечно, использование слова "принуждение" неразумно. Образование - да, но не эта колбасная фабрика, не этот бункер, в который всех наших детей бросают в возрасте шести лет и из которого они выходят, слишком многие из них, в ошеломленном замешательстве, где-то по пути, как отходы или массовый продукт.


Образование? Сейчас субботнее утро, после завтрака, священный час для домашней работы — поработать перед игрой и так далее. Но Расти, легкомысленная вдова кокер-спаниеля, по глупости забыла вовремя добраться до питомника, чтобы родить свою нынешнюю партию беспородных щенков, и с жадностью ждала у кухонной двери утренней трапезы - ее обогнала природа. Вместо того, чтобы благоразумно удалиться, она продолжала ждать, но щенки этого не сделали, и мой второй сын, шестифутовый подросток, открыл ей дверь. Увидев ее бедственное положение, он немедленно бросился к ней на помощь. Свежая солома в питомнике, миска с теплым молоком, выстланная одеялом корзинка для щенков, дрожащих на сыром январском воздухе, а затем и сама Расти, нежно перенесенная на руках в сухой удобный питомник, — все это, я уверена, заняло большую часть учебного часа. Конечно, ему придется это придумать, но тем временем, поглощенный жизнью, он учится. Осмелюсь предположить, что в следующие несколько дней он прочитает больше, чем за месяц. Он захочет знать. И, вероятно, в результате он провалит тест по химии в понедельник. И его учитель будет жаловаться. ирония в том, что я тоже могу ей посочувствовать. Трудно учить мальчика, который не сделал домашнее задание, особенно очаровательного мальчика, которого любишь, и особенно если ты учитель с совестью.


Частью домашнего воспитания детей, безусловно, были многочисленные гости из-за рубежа, которые приезжали в наш дом, и их слишком много, чтобы называть по именам, и многие из них приезжали снова и снова, пока наш дом не стал казаться связанным с другими странами мира воспоминаниями об известных и неизвестных друзьях, их лицах, их голосах, их письмах. В этот момент я вспоминаю инцидент во время войны, фактически перед Перл-Харбором. Я написал несколько статей, довольно сильных, против японского милитаризма, и я, конечно, знал, что они достигли Японии. Но Япония находилась на другом конце света, отрезанная от меня, как я себе представлял, тем, что произошло. И все же вот история.


Однажды холодной зимней ночью мы сидели у камина в гостиной нашего дома. На земле лежал снег, глубокий и непаханый. Никто не мог войти, никто не мог выйти. Это был чудесный день, падал снег, дул ветер, дети играли на улице, пока наполовину не замерзли, а вечером, после их ужина, мы ели попкорн, прежде чем они отправились спать. Они были искупаны, им читали, и они были укутаны в свои уютные одеяла, а мы с отцом устроились с книгами перед камином, когда внезапно зазвонил телефон. Я неохотно ответила, гадая, кто из соседей мог звонить, и сообщила оператору свое имя. Затем я услышала, как она взволнованно сказала: “Подождите, пожалуйста, звонят из Токио!”


Токио? Но как в Токио оказался мой незарегистрированный личный номер?


“Подожди”, - сказала я и позвонила своему мужу. “Ты возьмешь это для меня?” Сказала я.


Я почувствовал странный, непривычный страх. Мог ли Токио вот так дотянуться до меня через море и забрать меня из моего дома на далеком склоне холма, в моей собственной стране, да еще и в темноте зимней ночи? И по какой причине?


Он взял трубку у меня из рук и послушал. Затем он рассмеялся. “Это всего лишь газета — ”Майничи", - сказал он. “Они хотят пожелать вам счастливого Нового года и задать вам несколько вопросов”.


Значит, мне не нужно бояться? Но все же я боялся, немного. Тем не менее, я взял у него трубку и почти сразу услышал, как назвали мое имя и очень японский голос пожелал мне счастливого Нового года, как будто Япония не нападала на Китай, а затем посыпались вопросы. Они были обычными. Что вы думаете о японской литературе? Какая у вас следующая книга? У вас есть для нас какое-нибудь сообщение, пожалуйста? А, содеска! Большое вам спасибо. До свидания. Точно так, как будто никакой войны не было! Я повесил трубку, чувствуя себя ошеломленным, и вернулся в свое кресло у камина. Нет, я остановился по дороге и выглянул в окно. Снег все еще падал. Я мог видеть это по яркому свету снегоочистителя, который только что свернул на нашу полосу с дороги и выбросил в темноту огромные облака белой пены. Вокруг нас были мили белой сельской местности, мили равнин, долин и гор, а за ними мили океана между этим домом и Японией, и все же Токио преодолел их все и нашел меня! И голос был дружелюбным, хотя нации находились в состоянии войны! Где-то была мораль, но я оставил ее в покое. Для меня фактом было просто то, что я не мог убежать ни от одного из моих нескольких миров.


И так посетители продолжали на протяжении многих лет приходить, уходить и приходить снова, лица, голоса, письма. Джеймс Йен, великий простодушный китаец, однажды пробыл у нас достаточно долго, чтобы мы вместе написали небольшую книгу под названием "Расскажи людям", составленную из его собственных слов, сказанных мне, когда я слушал, и рассказывающую о его работе в области массового образования в его собственной стране. Много лет он продолжал это, и теперь он в изгнании, но его методы используются коммунистами в их усилиях быстро сделать людей грамотными. И эта маленькая книга, по его словам, распространилась по всей Азии, где другие народы хотят научиться читать, потому что чтение - это ключ к обучению, а у них никогда не было ключа. Племянницы Неру приезжали к нам летом, когда мадам Пандит была в Индии, и они учились здесь в школе, и мы научились любить красивых, добросердечных девочек. Сейчас они женаты, и у всех, кроме самого младшего, есть дети. Я помню ту, самую младшую, потому что иногда, когда я отдыхал вечером на диване, она гладила мои ноги такими нежными умелыми движениями своих ладоней, что усталость покидала меня, и я чувствовал себя отдохнувшим даже духом. Это индийский дар, естественный в стране, где люди ходят босиком и проходят много миль, потому что должны. Удай Шанкар, индийский танцор, его жена и Ананда, их маленький сын, были нашими гостями, и они тоже были такими удивительно нежными и грациозными, что мы все зачарованно наблюдали за ними.


Мадам Пандит приезжала много раз, и память о ее величественной красоте напоминает о себе, и я особенно помню вечер того дня, когда ее брат, Джавахарлал Неру, покинул Соединенные Штаты после своего визита сюда. Мы разговаривали с ним наедине, обедали с ним, насколько могли, выдерживали его долгое, утомленное задумчивое молчание и внезапные излияния, когда какое-то замечание пробуждало в нем некоторый интерес. Глубокая привязанность между братом и сестрой была трогательной. Два одиноких человека, очевидно, поделились своими воспоминаниями, и каждому было лучше от присутствия другого. Когда он ушел, она снова осталась одна, и в нашем доме я увидел, что это было неизлечимое одиночество. Жизнь развела их обоих, как всегда разделяют великих мужчин и женщин, и поэтому они одиноки, возможно, потому, что они слишком много знают, слишком много испытали и никогда не могут сделать достаточно того, что, по их мнению, необходимо сделать, чтобы удовлетворить себя или даже других.


Жозу де Кастро из Бразилии приехал сюда после написания своей блестящей книги "География голода", и какая сила была в его сильном и сверкающем уме! Шизуэ Масуги, женщина-романист из Японии, была еще одним гостем, и Сумиэ Мисима, и Линь Ютан со своей семьей много раз на протяжении многих лет, и Ван Юнг со своим мужем Се, и Торо Мацумото, ныне учитель известной школы в Японии, а вместе с ним и его семья. Я не должен забывать Мбоно Оджике, ныне чиновника в Нигерии. Оджике, высокий веселый парень, рассказал нам много историй и очень часто заставлял нас смеяться. Его отцом был африканский вождь, у которого было десять жен, и старик, решив стать христианином, однажды в воскресенье отправился в церковь, сопровождаемый процессией всех своих жен. У двери его встретил христианский миссионер, который в ужасе воскликнул: “Но вы не можете прийти в церковь с десятью женами!”


“Почему нет?” Спросил отец Оджике. “Они все хорошие женщины!”


“Не по-христиански иметь десять жен”, - возразил миссионер. “Ты должен выбрать одну, а остальных отослать”.


Вождь удалился в тень дерева, чтобы обдумать этот вопрос, его десять жен ждали, окружив его. Как он мог отвергнуть девять хороших женщин? Он не мог быть таким жестоким. Призывая их следовать за ним, он снова отправился домой и оставил церковь и христианство.


Оджике, кстати, отправился путешествовать от имени Ассоциации Востока и Запада, создавая веселье везде, куда бы он ни отправился, гордое веселое существо, высокое и чернокожее. В какой-то город Среднего Запада, где у него было запланировано выступление, он прибыл поездом и, увидев большой отель с вывеской “Вождь”, решил, что это подходящее место для его пребывания, и поэтому вошел в вестибюль грациозной походкой пантеры из джунглей — и попросил номер.


Служащий искоса посмотрел на него. “У нас нет для вас номера”, - сказал он наконец.


“Почему бы и нет, сэр?” Спросил Оджике.


“Мы не принимаем цветных”, - сказал клерк.


Огромные глаза Оджике вспыхнули. Он выпрямился во весь свой самый высокий рост, надменный, как принц, которым он и был. “Сэр, ” величественно сказал он, “ я не цветной. Я черный!”


“Цветной” в его стране было оскорблением. “Цветными” называли людей с примесью белой крови, а в нем не было белой крови. Он не сдвинулся с места и потребовал, чтобы был вызван видный гражданин, который организовал его визит в наш офис. Последовало много телефонных разговоров, и наконец клерк, ошеломленный и заикающийся, нашел комнату, и Оджике величественно поднялся наверх, его сумки нес посыльный. На следующее утро, как он рассказал нам, когда он вышел из своей комнаты, чтобы пойти в столовую позавтракать, горничная-негритянка в коридоре упала на колени при виде него.


“О Иисус, ” лепетала она, “ Господь Иисус Христос действительно пришел!”


“Встань, женщина”, - с достоинством сказал Оджике. “Я не Иисус. Я Оджике”.


“Иисус, - настаивала она, - ты должен быть Иисусом! Они не позволили бы ни одному чернокожему мужчине спать в этом отеле, если бы он не был Иисусом, пришедшим снова”.


Страницы, на которых мне нужно записать имена мужчин, женщин и детей, которые пришли благословить наш дом и принести нам сюда мир, чтобы наши дети, куда бы они ни пошли, не увидели ни одного лица, которое показалось бы им странным, потому что такие лица - их живые детские воспоминания и одно из самых счастливых, которые у них есть. Это также было их образованием.


И если я делился своими друзьями из других миров с семьей и соседями, другие глубоко втянули меня в мой американский мир. Моей первой подругой была Гертруда Лейн, тогдашний редактор журнала The Woman's Home Companion , и она была первой американкой, которую я хорошо знал. Гертруда Баттл Лейн — я пишу ее полное имя, потому что оно ей подходило. Она приехала девушкой из маленького городка в Новой Англии, и, по ее словам, у нее была единственная цель - работать в этом журнале. Ее первой работой была девушка на побегушках, девушка в офисе, самая низкая из возможных, по ее словам, и на побегушках у всех. И с этого места она поднялась благодаря своим способностям стать редактором и самой высокооплачиваемой женщиной в Соединенных Штатах. Она любила рассказывать об этом не только потому, что это была ее история, но и потому, что это была американская история, потому что где это могло произойти, кроме как в нашей стране? Она была немолода, когда я впервые узнал ее, ее волосы были седыми, ее лицо и фигура уже не молоды, но ее дух был бесстрашен. Она любила хорошие разговоры и вкусную еду, и у нее была проницательная мудрость, не интеллектуальная, а практичная и здравая. Мы часто встречались за ланчем, и было характерно, что она выбирала тихие дорогие заведения и обдумывала меню. И у меня были приятные визиты в ее загородный дом и с ее друзьями.


Я познакомился с Дороти Кэнфилд Фишер и тоже посетил ее, и через нее мне открылась другая американская жизнь, причем в самом американском доме, который когда-либо был построен, основанном почти два столетия назад и до сих пор поддерживаемом в том же городе в штате Вермонт. Странным печальным образом мои миры встретились снова через Дороти Кэнфилд, потому что она потеряла своего сына на Филиппинах во время войны, храброго молодого врача, который отдал свою жизнь за своих соотечественников-американцев, когда отправился спасать американские войска. Для установки памятника ему его родители привезли в эту страну молодого филиппинского врача и его жену, тоже врача, которые были лучшими друзьями сына, пока он был с ними, и родители дали этим двоим возможность учиться в аспирантуре, что позволило им вернуться на родину и открыть собственную больницу.


Так мои миры встречаются снова и снова, пока несколько не сольются в один. Оскар Хаммерштейн и его жена Дороти, граждане мира, наши друзья и соседи, стояли рядом со мной в работе для Welcome House, и не только они, но и другие, столь же стойкие здесь, в нашем собственном сообществе. Джеймс Миченер, тоже друг и сосед, снова гражданин мира по духу и по поступкам, и другие, кто никогда не покидал этот американский мир и все же имел сердца столь же широкие, как земной шар, и такие же свободные умы, те, кто был со мной в работе для Welcome House, являются моими друзьями. А теперь, я полагаю, пришло время рассказать о Welcome House, ибо дети Welcome House действительно объединяют мои миры в один.


Все это началось однажды на Рождество, и я уже рассказывал эту историю под названием “В гостинице нет места”, а здесь я сведу годы к нескольким страницам.


Я никогда, я полагаю, добровольно не брался за работу вне моего дома и моей работы, которая заключается в написании романов. Я не унаследовал крови крестоносцев и не люблю публичности со страстью, которую с таким же успехом можно назвать ненавистью, ибо так оно и есть. Когда я брался за дело, не имеющее ничего общего с домом или моим писательством, это всегда происходило с неохотой и только после периода отчаянных поисков кого-то другого, кого угодно другого, для его выполнения. Конечно, у меня и в мыслях не было открывать агентство по усыновлению детей в Соединенных Штатах, и это после того, как мне исполнилось пятьдесят лет. Тем не менее, это именно то, что я сделал.


Я уже давно перестала думать об агентствах по усыновлению. Мои собственные дети были почти взрослыми, и мои интересы относились к их возрастной группе. И вдруг одним холодным декабрьским днем, когда в нашем доме все кипело из-за приближающегося Рождества и длинноногих мальчиков и девочек с их лыжами, танцами и великолепной мешаниной из рождественских подарков и венков из остролиста, почтальон принес мне письмо специальной доставкой из агентства по усыновлению детей из дальнего зарубежья, в котором спрашивалось, могу ли я помочь им пристроить на усыновление маленького ребенка, сына белой матери-американки и отец из Восточной Индии, но отвергнутый обеими семьями по обе стороны земного шара. Не спрашивайте, почему отвергают ребенка, потому что я не могу этого понять, какова бы ни была причина. По их словам, работники агентства исчерпали все возможности во всех Соединенных Штатах, и они даже пытались пристроить его в Индию, но он никому не был нужен. Они приложили его фотографию. Я посмотрела в печальное личико одинокого ребенка, и счастливый мир, в котором я жила, исчез. То, что я увидела, было сотнями таких маленьких лиц, как у него, в Индии, сотнями и тысячи молодых мужчин и женщин, рожденных от белого мужчины и индианки, не желанных ни тем, ни другим и поэтому потерянных, ибо нежеланный ребенок - это всегда потерянный ребенок. Но этот маленький мальчик был американцем, родился здесь, в моей родной стране, и для меня было невыносимо, что он потерялся здесь, как потерялся бы в Индии. Я поспешил к телефону и позвонил каждому своему другу, который был индийцем или частично индийцем, а также всем, кого я знал, кто был в Индии и мог знать других индийцев, и снова и снова я рассказывал историю ребенка. Он по-прежнему никому не был нужен. В письме агентства говорилось: “Если мы не сможем поместить его к первому января, то, к сожалению, нам придется навсегда поместить его в негритянский сиротский приют, где ему не место, потому что, конечно, он белый с обеих сторон. У нас нет предубеждения против негров, но мы неохотно перекладываем на плечи какого-либо ребенка бремя предрассудков, которое они несут и от которого он мог бы быть избавлен ”.


Да, я понимал это. Я поспешно собрал свою семью вокруг себя и рассказал им эту историю. Что нам делать? Не было ни одного несогласного голоса, от отца до младшей дочери. Все они сказали: “Приведите его сюда. Если мы не сможем найти для него лучшего места, мы оставим его”.


Получив разрешение, я позвонил в агентство. Вскоре после Рождества, в темноте зимней ночи, маленький смуглый мальчик оказался у меня на руках, в его огромных карих глазах был тихий ужас, и он был совершенно безмолвен, потому что его большой палец постоянно был засунут в рот. Люди, которые принесли его, снова ушли, и я отнесла его наверх, в приготовленную нами кроватку, и уложила его спать. Он почти не спал той ночью, и я тоже. Он не плакал громко, но время от времени он плакал тихим голосом, подавленным страхом, и тогда я держала его, пока он не заснул.


Каким бы поразительным ни было это пришествие, пришло еще одно, и в том же месяце. Друг написал мне, что в одной городской больнице должен был родиться маленький ребенок-наполовину китаец. Ребенку некуда было идти, потому что отец-китаец, уже женатый, не смог признать его и вернулся в Китай, а у матери-американки не было возможности удержать его. Можно ли было приютить ребенка у меня, пока я не найду для него какую-нибудь семью? Местное агентство по усыновлению не могло принять его. К этому моменту я чувствовала, что нахожусь под каким-то руководством, которого не понимаю. Моя семья сказала: “С таким же успехом у нас может быть еще один”, и вот холодным январским днем мы привезли домой из больницы большого города девятидневного мальчика, буквально голого, потому что взяли с собой одежду, чтобы надеть на него. И он тоже начал жить с нами.


Мы все вместе заботились о наших малышах, за исключением ночей, когда за них отвечала я, и мы все разделяли радость, видя, как они растут сильными и счастливыми. Маленький американо-китаец никогда не знал ничего, кроме любви, и он процветал с самого начала, но маленького американца из Ост-Индии пришлось убедить поверить, что мы его любим. Однако это не заняло много времени. Проходили месяцы, и наша семья много думала. Если было эти двое детей, должно быть много других. Я начал наводить справки в агентствах по усыновлению детей и действительно обнаружил, что американский ребенок азиатского или частично азиатского происхождения был их самой большой проблемой, даже большей, чем негритянский ребенок. Многие агентства вообще не принимали их, считая, что их принятие невозможно. Что с ними стало потом? Никто не знал. Здесь, в Соединенных Штатах, ребенка легче потерять, чем в странах, где все еще преобладает система большой семьи.


Я отчитался перед своей семьей. За нашими двумя младенцами стояли, возможно, сотни других. Должны ли мы были ничего с ними не делать? Теперь у меня была особая забота. Возможно, никто не может любить свою страну так логично и глубоко, как человек, который прожил вдали от нее много лет и возвращается с горячим патриотизмом. Мне было невыносимо видеть в своей стране то же зло, которое я видел в других. То есть мне было невыносимо думать, что эти прекрасные дети не могли найти приемных семей из-за их смешанного происхождения. Я бы не поверил в это. Работа заключалась просто в том, чтобы найти для них родителей.


И все же предположим, что я не смог бы? Сотни агентств пытались и потерпели неудачу. Я не мог забрать всех детей, это было очевидно. Кроме того, как я напомнила нашим взрослым детям, мы с их отцом были слишком стары, чтобы заводить еще одну семью с малышами. Эти маленькие американо-азиаты нуждались в особой любви и заботе на протяжении многих лет, а мы были уже не молоды. Мы должны планировать здоровое будущее. Тогда я спросила себя — почему бы тогда не найти молодых родителей в нашем собственном сообществе для наших двух американо-азиатских малышей, и пусть они будут домашним центром, пока мы помогаем как бабушки и дедушки? И почему бы не планировать для всех таких детей, пока другие агентства не убедятся, что их можно “усыновить”? В нашем сообществе много щедрых и добрых людей, и, возможно, они помогли бы. Однажды вечером я пригласил наших ведущих мужчин и женщин обсудить план. “Если вы поддержите это вместе с нами, - сказал я, - я верю, что мы сможем сделать что-то действительно полезное не только для этой, в конце концов, довольно небольшой группы американских детей, но и для нашей нации. Коммунистическая пропаганда в Азии утверждает, что мы, американцы, презираем людей с азиатской кровью. Но мы покажем им, что заботимся о них точно так же, как заботимся обо всех ”.


Человек, который держит наш универсальный магазин, говорил от имени всех. Он был крупным голландцем из Пенсильвании, нашим старейшим гражданином, самым уважаемым и влиятельным. Он сказал: “Мы не просто будем хотеть, мы будем гордиться тем, что у нас будет ребенок”.


Так появился Welcome House, Incorporated. С годами он вырос и собрал много детей. Несколько человек постоянно живут в нашем сообществе, созданном в двух семьях до того, как начались усыновления, но остальные, младенцы, теперь передаются приемным родителям. Потому что есть много родителей, которые хотят иметь американских детей азиатской крови. Некоторые из этих родителей - белые американцы, некоторые азиаты, некоторые частично азиаты. Все они - люди с необычным происхождением, преимуществами в понимании, образовании и опыте. Мы особенно заботимся о наших родителях. Они должны хотеть наших детей такими, какие они есть, они должны ценить азиатское наследие и быть в состоянии научить ребенка ценить его. Однажды будущая мать, глядя на прелестную маленькую девочку, которой японская мать подарила азиатские глаза, спросила меня: “Будут ли ее глаза больше раскосеть, когда она станет старше?” Мое сердце ожесточилось. Этой женщине не дали бы одного из наших детей. Она должна была думать, что раскосые глаза красивы, а если нет, значит, она не та, кто ей нужен. Многие люди действительно считают такие глаза красивыми. Наконец-то у нас есть список ожидающих родителей, которые хотят наших детей. И когда они будут одобрены, наши дети обязательно пойдут с ними в их сообщества и проложат свой путь. Ибо кровь азиата придает мягкое очарование американскому ребенку, и этого факта нельзя отрицать.


Работа была нелегкой. Стоило ли за нее браться? Да, и по многим причинам. Для меня было глубоким удовлетворением найти великодушных американцев с широким сердцем, которые помогают находить детей, помогают поддерживать их и помогают пристроить их к хорошим приемным родителям и таким образом обеспечить им хорошую жизнь. Это тоже стоило того, чтобы открыть для себя американцев разного калибра, узколобых, предубежденных, мужчин и женщин, недостойных того великого имени, которое они носят, неамериканских американцев. Я считаю, что знать эти так же полезно, как и другие. Не все люди даже в нашем сообществе являются правильными американцами — такими, которыми я могу гордиться перед всем миром.


И я надеюсь, что я не слишком эгоистичен, находя утешение в детях для себя. Ночью, в одинокие часы перед рассветом, когда, проснувшись, я обнаруживаю, что мой своевольный ум размышляет о проблемах мира и особенно о наших американских проблемах, которые кажутся все более серьезными, я ловлю себя на том, что думаю обо всех детях нашего Дома Welcome House, каждый из которых теперь принадлежит к американской семье, любящей и обожаемой, и я напоминаю себе, что тысячи людей, может быть, миллионы людей в Азии тоже знают о них. Когда я пишу эти самые слова, меня остановил телефонный звонок, и когда я ответил на него, я услышал голос человека из Индокитая, вьетнамца, который регулярно вещает в своей стране против коммунизма и за демократию, и он задал мне знакомый вопрос. “Могу я приехать и посетить Welcome House? Я хочу знать все об этих детях, о том, как их усыновляют в американские семьи, чтобы я мог рассказать об этом своим соотечественникам. Это то, что они должны знать о Соединенных Штатах”.


“Приходите”, - сказал я, как говорю всегда. “Мы рады рассказать вам все”.


Да, и Welcome House тоже заслуживает внимания, не только из-за того, что он делает сейчас, но и из-за того, что он доказывает другим агентствам по усыновлению, что ни один ребенок не является “неподходящим”, если они находят родителей, которые хотят именно этого ребенка. У каждого ребенка, родившегося в Соединенных Штатах Америки, есть родители.


Ферма Грин Хиллс


В настоящее время здесь, в нашей стране, с нами много изгнанников. Раньше я достаточно часто видел изгнанников в моем китайском мире, но они были белыми людьми, которые никогда не могли вернуться домой. Иногда это была их собственная вина. Они женились на китаянках или родили от них детей, и маленькие создания, которых они создали, возможно, непреднамеренно, оказали на них такое влияние, что они оставались, пока не стало слишком поздно покидать их. Чаще всего они были изгнанниками просто потому, что не могли наслаждаться жизнью в маленьких американских городках и на фермах, где родились. Их захватила магия Азии, необъяснимое богатство древней жизни, легкость и свобода принадлежности ниоткуда, и они не могли вернуться в тесный круг семьи и друзей, которые никогда не смогли бы понять магию.


Сегодня я вижу других изгнанников, китайцев здесь, в Соединенных Штатах, которые не осмеливаются вернуться на свою землю, потому что они посвятили себя борьбе с коммунистами и теперь опасаются за свои жизни, если вернутся домой. Мне интересно посмотреть, как состояние изгнания влияет на этих людей, которых я знаю столько лет, как знаменитых, так и неизвестных, как богатых, так и бедных. Некоторые китайские изгнанники очень богаты. Они подготовились к этому дню, отложив в американских банках состояние, достаточное для того, чтобы продержаться всю свою жизнь. Они живут здесь почти так же, как в Китае, в комфортабельных домах или квартирах, но за ними ухаживают американские слуги и к ним прислушиваются американцы, которые им сочувствуют. Дамы играют в маджонг в Нью-Йорке, как и в Шанхае, весь день и большую часть ночи, засыпая рано утром, чтобы проснуться и поиграть снова. Они приглашают друг друга в качестве гостей, путешествуя в элегантных автомобилях с шоферами-неграми. Их нечасто можно увидеть на публике, и их круг - это они сами и американцы, которые им подчиняются.


Другие - известные ученые и писатели, изгнанные, потому что они конфуцианцы в эпоху, которая отвергает учение Конфуция. Они живут в городах в маленьких квартирах, их жены выполняют домашнюю работу, и им трудно. “В Китае у меня было трое слуг”, - сказала мне на днях такая китаянка. “Здесь я не могу позволить себе ни одного. Мне жаль американских женщин, рабынь домашней работы! Жизнь здесь, в Америке, слишком трудна”.


Да, китайскому изгнаннику тяжело. В его собственной стране ученый и интеллектуал пользовался почетом. Здесь не так много чести для ученого, как для успешного боксера-призера, футболиста, певца или кинозвезды. А изгнанник, который является ученым, часто имеет свои принципы. Он примет в качестве своих друзей только тех американцев, которые верят так же, как он. Традиционно китайский ученый был администратором имперского правительства, и сегодня он рассуждает, хотя и ошибочно, что тот, кто не за Чан Кайши, безусловно за Мао Цзэдуна. Скажите ему, что можно отвергнуть оба в равной степени, и он не сможет вам поверить — или не поверит. В его ограниченном мире, поскольку он также не принимает американцев, этот изгнанник становится ожесточенным и раздражительным. “Он может быть очень подлым”, - однажды сказал великий китайский писатель Лау Шоу, и тогда я не знал, что он имел в виду.


Но в наши дни сам Лау Шоу, я полагаю, в некотором роде изгнанник, живущий в Пекине и говорящий то, что ему велят говорить, и пишущий то, что ему велят писать. Иногда я вижу цитаты из его статей и рассказов. Я слышу эхо и восхищаюсь его послушанием. Но я знаю, что у него есть компенсация. Он в Пекине, он в Китае, и его сердце свободно. Он не был счастлив здесь, в Соединенных Штатах, в качестве гостя, ибо ничто не могло рассеять тень изгнания с него. Однажды, когда он приехал провести с нами выходные, случилось так, что мы пригласили толпу раненые ветераны из госпиталя Вэлли Фордж на вечеринку в наш большой амбар. Это были трагические молодые люди, солдаты, которых на войне наполовину разорвало на куски минами-ловушками и ручными гранатами. Их лица были практически стерты, и пластический хирург пытался восстановить их по крупицам. Наша вечеринка была первым разом, когда они были вдали от больницы, и ответственный офицер предупредил нас, чтобы мы не были шокированы. Я пыталась объяснить детям, но объяснение было почти невозможным. К счастью, у нашего кокер-спаниеля был помет щенков в их лучшем и наиболее привлекательном возрасте, в шесть недель, с открытыми глазами и начинающим проявляться озорством. Я на несколько минут опоздала на вечеринку и из дома увидела, как подъезжают универсалы Красного Креста с мужчинами. Дети уже были в сарае. Я собралась с духом, страшась следующих часов, а затем перешла на роль хозяйки.


Мне не нужно было бояться. С безошибочным инстинктом дети взяли корзину со щенками с собой в сарай, и Расти, мать, и Сильвер, отец, тогда еще живые, пошли с ними. Когда я вошел в сарай, то услышал смех, громкий самозабвенный смех играющих молодых мужчин и детей, а то, с чем они играли, было щенками, и щенки показывали себя лучше всех и забавнее всего. Мужчины забыли свои лица, забыли на мгновение о войне. Дома они снова стали мальчиками, и дети, гордясь щенками, забыли, что у мальчиков нет лиц. Они все смеялись, смеялись над щенками. Вечер прошел с оглушительным успехом.


Однако, что я действительно хотел рассказать об этой истории, так это то, что Лау Шоу тоже уже был там. Я попросил его поговорить с мужчинами и представил его после обильного угощения, объяснив, что он величайший писатель Китая. Я понятия не имел, что он скажет. Лау Шоу действительно очень старомодный китаец. Будь его воля, я уверен, что он хотел бы жить в Китае пятьсот лет назад. Он чувствительный человек, возможно, чересчур искушенный, инстинктивно избегающий всего болезненного, даже в разговоре. Что тогда он сказал бы этим жалким молодым людям?


Он встал, застенчивый, как всегда, он постоял перед ними мгновение, и я мог видеть, что его глаза были закрыты. Затем он начал говорить своим глубоким нежным голосом. О чем он говорил? О боксе с тенью в старом Пекине, если вам угодно, безусловно, настолько чуждая тема, насколько можно себе представить! Я сомневаюсь, слышал ли кто-нибудь из этих молодых американцев когда-либо о боксе с тенью. Конечно, Лау Шоу знал это, и поэтому он продолжил объяснять искусство, его значение, его историю, его историческое значение, все самым простым и очаровательным образом, а затем без малейшее смущение он сам проиллюстрировал свое выступление, превратив движения боксера с тенью в своего рода формальный танец, набор стилизованных движений. Я хорошо знал предмет, я часто смотрел "Бой с тенью" в китайских кинотеатрах, но я был очарован. И, оглядевшись вокруг, я увидел, что мужчины тоже были очарованы, постигая, возможно, даже не зная, что именно они постигли, но очарованные и унесенные в другой мир, которого они никогда не видели. Когда Лау Шоу закончила, наступила тишина, глубокий вздох, а затем бурные аплодисменты. И это то, что я подразумеваю под человеческим пониманием.


Я снова услышал, как Лау Шоу использует ту же магию, на этот раз в Нью-Йорке, перед искушенной городской аудиторией. Это было на собрании Ассоциации Востока и Запада, и он очень неохотно выступал. Он питал отвращение к любой публичности, ненавидел быть известным, с опаской относился к политике, политическим вопросам и дискуссиям. Он сделал такое же колебание, прежде чем заговорить, а затем произнес восхитительную речь, в точности как он мог бы сделать в Пекине. Тема? “Сверчки, воздушные змеи и пекинесы и их значение в китайской жизни”, и аудитория была в восторге.


Такое нежное создание, как Лау Шоу, конечно, снова и снова обманывалось жестокосердными людьми в Соединенных Штатах, как и в других местах. Однажды за время своего одинокого существования в Нью-Йорке он подружился с человеком, который заявлял, что восхищается им, и примерно через месяц знакомства этот человек, казавшийся умным и хорошо информированным, и поэтому пользовавшийся доверием Лау Шоу, попросил двадцатичетырехчасовой ссуды в размере ста долларов. Это было пособие Лау Шоу за месяц, но по китайской традиции, которая не отказывает другу, он передал эту сумму американцу, который больше никогда не появлялся. Стыдно признаться, что этот великий китайский человек пережил несколько подобных событий. Мы, американцы, не знаем, как часто таким образом совершаются преступления против гостей в нашей стране. Если бы мы знали, мы бы так много не болтали о том, как нас обманывают, когда мы выезжаем за границу.


Несомненно, революция в Китае оказала катастрофическое воздействие на китайских ученых и интеллектуалов, и ни один из них не выполнил своего раннего обещания. Даже великие книги Ху Ши, столь блестяще начатые, так и не были закончены. И все же причина, если не вина, в этом частично лежит и на нас, которые принадлежат Западу. Как я уже говорил, Ху Ши и Чэнь Ту-сю, два лидера литературной революции в Китае — а необходимо помнить, что в революциях лидерами всегда были ученые и интеллектуалы, — рано связали себя с Западом. Чэнь Ту-сю, действительно, даже атаковал конфуцианство как отрицание прав человека, а Ху Ши в те дни утверждал, что культуру Запада нельзя считать материалистической только потому, что она облегчает жизнь. Оба заявили о том, что выступают за прямое принятие западных обычаев.


И все же литературная революция, столь блестяще начатая этими двумя молодыми людьми, не достигла своей цели - охватить людей, поскольку Первая мировая война выявила глубокие недостатки западной цивилизации. Война потрясла их как азиатов, для которых цивилизация означала универсальный гуманизм, неизбежным плодом которого был мир. После войны жизненная сила, даже свирепость русской революции привлекла пылкую натуру Чэнь Ту-сю, ибо, рассуждал он, если насилие является секретом власти в современном мире, тогда выбирайте самые жестокие средства для намеченной цели. Он стал основателем и лидером коммунистической партии Китая. Ху Ши, человек с другим характером, навсегда оставил свою работу незаконченной и удалился в жизнь ученого и космополита.


Никто не склонен обвинять. Автор глубоко страдает от несправедливости и горестей того времени. Также неизбежно, что в одиночестве изгнания — боюсь, многие китайцы никогда больше не увидят свою родину, они слишком стары, и они это знают — они остро чувствуют безразличие своих американских соседей, а иногда даже своих американских друзей, и они не могут любить Америку. Поэтому мы должны помнить о них и проявлять к ним полное уважение, ибо их присутствие оказывает нам честь.


В те годы, когда моя личная жизнь была поглощена домом и растущей семьей, я в то же время узнавал о своем собственном народе. Жизнь в Китае и с китайцами многому научила меня о людях, поскольку в древних странах человечность и человеческие отношения были первостепенной заботой. Знать, что чувствует человек, было для моих китайских друзей важнее всего остального о нем, потому что, пока один не узнает, что чувствует другой, дружба не может быть установлена, и даже бизнес не может вестись с взаимной выгодой. Я применил это образование и его навыки к тем, кто окружал меня в моей новой жизни, к соседям и знакомым, а также к случайным контактам в повседневной жизни. Чтобы я мог узнать больше, я путешествовал по различным частям страны, чтобы увидеть контрасты между Севером и Югом, Востоком и Западом, контрасты гораздо более разительные, чем их географические аналоги в Китае или даже в любой другой стране, которую я когда-либо видел.


Я начал узнавать своих соотечественников-американцев такими, какие они есть, - щедрыми, импульсивными, эмоциональными людьми, неустойчивыми не только от природы, но и от окружающей среды. Эта среда является как исторической, так и современной. Мы так быстро перешли от культуры первопроходцев и сельской местности к индустриализму и вытекающему из него урбанизму, что мы все еще разделены между двумя основными типами цивилизации. Наша политическая система также способствовала и даже частично вызвала нестабильность нашей жизни. Каждые четыре года в нашем центральном правительстве происходит полный переворот, или на наименьшие усилия по перевороту, вмешательство в местную политику, короткий срок полномочий не только крупных чиновников? но и для меньших миров это делает невозможным развитие устойчивой политики и принципов. Чувство спешки пронизывает нашу повседневную жизнь, порожденное необходимостью действовать, прежде чем снова начнутся перемены, и это пронизывает наше мышление. Предохранительные клапаны английских демократических процедур, посредством которых правительство остается до тех пор, пока народ его не свергнет, не принадлежат нам. Хорошие или плохие, определенные люди могут рассчитывать на то, что останутся на своем посту в течение определенного количества лет, чтобы творить добро или зло или вообще ничего не делать. И все же, каким бы благотворным ни было добро, оно может быть непостоянным, ибо через четыре или восемь лет, редко больше, весь режим будет нарушен или может быть нарушен. Этому, больше, чем какой-либо другой причине, я начал приписывать поверхностность американской жизни и мышления. Мы живем изо дня в день, не имея возможности планировать на долгие годы вперед, чтобы новое правительство не привело к далеко идущим изменениям. Я не могу достаточно подчеркнуть катастрофическое воздействие на жизнь нашего народа постоянной политической неопределенности, особенно когда в дополнение к этому у нас есть тяжелая задача объединения населения, прибывшего из стольких разных частей света, и так быстро, что не было времени создать настоящий союз, который можно найти не столько в политической организации, сколько в глубоких человеческих корнях традиций и обычаев, развивающихся в течение долгой совместной жизни.


Размышляя таким образом, в 1941 году я начал беспокоиться за будущее американцев. Я очень хорошо знал, что в конце войны мы будем на стороне победителей и, несомненно, также самыми сильными среди победителей, и поэтому народы Азии будут ожидать от нас лидерства, которого мы не сможем дать, главным образом из-за нашей собственной нестабильности, но также и из-за нашего незнания азиатских народов, их истории и их значения в послевоенном мире. Когда я говорю "важность", я имею в виду не только потенциальные возможности , но также брожение, проблемы и борьбу, в которые мы неизбежно были бы вовлечены во всем мире, но на этот раз с центром в Азии из-за совпадения Второй мировой войны с азиатской решимостью к независимой современной жизни. Как мы ни старались, мы не смогли бы снова сбежать, как после Первой мировой войны, путем вывода войск. На этот раз с Азией нужно считаться. И все же, как могли наши люди встретиться с таким будущим вместе с этими народами, когда мы ничего не знали об их прошлом? Я становился несчастным от постоянных размышлений о таких вещах, я был осведомлен о глубокой враждебности Азии против белого человека. Могли ли американцы избежать этих вихрей истории? Единственная надежда, как я пришел к пониманию, заключалась в возможности того, что мы могли бы утвердиться как отдельный народ, новый народ, который даже в мыслях не был бы союзником старых империй и колониализмов. Мы должны относиться к азиатам как к американцам, не связанным с прошлым, и нам повезло в этой возможности, поскольку мы действительно не вели активных войн в колониальных целях и не основывали никаких реальных колоний, и поскольку наш режим в Филиппины были относительно просвещенными, и было ясно, что у нас не было никакого желания даже оставаться там. То есть нам посчастливилось уже иметь большой фонд доброй воли в Азии, и особенно в Китае, на который можно опереться в будущем. Только новые и безрассудные действия могли лишить нас его. Это всегда было возможно на войне, когда многих молодых людей волей-неволей и без реальной подготовки отправляют в чужую страну. Мы испытали это в Европе во время Первой мировой войны.


Я никогда не был евангельским миссионером и действительно ненавижу это общее понятие, и все же я очень хорошо знаю, что мое миссионерское начало сформировало меня до такой степени, что я чувствую ответственность, по крайней мере, за то, что я лично могу сделать в данной ситуации, которая нуждается в исправлении. Что же тогда я мог бы сделать, спросил я себя, чтобы помочь моим соотечественникам, пусть немногим из них и даже в небольшом масштабе, узнать что-то о жизни и мыслях народов, с которыми им неизбежно придется иметь дело, как с друзьями, так и с врагами, в будущем, и это очень близко? Единственным подарком, который я привез с собой в свою страну , было знание Азии и особенно Китая и Японии, приобретенное не только за годы жизни там, но и за годы сосредоточенного изучения, путешествий и наблюдений. Верно, я писал книги. Но книги, даже бестселлеры, доходят лишь до небольшого числа всего населения нашей страны. Разве они не доходят до ведущих умов? Да, но в такой демократии, как наша, ведущие умы редко достигают места постоянного влияния. И люди, которые заседают в Конгрессе или даже в Белом доме, обычно не являются нашими ведущими умами. Они не мыслители. У них еще меньше времени на размышления или даже на вдумчивые путешествия. В условиях демократии, рассуждал я, именно люди должны быть информированы.


Но как?


В течение ряда лет мой муж был редактором журнала Asia Magazine, ежемесячника, основанного в 1917 году Уиллардом Стрейтом, тогдашним американским консулом в Пекине. Впечатленный невероятно интересной сценой, в которой он работал, Уиллард Стрейт вложил часть своего состояния в журнал, призванный информировать, развлекать и заинтересовать американскую публику, описывая в аутентичной прозе и картинках яркие и могущественные народы Азии. У меня был сентиментальный интерес к журналу, потому что там были опубликованы некоторые из моих первых работ, и я продолжал время от времени писать для него. И все же она так и не смогла найти то количество читателей, которого заслуживала. Казалось, американцев не могла заинтересовать Азия. Журнал, поддерживая высокие стандарты качества, на протяжении многих лет ежегодно терял много денег, и только богатая семья могла бы продолжать его, как продолжила миссис Стрейт после смерти мистера Стрейта и после ее брака с Леонардом Элмхирстом. За годы своего редакторства мой муж неуклонно сокращал потери, прежде всего сохраняя аутентичность, но число читателей не сильно увеличилось. Казалось, что только около пятнадцати тысяч или самое большее двадцать тысяч американцев интересовались азиатскими народами, несмотря на неизбежное будущее, маячившее впереди.


Может ли это быть правдой? Это казалось мне невозможным, и в 1941 году, когда миссис Элмхирст решила закрыть журнал, мы с мужем хотели продолжить его на некоторое время, чтобы посмотреть, можно ли увеличить этот небольшой интерес. В Соединенных Штатах не было другого журнала, в котором публиковалась бы полная и достоверная информация о жизни в Азии. В тот момент казалось безумием отказываться от последнего средства информирования наших людей и предоставления знаний, необходимых для их собственной безопасности и благополучия. Это был самый близкий к миссионерскому порыву, который у меня когда-либо был, и мой муж разделял его. Нам подарили журнал и все его активы в надежде, воодушевленной миссис Элмхирст, что его можно спасти. Достаточно сказать, что мы продолжали это делать еще пять лет, пока события после окончания войны не сделали это невозможным. На самом деле, в годы войны интерес американцев к Азии возрос, и если бы было достаточно доступной бумаги, журнал мог бы стать самоокупаемым.


За эти десять лет я также основал Ассоциацию Востока и Запада и почерпнул из нее достаточно знаний для многих книг. Даже журнал, как я мог видеть, не просветил наших людей. Они лучше учились, слушая, чем читая, и лучше всего - видя. Почему бы тогда, подумал я, не привезти к ним мужчин и женщин из Азии, которые могли бы говорить сами за себя, показать, кем они были, рассказать о своей собственной истории и цивилизации? Почему бы не разработать своего рода азиатское образование для взрослых для американских общин? Таким образом, наши люди могли бы узнать из первых рук, от граждан Азии, историю Азии, без предвзятости и убеждения. Идея была очень простой. В Соединенных Штатах было много приятных и образованных посетителей из разных стран. Особенно меня интересовали азиаты, но если были такие посетители и из Европы, почему бы не включить их тоже? Мир людей, как я рано узнал от мистера Кунга, действительно был одной семьей под небесами. Если бы среднестатистические американцы могли видеть себя частью человеческой расы, у них могло бы возникнуть любопытство, а значит, и интерес, а значит, и понимание. Это был обычный метод обучения.


Мы создали небольшую организацию, добились освобождения от налогов и хорошего списка спонсоров и начали нашу работу с ужина в честь открытия в Вашингтоне, за которым последовала большая встреча в Нью-Йорке, чтобы объяснить цель Ассоциации. Венделл Уилки произнес главную вступительную речь в Нью-Йорке, и именно там я впервые услышал, как он говорит о своем едином мире. Ху Ши, тогдашний посол Китая в Вашингтоне, тоже выступил, как и различные высокопоставленные лица из других азиатских посольств. Работа была начата. Это должно было продолжаться не на таких встречах, конечно, но мужчинами и женщины, путешествующие по всей стране, иногда в одиночку, иногда парами или группами, если они были артистками, и их задачей никогда не было заниматься политикой, а всегда быть культурными, и даже в культурном плане это было прежде всего просто, дружелюбно и ярко. Они должны были говорить о повседневной жизни в своих странах, о своих обычаях, мыслях и надеждах, иллюстрируя свои слова костюмами, картинами, музыкальными или драматическими инструментами. Мы выбрали хороших людей, не обязательно знаменитых или даже высококвалифицированных, и, действительно, я предпочел бы, чтобы это были не очень известные. Я хотел, чтобы наши среднестатистические американцы увидели здесь мужчин и женщин из Азии, похожих на них самих, учителей, студентов и технических работников, которые учатся американским методам. Одним из лучших людей, которые у нас когда-либо были, был тихий маленький профессор-индиец, приехавший сюда в свой творческий отпуск, который посетил много общин и выступал перед самыми разными группами, останавливался в американских домах и отвечал на вопросы за обеденным столом и у вечернего камина. Расходы на таких посетителей оплачивали местные группы, и я был тронут и поражен, обнаружив, что ошибался, думая, что американцам небезразлично ничего о людях Азии. Азия, это правда, не вызвала интереса как такового, но мужчина или женщина из Азии, во плоти и в их родном городе, выступающие в аудитории средней школы или с кафедры в воскресенье, остающиеся на ночь и готовящие азиатское блюдо на ужин, и помогающие мыть посуду, делающие себя человечными и дружелюбными, американцы были очень заинтересованы в нем. Интерес не был односторонним. Сами посетители возвращались с сияющими глазами в наш маленький офис Ассоциации Востока и Запада в Нью-Йорке. Они не только рассказали американцам о своих странах и их народах — и о том, как они оценили возможность сделать это, — но и узнали об американцах то, чего у них никогда не было возможности сделать раньше. По их словам, это было так непохоже на жизнь в отеле, на прогулки по улицам незнакомого города, даже очень непохоже на жизнь в университетском общежитии и сидение в аудитории. Они останавливались в американских домах, они играли с детьми, они помогали по хозяйству, они встретили реальных людей в школьном зале и ответили на тысячи вопросов. Они показали американским женщинам, как носить сари, как кореянки надевают пышные юбки и жакеты, как готовить китайскую еду; они беседовали с бизнесменами, учителями, проповедниками и рабочими. Теперь они могли бы вернуться в свои страны и рассказать своим людям, насколько дружелюбны и хороши американцы на самом деле — они действительно отличаются от политиков и чиновников.


Однажды мы даже арендовали автобус и отправили труппу молодых китайских актеров и актрис ставить пьесы об их народе, старом и новом. Их вступительное представление было дано для миссис Рузвельт и нескольких друзей в Белом доме, и там Ван Юн впервые исполнила свои замечательные роли китайских крестьян. Эта молодая актриса была звездой современного кино в Шанхае до войны, и когда напали японцы, она присоединилась к своим коллегам-артистам в организации передвижного театра, целью которого было научить крестьян сопротивлению японцам. Группа разделилась на несколько подразделений, чтобы как можно лучше осветить китайскую сельскую местность, пели и играли в импровизированных пьесах для пропаганды, а также ставили исторические пьесы. Ван Юнг и ее труппа побывали во многих провинциях Китая. В Гонконге она наконец избежала захвата японцами, переодевшись нищенкой, и хотя она была молода и хороша собой, она подготовилась к тому, что на ее коже останется вся грязь, которая, естественно, скапливается у старой нищенки, и таким образом спасла свою собственную жизнь. Благополучно покинув Китай, труппа снова играла в Малайе и Бирме, а когда она, наконец, распалась, Ван Юнгу в качестве награды разрешили посетить Соединенные Штаты. Сюда она приехала, чтобы повидаться со мной, а затем передать свои таланты Ассоциации Востока и Запада. Она была необычной современной молодой женщиной в том смысле, что, принадлежа к старой доброй семье, она также была глубоко укоренена в китайских традициях и изяществе.


Я не знаю, знала ли даже миссис Рузвельт, как точно и богато Ван Юнг изобразил китайскую крестьянку в тот вечер в величественной восточной комнате Белого дома, но я почувствовала глубокое счастье, наблюдая за этим. Наконец-то здесь, в самом сердце моей собственной страны, китаянка рассказала о своем народе. И я испытал такое же счастье несколько месяцев спустя в Новом Орлеане, куда я отправился, чтобы встретиться с труппой в ее путешествии. В этом замечательном и прекрасном городе, где старая жизнь Европы смешивается с современным миром, созданным нами, американцами, я снова увидел, как наши молодые китайцы выступают перед большой аудиторией, чтобы поставить пьесу о таком же смешении старого и нового в Китае.


Американская публика, конечно, не смогла оценить тонкие нюансы китайской пьесы, и я этого не ожидал. Но они, возможно, уловили реальность жизни и любви в конфликте между старым и новым, и эта человеческая борьба везде одинакова. Я хотел бы, чтобы мы могли продолжать выступать с нашей бродячей труппой, поскольку их работа была яркой и правдивой, но расходы на такое предприятие всегда высоки, и даже щедрые подарки от китайцев в Америке, чьи симпатии были на стороне националистов, не смогли поддержать труппу, и поэтому ее работе в конце концов пришел конец.


С помощью таких простых средств хорошие люди из Азии вошли во многие американские сообщества, и хотя я думал в первую очередь о своих соплеменниках, мне доставило удовлетворение то, что гости вернулись в Азию с новым пониманием американцев, причем очень благоприятным. Нашими посетителями “Востока и Запада” не всегда были азиаты, но иногда белые мужчины и женщины, которые обладали особыми знаниями об Азии, а иногда и о других частях света. Но Азия была моей главной заботой, естественно, потому что это была область самого глубокого американского невежества.


Почему эта самая интересная и, я надеюсь, ценная работа когда-либо закончилась? По прошествии десяти лет я действительно приостановил его деятельность, хотя для меня это тоже было образованием, поскольку оно привело меня ко многим сообществам, к самому себе и к контакту с большим количеством американцев, которых иначе я, возможно, никогда бы не встретил. На это было две причины, одна финансовая, потому что, хотя местные сообщества сами оплачивали свои расходы, растущий спрос на азиатских гостей в качестве спикеров, артистов и друзей потребовал увеличения штата сотрудников офиса, и по этому поводу я никогда не мог получить никакой помощи. Фонды жертвуют на исследования или благотворительность, а Ассоциация Востока и Запада не была ни тем, ни другим. Это был образовательный эксперимент, направленный на дружбу и взаимопонимание между народами, особенно Азии и Соединенных Штатов. В идее не было ничего особо смелого или даже очень нового, но практическое применение идеала, каким бы старым он ни был, может вызвать тревогу у людей, которые раньше не думали о такой возможности. Была и другая причина. Было слишком поздно, и поэтому я опасался еще в 1946 году, когда наш главный американский представитель объявил на конференции в Сан-Франциско в присутствии многих выдающихся азиатов, что американская политика на будущее не будет касаться независимости колониальных народов в Азии.


Каким смертельным ударом были эти слова для тех азиатских народов, которые знали нашу историю намного лучше, чем мы знали их, которые прославляли Джорджа Вашингтона, потому что он боролся за свободу своей страны от имперской власти, которые почитали Авраама Линкольна, потому что он освободил темнокожих рабов! Их надежды, их собственные идеалы нашли выражение в нашей американской Конституции и Билле о правах. И теперь, они услышали, что это принципы не для всех народов, как они предполагали, а только для американцев. Я сразу понял, что были сказаны слова о том, что ничто из того, что кто-либо может сделать сейчас, не сможет предотвратить неизбежное будущее. Китай, по крайней мере, будет потерян для нашего лидерства, а возможно, и вся Азия. Для меня было невероятно, что эти слова могли быть произнесены, что любой человек мог быть настолько невероятно наивным и неосведомленным о мире, как историческом, так и в настоящем, чтобы произнести их в такой момент в таком месте. Я был в трауре в буквальном смысле на много месяцев. Если я не носил черные одежды на своем теле, мой разум был окутан тенями, а мое сердце было опустошено. Мы закрылись Asia Magazine в 1946 году и четыре года спустя, убежденный в том, что в наш опасный век невозможно добиться взаимопонимания между людьми, я закрыл Ассоциацию Востока и Запада. Организация остается, если когда-нибудь придет время возродить ее снова, но она бездействует. И все же кое-где группы людей все еще собираются собственными усилиями под этим названием, полные решимости научиться пониманию, познакомившись с мужчинами и женщинами из Азии. Но они независимы.


Если бы я мог предвидеть странную атмосферу, которая воцарилась в моей стране с 1946 года, когда хорошие люди и истинные ученые потеряли работу и репутацию из-за своих знаний и понимания областей, которые без американского руководства перешли к коммунизму, я бы утвердился в своем решении. Ибо, хотя Ассоциация Востока и Запада никогда не посылала коммуниста или политического деятеля в какое-либо американское сообщество, все же сегодня опасно даже декларировать веру в братство народов, в равенство о расах, о необходимости человеческого понимания, об общем чувстве мира — обо всех тех принципах, в которых я был воспитан, в которые я верю и должен бесстрашно верить до самой смерти. Нет, но я бы закрыл Ассоциацию Востока и Запада еще и потому, что не хотел бы подвергать своих друзей из Азии лжи, подозрениям и ложным обвинениям, столь распространенным в наше время. И все же я благодарен за те десять лет, в течение которых мы смогли встретиться друг с другом лицом к лицу, добрые граждане Азии и добрые граждане Соединенных Штатов, и время от времени посеянное семя все еще приносит свои плоды.


Большая часть моей жизни, моих мыслей, моего времени, моих денег в течение десяти лет была вложена в эту работу. Благодаря ей я тоже извлек урок. Нация, как ребенок, не может постичь того, что выходит за рамки возможностей ее умственного возраста. Учить исчислению шестилетнего ребенка абсурдно. Нужно начинать с самого начала, нужно дождаться зрелости, и ее нельзя ускорить.


По мере того, как шли военные годы, было все труднее составить даже для себя истинное представление о том, что происходило в Китае. Было много приятной пропаганды о наших китайских союзниках, но печальная правда, как я узнал от честных китайских друзей, которые в печальных разговорах признали то, чего я боялся, заключалась в том, что в позиционной войне, которую Чан Кайши вел, оставаясь в Чункине без особого активного сопротивления, армии под его контролем постепенно ослабевали. Плохая еда, нерегулярная зарплата, застойная жизнь объединялись, чтобы отнять сердце у мужчин. Они росли нетерпеливые и озлобленные, а также праздные, пока они ждали, когда Мировая война решит их судьбу. Также неизбежно возникла коррупция и начала процветать тайная и незаконная торговля с врагом. Запад победит, сказали им, и поскольку они были союзниками Запада, им оставалось только ждать, пока Япония не будет побеждена. Коммунисты тем временем вели ожесточенную войну, и тоже не совсем бескорыстно, поскольку они консолидировали крестьян позади себя в сельских районах, проникая даже на территорию, удерживаемую националистами. У двух сторон не было связи друг с другом, за исключением официальных встреч в Чункине между представителями коммунистов и националистического правительства, и они не строили взаимных военных планов. Поскольку ни один из них не сказал другому, что он делает, сопротивление разделилось. Сами их надежды разделились. Чан хотел быстрого окончания войны, пока его позиции были еще достаточно сильны, чтобы претендовать на лидерство в мирных условиях, тогда как коммунисты надеялись на длительную войну, потому что за это время они могли консолидировать все больше и больше территорий под своим контролем под видом сопротивления агрессивному врагу. На самом деле велась гражданская война, хотя и необъявленная, и, таким образом, она продолжалась до 1945 года, когда Германия капитулировала.


Япония не сдалась в одно и то же время, и китайцы с обеих сторон думали, что война все еще будет продолжаться, возможно, в течение многих лет, националисты опасались, коммунисты надеялись на такую ситуацию. Я помню, что мои китайские друзья в Нью-Йорке спорили со мной о том, что Соединенные Штаты непременно должны направить войска, чтобы высадиться на китайском побережье и встретиться с японскими войсками в рукопашной схватке. Они обещали, что если бы это было сделано, националистические войска были бы на их стороне. Я рассуждал, что коммунисты, поскольку у меня не было возможности узнать, сделают все возможное против такого исхода, поскольку в результате весь юго-восточный район, на который они начали проникать через своих партизан, автоматически вернется к националистам.


Мои китайские друзья ошибались, как мог бы предположить любой американец. Мы не высаживали и, несомненно, никогда не планировали высаживать американские войска на китайском побережье, чтобы встретиться с японцами лицом к лицу. Вместо этого, как теперь всем известно, японские вооруженные силы были гораздо ближе к краху, чем предполагалось, и когда внезапно и без предупреждения на кого-либо были сброшены атомные бомбы, пришел конец. Чан Кайши действовал быстро. Пользуясь властью своего поста командующего в китайской зоне, он потребовал, чтобы его войска были доставлены американскими самолетами в оккупированные районы и чтобы японцам не разрешалось сдаваться китайским коммунистам, а только его собственным представителям. После этого Гражданская война разгорелась в открытую.


Мы, американцы, оказались в неловком положении. Мы были обязаны выполнить требования Чан Кайши, и все же, поступая таким образом, мы поставили себя на сторону националистов против коммунистов, и это сделало невозможной атмосферу нейтралитета, необходимую для позиции, которую мы заняли позже в качестве арбитров. То есть компромисс, к которому так героически стремился генерал Маршалл, всегда был безнадежным ввиду того, что уже произошло. Ситуация была лишь первой из последующих, самой заметной и опасной один из них - это наша поддержка Франции как колониальной державы в Индокитае. Я убежден, что такая позиция отвратительна всем добропорядочным американцам, ибо, несмотря на неразбериху и предательства, мы по убеждению и выбору привержены независимости народов, и все же, поскольку мы выступаем против коммунизма, мы чувствуем себя вынужденными принять в союзники тех, с кем мы наиболее глубоко несовместимы. Однако всегда было и остается ошибкой предполагать, что мы действительно вынуждены идти на такой компромисс. Просвещенное руководство людей, осведомленных о реалиях жизни в Азии, нашло бы альтернативу, которая могла бы придать американской демократии ее истинное выражение. Я говорю "американский", и все же сила и привлекательность нашего образа жизни, основанного на глубоких принципах человеческого сердца, заключаются в том факте, что мы верим в то, чего жаждет все человечество, - в свободу личности в рамках универсального закона. Если бы мы были способны реализовать себя, нам, возможно, было бы гораздо легче достичь дружбы и мира во всем мире. Вместо этого мы неохотно соскользнули на место азиатских носильщиков, ответственных за старые грехи, которых мы никогда не совершали.


Таким образом, генерал Маршалл отправился в Китай в 1946 году с тщетной надеждой. Он столкнулся с двумя беззаконными партиями, каждая из которых была одинаково беззаконной, поскольку ни одна из них не была избрана народом. Чан Кайши никогда не создавал настоящего, то есть конституционного, правительства, а члены его кабинета были всего лишь его лакеями, без гарантий пребывания в должности, за исключением тех случаев, когда они были лояльны к его персоне. Давным-давно у них была отнята надежда на какое-либо организованное правительство. Чан Кайши оставался военным лидером и не более.


Но у коммунистов тоже не было ничего лучшего. Они также не были избраны народом. Они, не более чем националисты, установили организованную законность, в рамках которой люди могли выражать свой выбор. Рамки нации исчезли, старые модели были разрушены. Если бы не было революции, не было Сунь Ятсена, по крайней мере, можно было бы захватить трон, завладеть Императорской печатью. Даже Старая императрица была осторожна, как бы часто она ни убегала, чтобы взять с собой священную печать, которая единственная могла доказать ее право на власть.


Наш храбрый старый американский генерал столкнулся с двумя группами воюющих людей, ни у одной из которых не было права править великим народом, потому что народ не говорил и не мог говорить. Даже несмотря на то, что был достигнут компромисс, правительство все еще должно было быть сформировано. Это была действительно безнадежная задача, и, думая об этом в эти дни, я задаюсь вопросом, знал ли он об этом. И почему, интересно, наше собственное правительство не знало об этом? Несколько образованных китайцев цеплялись за смутный осколок оставшейся надежды на то, что, если удастся достичь короткого рабочего компромисса, они сами смогут приложить усилия по созданию правительства. Они были старше и мудрее, чем в первые годы националистов, и хотя теперь они больше не верили в правительство Чанга, они также еще не были завоеваны коммунистами, и на своей ничейной земле они сохранили решимость и попытались сформировать новую группу, Демократическую лигу. Единственным результатом этого было то, что националисты назвали его прокоммунистическим, а коммунисты - пронационалистическим, и небольшие усилия вскоре сошли на нет, хотя и были смело начаты.


Между этими двумя одинаково эгоистичными силами люди были почти потеряны. Истерзанные войной и измученные, их дома разрушены, остатки их семей снова собрались вместе, они хотели только мира — мира от иностранцев, мира, чтобы спасти то, что они могли от своей старой жизни. Коммунисты быстро провели пропаганду с этой целью. Американцы, как они заявили, поддерживали Чан Кайши в своих собственных целях. На Западе рос новый империализм. Старым европейской и английской империям пришел конец, но Соединенные Штаты были растущей молодой державой, белые люди снова жаждали обладать миром. Как лояльные китайцы, коммунисты заявили, что они будут сражаться, если Соединенные Штаты вернут Китай Чан Кайши. Даже если бы это означало годы гражданской войны, они никогда бы не уступили.


Усталые люди пересчитывали свои карты. Им было наплевать на коммунизм, да и вообще они очень мало о нем знали. Но они не хотели гражданской войны. Если бы Чан взял власть в свои руки, гражданская война тянулась бы год за годом, потому что Старый Тигр был упрям и не признавал поражения, пока был жив. Разве он не вел подобную войну годами, прежде чем напали японцы? Но коммунисты обещали мир.


Люди выбрали мир, даже если это было всего лишь обещание, вместо неизбежности войны. И когда люди любой страны выбирают мир любой ценой, даже генералы не могут развязать войну. Люди выбрали мир, а не коммунизм. Это то, что американцы должны помнить сейчас больше, чем когда-либо, ибо в одном этом факте заключается надежда на нашу будущую дружбу в Азии.


Когда мне стало ясно, что мы проиграли, поскольку день за днем националистические армии сдавались без боя, передавая поставляемое американцами оружие коммунистам, я много думал о том, что можно было бы сделать дальше. В глубине души я не винил этих сдавшихся солдат. Солдаты? Они не были солдатами. Настоящая армия Чанга осталась нетронутой и отступит с ним на Формозу, как было запланировано задолго до этого. Нет, солдаты, столкнувшиеся с коммунистами, были по большей части простыми деревенскими парнями, присланными из провинции по приказу. Их схватили и отправили в армию служба как и во время гражданской войны в АМЕРИКЕ, на наших собственных людей производили впечатление, их забирали силой, если не было дано согласия, связывали веревками и приковывали цепями и заставляли пройти, возможно, сотни миль, к месту сражения. Им сунули в руки оружие и сказали сражаться. Но почему они должны сражаться? Что националистическое движение когда-либо сделало для них или для их семей? Они были сыновьями обычных китайских родителей, любили дом и ненавидели войну. Конечно, они легко сдались, а почему бы и нет? Возможно, они даже не знали, как стрелять из американского оружия, которое было у них в руках.


Нет, сейчас уже не было смысла кого-либо обвинять. Оставался вопрос, как американская демократия могла помешать китайскому коммунизму следовать жесткому советскому образцу? Многое было в нашу пользу. Мао Цзэдун, признанный коммунистический лидер Китая, на самом деле никогда не был персоной грата в Советской России, по крайней мере, так кто-то слышал. Одно время ходили даже слухи, что он был исключен из Международной партии за неподчинение коммунистическим принципам и дисциплине. Конечно, он следовал собственному образцу. Более того, я не мог поверить, что хорошая репутация американцев в Китае на протяжении ста лет была забыта. Американские мальчики, жившие в Китае во время войны, это правда, оставили после себя смешанные впечатления. Разумные и цивилизованные понравились и стали хорошими послами для своего народа. Но многие из них не были цивилизованными и умными и, будучи просто детьми в годах, ибо мужчина становится зрелым по крайней мере до двадцати пяти, они вели себя как непослушные мальчишки, слишком много пили и оскорбляли женщин, а иногда вели себя как преступники. Я некоторое время горевал по этому поводу, непосредственно услышав, как и в те годы, от китайских друзей, а затем подумал, что, возможно, пришло время китайцам и американцам узнать друг друга такими, какие мы есть, хорошими и плохими. В целом, запись, я бы сказал, хорошая.


Тогда я почувствовал, что мы должны извлечь выгоду из хорошего и должны немедленно укрепить все связи с китайским народом путем торговли, получения выгод и обмена товарами и гражданами, надеясь, что американское влияние стабилизируется до того, как смогут вмешаться русские. На самом деле, все время войны прямое влияние России в Китае было очень незначительным, и это сохранялось в течение значительного периода после войны, в течение которого мы действительно могли бы укрепить наши позиции друзей китайцев, так что новое правительство стало бы зависеть от нас в вопросах торговли и технической помощи, а не от Советской России. Однако наша политика развивалась в совершенно противоположном направлении, когда Чан Кайши потерпел поражение. Мы отрезали себя от китайского народа, отозвали наших граждан и ушли с китайской сцены. В очередной раз новые китайские правители обратились к Советской России, как это сделал в свое время Сунь Ятсен, много лет назад, из-за необходимости своего существования.


В последующие годы растущей напряженности и начала корейской войны я много размышлял об истории Китая за свою жизнь. Я, наконец, пришел к выводу, что для отдельных лиц или партий опасно, возможно, в высшей степени опасно разрушать структуру правления, которую народ построил для себя, не сознательно или по внезапному выбору, а в результате медленных и глубоких процессов жизни и времени. Каркас - это структура, на которую люди опираются своими привычками и обычаями, своими религиями и своей философией. Старый дом можно изменить, укрепить, реконструировать и в нем можно жить веками, если выдержит необходимый каркас. Но как только вся структура превратится в пыль, она, возможно, никогда не будет восстановлена, а люди, которые жили в ней, потеряны и скитаются.


Следовательно, революция, неизбежная в истории любого народа, когда условия жизни становятся невыносимыми, всегда должна заканчиваться полным разрушением рамок. Таким образом, Сунь Ятсен, когда в отчаянии сверг маньчжурскую династию, не должен был, как я пришел к убеждению, также свергать форму правления. Трон должен был быть поддержан, система сохранена, и в этих рамках должны были проводиться реформы. Китайский народ, как и британский, привык к правящей фигуре. Они выработали свое собственное сопротивление тирании, и с ростом знаний о западной демократии и ее преимуществах они бы усвоили свои собственные современные манеры. Английская система, возможно, обеспечила бы им лучшее руководство, чем наша. Мы не древний народ. Китайское происхождение сильно отличается от нашего.


Это заключение, несомненно, покажется еретическим не только многим жителям Запада, но и значительному числу китайцев с западным образованием. Тем не менее, я придерживаюсь его. Сунь Ятсен был благородным и самоотверженным человеком, чья честность не вызывает сомнений. Он заслуживает уважения своего народа. Его нельзя винить в том, что в своем горячем желании служить им он разрушил саму основу их жизни, которой был порядок.


Опасно пытаться спасать людей — действительно, очень опасно! Я никогда не слышал о человеке, который был бы достаточно силен для этого. Рай - вдохновляющая цель, но что, если по пути душа заблудится в аду?


Когда я размышляю о годах, которые я провел в этом моем американском мире, я обнаруживаю, что на спокойном устойчивом фоне дома и работы они разделяются на то, что я делал вне своей повседневной жизни. Например, наша ферма—


Двадцать один год назад — ровно столько времени прошло, — когда я впервые увидел свой дом размером с почтовую марку на папке с недвижимостью, я с трудом осознал, что его окружает. Я увидел крепкое коренастое старое каменное здание на склоне холма, окруженное высоким черным орехом с одной стороны и кленом с другой, а через заросшую травой дорогу - большой красный амбар. К дому прилагалось сорок восемь акров леса и лугов, окаймленных ручьем. Тогда они казались огромными, как империя. В Китае средняя ферма занимает менее пяти акров. Сначала я боролся с тем, что казалось мне дикой местностью. Земля не была вспахана для семнадцать лет, и сорняки и шиповник покрывали это, как одеяло. Я попыталась достичь недостижимого. Я попыталась сделать эти покрытые шерстью акры похожими на китайскую ферму, аккуратными, зелеными и плодородными. Я уговаривал старые яблони, но они оставались невосприимчивыми, я пытался ограничить ручей, но он оставался непокорным. Пожилая соседка с сомнением посмотрела на это и сказала: “Это дикая тварь, которая там бегает”. Какое-то время я думала, что он имел в виду “мерзкий”, но потом я обнаружила, что это был пенсильванский голландский акцент. Наш ручей был и остается диким, летом он мягкий, как молоко, но когда весной тает снег или после грозы, он имитирует бушующую Янцзы. Ни одна подпорная стена не является достаточно прочной. Мы построили плотину, способную сдержать чудовище, и уже одно это превращает его в небольшое озеро, где дети могут кататься на лодках, рыбачить и кататься на коньках зимой.


В конце концов, конечно, я понял, что американская земля непокорна, и, кроме того, с нашей собственной землей плохо обращались. Поколения фермеров пренебрегали удобрениями и еще больше разоряли землю, не сажая ничего, кроме кукурузы, пока слой сланца и глины, лежащий в основе нашего неглубокого верхнего слоя почвы, не появился, как скелеты из старых могил.


В моем китайском мире меня учили, что земля - это священное достояние, и я был в ужасе от того, что увидел, что у меня есть. Как я мог заменить то, что было потеряно до моего прихода? Я страстно желал купить скот и хранить навоз для земли. Но это были дни, когда никого не поощряли заниматься сельским хозяйством, невероятные дни, когда люди действительно зарабатывали на жизнь, не обрабатывая землю, на которой они жили. Правительственные субсидии предназначались для непроизводственной сферы, и мои соседи, все фермеры, разделились на добрых и злых, хороших людей, отказывающихся оставлять свои поля без дела, даже когда наступали трудные времена, и зло, у которого было больше денег, чем когда-либо прежде, потому что они были слишком готовы не работать. В любом случае, было не время начинать ферму. Поэтому я посадил деревья, тысячи деревьев, на склонах наших холмов. После смерти моего брата я посадил деревья на земле, которую он оставил, а затем, чтобы наш правый фланг был защищен от маленьких бунгало, я купил еще одну ферму, такую же заброшенную, как и все остальные, и там тоже посадил деревья.


Так продолжалось до тех пор, пока не началась война, и тогда я почувствовал, что пришло время по-настоящему заняться сельским хозяйством, как я втайне мечтал. По другой причине дети выпивали литры молока каждый день, и я был недоволен запасами молока. Жить в деревне и пить пастеризованное молоко, как это принято в городе, казалось абсурдным. Драгоценные витамины, содержащиеся в сыром молоке, которые так необходимы детям, слишком часто разрушаются или вообще отсутствуют при пастеризации, особенно если оно хорошо приготовлено. Если это делается небрежно, как это может быть, то такое молоко опаснее, чем сырое молоко, поскольку этот процесс дает повод для наливания в чаны всех сортов молока, конечно, не всего чистого. И я с предубеждением отношусь к грязи, живой или мертвой, в пище. Я хотел бы, чтобы все мои соотечественники были чистыми, но правда в том, что мы, американцы, не очень чистоплотный народ, далеко не такой чистоплотный, как, например, японцы, или шведы, или некоторые другие. Наши фермеры слишком часто довольствуются грязными сараями и грязными коровами, которых наспех промывают вокруг вымени перед дойкой. Мне совсем не понравилось то, что я увидел на фермах, и это тоже побудило меня завести свою собственную. Обрадовавшись, когда военные директивы призвали выращивать продовольствие, я поспешил подчиниться. Это означало покупку еще трех захудалых ферм, примыкающих к нашей земле. Средняя ферма в нашем регионе составляет пятьдесят акров. На каждой из ферм был хороший каменный дом, хотя и без современных удобств, и сарай среднего качества. Один хороший каменный сарай, переделанный, подошел бы для стада, другие сараи были оставлены для хранения.


Я погрузился в работу, решив, что должен научиться сам, прежде чем узнаю, что следует делать, поскольку это были Соединенные Штаты, а не Китай. В течение двух лет я слушал, читал, наблюдал и работал. Мои соседи спросили: “Ты собираешься заняться настоящей фермой или фермерством по книге?” Как я обнаружил, это означало, собираюсь ли я попытаться завести стадо без челок? Наше государство требует, чтобы стада были свободны от туберкулеза, но пока не от челки. Поэтому, если бы я хотел иметь чистое стадо, мне пришлось бы работать в одиночку. Никто из моих соседей не одобрил мои усилия. По доброте душевной они предупредили меня, что можно потерять целое стадо, если бы ему пришла в голову идея не носить челок. Они сказали, что лучше всего просто не обращать внимания на челки. Закона, запрещающего это, не было. Я слушал, улыбался и ничего не говорил, полный решимости ради детей содержать стадо в чистоте, и поэтому мы начали с того, что были чистыми, и так продолжалось, постоянно проверяясь, непрестанно наблюдая, но успешно. Сейчас я смотрю на свой крепкий выводок детей, которые намного выше меня ростом, и размышляю о том, что все эти годы они пили лучшее молоко, которое только можно произвести, сырое молоко, свежее, как утреннее, со всеми витаминами в целости и сохранности и насыщенное желтыми сливками. Во время войны я делал наше собственное масло, и мы не забирали свою долю из национальных запасов. Прошлой весной, когда на рынке был переизбыток молока на месяц или два и мы не могли продать все, что у нас было, я снова приготовила масло в количествах, которых хватило бы на месяцы, и мы вырастили дополнительных поросят на обезжиренном молоке, дали его цыплятам, и они вышли в отличной форме. Цена на молоко нашего сорта достаточно высока, так что обычно выгодно продавать его цельным. И все же я испытываю сильное раздражение в истинно демократической манере, когда вижу разницу между тем, что мы получаем за наше чистое превосходное молоко оптом и сколько потребитель должен заплатить за это в бутылках после того, как посредники закончат с этим. Ребята уговаривают меня заняться розничной торговлей молоком и организовать молочный маршрут, но я отказываюсь. Я беспокоюсь о детях, и земля демонстрирует удовлетворительное возвращение к тому, какой должна быть хорошая земля. На небольших акрах мы по-прежнему выращиваем деревья и всегда будем так делать, пересаживая их по мере того, как мы ежегодно срезаем. Коровы показали себя достаточно хорошо. Они занимают призовые места на выставках и так далее, а у меня более чем достаточно лент и столового серебра. Но меня не очень интересуют подобные события. Я чувствую, что если корова не может производить молоко и навоз, ее привлекательная внешность бесполезна. Хорошенькая такая, какая есть, говорила моя мать. Если прислуга не очень хочет показать корову или быка, которых мы вывели и которыми они гордятся, мой взгляд остается прикованным к отчетам о молоке и урожае.


Фермы с наемной помощью, конечно, предназначены не для зарабатывания денег. И все же, в целом, я чувствую, что у нас все хорошо с нашей фермой, лучше, чем мы опасались, и я отказываюсь считать деньги в одиночку. Помимо молока, ферма дала детям неиссякаемый источник интереса и денег на карманные расходы. Всегда есть работа, которую нужно выполнять, бесплатная или за плату, и мальчики выросли на ферме. Они знают, как доить, они знают уход и кормление стада, они разбираются в почве, они могут использовать сельскохозяйственную технику и ухаживать за ней как за капитальным имуществом. Они знают о срочности уборки урожая и о работе, которую приходится выполнять в нерабочее время, потому что сено и зерно не будут ждать шторма. Ферма дала нам семейные корни не только в сообществе, но и в самой земле. Она даже отобрала для нас людей. Мы научились отличать негодяя от честного человека, будь то управляющий фермой или наемный работник. У нас были и те, и другие, на всех уровнях, и это преподало детям уроки, которые они не могут усвоить в школе. Они также узнали, что доброта к животным окупается так же, как и к людям, не только духовно, но и материально. Это правда, что довольная корова дает лучше и больше молока, чем несчастная, и она довольна только тогда, когда с ней хорошо обращаются. Мы уволили мужчин, потому что они помыкали коровами.


На такой ферме, как наша, тоже есть существа поменьше, индейки, которых мы выращиваем для себя, наших фермеров и наших родственников на Рождество. Индейки - темпераментные птицы, и они не могут стоять ногами на земле, потому что они умирают от реальности. Их нужно содержать в клетках над землей и тщательно кормить. А американские цыплята нежные, совсем не те крепкие коричневые создания, которые копошатся в навозе и пыли китайских гумнов и проселочных дорог и заботятся о себе сами. Даже здешние свиньи склонны к мелочности, если за ними тщательно не ухаживать. Свиней я не очень хорошо знал в Китае, потому что там я видел в них просто сельскохозяйственных падальщиков, которых ценили за то, что они ели все, что угодно, а затем их можно было разделать, чтобы в свою очередь обеспечить едой фермерскую семью. Только когда мы начали держать несколько свиней здесь, на нашей американской ферме, для производства собственной ветчины, бекона и сосисок, я нашел время понаблюдать за ними и поразмыслить над их личностями. Это интересные существа, совсем не простые, как я предполагал.


И все же я сомневаюсь, что смог бы полностью понять, насколько сложны и умны свиньи, если бы не Тайни, коротышка из одного из пометов, который забавлял нас своей требовательностью к жизни, хотя и родился карликом, так что, когда я увидел, что он обречен просто из-за размера, когда он дрался со своими товарищами за обед у кормушки, я почувствовал, что природа была несправедлива, и, уступая просьбам детей, я позволил им принести его в дом. Интеллект Тайни был таков, что прошло всего несколько часов, прежде чем он понял, что он, так сказать, в припадке, и начал навязывать себя нам самым поразительным образом. Раньше я задавался вопросом, почему китайские фермерские семьи позволяют своим свиньям разгуливать по своим домам, и моя мама рассказала мне, что в Ирландии свиньи тоже были на фермах. Я думал, что это прискорбная привычка, пока не обнаружил, что свиньи везде настолько решительны, что делают все, что пожелают. Через два дня Тайни стучался в каждую дверь, чтобы попасть в наш дом, и только сетчатые двери не пускали его. Я говорю "шумящий", но подходящее слово - визг, или вопль, или громкий рев в высокой тональности. Микроскопическое существо, возвышавшееся всего на три дюйма или около того над землей и не крупнее котенка, обладало таким громким и нестройным голосом, что отвлекало больше, чем все, что я когда-либо слышал. Иногда на китайских дорогах я с упреком разговаривал с потеющим китайским фермером, который перевозил на рынок двух жирных свиней, привязанных веревками по обе стороны от центрального колеса его тележки. Их шум был настолько ужасающим, что я уверен, они испытывали сильную боль, и я умолял его немного ослабить веревки, чтобы облегчить их. Ни один фермер никогда не делал большего, чем улыбнулся мне и пошел своей дорогой. Однажды фермер остановился, чтобы вытереть вспотевший лоб синей хлопчатобумажной салфеткой для пояса: “Иностранец, ” сказал он, помолчав, “ это шум, который издают свиньи”.


Я обнаружил, что он был прав. Тайни издавал один и тот же звук не потому, что он был связан или ограничен, потому что он бегал по лужайкам, как щенок, а потому, что его постоянно не обслуживали, не гладили, не замечали и не кормили, или потому, что он был одинок и хотел спать у кого-нибудь на коленях. Раз в час, регулярно, он подбегал к сетчатой двери моего собственного кабинета, где я был занят написанием книги, и стоял там, визжа, пока я не выходил и не наливал в его тарелку молока. Иногда он снова возвращался в шквал просто потому, что хотел быть со мной. Были времена, когда я позволяла ему спать у меня на коленях, чтобы прекратить его хриплые крики, пока я работала. Если мы отправлялись на прогулку, он бежал за нами, а потом визжал, потому что мы двигались слишком быстро для его трехдюймовых ног. Он растолстел, но ненамного, и в течение месяца стал таким тираном, что даже дети согласились, что он должен уйти. Мы скучали по нему со странным облегчением, отчасти сожалением. Он был настолько полон индивидуальности, что мы до сих пор смеемся, вспоминая его, но слишком много индивидуальности - это нехорошо, по крайней мере, в свинье. На самом деле, жить с ним было невозможно и в этом размышлении, я полагаю, есть мораль, но пусть будет так.


Кошки и котята, конечно, принадлежат ферме, и однажды весной у нас в доме их было целых тринадцать, не говоря уже о амбарных кошках, необходимых для борьбы с крысами и мышами. У нас всегда были собаки и щенки, как желанные, так и нежеланные. Наша пара кокер-спаниелей, маленькие муж и жена, в течение нескольких лет производили на свет прекрасных чистокровных щенков в идеальной моногамии. Маленькая самка никогда не смотрела на самца, кроме своего партнера. Однажды, всегда уверенный в себе, он перешел дорогу, чтобы поговорить с соседской собакой, и был сбит машиной, а самка осталась вдовой. Ее вырождение было почти человеческим. Некоторое время она горевала и казалась безутешной. Внезапно она отбросила печаль на ветер, стала пухленькой и хорошенькой и оставила свои домашние привычки. В течение нескольких недель она была на самом низком уровне дружеских отношений со всеми собачьими Томом, Диком и Гарри в городке, и дворняги теперь в порядке вещей как для нее, так и для нас.


Наша ферма изобилует приятной дикой жизнью, новой для меня. Холмы вокруг моего китайского дома были населены дикими кабанами, волками и стройными горными пантерами, а также фазанами, дикими гусями, утками и журавлями. Теперь я живу среди белок, ондатр и сурков. Однако фазаны те же самые, прекрасные китайские фазаны с кольцеобразной шеей, и поскольку я не мог мириться с посягательствами городских охотников, которые не могут вспомнить, что вся земля принадлежит кому-то, и уж точно не им, на нашей земле есть государственный охотничий заповедник. И фазанов здесь предостаточно, а также оленей. Несколько месяцев назад, когда мы сидели за ланчем в столовой, мы увидели под саранчовыми деревьями трех оленей, самец был статен и настороже, в то время как самки щипали азалии. Хотя иногда на мгновение я злюсь в саду, видя, как уничтожаются грядки салата или съедается наша лучшая ранняя клубника, я помню, что жизнь нужно с кем-то делить и что я выбрала дичь, а не охотников. Кролики носятся по лужайкам, их белые хвосты развеваются, а мальчики ловят их живьем и продают государству для пересадки в другие места. И сюда, как и в мой китайский дом, прилетают цапли и встают у бассейна в тени плакучих ив, и когда я вижу их, я чувствую, что мои корни простираются по всему миру.


Нью-Йорк


Холодный серый день в этом городе, где я временно живу, когда этого требуют дела. Сегодняшний бизнес - это Академия искусств и литературы, членом которой я теперь являюсь. Каждая оказанная мне честь сопровождалась шоком удивления и удовольствия, поскольку каждая была неожиданной, и не более того, приглашение вступить в Академию. Я согласился ради собственного удовольствия, и хотя меня охватывает знакомая застенчивость, когда я вхожу в большие двери, я, тем не менее, доволен. Мне стыдно за эту застенчивость, и, возможно, на самом деле это не застенчивость, потому что, несомненно, я уже привык бывать где угодно и с кем угодно. Возможно, это всего лишь легкое чувство странности, с которым я все еще вхожу в любую группу своих соотечественников. В данном случае указан правильный пол, поскольку на данный момент я единственная женщина, которая посещает собрания. Мне сказали, что есть еще одна такая участница, но она никогда не приходит. Я также рад, что отведенное мне кресло до меня занимал Синклер Льюис. Его имя последнее на мемориальной доске, и когда я сажусь на свое место, я размышляю о том, что после его имени однажды придет мое собственное.


Зал, где мы встречаемся, - это место достоинства и красоты. Пока совершаются простые церемонии, я смотрю из большого окна на противоположной стороне комнаты на городской холм, населенный не живыми людьми, а мертвыми. Это кладбище, ухоженное и постоянное, место упокоения, я полагаю, довольных жизнью людей, которые при жизни также были ухожены и постоянны, пока смерть не унесла их дальше. Огромное дерево раскидывает свои старые ветви за окном, и зимой, в такой день, как этот, могилы стоят совершенно невзрачно. Когда приходит весна, дерево выпускает маленькие зеленые листья, не скрывая мертвых, а создавая тонкую дрожащую завесу. Летом могилы почти незаметны.


Большинство из нас - старики, которые сидят на местах, на которых написаны имена умерших. Я, я полагаю, рядом с самым молодым участником, и я не молод. На днях я отдал свой голос за несколько миров моложе меня, чтобы новая жизнь могла прийти достаточно рано, чтобы наслаждаться обществом образованных. Ибо нет сомнений в том, что Академия - это общество образованных. Большую часть времени я храню почтительное молчание, поскольку знания этих образованных людей не являются в полной мере моими собственными. Они музыканты, художники, писатели, архитекторы Соединенных Штатов. Я все еще изучаю предметы, которые они давно сделали своими и в которых они выдающиеся, в то время как я всегда могу быть только любителем. Я утешаю себя мыслью, что есть также много вещей, которые я знаю, чего не знают они.


Например, хотя они так красиво обсуждают символику Малларме é, знают ли они символику знаменитых эссеистов или скрытых романистов Китая? Они никогда не обсуждаются. И для другого примера, среди Ста Книг, тех классических произведений, которые западные ученые выбрали для представления источников человеческой цивилизации, не было ни одной азиатской книги, хотя в Азии великие цивилизации процветали задолго до наших дней и все еще существуют с новой силой. “Почему, ” спросил я американского ученого, “ в Великой сотне нет книг из Азии?”


“Потому что, - сказал он совершенно честно, но без малейшего признака вины, “ никто ничего о них не знает!”


Никто? Только миллионы людей! Ну что ж—


Между тем мне очень нравится находиться в этой компании образованных людей, заслуженно или нет. Они действительно образованные люди и поэтому без тщеславия и напыщенности. Они просты в обращении, добры и со слабым чувством юмора, и они стараются не ранить друг друга. Это потому, что они цивилизованны, поскольку только обучение может цивилизовать человеческое существо. Мне нравится слушать, как они говорят даже на незнакомые темы, потому что их голоса приятны, а язык часто довольно красив. Каким бы ни был их внешний вид, они имеют мягкий вид ученых, не умерших, но живущих в чистой и жизненной атмосфере. Они время от времени подшучивают над могилами за окном, потому что знают о своем предназначении, но никто не боится. Они являются частью потока, реки, которая, расширяясь, несет человечество к бескрайнему вечному морю. Каждый знает себе цену и в то же время свое скромное место. В этой атмосфере я чувствую себя как дома, ибо это атмосфера ученых в каждой стране и, осмелюсь сказать, в любую эпоху.


Сегодня зима, дерево будет голым на фоне серого неба, а надгробия будут стоять голыми. Но в следующий раз, когда мы встретимся, будет весна.


Когда я оглядываюсь назад на двадцать лет, которые я прожил в своей собственной стране, я понимаю, что все еще не вижу своих людей простыми. Прожитые годы богаты, но здесь жизнь не течет рекой, как в Китае. Я рассматриваю это как серию инцидентов, событий и переживаний, каждое отдельное, иногда завершенное, но всегда отдельное. Части еще не составляют целого. И я вполне осознаю исторический факт, что жизнь нашей страны раскололась на две части в 1914 году, когда началась Первая мировая война, так что тем, чем мы были раньше, мы никогда не сможем быть снова. Для нас нет нормальной жизни, нет точки возврата. Мы можем только идти вперед, каковы бы ни были риски будущего.


Возьмем, к примеру, тему женщин. Американские женщины всегда вызывают у меня интерес, я наблюдаю за ними, куда бы я ни пошел, я размышляю о них, я наблюдаю за тем, как они говорят, думают и ведут себя. Много лет назад я написал небольшую книгу под названием О мужчинах и женщинах. Американская сцена настолько изменчива, что, хотя книга остается верной в принципе — то есть в том, что касается отношений между мужчинами и женщинами в Соединенных Штатах, — все же женщины очень сильно изменились с тех пор, как я ее написал. Нынешнее поколение молодых женщин, дочерей матерей, о которых я писал, не являются “пороховыми бабами”, как я тогда называл их матерей. Они почти викторианцы в своем желании выйти замуж, получать поддержку от своих мужей, иметь детей, ничего не делать вне дома. Несмотря на то, что эти молодые женщины вынуждены многое делать вне дома, они редко получают от этого удовольствие, и, похоже, больше всего на свете они хотят, чтобы им дали оправдание, моральную причину, почему они должны отказаться от внешних интересов. Они хотят, чтобы причиной были большие семьи, они смело заявляют, что устраиваются на работу только потому, что должны. В этом поколении девушке не стыдно сказать, что она хочет выйти замуж, и она оценивает каждого мужчину, которого встречает, женатого или нет, как возможного мужа для себя.


Возможно, мужчины не воспринимают брак как необходимость для мужского сословия, как раньше. Говорят, что военная жизнь наносит ущерб нормальной жизни мужчины. Это не только увеличивает число гомосексуалистов, но и убеждает мужчин считать жизнь без брака достаточно хорошей. В военной жизни мужчины находят свое общение с мужчинами, и секс становится физическим, а не эмоциональным переживанием. Очень часто мужчина нуждается в женщине физически, и когда приходит это время, он может выйти и найти ее достаточно легко и часто без уплаты за это денег. Почему же тогда, спрашивает эмоционально подавленный мужчина, он должен обременять себя обязанностями жены и детей? Число мужчин, которые находят гражданскую жизнь неудовлетворительной и возвращаются под прикрытие вооруженных сил, никогда не обнародовалось, но это стоит изучить, и женщины должны быть учениками. Если они жаждут дома и семьи, как, похоже, жаждут сейчас, им лучше выяснить, как удовлетворить свои стремления.


Преследование мужчин женщинами вредно для здоровья. Это предзнаменование тоталитаризма. В довоенной Германии гомосексуальность была широко распространена, как это обычно бывает в милитаристских обществах, и женщины, зная или не зная, чувствовали, что они нежелательны по-старому, и они стали униженными и заискивающими перед мужчинами. Мне не нравится видеть, как американские девушки этого поколения отказываются от своей индивидуальности, чтобы привлекать мужчин, потому что если мужчин может привлекать такое поведение, то это вызывает тревогу. И вызывает тревогу тот факт, что девушки так много делают для замужества , что если они не выходят замуж, то считают себя неудачницами, хотя брак должен быть надлежащей целью как мужчин, так и женщин, неизбежным и желанным состоянием, если общество находится в равновесии.


Осмелюсь предположить, что придет время, когда для мужчин и женщин будут разработаны разумные способы вступления в брак, и это станет само собой разумеющимся, так что любой, кто пожелает вступить в брак, будет иметь достойную и разумную возможность познакомиться с людьми, подходящими для вступления в брак, и когда, если отдельным людям потребуется помощь в окончательных приготовлениях к обручению и свадьбе, она может быть предоставлена. В Китае это делали родители как мальчика, так и девочки. Кто, как обычно говорили мне китайцы, может знать сына или дочь лучше, чем их собственные родители, и кто, следовательно, больше подходит для поиска подходящей пары? Американцы, если семейная жизнь не станет намного шире и стабильнее, чем сейчас, вряд ли согласятся с родительским контролем над брачной судьбой, но, возможно, наше растущее доверие к ученым побудит нас довериться тем, кто может специализироваться на подборе партнеров. Агентства по усыновлению поднимают большой шум из-за соответствия усыновляемых детей цвету кожи, вероисповеданию, окружающей среде, темпераменту, расе, а также симпатиям и антипатиям приемных родителей, тем самым случайно вынуждая многих хороших людей оставаться бездетными, потому что их индивидуальные особенности не воспроизводятся у детей, доступных для усыновления, не больше, чем у них, вероятно, было бы, если бы они родили ребенка. Я знал родителей с рыжими волосами и веснушчатым цветом лица, которые родили черноволосого, черноглазого ребенка, и никто не забирал ребенка у них. Действительно, когда-то я знал канадского лавочника в Китае, который был брюнетом, как и его жена, и в почетном браке у них родилось шестеро детей: двое черноволосых и черноглазых, двое рыжеволосых и зеленоглазых и двое желтоволосых и голубоглазых, с цветом лица, соответствующим трем разновидностям. И все же им было позволено оставить всех этих детей, тех, кто подходил им, и тех, кто не подходил. Но социальных работников учат быть осторожными со своим цветом кожи и вероисповеданиями, и я осмелюсь предположить, что со временем мы будем развивать социальную работу еще дальше, и тогда мы окажемся в руках свах как при заключении брака, так и при усыновлении. Однако, поскольку мужчины и женщины рождаются примерно в одинаковом составе, некоторая перетасовка, несомненно, приведет к тому, что каждый найдет подходящего человека, по крайней мере с научной точки зрения, для вступления в брак.


В то же время мне жаль современных женщин, которые хотят выйти замуж, но не могут. Их матери вчера были "пороховыми бабами", выскакивающими из своих кухонь, а вот их дочери пытаются пробраться туда снова. Однажды вечером я сидел в нашей гостиной и слушал прекрасную молодую женщину, немного слишком высокую и немного слишком старую для среднего уровня брачного рынка — в наши дни девушки взрослеют так быстро, что ребенок двенадцати или тринадцати лет уже начинает соперничать с женщиной восемнадцати-двадцати лет, а она, в свою очередь, с шансами женщины тридцати, а этой было тридцать пять. Она говорила, а я слушал, и она рассказала мне о плане, над которым она и двое ее друзей работали. Они составили список мужчин, способных вступить в брак, которых они знали, и разделили мужчин между ними с точки зрения, сначала предпочтений, а затем возможностей. От определенного числа они отказались как от невозможного. Один был слишком привязан к своей матери, другой был убежденным холостяком, в результате того, что был скорее красив, чем необходимо мужчине, другой был скуп, у третьего случались истерики, и так далее. Год спустя я получил от нее объявление о свадьбе. Она вышла замуж под номером четыре, последним в списке ее предпочтений. Я мог бы поплакать из-за нее. Но я надеюсь, о, я действительно надеюсь, что у нее будут прекрасные дети!


Ферма Грин Хиллс


Да, я помню американские годы в виде сцен, никак не связанных между собой. Например, когда война закончилась, мы были в Нью-Бедфорде, в отеле со всеми нашими детьми на ночь, и рассчитывали утром попасть на остров Мартас-Винъярд. И в ту же ночь пришло известие, что война закончилась, и все в городе сошли с ума и взяли отпуск, и даже команда парохода была пьяна на следующий день. Но нам пришлось покинуть отель, потому что наши номера были заняты другими людьми, и поэтому у нас не было крыши над головой, в то время как мужчины и женщины сходили с ума, напивались и ввязывались в драки, и все из-за радости. Наконец мы смогли убедить рыбака из Вудс-Хоул перевезти нас через Пролив на его моторной лодке, и вот мы прибыли, голодные, уставшие и ошеломленные всем, что увидели и услышали.


И я помню день, который я провел с детьми на съемочной площадке в Голливуде. Это был мой единственный визит туда, и я пошел, потому что мой роман Дракона семян проводится в картинку с Кэтрин Хепберн в главной роли, и я был тайно огорчен тем, что она носила мужской пиджак китайский, а не женщины, и когда я спросил кого-то в команду, почему это было позволено, мне сказали, что она понравилась линий мужскую куртку лучше, чем женщины. Точно так же, как она не стала бы стричь свою челку, хотя любой, кто знал Китай, знал бы, что жена фермера не стала бы носить челку. Они были вырваны в ночь перед ее свадьбой, в знак того, что она больше не будет девственницей. И бридж, который у них был на съемочной площадке, был совершенно неправильным. это был мост, который использовали в Южном Китае, но не в Нанкине. И, что хуже всего, террасы никогда не должны были находиться в горах. Округлые холмы за пределами Лос-Анджелеса очень похожи на холмы за пределами Нанкина, но для Dragon Seed они были расчищены бульдозерами, в то время как на Нанкинских холмах террасирования нет, и что меня больше всего смутило, так это то, что некоторые террасы тянулись перпендикулярно, как огромные канавы, вверх и вниз, что невозможно представить разве что в Голливуде, поскольку террасирование предотвращает эрозию, а канава обеспечивает ее. Когда я поинтересовался, почему канавы, мне сказали, что они контрастируют с террасами, идущими горизонтально, и это только еще больше сбило меня с толку.


Но зачем сейчас зацикливаться на таких вещах? Осмелюсь сказать, фотографии улучшаются, и позже, в тот же день, у людей на съемочной площадке тоже была возможность посмеяться надо мной, когда они показали водяного буйвола, который был важным персонажем на съемках "Доброй земли", а теперь стал чем-то вроде домашнего любимца. Я полагаю, они думали, что я с любовью брошусь зверю на шею, но я этого не сделал. Я вспомнил, что водяные буйволы в Китае имеют глубокое предубеждение против белых людей и всегда нападут, если смогут. Это было все, что я мог сделать, - положить руку на рог этого человека, чтобы сфотографироваться. Мы смотрели друг на друга со взаимным недоверием, я, потому что он был водяным буйволом, а он смотрел на меня, потому что чуял мой страх и был взбудоражен наследственным антагонизмом. Тем временем американцы, наблюдавшие за нами, от души смеялись, и я позволил им смеяться. И этот краткий и единственный визит в Голливуд вызывает в моей памяти странную историю съемок "Доброй земли". Мне всегда не нравились детективные истории, в которых злодеем является азиат с неизвестным и зловещим характером, точно так же, как в детстве мне не нравились грубые китайские пьесы, где злодеем всегда был западный человек с голубыми глазами, большим носом и рыжими волосами, и все же — что ж, вот история, и со временем она должным образом начинается в ту последнюю зиму, которую я провел в старом городе Нанкин.


Когда сценическая версия "Доброй земли", подготовленная в 1932 году Оуэном Дэвисом, была продана Театральной гильдией компании "Метро-Голдвин-Майер", я очень хотел, чтобы главных героев фильма сыграли китайские актеры, поскольку сценическая постановка убедила меня, что американцы не могут изобразить роли китайцев с какой-либо реалистичностью. Назимова, исполнившая роль О-лан, была блестящим исключением, но у нее было некоторое образование в Восточной Европе, которое придало ей почти азиатскую грацию движений и позы. Однако мне сказали, что наша американская аудитория требует американских звезд, и поэтому я уступил в этом вопросе, как, собственно, и должен был, поскольку я не мог контролировать этот вопрос.


Как только я добрался до Шанхая, тамошний представитель Metro-Goldwyn-Mayer пришел навестить меня в состоянии отчаяния. Его послали сделать предварительные фотографии сцен и людей, и каждая попытка приводила его к разочарованию. В конце концов, его студию сожгли неизвестные, и он сдался и вернулся в Соединенные Штаты. Есть “силы”, - сказал он, - которые вообще не хотели, чтобы эта картина была сделана.


“Силы?” - Спросил я, не веря.


Он кивнул и ушел, ничего не объяснив. Позже я услышал, что он покончил с собой, не добравшись до Соединенных Штатов, хотя, я полагаю, не из-за разочарования в творчестве, а из-за какой-то собственной личной трагедии.


По прошествии месяцев я обнаружил, что “силы” были достаточно знакомы, поскольку они были просто колючим извращенным патриотизмом некоторых членов нового правительства, которые не хотели, чтобы подлинный фильм, снятый о китайских деревнях и крестьянах, мог представить иностранным зрителям за границей нелестное представление о Китае. Я испытывал к этому определенную симпатию, и поэтому сразу отказался от какой-либо связи со съемками фильма, поскольку дружеские отношения были для меня важнее его успеха. Тем не менее, зимой я много слышал о создании этого фильма и читал об этом тоже в китайских газетах. Из Metro-Goldwyn-Mayer прислали компанию с камерами и техническим оборудованием, и мой друг, американский консул, который по долгу службы был вынужден выступать посредником между американской киногруппой и китайскими властями, которые возражали на каждом шагу и даже после посредничества, на которое неохотно согласились, настаивали на том, чтобы нарядить деревни, прежде чем разрешать съемки. Я слышал, что каждая женщина должна была появляться в чистой одежде и носить цветок в волосах, труднопроходимые улицы должны были быть убраны, а дома украшены. Власти даже пытались заменить грозного водяного буйвола, который был важным персонажем моей истории, современным американским трактором, машиной, которую мало кто из китайцев когда-либо видел. Если я услышал американскую сторону проблем от консула, то другую сторону я узнал из редакционных статей в китайских газетах, в которых было что-то вроде этого:


“Мы опасаемся, что, несмотря на все предосторожности нашего правительства, в этом фильме будет какой-нибудь ребенок с немытым лицом или жена какого-нибудь фермера в грязном фартуке”.


К этому моменту мои симпатии были на стороне обеих сторон, и я хранил благоразумное молчание и занимался своими обычными делами. Только после того, как фильм был закончен и показан, и я жил в Соединенных Штатах, я услышал о невероятном невезении, которое преследовало его создание. Одно несчастье следовало за другим, пока история не стала легендой. Мне рассказал один из сотрудников компании, и это началось от мелких происшествий, слишком многочисленных, чтобы упоминать о них, до крупной катастрофы, когда компания покинула Китай, чтобы вернуться домой, обнаружив, что большая часть пленочного материала, привезенного из Китая в жестяных контейнерах, имела где-то по пути были уничтожены кислотой, так что из всей длины длинного фильма, как его в конечном итоге показали, только около двенадцати минут состояло из оригинальной фотографии, сделанной в Китае. Даже знаменитая сцена с саранчой была снята в одном из западноамериканских штатов, где своевременное нашествие саранчи придало необходимый местный колорит. Последней трагедией, конечно же, стала внезапная смерть от болезни блестящего режиссера Ирвинга Талберга, которая оставила картину незавершенной.


Его преемник признался в своих собственных тайных страхах однажды вечером, когда картина была закончена, по крайней мере, так мне сказали, и в тот момент он случайно стоял у камина в своем доме или в каком-то другом, и пока он говорил, огромный портрет в тяжелой раме упал с каминной полки, едва не задев его голову.


Мои собственные воспоминания о фильме не такие уж зловещие. Я не пошел на премьеру, хотя в то время был в Нью-Йорке, потому что боялся фанфар и огласки. Я подождала несколько дней, а затем мы с мужем тихо пошли в театр и заняли места на галерке. Это удивительный опыт - видеть, как созданные тобой персонажи оживают на экране, и я был очень тронут приложенными усилиями, особенно невероятно совершенным исполнением Луизой Райнер роли О-лан. Она не только выглядела как китаянка, но и двигались как один, и каждая деталь действия, даже мытье миски для риса, была правильной. Когда я спросил ее, как ей это удалось, она сказала мне, что выбрала из множества китайцев, занятых на съемочной площадке для массовых сцен, молодую женщину, которая, по ее мнению, больше всего похожа на О-лан. Затем она повсюду следовала за этой женщиной, наблюдая за ней, пока не почувствовала себя отождествленной с ней. Когда позже фильм был показан в Китае, а также в других азиатских странах, где, кстати, он имел большой успех, китайские друзья написали мне о своем удивлении и высокой оценке Луизы Райнер, восхищаясь, как и я , чудом ее понимания.


Что касается вечера в нью-йоркском театре, то, когда я встала, чтобы покинуть свое место после окончания картины, я услышала за спиной порывистый вздох и сердечный мужской голос сказал: “Что ж, это хорошее шоу, но я бы предпочла посмотреть Мэй Уэст”. Я знала, что он имел в виду. Я видела Мэй Уэст, но в маленьком переполненном кинотеатре на Яве, и сердечным мужчинам она там тоже понравилась!


Время от времени на протяжении этих лет я брал детей посмотреть дом, в котором я родился в Западной Вирджинии. Он стоит в стороне от дороги, под прикрытием возвышающихся за ним гор, и принадлежит другой семье, дружественной семье, к которой мой двоюродный брат перешел в тяжелом положении десятилетия назад, когда спекуляции вынудили его продать усадьбу, доставшуюся ему в наследство от моего старшего дяди, которому она досталась от моего деда по старомодному праву первородства. Я рад, что там живут друзья, но, тем не менее, дом сильно изменился. Его нужно покрасить и столярничать, а огромные старые деревья исчезли, хотя лоза глицинии все еще свисает с портика с колоннами. Внутри дом полностью изменился, осталась только форма комнат. Той формальной старой жизни, которую я помню, больше нет.


Но многое ушло, чего больше нет, и с моей стороны было бы неблагодарно сожалеть. И вместо этого я вспоминаю, что младший сын семьи, которая сейчас живет в этом доме, вернулся капитаном со Второй мировой войны, как и его отец с Первой мировой войны, и как его дед с Гражданской войны, но этот молодой капитан потерял половину своего тела. Мы были шокированы — нет, наши дети поначалу были в ужасе, — когда в день нашего первого визита он выкатился из своей машины, похожий на обрубок человека без ног. Какое-то нетерпение в нем заставило его решить жить так, как он есть, без искусственных ног если у него не может быть тех, с которыми он родился, и таким образом он занимается своим бизнесом, зарабатывая себе на жизнь и умудряясь с помощью друзей даже ходить на рыбалку, времяпрепровождение, которое он любит. У него хорошая молодая жена, и он стал отцом двоих детей, и во время последующего визита он сказал мне, что единственный раз, когда он не может смириться со своей потерей, - это когда один из его детей просит его сделать что-то, чего он не может, и тогда он должен объяснить, что у него нет ног. Тем не менее, у него достаточно мужества, и я рад, что мои сыновья знают его. Действительно, требуется мужество, чтобы жить так, как он, и иногда задумываться, как, я уверен, должны задумываться все молодые люди, неужели где-то в мире недостаточно здравого смысла, чтобы глупость такой потери никогда не повторилась.


Что еще я помню? Однажды зимой я был очарован радио, и я задумал роман, написанный для этой прекрасной среды, такой новой для меня тогда, и я тихо пошел на занятия в Колумбийском университете, которые вел превосходный радиоведущий, и там, неизвестный среди молодых мужчин и женщин, тоже начинающих свое дело, я учился и писал свои задания, пока острый взгляд профессора не обратил на меня внимания, а затем он сказал мне, что я узнал достаточно и больше он не может меня научить. Я так и не написал роман, но во время войны написал несколько радиопостановок, одна из которых была включена в антологию того года. Теперь пришло телевидение, и иногда я размышляю, как романист может использовать и это волшебное средство. Это еще предстоит выяснить. Тем временем я учился не только у профессора, но и у тех молодых мужчин и женщин, которые были моими сокурсниками.


Молодой американец побуждает меня задавать много вопросов. Я наблюдаю его повсюду, в моем собственном доме и на улицах деревни и города, куда бы я ни пошел. Я чувствую, что в его жизни есть основной недостаток, хотя и не могу определить это. Наша молодежь странно неуверенна в себе. Я приписываю это, в первую очередь, после долгих размышлений и наблюдений, общему отсутствию любви в их жизни в детстве. В старых странах, например, во Франции, в Европе и где угодно в Азии, ребенка так любят, что он может пережить любую катастрофу в своей жизни в детстве, кроме самой смерти, потому что он всегда со своей семьей, и в дальнейшей жизни, потому что его основы были заложены в любви. Только в Германии я видел жестокость по отношению к молодежи, и мне интересно, насколько эта ранняя жестокость имела отношение к их жизни - несчастью, беспокойству, неудовлетворенности, которые снова и снова втягивали их в войну и, возможно, заставляли их искать доброго отца в любом лидере, который обещает им хорошие вещи.


Наши американцы не столько суровы к своим детям, сколько равнодушны и замкнуты, или тревожны и критичны. Родительский мир слишком далеко отделен от мира детства, в нем слишком много абсолютов, противоречащих друг другу, так что наши дети растут неуверенными в собственной ценности как человеческих существ. Я поражаюсь, когда иногда невнимательный иностранец говорит мне, что американцы гордые. Иногда напыщенные, да, и хвастливые, но это потому, что мы не гордые, а тайно не доверяем самим себе и сомневаемся в том, что мы делаем, говорим и думаем. Человек, который знает себе цену, не хвастается, не стремится к себе, не будет доминировать или навязывать свое собственное мнение другим, уважает своих собратьев, потому что он уважает в первую очередь себя. Когда мы, американцы, терпим неудачу в этих добродетелях, это потому, что где-то мы потеряли веру в себя, и это происходит, я полагаю, в раннем детстве. Как я вздрагиваю, когда вижу мать или отца, но чаще всего именно мать, потому что американские мужчины обычно не берут на себя должную долю ответственности за своих детей, дергают ребенка за руку на улице, дают пощечину маленькому созданию, кричат на него, тоже уходят пост для маленьких ножек! Я жажду набраться смелости заговорить, сказать матери, чтобы она была осторожна в своих действиях, потому что из-за такой жестокости она потеряет сердце своего ребенка. Я никогда не осмеливался заговорить, потому что обнаружил, что для американского родителя его ребенок - частная собственность, с которой он может поступать так, как ему нравится, и это не так, как было в Китае, где ребенок принадлежал всем поколениям и всегда защищался от родительской несправедливости.


Я говорю, что к нашим детям относятся с недостаточным уважением как к человеческим существам, и все же с момента их рождения они имеют это право на уважение. Мы слишком долго держим их детьми, их мир отделен от реального мира жизни. Например, в больших городах молодым не разрешается брать на себя ответственность. Разве это тоже не форма неуважения? Мнение детей - ценная точка зрения, и им следует пользоваться. Они являются частью сообщества, и у них есть свои мысли и чувства. Энергия детей также является ценность, которую следует использовать на благо общества. Я вижу грязные улицы, загаженные районы, свидетельства небрежного, если не плохого управления в большинстве сообществ, однако дети не считают это своим делом. Но если бы я был мэром города, я бы хотел, чтобы дети имели право голоса при назначении меня на это место, и я бы возлагал на молодежь на этом уровне такую же ответственность, как и на старших, за ведение общественной жизни. Американцы являются гражданами с момента своего рождения, а не когда им исполняется двадцать один год. К тому времени, если они не совершат действий гражданина в условиях демократии, будет слишком поздно. Они остаются безответственными и, следовательно, незрелыми. С первого класса ребенка следует учить его обязанностям гражданина и предоставлять ему право голоса в муниципальных вопросах, а затем в государстве и нации. Но тут я начинаю увлекаться верховой ездой и слезаю с седла.


За годы, в течение которых я жил в моей собственной стране, возможно, наибольший прогресс был достигнут в расовых отношениях. Я говорю это, полностью осознавая, что прогресс, измеряемый с точки зрения цели, все еще очень мал, но он начался в умах белых людей и в решимости негров. Мы, американцы, действительно учимся, хотя процесс этот медленный и мы не всегда готовы признать, что меняемся. Возможно, откровенная критика азиатов, чья кожа не белая, и южноафриканцев, черных и цветных, заставила нас задуматься. Я верю, что предрассудки американцев, на самом деле, очень поверхностны, и их можно легко полностью отбросить.


Я еще больше склоняюсь к этому убеждению, когда вижу щедрую похвалу и уважение, оказываемые неграм, которые проявляют себя великими художниками и людьми. Когда негры спрашивают меня: “Что бы ты сделал, если бы был негром?” Я всегда отвечаю: “Я бы посвятил себя поиску самых одаренных и умных детей среди моей расы и каким-то образом собирал бы деньги, чтобы дать им образование для их полного развития и с ответственностью за других”.


Интеллигентные мужчины и женщины Индии и Пакистана в последние годы также во многом способствовали нашему осознанию того, что люди с коричневой кожей могут быть мудрыми и образованными, как на Западе, так и на Востоке. Я надеюсь, что такие голоса не позволят заставить себя замолчать, ибо американцы прежде всего люди, и человечность может завоевать нас, где бы она ни проявлялась. Необычайное терпение и изящество, с которыми лидеры Индии, в частности, переносили наши опрометчивые речи и газетные статьи, усилили их влияние на нас, несмотря на громкие и хриплые выкрики некоторых общественных деятелей здесь. Достоинство - замечательное оружие, когда его постоянно используют, и если оно никогда не теряется, оно всегда побеждает.


Многие друзья помогли мне узнать мою страну. Дороти Кэнфилд, например, означает для меня Вермонт, и знакомство с ней вдохновило меня построить наш маленький дом, наши сыновья учатся, помогая строить его, Лесное пристанище в Зеленых горах. Там мы сталкиваемся с Дикой природой. Как бы я ни любила людей и как бы ни стремилась жить среди них, мне нравится иногда сидеть в нашей окруженной лесом хижине и знать, что в тридцати пяти милях к северу от нас нет ни мужчины, ни женщины, а только леса, ручьи и тишина. Каждое государство в этом великом союзе живет для меня не только пейзажем и опытом, но и людьми, которые принадлежат этому миру и взяли меня с собой в свои дома, если не физически, то в письмах.


Из моей американской семьи, рядом с мужем и детьми, я помню мою дорогую свекровь, ныне покойную. Выросшая в Китае, я не могла не уважать ее место в моей жизни. Для меня было важно, чтобы я ей нравился и одобрял меня, но что, если бы она этого не сделала? Однако она это сделала, и с самого начала наши отношения были такими, какими они должны быть: уважение с моей стороны и любовь, а с ее - привязанность, добрая и непринужденная. Я не знаю, почему в этот момент я вижу ее определенным утром здесь, на нашем фермерском доме, где она часто навещала нас, но никогда бы не осталась жить, к некоторой моей боли в во-первых, потому что я хотел бы, чтобы она жила с нами и дала нашим детям возможность иметь бабушку в доме, поскольку дедушка умер и поэтому находится вне досягаемости нашей повседневной жизни. Но нет, она приезжала только с визитом, и в одно такое утро, когда мы задержались за завтраком после того, как дети закончили и ушли, мы поговорили об Англии и королевской семье, к которой она, как уроженка Англии, проявляла большой личный интерес. Она была красивой седовласой леди, крепко сложенной, всегда хорошо одетой и жизнерадостной, ничего не боявшейся, кроме мышей. Она сидела спиной к большому окну в конце стола, мой муж по одну сторону от нее, а я по другую, а позади нее солнечный свет падал на полированный пол из красного кирпича.


Внезапно, пока она говорила, мышка-кенгуру выскочила из-за поленьев, сложенных в незажженном камине, и, ни секунды не колеблясь, хрупкая живая крошка поднялась на задние лапки, а передние замахали, как маленькие ручки, и начала танцевать на солнце. Зрелище было таким изысканным, танец таким утонченным и грациозным, что мы с мужем переглянулись, страстно желая поговорить. И все же, если бы мы заговорили, мышь открылась бы нашей матери, и тогда танец был бы прерван. В безмолвном экстазе мы наблюдали, пока наш старейшина говорил, пока мышь не закончила свой танец и не вспорхнула обратно в камин. Я все еще вижу эту сцену, как картину на стене, за исключением того, что ни одна картина не смогла бы передать волшебное движение маленького дикого существа за креслом нашей матери.


И еще одна запоминающаяся картина в моих переплетающихся мирах - это холодный ноябрьский день в Нью-Джерси, двадцать третьего, если быть точным, числа, и во Фривуд-Акрс. Поводом стало освящение ламаистского буддийского храма. На самом деле это был гараж, превращенный в храм, и есть что-то странное и завораживающее в самой идее такого преобразования, я уверен, первого в истории нашей страны. Но, несмотря на все это, это был настоящий храм, построенный набожными людьми, которые теперь становятся гражданами Америки. Это были калмыки-антикоммунисты , их было более сотни, мужчин, женщин и детей, и они сами работали над зданием, обрабатывали дерево, каменную кладку, штукатурку. Асфальтовую плитку они покрасили в ярко-желтый, священный цвет буддизма, но над дверью был огромный американский флаг, а также красно-желтый флаг их религии.


Калмыки - потомки монгольских воинов-последователей Чингисхана, которые завоевали большую часть Азии и Европы в тринадцатом веке. Они поселились в степях между реками Дон и Волга, а после революции в России образовали Калмыцкую Социалистическую Советскую Автономную Республику. Несмотря на это красивое название, они никогда не были дружны с Кремлем, и во время Второй мировой войны многие из них были захвачены или позволили себя захватить немецким войскам, и таким образом они попали в лагеря ДП, откуда их перевезли в Соединенные Штаты, в основном благодаря усилиям христиан-протестантов. В Нью-Джерси сейчас они работают на ковровых фабриках, на фермах и на строительных работах.


В тот день мы прибыли рано, воздух был очень морозным, и нас встретили дружелюбные представители, которые провели нас в переполненную маленькую комнату в чьем-то доме, празднично обставленную как комната для гостей, и там нам предложили пирожные и чай. Несмотря на то, что было так рано, все население, даже дети, выглядели чистенькими и румяными, малыши были удивительно толстыми и круглолицыми и укутанными, как маленькие папочки, от холода. Примерно через два часа начались службы. Нас пригласили в крошечный храм и отвели почетные места за веревками справа от алтаря.


Какими странными показались мне знакомые буддийские боги в тот день! Я никогда раньше не видел их в американской обстановке или даже в таком простом здании, но вот они были здесь, сидели в ряд за алтарем, а перед ними были сложены подношения людей, всевозможная еда, включая коробки с крекерами и сухими завтраками, и я осмелюсь предположить, что богам тоже никогда раньше не дарили таких подарков. Конечно, на самом деле, это были дары ламам. Но все это было очень торжественно и для меня вдохновляюще, а также трогательно. Мой старый друг Дилова Хутухту, который является восемнадцатым зарегистрированным воплощением индийского святого Толопы и, следовательно, предстоятелем всех монгольских буддистов в нашей стране, провел короткую получасовую церемонию. Справа от него и немного ниже сидели девять лам, которые пришли, я думаю, с калмыками. Сам Дилова - высокий мужчина, сейчас стареющий, и его широкое монгольское лицо здесь такое умиротворенное, как будто он не был изгнанником. В тот день в маленьком гаражном храме он тихо сиял, хотя когда-то он был главой девятисот лам в трех великих монастырях, одном во Внешней и двух во Внутренней Монголии. Но это было за несколько дней до того, как коммунисты изгнали его и до того, как Оуэн Латтимор спас ему жизнь.


Теперь, в новом маленьком храме, он надел свою желтую шелковую шляпу, которая обозначала его ранг, сравнимый, возможно, с красной шляпой кардинала в католической церкви, далай-лама в Тибете сравним с Папой Римским. Когда мы вошли, он сидел, скрестив ноги, на высоком сиденье, затем встал и медленно направился к алтарю, его одежды развевались вокруг него. Он зазвонил в тонкий маленький колокольчик, и другие ламы собрались рядом с ним, и хором они начали священные песнопения. Когда эта часть служения закончилась, Дилова произнес короткую проповедь, и эти переведенные слова входят в число произнесенных им:


“Этот день, по спасительной милости Будды, является днем великой радости в связи с завершением дела благословенной заслуги.


“Всем вам, монголам-калмыкам чистой веры, удалось вырваться из ужасных условий Красной России, где преобладают ложные верования, и вы прибыли в эту великую Америку, где повсюду царят мир и счастье, и вы построили новый храм в чистой искренности своей преданности, чтобы подтвердить свою веру в Будду, которой вы придерживались с незапамятных времен, и теперь призываете к ее освящению. То, что вы основали конгрегацию веры, что, воистину, в этот день вы достроили дворец Господа Будды, чтобы он стал его жилищем, чтобы поддерживать и осуществлять то, что находится в сердце Будды, место молитвы и жертвоприношения, место для сбора урожая блаженства, является вашей наградой, потому что в предыдущих воплощениях вы были доблестны в вере....


“На всех вас, монголы-калмуки, которые, воздвигнув этот храм, увековечили в нем имя Араши Гимплинг, вашего храма на вашей древней родине, я призываю это благословение: Чтобы, исполнив все, к чему вы стремились, и все, на что вы надеялись, в полноте Закона и по желанию вашего сердца, ваше счастье было переполнено, ваши слова о заслугах постоянно возрастали, само ваше возрождение свело вас с религией Будды, и чтобы быстро, в мире и без труда вы могли соединиться с Буддой”. чистые святые на небесах".


Когда службы закончились, мы все вышли на холодный и яркий солнечный свет, и там, на крошечном крыльце храма, я увидел приятное зрелище. Пятилетняя Салли, маленькая, но чрезвычайно красивая дочь моего друга, монгольского принца, сделала паузу, чтобы выразить буйство своей души. Она была одета в великолепные красные и зеленые атласные одежды от горла до пят, как и вся ее семья, и в таком наряде она стояла под американским и буддийским флагами и, охваченная религиозным чувством, разразилась спонтанной песней. Гимн? Это был “Иисус любит меня”. Я удалился за здание и наслаждался тихим, сотрясающим душу смехом, но калмыки, казалось, не нашли в этом инциденте ничего ни забавного, ни странного.


“Как хорошо Салли поет”, - говорили они, восхищаясь этой маленькой принцессой воскресной школы.


Следующим мероприятием был великолепный ужин, устроенный белой русской колонией на фермах Рова для калмыков и их друзей. Мы, триста человек, сели за стол на такое угощение, какое умеют устраивать только русские, и, пока от блюда к блюду подавались превосходные блюда и напитки, начались речи, которые продолжались. Русские встали и заговорили с большой живостью и напором, а я слушал, не в состоянии понять ничего, кроме того, что сосед торопливо переводил. Однако самым трогательным было заключительное выступление ведущего калмука, крепкого мужчины с лунообразным лицом в сером деловом костюме. Он держал перед собой бумагу, и после того, как он выразил свою благодарность за ужин, а также за огромную доброту, проявленную белыми русскими к новой колонии, он продолжил благодарить богов за то, что его народ был благополучно доставлен в Соединенные Штаты, где, по его словам, у них все хорошо. Он сказал нам, что они не только построили храм, освященный в этот день, но и у тридцати семей были собственные дома, у более чем двадцати были автомобили, и, как он был рад сообщить, у более чем пятидесяти были телевизоры!


Оглушительные аплодисменты последовали за этими достижениями, и после выступлений люди действительно набросились на еду.


Это был замечательный, согревающий сердце, вдохновляющий душу день. Мои многочисленные миры объединились, по крайней мере, на время этого, и я думаю, что нечто подобное произошло со всеми нами. Графиня Александра Толстая была там, и мы пожали друг другу руки, и, глядя в ее честное и доброе лицо, я увидел отражение своих собственных чувств.


И я помню, как другую картину, вечер, когда Азия снова была в моем доме, на этот раз в образе красивых молодых женщин, которые пришли, чтобы внести свой вклад в показ мод, который моя подруга и соседка Дороти Хаммерштейн устраивала в пользу Welcome House. Они провели день у нее дома, смоделировали свои потрясающие костюмы на платформе у бассейна, а после посещения Welcome House дети пришли провести ночь с нами. Япония подарила мне Хару Мацуи и знаменитую молодую актрису, Ширли Ямагучи на пути в Голливуд, чтобы снимать фильм. На оба было приятно смотреть, но у Ширли Ямагучи была бабушка-француженка, и иностранная кровь сделала ее глаза больше и блестяще, чем у кого-либо, кого я когда-либо видел, ее кожу цвета чистого крема, а черты лица четкие, как резной мрамор, но все еще полностью японские. Хорошенькая девушка из Пакистана, крупная симпатичная китаянка, дочь известного военачальника, грациозная индонезийка, высокая молодая красавица из Индии — они расположились на диванах в гостиной после ужина, и, поскольку мужчин не было, они приготовились к женской болтовне и хорошо поговорили, охотно обращаясь друг к другу, чтобы спросить, как жизнь в их разных странах. Китайская девушка была наименее культурной, я полагаю, не потому, что китайские девушки такие, но, будучи дочерью военачальника, она не обладала преимуществами ученых и художников в своей родословной. Она происходила из народа равнин Севера, и ее крупное тело, красивые грубые черты лица, ее ломаный английский, поскольку английский был их единственным общим языком, а все остальные говорили на нем с серебристым совершенством, несколько выделяли ее. Я заметил, что она была беспокойна, и я спросил ее, не чувствует ли она себя плохо. Она ответила, что слишком много съела. Прошлой ночью в Нью-Йорке друзья в изгнании устроили для нее пир, потому что ее отец был высокопоставленным генералом на Формозе, и сегодня вечером она наслаждалась жареным цыпленком с рисом за моим обеденным столом, и теперь ее пояс был слишком туго затянут.


“Поднимись наверх и сними это”, - предложила я. “Мы здесь всего лишь женщины”.


Она поднялась наверх и вернулась с видом большого облегчения, но только на несколько минут. Затем она печально потерла живот. “Я все еще слишком полная”, - откровенно сказала она по-китайски. Я перевела, и все другие молодые женщины выразили веселое сочувствие.


“Немного бикарбоната соды в горячей воде?” Предложил я.


Она была готова попробовать все, что угодно, и поэтому я смешал варево, и она выпила его, после чего через регулярные промежутки времени облегчалась громкой, без промедления, отрыжкой, которая поражала и шокировала остальных, но совсем не дочь повелителя войны.


“Как вы попали в Америку?” - Спросила я наконец, чтобы изменить ситуацию, потому что шок сменился смехом, который едва сдерживался за красивыми, унизанными кольцами руками Индии и Пакистана, Японии и Индонезии.


Дочь повелителя войны ответила с искренней честностью. “Когда пришли коммунисты, - сказала она, - моему отцу пришло время отправиться на Формозу. Но у него очень большая семья, несколько жен и более тридцати детей. Кого ему взять? Сыновья, по его словам, могли бы сами присматривать за своими женами. Своих самых молодых и красивых наложниц и дочерей он забрал с собой на Формозу. Уродливых он оставил там, потому что, по его словам, они будут в безопасности даже от коммунистов ”.


“Но как получилось, что ты здесь?” Я поинтересовался.


Она была вполне буквальна и совершенно беззлобна по отношению к старому военачальнику, который был ее отцом. “Я не хорошенькая, но и не уродливая, - ответила она, - и поэтому мой отец отправил меня в Америку учиться”.


Мою гостиную наполнила неудержимая музыка, из Азии донеслись взрывы смеха.


Постскриптум к этой истории: Красивая женщина из Индонезии прибыла в тот день в состоянии такого безупречного спокойствия, что я был уверен, что что-то пошло не так. После допроса она призналась, что так и было. Она решила смоделировать для вечеринки в саду Дороти Хаммерштейн официальный костюм своей страны, неотъемлемым украшением которого были драгоценности, и поэтому она взяла с собой сумочку с драгоценностями — и оставила ее в такси в Нью-Йорке! С великолепной стойкостью она появилась без драгоценностей, никому не сказала, так как не хотела беспокоить хозяйку, смоделировала свое платье без драгоценностей, надеясь, что американская публика не узнает об их отсутствии.


Теперь, однако, она горячо просила о помощи. Драгоценности были бесценны — рубины, жемчуг, бриллианты и изумруды в старинной тяжелой золотой оправе. Мы сразу позвонили в офис такси в Нью-Йорке и обнаружили, что водитель за несколько минут до этого перевернул сумку. Он открыл сумку и решил, что содержимое ничего не стоит. “Кое-какие штучки для шоу-герл”, - сообщил он, - “Костюмированная еврейская—”


Сами ковры, по которым я хожу в этом моем американском доме, напоминают мне об Азии. Это хорошие пекинские ковры, купленные за год до того, как я покинул Китай, чтобы никогда не возвращаться. Я оставил их там, где они были, когда в 1934 году в последний раз закрыл дверь, чтобы я не передумал или не остался неизменным, чтобы моим последним зрелищем было то, что я всегда знал. Шесть лет спустя, зная, что японцы, вероятно, оккупировали все такие дома в Нанкине, я написал другу, спрашивая, возможно ли, чтобы мне прислали ковры. Я сомневался в этом, но невозможное иногда возможно. Так оно и оказалось снова. За невероятно короткое время тюки с коврами благополучно прибыли. Китайские друзья прислали их мне через двести миль оккупированной японцами территории. Таможенники в Нью-Йорке попросили проверить товар перед выпуском, потому что на некоторых тюках были масляные пятна. Они были проверены, и ни на одном коврике не было пятен или пропажи, и я попросила, чтобы их отправили экспресс-почтой на наш фермерский дом.


Когда они прибыли сюда, пяти тюков уже не было. Я сообщил о случившемся в офис Железнодорожного экспресс-агентства в Нью-Йорке, и в вежливом письме мне было предложено написать в офис в Филадельфии, указав денежную стоимость ковров, и сумма будет мне выслана. Мой характер, обычно спокойный, поднялся в истинно американской манере. Я хотел ковры. Я написал письмо, в котором говорилось, что ковры были отправлены через мили оккупированного врагом Китая, через Тихий океан и в Нью-Йорк. Почему же тогда они должны быть затеряны в восьмидесяти милях между Нью-Йоркской таможней и нашим фермерским домом в Пенсильвании? Ответом на это было еще одно вежливое письмо, в котором говорилось, что если бы я назвал сумму и т.д. После чего я написал президенту компании о теории, согласно которой лучший человек всегда находится на вершине. Он был, по крайней мере, в этом случае. Я получил в ответ не только вежливое, но и разумное письмо, в котором говорилось, что ковры будут найдены, и меня просили подождать. Я ждал месяцами. Время от времени раздавался телефонный звонок с просьбой подождать немного, подольше, пока продолжаются поиски. Наконец, примерно через полгода недостающие тюки прибыли. Где они были, я никогда не узнаю.


Когда я постелил китайские ковры на свои американские полы, все еще бывшие в употреблении столетней давности из широких старых дубовых досок, я был поражен, увидев, какими новыми они выглядели, как будто ими почти не пользовались. И все же в течение шести лет в Нанкинском доме жили, сначала как в холостяцком жилище американских профессоров университета, а позже и незнакомые люди. Тайна разъяснилась несколько лет спустя, когда я встретил одного из этих профессоров.


“Как, ” спросил я, “ вы сохранили мои ковры такими новыми?”


Он засмеялся. “Не думай, что нам разрешили ими пользоваться! Твои слишком верные слуги свернули их, как только ты ушел, и отнесли на чердак, упаковав в камфару. Раз в год мы видели их, когда слуги приносили их вниз и грели на солнце. Затем их сворачивали и убирали снова, для тебя”.


Я рассказываю эту историю здесь в благодарность за преданность, превосходящую чувство долга, за тех верных слуг, которых я больше никогда не видел, и мы никогда не сможем встретиться, но да пребудет с ними Бог всегда.


Другие ноги тоже прокладывают путь к моей двери не потому, что я изготовил превосходные мышеловки или что-то еще, что превосходит продукцию других. Нет, это из-за того, что моя дочь-инвалид кое-что сделала для меня. Я открываю дверь, и там стоят двое родителей, мать и отец, и с ними ребенок, маленький мальчик или девочка, и я смотрю на ребенка и понимаю, почему они здесь. Ребенок умственно отсталый.


“Входи”, - говорю я.


Они приходят, и я открываю большой старинный французский шкаф в гостиной, который служит шкафом для игрушек для детей из "Доброго дома", когда они приходят провести день, или для внуков и соседских детей, и маленький ребенок развлекается, пока родители рассказывают историю, которую я слишком хорошо знаю. Это часть моей собственной жизни, повторяемая снова и снова, и когда это рассказывается, мы вместе размышляем о том, каким должно быть будущее ребенка, где и как. Так много, так трагично много, зависит от денег. Если родители бедны и если они не могут оставить ребенка дома, то единственным местом будет переполненное государственное учреждение, и я готовлюсь к их инстинктивному протесту против этого. Они были, чтобы увидеть это, и им невыносима мысль о том, что их ребенок остался в таком одиноком месте, одиноком, потому что кто будет любить его, у кого действительно будет время любить его там, где слишком много детей и слишком мало людей, чтобы заботиться о них?


Большинство родителей слишком бедны, чтобы платить за частную школу, и даже если они могут себе это позволить, могут ли они также позволить себе позаботиться об ужасающем будущем, когда, возможно, они умрут, а ребенок продолжит жить? Мы разговариваем часами, ребенок проголодался, и я приношу печенье и молоко, и мы снова разговариваем. Решения нет, и я это знаю, но мы все равно разговариваем.


Ибо самые заброшенные дети во всей нашей стране - это те малыши, чей разум пострадал в результате какого-то несчастного случая до, во время или после рождения, те, кто не может расти. В государственных школах слишком редко проводятся занятия, которые научили бы их тому, чему они могли бы научиться, поскольку все они могут чему-то научиться и стать от этого лучше и счастливее, и с каким облегчением для их скорбящих семей это едва ли можно выразить словами. Но Советы по образованию не обращают внимания или находятся в затруднительном положении, бюджеты ограничены, и поэтому для этих американских граждан ничего или очень мало не делается. Дети с полиомиелитом, дети с болезнями сердца, дети с церебральным параличом, дети с раком, дети со всеми возможными недостатками имеют свои фонды, свои больницы, свои приюты, но пока еще не маленькие, которые всегда будут детьми и невинными. И когда их родители покидают их, они остаются на произвол судьбы с нежелающими этого родственниками и враждебными сообществами, и они живут и умирают в оцепенении страдания.


Я видел собственными глазами, что значит в обществе, подобном нашему, где семья - это только отец и мать, сестры и братья, когда ребенок с физическими недостатками в мозге, а не в какой-то другой части своего тела, остается один. Эти потерянные дети часто используются умниками для совершения злодеяний, которые мы называем подростковой преступностью, и так будет до тех пор, пока родители вместе не поднимутся на защиту своих. Я снова обращаюсь к семье, ибо семья должна быть оплотом человека, его безопасностью и его убежищем, и ни одно агентство социального обеспечения, государственное учреждение или общественная организация не окажут такой помощи нуждающемуся ребенку или взрослому, если уж на то пошло, как заинтересованная семья. Так или иначе, американскую семью нужно снова научить ответственности за свою собственную.


Да, когда я просматриваю воспоминания о двадцати годах, прожитых в моей стране, я вижу очень многое, и все же я понимаю, что все еще не вижу ни законченной истории, ни даже последовательных страниц за эти годы. Я вижу свою Америку в сценах и эпизодах, переживания настолько разнообразны, что я едва ли знаю, как соединить их вместе. Повседневная жизнь продолжается, богатая, глубокая и добрая, и я укоренен в ней, но я знаю, что это лишь часть Америки, насколько одна семья может жить на одной ферме в одном сообществе, из которого, это правда, пути ведут по всему миру. Когда посетитель из Азии настаивает на том, чтобы я рассказал ему, кто такие американцы на самом деле, чтобы у него был ключ к нашим сердцам, ключ к нашим умам, я качаю головой.


“Я должен уничтожать своих соотечественников одного за другим”, - говорю я ему. “У меня нет ключа, я не знаю разгадки — пока нет”.


Я говорю, что не вижу объединяющей нити, которая связывает воедино эти богатые и разнообразные американские сцены моей нынешней жизни, и все же я чувствую объединяющий дух за пределами нашей страны. Несмотря на наши невероятные различия в мышлении, наши кажущиеся непримиримыми конфликты в действиях, у нас есть единство духа, американский дух. Это трудно определить, и все же я чувствую это непоколебимым, углубляющееся и усиливающееся выражение народа, который все еще находится в процессе роста, все еще находится в процессе создания новой нации из человеческого материала, со всего мира. Какими бы ни были мотивы наших предков, покинувших старые страны, чтобы переселиться на этот континент, а причины были столь же разнообразны, как и они сами, хорошие и плохие, мы, их потомки, создаем в себе нечто уникальное, природу, присущую нашей земле, характер, присущий исключительно американцам.


Наш вклад в решение мировых проблем будет получен только благодаря действию американского духа. Наш подход будет практичным, хотя иногда нетерпеливым; оптимистичным, хотя и с чувством юмора; энергичным, хотя иногда и неохотным. Короче говоря, если я иногда критикую свой собственный народ, то это от избытка любви, ибо я так ясно осознаю потребности человечества и нашу собственную удивительную способность помогать в их удовлетворении, что меня начинают беспокоить задержки, мешающие осознать самих себя и то, что мы можем сделать дома и за рубежом, чтобы создать разумный и приятный мир.


И все же прогресс в нашем национальном мышлении после окончания Второй мировой войны должен успокоить и поощрить даже самых требовательных и любящих критиков. Несмотря на досадные ошибки и настораживающие оплошности в процессе усвоения уроков нашего мира, я вижу, что американский дух достигает новых уровней здравого смысла и просвещенности. Мы уже начинаем отказываться от наших разрушительных предрассудков в отношении цвета кожи, вероисповедания и национальности, и мы больше не так хвастливо уверены, что можем вести за собой мир. Действительно, идея мирового лидерства становится нам неприятной, и мы рассматриваем сотрудничество вместо лидерства. Американцы быстро и хорошо учатся на собственном опыте, если не на проповедях или даже из книг. Наши собственные мужчины, возвращающиеся домой из-за границы в качестве солдат и дипломатов, доказывают нам, что мы можем любить другие народы — не все из них, но достаточное количество каждого народа, чтобы нам не не нравились все представители какого-либо одного вида. Учитывая половину человеческого шанса, нам скорее нравится, чем не нравится, но мы не сентиментальны по этому поводу.


Мы не строители империй. Насколько важен этот факт, не может оценить ни один американец, который не жил в Азии. Какое-то время даже я не был уверен в этом, но теперь я знаю. Мы не хотим империи, потому что нам не нравится задача управления. Это противоречит нашей совести, которая является очень нежной частью американского духа. Поэтому мы учимся удерживать наших союзников не силой оружия и правительства, а взаимной выгодой и дружбой, Поэтому многое уже ясно. Если мы еще не открыли все средства, которые мы ищем, чтобы убедить других в нашей общей нужде и выгоде, мы убедили их, или почти убедили, что не хотим их территории или подчинения. Благодаря этому великому негативу их страх может быть развеян, а когда страх изгнан, его место вскоре занимает надежда.


Поэтому я полон надежд. Несмотря на пугающие противоречия между отдельными людьми в нашей национальной среде, я чувствую контролирующий дух нашего народа, щедрого, порядочного и здравомыслящего.


В этом настроении веры и надежды моя работа продолжается. Стопка свежей бумаги лежит на моем столе в ожидании следующей книги, я писатель, и я беру ручку, чтобы писать—