# Лавкрафт мегапак

Аноним Лавкрафт

Содержание


Содержание


Могила


Дагон


Полярная звезда


За стеной сна


Память


Старые ошибки


Переход Хуана Ромеро


Белый корабль


Гибель, которая пришла к Сарнатху


Заявление Рэндольфа Картера


Ужасный старик


Дерево


Кошки Ултара


Храм


Факты, касающиеся покойного Артура Джермина и его семьи


Улица


Селефаис


Из-за пределов


Ньярлатхотеп


Картина в доме


Ex Oblivione


Безымянный город


Поиски Иранона


Лунное болото


Посторонний


Другие боги


Музыка Эриха Занна


Герберт Уэст — Реаниматор


Гипнос


Что приносит Луна


Азатот


Пес


Затаившийся страх


Крысы в стенах


Безымянный


Фестиваль


Покинутый дом


Ужас в Ред Хуке


Он


В хранилище


Потомок


Прохладный воздух


Зов Ктулху


Модель Пикмана


Серебряный ключ


Странный высокий дом в тумане


Поиски во сне неизвестного Кадата


Случай с Чарльзом Декстером Уордом


Цвет вне пространства


Очень старые люди


Существо в лунном свете


История Некрономикона


Там же


Данвичский ужас


Шепчущий во тьме


В горах безумия


Тень над Иннсмутом


Сны в доме ведьмы


Существо на пороге


Злой священник


Книга


Тень вне времени


Призрак тьмы


Содержание


Гробница (1917)

Дагон (1917)

Полярная звезда (1918)

За стеной сна (1919)

Память (1919)

Старые жуки (1919)

Переход Хуана Ромеро (1919)

Белый корабль (1919)

Гибель, которая пришла в Сарнатх (1919)

Заявление Рэндольфа Картера (1919)

Ужасный старик (1920)

Дерево (1920)

Коты Ултара (1920)

Храм (1920)

Факты, касающиеся покойного Артура Джермина и его семьи (1920)

Улица (1920)

Селефаис (1920)

Из-за пределов (1920)

Ньярлатхотеп (1920)

Картина в доме (1920)

Ex Oblivione (1921)

Безымянный город (1921)

Поиски Иранона (1921)

Лунное болото (1921)

Посторонний (1921)

Другие боги (1921)

Музыка Эриха Занна (1921)

Герберт Уэст — Реаниматор (1922)

"Гипнос" (1922)

Что приносит Луна (1922)

Азатот (1922)

Пес (1922)

Затаившийся страх (1922)

Крысы в стенах (1923)

Безымянный (1923)

Фестиваль (1923)

Покинутый дом (1924)

Ужас в Ред-Хуке (1925)

Он (1925)

В склепе (1925)

Потомок (1926)

Прохладный воздух (1926)

Зов Ктулху (1926)

Модель Пикмана (1926)

Серебряный ключ (1926)

Странный высокий дом в тумане (1926)

Поиски во сне неизвестного Кадата (1927)

Дело Чарльза Декстера Уорда (1927)

Цвет из космоса (1927)

Очень старые люди (1927)

Существо в лунном свете (1927)

История Некрономикона (1927)

Там же (1928)

Данвичский ужас (1928)

Шепчущий во тьме (1930)

В горах безумия (1931)

Тень над Иннсмутом (1931)

Сны в доме ведьмы (1932)

Существо на пороге (1933)

Злой священник (1933)

Книга (1933)

Тень вне времени (1934)

"Призрак тьмы" (1935)


Могила


(1917)


Рассказывая об обстоятельствах, которые привели к моему заключению в этом убежище для умалишенных, я осознаю, что мое нынешнее положение вызовет естественное сомнение в подлинности моего повествования. К сожалению, большая часть человечества слишком ограничена в своем ментальном видении, чтобы терпеливо и разумно взвесить те изолированные явления, которые видят и ощущают лишь немногие психологически чувствительные люди и которые лежат за пределами их общего опыта. Люди с более широким интеллектом знают, что нет четкого различия между реальным и нереальным; что все вещи кажутся такими, какие они есть, только благодаря тонким индивидуальным физическим и ментальным средам, через которые мы их осознаем; но прозаический материализм большинства осуждает как безумие вспышки сверхвидения, которые проникают сквозь обычную завесу очевидного эмпиризма.


Меня зовут Джервас Дадли, и с самого раннего детства я был мечтателем и провидцем. Богатый настолько, что в коммерческой жизни не было необходимости, и по темпераменту неподходящий для формальных занятий и общественных развлечений моих знакомых, я всегда жил в сферах, отличных от видимого мира; проводя свою юность и отрочество за чтением древних и малоизвестных книг и в скитаниях по полям и рощам неподалеку от дома моих предков. Я не думаю, что то, что я прочитал в этих книгах или увидел в этих полях и рощах, было в точности тем, что читали и видели там другие мальчики; но об этом я должен сказать немного, поскольку подробная речь лишь подтвердила бы те жестокие наветы на мой интеллект, которые я иногда подслушиваю из перешептываний окружающих меня людей. Для меня достаточно излагать события без анализа причин.


Я сказал, что я жил отдельно от видимого мира, но я не сказал, что я жил один. Этого не может сделать ни одно человеческое существо; ибо, лишенное общения с живыми, оно неизбежно обращается к общению с существами, которые не являются или уже не являются живыми. Недалеко от моего дома находится необычная лесистая лощина, в сумеречных глубинах которой я проводил большую часть своего времени; читая, размышляя и мечтая. По его покрытым мхом склонам спускались мои первые детские шаги, а вокруг его гротескно искривленных дубов сплетались мои первые детские фантазии. Я хорошо узнал правящих дриад этих деревьев и часто наблюдал за их дикими танцами в бьющихся лучах убывающей луны — но об этих вещах я не должен сейчас говорить. Я расскажу только об одинокой могиле в самых темных зарослях на склоне холма; заброшенной могиле Хайдов, старой и возвышенной семьи, последний прямой потомок которой был похоронен в ее черных тайниках за много десятилетий до моего рождения.


Склеп, о котором я говорю, сделан из древнего гранита, выветренного и обесцвеченного туманами и сыростью поколений. Сооружение, раскопанное в глубине холма, видно только у входа. Дверь, тяжелая и неприступная каменная плита, висит на ржавых железных петлях и приоткрыта странным зловещим образом с помощью тяжелых железных цепей и висячих замков, в соответствии с ужасной модой полувековой давности. Обиталище расы, чьи отпрыски возродились здесь, когда-то венчало склон, на котором находится гробница, но уже давно пало жертвой пламени, возникшего в результате катастрофического удара молнии. О полуночной буре, разрушившей этот мрачный особняк, пожилые жители региона иногда говорят приглушенными и встревоженными голосами; ссылаясь на то, что они называют “божественным гневом”, в манере, которая в последующие годы смутно усилила всегда сильное очарование, которое я испытывал к затененному лесом склепу. В огне погиб только один человек. Когда последний из Хайдов был похоронен в этом месте тени и тишины, печальная урна с прахом была доставлена из далекой страны; в которую семья переехала, когда особняк сгорел дотла. Никто не остается, чтобы возложить цветы к гранитному порталу, и мало кто отваживается бросить вызов удручающим теням, которые, кажется, странным образом задерживаются на изъеденных водой камнях.


Я никогда не забуду тот день, когда впервые наткнулся на полускрытый дом смерти. Это было в середине лета, когда алхимия Природы превращает лесной пейзаж в одну яркую и почти однородную массу зелени; когда чувства почти опьянены бушующими морями влажной зелени и едва уловимыми запахами почвы и растительности. В таком окружении разум теряет свою перспективу; время и пространство становятся тривиальными и нереальными, и отголоски забытого доисторического прошлого настойчиво бьются в зачарованном сознании. Весь день я бродил по мистическим рощам лощины; думал о том, что мне не нужно обсуждать, и беседовал с вещами, которым мне не нужно давать названия. Будучи десятилетним ребенком, я видел и слышал много чудес, неизвестных толпе; и в некоторых отношениях был странно постаревшим. Когда, пробравшись между двумя дикими зарослями шиповника, я внезапно наткнулся на вход в хранилище, я понятия не имел о том, что обнаружил. Темные гранитные блоки, дверь, столь странно приоткрытая, и погребальная резьба над аркой не вызвали у меня никаких ассоциаций скорбного или ужасного характера. О могилах и надгробиях я знал и воображал многое, но из-за моего особого темперамента был воздержан от любых личных контактов с церковными дворами и кладбищами. Странный каменный дом на лесистом склоне был для меня всего лишь источником интереса и предположений; и его холодное, сырое нутро, в которое я тщетно вглядывался через столь соблазнительно оставленный проем, не содержало для меня ни намека на смерть или разложение. Но в тот момент любопытства родилось безумно неразумное желание, которое привело меня в этот ад заключения. Подстегнутый голосом, который, должно быть, исходил из отвратительной души леса, я решил войти в манящий мрак, несмотря на тяжелые цепи, которые преграждали мне путь. В угасающем свете дня я попеременно дергал ржавые заграждения, чтобы широко распахнуть каменную дверь, и пытался протиснуть свою хрупкую фигуру через уже предоставленное пространство; но ни один из этих планов не увенчался успехом. Поначалу мне было любопытно, но теперь я обезумел; и когда в сгущающихся сумерках я вернулся к себе домой, я поклялся сотней богов рощи, что любой ценой однажды я бы заставил себя войти в черные, холодные глубины, которые, казалось, взывали ко мне. Врач с седой бородой, который каждый день приходит в мою комнату, однажды сказал посетителю, что это решение положило начало жалкой мономании; но я оставлю окончательное суждение моим читателям, когда они узнают все.


Месяцы, последовавшие за моим открытием, были потрачены на тщетные попытки взломать сложный висячий замок слегка приоткрытого хранилища и на тщательно скрываемые расспросы о природе и истории сооружения. С традиционно восприимчивыми ушами маленького мальчика я многому научился; хотя обычная скрытность заставила меня никому не рассказывать о моей информации или моем решении. Возможно, стоит упомянуть, что я нисколько не был удивлен или напуган, узнав о природе хранилища. Мои довольно оригинальные идеи относительно жизни и смерти заставили меня холодная глина смутно ассоциировалась с дышащим телом; и я почувствовал, что великая и зловещая семья из сгоревшего особняка была каким-то образом представлена в каменном пространстве, которое я стремился исследовать. Невнятные рассказы о странных ритуалах и безбожных пирушках прошлых лет в древнем зале пробудили во мне новый и мощный интерес к гробнице, перед дверью которой я мог сидеть часами каждый день. Однажды я сунул свечу в почти закрытый вход, но не смог разглядеть ничего, кроме пролета влажных каменных ступеней, ведущих вниз. Запах этого места отталкивал, но в то же время околдовывал меня. Я чувствовал, что знал это раньше, в прошлом, далеком за пределами всех воспоминаний; за пределами даже моего владения телом, которым я сейчас обладаю.


Через год после того, как я впервые увидел гробницу, я наткнулся на изъеденный червями перевод Жизнеописаний Плутарха на заваленном книгами чердаке моего дома. Читая "Жизнь Тесея", я был сильно впечатлен этим отрывком, повествующим о большом камне, под которым юный герой должен был найти знаки своей судьбы, когда он станет достаточно взрослым, чтобы поднять этот огромный вес. Эта легенда развеяла мое сильнейшее нетерпение войти в хранилище, поскольку заставила меня почувствовать, что время еще не пришло. Позже, сказал я себе, я должен вырасти до силы и изобретательности, которые, возможно, позволят мне с легкостью открыть дверь с тяжелой цепью; но до тех пор я буду делать лучше, подчиняясь тому, что казалось волей Судьбы.


Соответственно, мои дежурства у промозглого портала стали менее настойчивыми, и большая часть моего времени была потрачена на другие, хотя и не менее странные занятия. Иногда я очень тихо вставал по ночам, прокрадываясь наружу, чтобы прогуляться по тем церковным дворам и местам захоронений, от которых меня оградили мои родители. Что я там делал, я не могу сказать, поскольку сейчас я не уверен в реальности некоторых вещей; но я знаю, что на следующий день после такой ночной прогулки я часто удивлял окружающих своим знанием тем, почти забытых многими поколениями. После ночи, подобной этой, я потряс общество странным самомнением по поводу захоронения богатого и знаменитого сквайра Брюстера, творца местной истории, который был похоронен в 1711 году, и чье шиферное надгробие с выгравированным черепом и скрещенными костями медленно рассыпалось в порошок. В порыве детского воображения я поклялся не только в том, что гробовщик, Гудмен Симпсон, украл туфли с серебряными пряжками, шелковые чулки и атласную одежонку покойного перед погребением; но и в том, что сам сквайр, не будучи полностью неодушевленным, дважды перевернулся в своем покрытом насыпью гробу на следующий день после погребения.


Но идея войти в гробницу никогда не покидала моих мыслей; будучи действительно стимулированной неожиданным генеалогическим открытием, что моя собственная родословная по материнской линии имела, по крайней мере, небольшую связь с предположительно вымершим семейством Хайдов. Последний в роду моего отца, я также был последним в этой более древней и таинственной линии. Я начал чувствовать, что могила моя, и с горячим нетерпением ожидал того времени, когда я смогу войти в эту каменную дверь и спуститься по скользким каменным ступеням в темноте. Теперь у меня сформировалась привычка очень внимательно вслушиваюсь в приоткрытый портал, выбирая свои любимые часы полуночной тишины для странного бдения. К тому времени, когда я достиг совершеннолетия, я сделал небольшую полянку в зарослях перед покрытым пятнами плесени фасадом холма, позволив окружающей растительности окружить пространство и нависать над ним, подобно стенам и крыше лесной беседки. Эта беседка была моим храмом, запертая дверь - моим святилищем, и здесь я лежал, распростершись на мшистой земле, размышляя о странных мыслях и видя странные сны.


Ночь первого откровения была душной. Должно быть, я уснул от усталости, потому что я услышал голоса с отчетливым чувством пробуждения. Об этих интонациях и акцентах я не решаюсь говорить; об их качестве я не буду говорить; но я могу сказать, что они представляли определенные сверхъестественные различия в лексике, произношении и способе произнесения. Каждый оттенок диалекта Новой Англии, от грубого слога пуританских колонистов до точной риторики пятидесяти летней давности, казалось, был представлен в том туманном разговоре, хотя я заметил этот факт только позже. В то время, действительно, мое внимание было отвлечено от этого вопроса другим явлением; явлением настолько мимолетным, что я не мог бы поклясться в его реальности. Мне едва почудилось, что, когда я проснулся, в затонувшей гробнице поспешно погасили свет. Не думаю, что я был поражен или охвачен паникой, но я знаю, что в ту ночь я сильно и навсегда изменился. Вернувшись домой, я с большой прямотой направился к гниющему сундуку на чердаке, где нашел ключ, который на следующий день с легкостью отпер барьер, который я так долго и тщетно штурмовал.


В мягком свете позднего дня я впервые вошел в хранилище на заброшенном склоне. На меня было наложено заклятие, и мое сердце подпрыгнуло от ликования, которое я едва могу описать. Когда я закрыл за собой дверь и спустился по мокрым ступеням при свете моей одинокой свечи, мне показалось, что я знаю дорогу; и хотя свеча шипела от удушливой вони этого места, я чувствовал себя как дома в затхлом воздухе склепа. Оглядываясь вокруг, я увидел множество мраморных плит, на которых стояли гробы или остатки гробов. Некоторые из них были запечатаны и неповреждены, но другие почти исчезли, оставив серебряные ручки и тарелки изолированными среди неких любопытных куч беловатой пыли. На одной табличке я прочел имя сэра Джеффри Хайда, который приехал из Сассекса в 1640 году и умер здесь несколько лет спустя. В заметной нише стоял один довольно хорошо сохранившийся и незанятый гроб, украшенный единственным именем, которое вызвало у меня одновременно улыбку и дрожь. Странный импульс заставил меня взобраться на широкую плиту, погасить свечу и лечь в свободном ящике.


В сером свете рассвета я, пошатываясь, вышел из хранилища и запер за собой дверь на цепочку. Я больше не был молодым человеком, хотя всего за двадцать одну зиму мое тело остыло. Рано вставшие деревенские жители, наблюдавшие за моим возвращением домой, странно смотрели на меня и восхищались признаками непристойного разгула, которые они видели в человеке, чья жизнь была известна как трезвая и уединенная. Я предстал перед родителями только после долгого и освежающего сна.


С тех пор я каждую ночь посещал могилу; видел, слышал и делал вещи, которые я никогда не должен раскрывать. Моя речь, всегда подверженная влияниям окружающей среды, первой поддалась изменениям; и моя внезапно приобретенная архаичность дикции вскоре была замечена. Позже в моем поведении появились странная смелость и безрассудство, пока я не стал бессознательно приобретать осанку светского человека, несмотря на мое пожизненное уединение. Мой прежде молчаливый язык стал разговорчивым с непринужденной грацией Честерфилда или безбожным цинизмом Рочестера. Я проявил своеобразную эрудицию, совершенно непохожую на фантастические, монашеские знания, над которыми я корпел в юности; и покрыл форзацы своих книг непринужденными импровизированными эпиграммами, в которых приводились предположения о Гее, Приоре и самых жизнерадостных из августейших острословов и римейстеров. Однажды утром за завтраком я был близок к катастрофе, произнеся с заметным ликерным акцентом излияние вакханального веселья восемнадцатого века; немного грузинской игривости, никогда не описанной ни в одной книге, в которой говорилось что-то вроде этого:


Идите сюда, ребята, со своими кружками эля,

И выпейте за настоящее, пока оно не иссякло;

Выложите каждому на свое блюдо по горе говядины,

Ибо именно еда и питье приносят нам облегчение:


Так что наполни свой бокал,

Ибо жизнь скоро пройдет;

Когда ты умрешь, ты никогда не будешь пить за своего короля или свою девушку!


Говорят, у Анакреона был красный нос;

Но что такое красный нос, если ты счастлив и весел?

Черт меня расколол! Я бы предпочел быть красным, пока я здесь,


Чем белая, как лилия — и мертвая полгода!

Итак, Бетти, моя мисс,

подойди и поцелуй меня;

В аду нет такой дочери трактирщика, как эта!


Юный Гарри, держащийся так прямо, как только может,

скоро сбросит парик и скатится под стол;

Но наполните свои кубки и передавайте их по кругу —

Лучше под столом, чем под землей!

Так веселитесь и мякиньте

, Когда вы жадно пьете:

Под шестью футами грязи смеяться не так-то просто!


Дьявол, разрази меня гром! Я едва могу ходить,

И будь я проклят, если я могу стоять прямо или говорить!


Вот, хозяин, попроси Бетти принести стул;

я попробую ненадолго вернуться домой, потому что моей жены там нет!

Так протяни мне руку помощи;

Я не в состоянии стоять,

Но я гей, пока я остаюсь на вершине земли!


Примерно в это время я начал испытывать свой нынешний страх перед огнем и грозой. Раньше я был равнодушен к подобным вещам, теперь я испытывал перед ними невыразимый ужас; и удалялся в самые сокровенные уголки дома всякий раз, когда небеса угрожали электрическим разрядом. Моим любимым местом обитания в течение дня был разрушенный подвал сгоревшего дотла особняка, и в воображении я представлял это здание таким, каким оно было в расцвете сил. Однажды я напугал деревенского жителя, уверенно приведя его в неглубокий подвал, о существовании которого я, казалось, знал, несмотря на то, что он был невидим и забыт на протяжении многих поколений.


Наконец произошло то, чего я так долго боялся. Мои родители, встревоженные изменившимися манерами и внешностью своего единственного сына, начали осуществлять за моими передвижениями любезный шпионаж, который угрожал привести к катастрофе. Я никому не рассказывал о своих посещениях могилы, с детства с религиозным рвением оберегая свою тайную цель; но теперь я был вынужден проявлять осторожность, пробираясь по лабиринтам лесистой лощины, чтобы сбить с толку возможного преследователя. Мой ключ от хранилища я держал подвешенным на шнурке у себя на шее, о его наличии знал только я. Я никогда не выносил из гробницы ничего из того, на что наткнулся, находясь в ее стенах.


Однажды утром, когда я выбрался из сырой могилы и не слишком твердой рукой застегнул цепь портала, я увидел в соседних зарослях страшное лицо наблюдателя. Несомненно, конец был близок; ибо мое убежище было обнаружено, и цель моих ночных путешествий раскрыта. Этот человек не приставал ко мне, поэтому я поспешил домой в попытке подслушать, что он мог бы сообщить моему измученному заботами отцу. Собирались ли объявить миру о моем пребывании за запертой дверью? Представьте мое восхищенное изумление, когда я услышал, как шпион осторожным шепотом информирует моего родителя что я провел ночь в беседке возле гробницы; мои подернутые пеленой сна глаза были прикованы к щели, где запертый на висячий замок портал был приоткрыт! Каким чудом наблюдатель был так введен в заблуждение? Теперь я был убежден, что сверхъестественная сила защитила меня. Приданный смелости этим ниспосланным небом обстоятельством, я начал восстанавливать совершенную открытость при посещении хранилища; уверенный, что никто не сможет засвидетельствовать мой вход. В течение недели я в полной мере вкушал радости этого погребального веселья, которое я не должен описывать, когда случилось то, что произошло, и меня унесли в эту проклятую обитель печали и однообразия.


Мне не следовало отваживаться выходить той ночью; в облаках ощущался раскат грома, и адское свечение поднималось от вонючего болота на дне лощины. "Зов мертвых" тоже был другим. Вместо могилы на склоне холма, это был обугленный погреб на гребне склона, чей правящий демон поманил меня невидимыми пальцами. Когда я вышел из рощи на равнину перед руинами, я увидел в туманном лунном свете то, чего всегда смутно ожидал. Особняк, покинутый на столетие, вновь обрел свою величественную высоту к восхищенному видению; каждое окно озарено великолепием множества свечей. По длинной подъездной аллее катили кареты бостонской знати, в то время как пешком прибывало многочисленное сборище напудренных изысков из соседних особняков. Я смешался с этой толпой, хотя и знал, что принадлежу скорее хозяевам, чем гостям. В зале звучали музыка, смех и вино со всех сторон. Несколько лиц я узнал; хотя я узнал бы их лучше, если бы они были сморщены или изъедены смертью и разложением. Среди дикой и безрассудной толпы я был самым необузданным и брошенным. Богохульство гомосексуалистов потоками лилось с моих губ, и в своих шокирующих выходках я не обращал внимания на закон Бога, Человека или Природы. Внезапно раскат грома, резонирующий даже над шумом свиноподобного разгула, расколол саму крышу и навеял страх на шумную компанию. Красные языки пламени и обжигающие порывы жара охватили дом; и буйнопомешанные, охваченные ужасом при виде надвигающегося бедствия, которое, казалось, перешагнуло границы неуправляемой Природы, с криками убежали в ночь. Я остался один, прикованный к своему месту пресмыкающимся страхом, которого я никогда раньше не испытывал. И тогда второй ужас овладел моей душой. Сожженный заживо дотла, мое тело развеяно четырьмя ветрами, возможно, я никогда не буду лежать в могиле Хайдов!Разве мой гроб не был приготовлен для меня? Разве я не имел права почивать до вечности среди потомков сэра Джеффри Хайда? Да! Я бы заявил о своем наследии смерти, даже если моя душа на протяжении веков ищет другое материальное обиталище, чтобы изобразить его на той пустой плите в алькове хранилища. Джервас Хайд никогда не должен был разделить печальную судьбу Палинуруса!


Когда призрак горящего дома исчез, я обнаружил, что кричу и бешено борюсь в руках двух мужчин, один из которых был шпионом, который последовал за мной к могиле. Дождь лил проливными потоками, и на южном горизонте были вспышки молний, которые так недавно прошли над нашими головами. Мой отец с лицом, искаженным печалью, стоял рядом, когда я выкрикивал свои требования о том, чтобы меня положили в могилу; часто увещевая моих похитителей обращаться со мной как можно мягче. Почерневший круг на полу разрушенного подвала рассказывал о жестоком удар с небес; и с этого места группа любопытных жителей деревни с фонарями вытаскивала маленькую шкатулку старинной работы, которую вытащила на свет молния. Прекратив свои бесполезные и теперь уже бесцельные корчи, я наблюдал за зрителями, когда они рассматривали сокровищницу, и мне было позволено разделить их открытия. В шкатулке, крепления которой были сломаны в результате удара, приведшего к ее откопке, находилось много бумаг и ценных предметов; но я обратил внимание только на одну вещь. Это была фарфоровая миниатюра молодого человека в изящно завитом парике-мешочке с инициалами “Дж. Х. ”Лицо было таким, что, когда я смотрел, я вполне мог изучать свое зеркало.


На следующий день меня привели в эту комнату с зарешеченными окнами, но я был проинформирован о некоторых вещах через пожилого и простодушного слугу, к которому я питал нежность в детстве и который, как и я, любит церковный двор. То, что я осмелился рассказать о своих переживаниях в хранилище, вызвало у меня только жалостливые улыбки. Мой отец, который часто навещает меня, заявляет, что я ни разу не проходил мимо запертого портала, и клянется, что к ржавому висячему замку не прикасались в течение пятидесяти лет, когда он осматривал его. Он даже говорит, что вся деревня знала о моих путешествиях к могиле, и что за мной часто наблюдали, когда я спал в беседке за мрачным фасадом, мои полуоткрытые глаза были устремлены на щель, ведущую внутрь. Против этих утверждений у меня нет никаких осязаемых доказательств, поскольку мой ключ от висячего замка был потерян в борьбе в ту ужасную ночь. Странные вещи прошлого, которые я узнал во время тех ночных встреч с мертвыми, он отвергает как плоды моего пожизненного и всеядного просмотра древних томов семейной библиотеки. Если бы не мой старый слуга Хайрам, я бы к этому времени вполне убедился в своем безумии.


Но Хайрам, верный до последнего, сохранил веру в меня и сделал то, что побудило меня обнародовать хотя бы часть моей истории. Неделю назад он взломал замок, который удерживает дверь гробницы вечно приоткрытой, и спустился с фонарем в темные глубины. На плите в нише он нашел старый, но пустой гроб, на потускневшей табличке которого написано единственное слово “Джервас”.В этом гробу и в этом склепе они обещали мне, что я буду похоронен.


Вернуться к оглавлению


Дагон


(1917)


Я пишу это в заметном умственном напряжении, поскольку к сегодняшнему вечеру меня уже не будет. Без гроша в кармане, и к концу моего запаса наркотика, который один делает жизнь сносной, я больше не могу выносить эту пытку; и выброшусь из этого чердачного окна на грязную улицу внизу. Не думайте, что из-за моего рабства морфию я слабак или дегенерат. Когда вы прочтете эти наспех нацарапанные страницы, вы, возможно, догадаетесь, хотя никогда полностью не осознаете, почему я должен испытывать забвение или смерть.


Это было в одной из самых открытых и наименее посещаемых частей широкого Тихого океана, когда пакетбот, суперкарго которого я был, пал жертвой немецкого морского рейдера. Великая война тогда была в самом начале, и океанские силы гуннов еще не полностью опустились до их последующей деградации; так что наше судно стало законным призом, в то время как с нами, членами его команды, обращались со всей справедливостью и вниманием, подобающими нам как морским пленникам. Дисциплина наших похитителей действительно была настолько либеральной, что через пять дней после того, как нас схватили, мне удалось сбежать одному в маленькой лодке с водой и провизией на довольно продолжительное время.


Когда я, наконец, обнаружил, что плыву по течению и свободен, я имел лишь слабое представление об окружающем. Никогда не будучи компетентным навигатором, я мог лишь смутно догадываться по солнцу и звездам, что нахожусь несколько южнее экватора. О долготе я ничего не знал, и ни острова, ни береговой линии не было видно. Погода оставалась хорошей, и бессчетное количество дней я бесцельно дрейфовал под палящим солнцем, ожидая либо какого-нибудь проходящего корабля, либо того, что меня выбросит на берега какой-нибудь пригодной для жизни земли. Но ни корабль, ни земля не появились, и я начал отчаиваться в своем одиночестве среди вздымающихся просторов сплошной синевы.


Перемена произошла, пока я спал. Его подробностей я никогда не узнаю; ибо мой сон, хотя и беспокойный и полный сновидений, был непрерывным. Когда, наконец, я проснулся, то обнаружил, что меня наполовину засосало в склизкое пространство адской черной трясины, которая простиралась вокруг меня монотонными волнами, насколько я мог видеть, и в которой моя лодка лежала на мели на некотором расстоянии.


Хотя вполне можно было бы представить, что моим первым ощущением было бы изумление от столь поразительной и неожиданной трансформации пейзажа, на самом деле я был скорее напуган, чем изумлен; ибо в воздухе и в гниющей почве чувствовалось нечто зловещее, от чего меня пробирал холод до самой сердцевины. Местность была зловонной от туш разлагающейся рыбы и других, менее поддающихся описанию вещей, которые я видел торчащими из мерзкой грязи бесконечной равнины. Возможно, мне не следует надеяться передать простыми словами невыразимое уродство, которое может обитать в абсолютной тишине и бесплодной необъятности. В пределах слышимости не было ничего, и ничего не было видно, кроме огромного слоя черной слизи; и все же сама полнота тишины и однородность пейзажа вызывали у меня тошнотворный страх.


Солнце палило с неба, которое казалось мне почти черным в своей безоблачной жестокости; как будто отражало чернильно-черную топь под моими ногами. Когда я заползал в севшую на мель лодку, я понял, что только одна теория могла объяснить мое положение. В результате какого-то беспрецедентного вулканического извержения часть океанского дна, должно быть, была выброшена на поверхность, обнажив регионы, которые в течение бесчисленных миллионов лет были скрыты под непостижимыми водными глубинами. Так велика была протяженность новой земли, которая поднялась подо мной, что я не мог уловить ни малейшего шума бушующего океана, как ни напрягал слух. Не было также никаких морских птиц, которые могли бы охотиться на мертвецов.


В течение нескольких часов я сидел, размышляя или хмурился в лодке, которая лежала на боку и давала легкую тень, когда солнце двигалось по небу. По мере того, как день продвигался, земля частично утратила свою липкость и, казалось, за короткое время достаточно высохла для путешествий. В ту ночь я спал очень мало, а на следующий день я сделал для себя рюкзак с едой и водой, готовясь к путешествию по суше в поисках исчезнувшего моря и возможного спасения.


На третье утро я обнаружил, что почва достаточно сухая, чтобы по ней можно было легко ходить. Запах рыбы сводил с ума; но я был слишком озабочен более серьезными вещами, чтобы обращать внимание на столь незначительное зло, и смело двинулся к неизвестной цели. Весь день я неуклонно продвигался на запад, ориентируясь на далекий холм, который возвышался выше любого другого возвышения в холмистой пустыне. Той ночью я разбил лагерь, а на следующий день все еще двигался к холму, хотя этот объект казался едва ли ближе, чем когда я впервые заметил его. К четвертому вечеру я добрался до основания кургана, который оказался намного выше, чем казалось издалека; промежуточная долина выделяла его более резко на фоне общей поверхности. Слишком усталый, чтобы подниматься, я спал в тени холма.


Я не знаю, почему в ту ночь мне снились такие дикие сны; но прежде чем убывающая и фантастически выпуклая луна поднялась далеко над восточной равниной, я проснулся в холодном поту, полный решимости больше не спать. Таких видений, какие я пережил, было слишком много, чтобы я мог вынести их снова. И в сиянии луны я увидел, как неразумно было путешествовать днем. Без яркого палящего солнца мое путешествие стоило бы мне меньше энергии; более того, теперь я чувствовал себя вполне способным совершить восхождение, которое удерживало меня на закате. Подхватив свой рюкзак, я направился к вершине возвышения.


Я уже говорил, что непрерывное однообразие холмистой равнины было для меня источником смутного ужаса; но я думаю, что мой ужас усилился, когда я взобрался на вершину холма и посмотрел с другой стороны в неизмеримую яму или каньон, черные провалы которого луна еще не поднялась достаточно высоко, чтобы осветить. Я чувствовал себя на краю мира; вглядываясь через край в бездонный хаос вечной ночи. Сквозь мой ужас пробивались любопытные воспоминания о Потерянном рае и об отвратительном восхождении сатаны через немодные царства тьмы.


По мере того, как луна поднималась все выше в небе, я начал видеть, что склоны долины были не совсем такими отвесными, как я себе представлял. Выступы и обнажения скал давали довольно легкую опору для спуска, в то время как после перепада в несколько сотен футов спуск становился очень постепенным. Побуждаемый импульсом, который я не могу определенно проанализировать, я с трудом спустился по камням и встал на более пологом склоне внизу, вглядываясь в стигийские глубины, куда еще не проникал свет.


Внезапно мое внимание привлек огромный и необычный объект на противоположном склоне, который круто поднимался примерно в ста ярдах впереди меня; объект, который бело поблескивал в недавно дарованных лучах восходящей луны. Вскоре я убедил себя, что это был всего лишь гигантский кусок камня; но у меня возникло отчетливое впечатление, что его контур и положение не были полностью произведением природы. Более пристальное изучение наполнило меня ощущениями, которые я не могу выразить; ибо, несмотря на его огромную величину и его положение в бездне, которая зияла на дне моря с тех пор, как мир был молод, я без сомнения понял, что странный объект был монолитом правильной формы, массивная масса которого знала мастерство изготовления и, возможно, поклонение живых и мыслящих существ.


Ошеломленный и напуганный, но не без определенного трепета восторга ученого или археолога, я более внимательно осмотрел свое окружение. Луна, теперь близкая к зениту, странно и ярко сияла над высокими обрывами, окружавшими пропасть, и высвечивала тот факт, что на дне ее протекал обширный водоем, извиваясь в обоих направлениях и почти касаясь моих ног, когда я стоял на склоне. По ту сторону пропасти волны омывали основание Циклопического монолита; на поверхности которого я теперь мог проследить как надписи, так и грубые скульптуры. Письмена были написаны неизвестной мне системой иероглифов, непохожих ни на что, что я когда-либо видел в книгах; они состояли по большей части из условных водных символов, таких как рыбы, угри, осьминоги, ракообразные, моллюски, киты и тому подобное. Несколько персонажей, очевидно, представляли морские существа, которые неизвестны современному миру, но чьи разлагающиеся формы я наблюдал на покрытой океаном равнине.


Однако больше всего меня завораживала именно графическая резьба. Сквозь толщу воды были отчетливо видны из-за их огромных размеров множество барельефов, сюжетам которых позавидовал бы любой Доре. Я думаю, что эти вещи должны были изображать людей — по крайней мере, определенный тип людей; хотя существа были показаны резвящимися, как рыбы, в водах какого-то морского грота или отдающими дань уважения какому-то монолитному святилищу, которое, казалось, тоже находилось под волнами. Об их лицах и формах я не осмеливаюсь говорить подробно; ибо простое воспоминание заставляет меня расти падаю в обморок. Гротескные, неподвластные воображению Эдгара По или Бульвера, они были чертовски похожи на людей в общих чертах, несмотря на перепончатые руки и ноги, шокирующе широкие и дряблые губы, стеклянные глаза навыкате и другие черты, менее приятные для воспоминания. Достаточно любопытно, что они, казалось, были вырезаны совершенно непропорционально с их живописным фоном; поскольку одно из существ было показано в момент убийства кита, представленного лишь немногим крупнее его самого. Я отметил, как я уже сказал, их гротескность и странные размеры; но через мгновение решил, что они были просто воображаемыми богами какого-то примитивного племени рыбаков или мореплавателей; племени, последний потомок которого исчез за много эпох до рождения первого предка пилтдаунца или неандертальца. Пораженный этим неожиданным взглядом в прошлое, недоступное пониманию самого отважного антрополога, я стоял, размышляя, в то время как луна отбрасывала странные блики на безмолвный канал передо мной.


И вдруг я увидел это. Лишь с небольшим вспениванием, чтобы отметить его подъем на поверхность, существо скользнуло в поле зрения над темными водами. Огромное, похожее на Полифема и отвратительное, оно метнулось, как колоссальное чудовище из ночных кошмаров, к монолиту, вокруг которого оно раскинуло свои гигантские чешуйчатые руки, в то время как оно склонило свою отвратительную голову и издавало определенные размеренные звуки. Думаю, тогда я сошел с ума.


О моем безумном восхождении по склону и утесу и о моем безумном путешествии обратно к севшей на мель лодке я помню мало. Мне кажется, я много пел и странно смеялся, когда не мог петь. У меня сохранились смутные воспоминания о сильном шторме через некоторое время после того, как я добрался до лодки; во всяком случае, я знаю, что слышал раскаты грома и другие звуки, которые Природа издает только в своих самых диких настроениях.


Когда я вышел из тени, я был в больнице Сан-Франциско; доставлен туда капитаном американского судна, которое подобрало мою лодку посреди океана. В своем бреду я сказал многое, но обнаружил, что моим словам уделили мало внимания. Мои спасители ничего не знали ни о каких волнениях на суше в Тихом океане; и я не считал необходимым настаивать на том, во что, как я знал, они не могли поверить. Однажды я разыскал знаменитого этнолога и позабавил его своеобразными вопросами относительно древней филистимской легенды о Дагоне, Боге-Рыбе; но вскоре поняв, что он безнадежно условен, я не стал настаивать на своих расспросах.


Именно ночью, особенно когда луна круглая и убывающая, я вижу это существо. Я пробовал морфий; но наркотик дал лишь временное облегчение и втянул меня в свои тиски как безнадежного раба. Итак, теперь я должен покончить со всем этим, написав полный отчет для информации или презрительного развлечения моих собратьев. Часто я спрашиваю себя, не могло ли все это быть чистым фантазмом — простым приступом лихорадки, когда я лежал, пораженный солнцем, и бредил в открытой лодке после моего побега с немецкого военного корабля. Я спрашиваю себя об этом, но когда-нибудь возникает в ответ явись передо мной отвратительно ярким видением. Я не могу думать о морских глубинах без содрогания при виде безымянных существ, которые, возможно, в этот самый момент ползают и барахтаются на его илистом дне, поклоняясь своим древним каменным идолам и вырезая свои собственные отвратительные подобия на подводных обелисках из пропитанного водой гранита. Я мечтаю о дне, когда они смогут подняться над волнами, чтобы утащить вниз в своих смердящих когтях остатки жалкого, измученного войной человечества — о дне, когда земля утонет, и темное океанское дно поднимется посреди всеобщего столпотворения.


Конец близок. Я слышу шум у двери, как будто на нее наваливается какое-то огромное скользкое тело. Оно не найдет меня. Боже, эта рука!Окно! Окно!


Вернуться к оглавлению


Полярная звезда


(1918)


В северном окне моей комнаты Полярная звезда сияет сверхъестественным светом. На протяжении долгих адских часов темноты оно сияет там. И осенью того же года, когда северные ветры проклинают и завывают, а деревья с красными листьями на болоте что-то бормочут друг другу в предрассветные часы под рогатой убывающей луной, я сижу у окна и смотрю на ту звезду. С высоты катится сверкающая Кассиопея, часы идут, а фургон Чарльза неуклюже поднимается из-за пропитанных испарениями болотных деревьев, которые раскачиваются на ночном ветру. Как раз перед рассветом Арктур красновато подмигивает над кладбищем на низком холме, а Кома Береники странно мерцает вдалеке на таинственном востоке; но Полярная звезда все еще смотрит вниз с того же места на черном своде, отвратительно подмигивая, как безумный наблюдающий глаз, который пытается передать какое-то странное послание, но не помнит ничего, кроме того, что когда-то ему нужно было передать послание. Иногда, когда пасмурно, я могу уснуть.


Хорошо я помню ночь великого Полярного сияния, когда над болотом играли шокирующие переливы демонического света. После лучей пришли облака, а затем я уснул.


И это было при рогатой убывающей луне, когда я впервые увидел город. Тихо и сонно лежало оно на странном плато в ложбине между странными пиками. Из жуткого мрамора были сделаны его стены и башни, колонны, купола и мостовые. На мраморных улицах стояли мраморные колонны, на верхних частях которых были вырезаны изображения серьезных бородатых мужчин. Воздух был теплым и неподвижным. А над головой, всего в десяти градусах от зенита, сияла наблюдающая Полярная звезда. Долго я смотрел на город, но день не наступал. Когда красный Альдебаран, который мигал низко в небе, но так и не зашел, прополз четверть пути по горизонту, я увидел свет и движение в домах и на улицах. Фигуры в странных одеждах, но одновременно благородные и знакомые, разгуливали повсюду, и под рогатой убывающей луной люди изрекали мудрость на языке, который я понимал, хотя он не был похож ни на один из языков, которые я когда-либо знал. И когда красный Альдебаран прополз более половины пути вокруг горизонта, снова наступили темнота и тишина.


Когда я проснулся, я был не таким, каким был раньше. В моей памяти запечатлелось видение города, и в моей душе возникло другое, более смутное воспоминание, в природе которого я тогда не был уверен. После этого, облачными ночами, когда я мог спать, я часто видел город; иногда под той рогатой убывающей луной, а иногда под горячими желтыми лучами солнца, которое не заходило, но которое кружило низко над горизонтом. И в ясные ночи Полярная звезда смотрела так, как никогда раньше.


Постепенно я начал задаваться вопросом, каким могло бы быть мое место в этом городе на странном плато между странными вершинами. Поначалу я довольствовался тем, что рассматривал сцену как всеохватывающее внетелесное присутствие, теперь я хотел определить свое отношение к ней и высказать свое мнение среди серьезных людей, которые каждый день беседовали на общественных площадях. Я сказал себе: “Это не сон, ибо какими средствами я могу доказать большую реальность той, другой жизни в доме из камня и кирпича к югу от зловещего болота и кладбища на низком холме, где Полярная звезда заглядывает в мое северное окно каждую ночь?”


Однажды ночью, когда я слушал лекцию на большой площади со множеством статуй, я почувствовал перемену; и осознал, что у меня наконец-то появилась телесная форма. Не был я чужаком и на улицах Олатоэ, который лежит на плато Саркис, между пиками Нотон и Кадифонек. Говорил мой друг Алос, и его речь порадовала мою душу, потому что это была речь истинного человека и патриота. Той ночью пришли новости о падении Дайкоса и о наступлении инуто; приземистых, адских, желтых демонов, которые пять лет назад появились с неведомого запада, чтобы опустошить границы нашего королевства и, наконец, осадить наши города. Заняв укрепленные места у подножия гор, их путь теперь лежал на плато, если только каждый гражданин не сможет противостоять силами десяти человек. Ибо приземистые существа были сильны в военном искусстве и не знали угрызений совести, которые удерживали наших высоких сероглазых мужчин Ломара от безжалостного завоевания.


Алос, мой друг, был командующим всеми силами на плато, и в нем была последняя надежда нашей страны. По этому случаю он говорил об опасностях, с которыми предстоит столкнуться, и призывал людей Олатоэ, храбрейших из ломарианцев, поддерживать традиции своих предков, которые, когда были вынуждены двинуться на юг от Зобны перед наступлением великого ледяного покрова (даже когда нашим потомкам однажды придется бежать из земли Ломар), отважно и победоносно сметали волосатых, длинноруких гнофкехов-каннибалов, вставших у них на пути. Мне Алос отказал в роли воина, потому что я был слаб и подвержен странным обморокам, когда подвергался стрессу и лишениям. Но мои глаза были самыми острыми в городе, несмотря на долгие часы, которые я каждый день посвящал изучению пнакотических рукописей и мудрости зобнарианских Отцов; поэтому мой друг, не желая обречь меня на бездействие, вознаградил меня этой обязанностью, которая не имела себе равных по важности. В сторожевую башню Тапнена он послал меня, чтобы я служил там глазами нашей армии. Если инуты попытаются захватить цитадель по узкому проходу за пиком Нотон и тем самым застать гарнизон врасплох, я должен был подать сигнал огнем, который предупредил бы ожидающих солдат и спас город от немедленной катастрофы.


Я в одиночку взобрался на башню, потому что в проходах внизу требовался каждый мужчина крепкого телосложения. Мой мозг болел, ошеломленный волнением и усталостью, потому что я не спал много дней; и все же моя цель была тверда, потому что я любил свою родную землю Ломар и мраморный город Олатоэ, который лежит между пиками Нотон и Кадифонек.


Но когда я стоял в самой верхней комнате башни, я увидел рогатую убывающую луну, красную и зловещую, дрожащую сквозь клубы пара, которые парили над далекой долиной Баноф. И сквозь отверстие в крыше сверкала бледная Полярная звезда, трепещущая, как живая, и плотоядная, как дьявол и искуситель. Мне показалось, что его дух нашептал злой совет, успокаивая меня до предательской дремоты отвратительным ритмичным обещанием, которое он повторял снова и снова:


“Спи, наблюдатель, пока сферы не обратятся

за двадцать шесть тысяч лет

, и я не вернусь

На то место, где сейчас я сгораю.

Другие звезды скоро взойдут

К оси небес;

Звезды, которые успокаивают, и звезды, которые благословляют

сладким забвением:

Только когда мой круг закончится

, прошлое потревожит твою дверь ”.


Тщетно боролся я со своей сонливостью, пытаясь связать эти странные слова с какими-нибудь небесными преданиями, которые я почерпнул из пнакотических рукописей. Моя голова, тяжелая и кружащаяся, склонилась к груди, и когда я в следующий раз поднял глаза, это было во сне; Полярная звезда ухмылялась мне через окно из-за ужасных качающихся деревьев болота мечты. И я все еще мечтаю.


От стыда и отчаяния я иногда неистово кричу, умоляя окружающих меня существ из сна разбудить меня, прежде чем инуто прокрадутся через перевал за пиком Нотон и захватят цитадель врасплох; но эти существа - демоны, ибо они смеются надо мной и говорят мне, что я не сплю. Они издеваются надо мной, пока я сплю, и пока приземистый желтый враг, возможно, бесшумно подкрадывается к нам. Я не выполнил свой долг и предал мраморный город Олатоэ; я доказал ложь Алосу, моему другу и командиру. Но все еще эти тени моего сна насмехаются надо мной. Они говорят, что земли Ломар нет, кроме как в моих ночных фантазиях; что в тех королевствах, где высоко сияет Полярная звезда и красный Альдебаран низко ползет по горизонту, тысячи лет не было ничего, кроме льда и снега, и никогда не было человека, кроме приземистых желтых существ, изуродованных холодом, которых они называют “эскимосами”.


И пока я корчусь в муках вины, отчаянно пытаясь спасти город, опасность для которого растет с каждым мгновением, и тщетно пытаясь стряхнуть с себя этот неестественный сон о доме из камня и кирпича к югу от зловещего болота и кладбища на низком холме, Полярная звезда, злая и чудовищная, смотрит с черного свода, отвратительно подмигивая, как безумный наблюдающий глаз, который пытается передать какое-то странное послание, но не помнит ничего, кроме того, что когда-то у него было послание, которое нужно было передать.


Вернуться к оглавлению


За стеной сна


(1919)


“У меня есть объяснение того, как сон снизошел на меня”.

— Шекспир.


Я часто задавался вопросом, останавливалось ли когда-нибудь большинство человечества, чтобы поразмыслить о порой титаническом значении снов и о темном мире, к которому они принадлежат. В то время как большинство наших ночных видений, возможно, не более чем слабые и фантастические отражения наших переживаний наяву — Фрейд противоположен с его ребяческим символизмом — все еще есть определенный остаток, чей неземной характер не допускает обычной интерпретации, и чей смутно возбуждающий и тревожащий эффект предполагает возможное мельчайшие проблески в сферу ментального существования, не менее важную, чем физическая жизнь, но отделенную от этой жизни почти непреодолимым барьером. Исходя из моего опыта, я не могу сомневаться в том, что человек, будучи утрачен для земного сознания, действительно пребывает в другой, внетелесной жизни, природа которой сильно отличается от той, которую мы знаем; и о которой после пробуждения остаются лишь самые слабые и расплывчатые воспоминания. Из этих размытых и фрагментарных воспоминаний мы можем сделать много выводов, но мало что доказать. Мы можем предположить, что в снах жизнь, материя и жизнеспособность, какими их знает земля, не обязательно постоянны; и что время и пространство не существуют в том виде, в каком мы их понимаем наяву. Иногда я верю, что эта менее материальная жизнь и есть наша истинная жизнь, и что наше тщетное присутствие на земном шаре само по себе является вторичным или просто виртуальным явлением.


Именно из юношеских мечтаний, наполненных размышлениями подобного рода, я поднялся однажды днем зимой 1900-1901 годов, когда в государственное психиатрическое учреждение, в котором я служил интерном, был доставлен человек, случай которого с тех пор так непрестанно преследует меня. Его звали, как указано в записях, Джо Слейтер, или Слаадер, и внешне он походил на типичного жителя горного региона Катскилл; одного из тех странных, отталкивающих отпрысков примитивного колониального крестьянства, изоляция которого в течение почти трех столетий в холмистая местность, по которой мало кто ездил, привела к тому, что они скатились к своего рода варварскому вырождению, вместо того чтобы продвигаться вперед вместе со своими более удачливо расположенными собратьями из густонаселенных районов. Среди этих странных людей, которые в точности соответствуют декадентскому элементу “белой швали” на Юге, закона и морали не существует; и их общий умственный статус, вероятно, ниже, чем у любой другой части коренного американского народа.


Джо Слейтер, который прибыл в учреждение под бдительной охраной четырех полицейских штата и которого описывали как чрезвычайно опасного персонажа, конечно, не представил никаких доказательств своего опасного характера, когда я впервые увидел его. Хотя он был значительно выше среднего роста и несколько мускулистого телосложения, ему придавали абсурдный вид безобидной глупости бледная, сонная голубизна его маленьких водянистых глаз, скудость его запущенной и никогда не бритой желтой бороды и вялое отвисание его тяжелой нижней губы. Его возраст был неизвестен, поскольку среди ему подобных не существует ни семейных записей, ни постоянных семейных уз; но, судя по облысению его головы спереди и разрушенному состоянию зубов, главный хирург определил его как мужчину лет сорока.


Из медицинских и судебных документов мы узнали все, что можно было собрать о его случае. Этот человек, бродяга, охотник и траппер, всегда был странным в глазах своих примитивных товарищей. Обычно он спал ночью сверх обычного времени, а после пробуждения часто говорил о неизвестных вещах в такой причудливой манере, что это вселяло страх даже в сердца людей, лишенных воображения. Не то чтобы его форма речи была совсем необычной, ибо он никогда не говорил иначе, как на испорченном наречии своего окружения; но тон и направленность его высказываний были такими таинственно-дикими, что никто не мог слушать без опасения. Он сам, как правило, был так же напуган и сбит с толку, как и его аудиторы, и в течение часа после пробуждения забывал все, что он сказал, или, по крайней мере, все, что заставило его сказать то, что он сделал; возвращаясь к бычьей, наполовину дружелюбной нормальности, как и у других жителей холмов.


По мере того, как Слейтер становился старше, оказалось, что его утренние отклонения постепенно становились все более частыми и жестокими; примерно за месяц до его прибытия в лечебницу произошла шокирующая трагедия, которая привела к его аресту властями. Однажды около полудня, после глубокого сна, начавшегося во время попойки с виски около пяти часов предыдущего пополудни, этот человек проснулся совершенно неожиданно; с воем таким ужасным и неземным, что они привели нескольких соседей в его хижину — грязный хлев, где он жил с семьей, столь же неописуемой, как и он сам. Выбежав на снег, он вскинул руки вверх и начал серию прыжков прямо вверх в воздухе; при этом выкрикивая свою решимость достичь какой-нибудь ‘большой-пребольшой хижины с яркими крышей, стенами и полом и громкой странной музыкой вдалеке’. Когда двое мужчин среднего роста пытались удержать его, он боролся с маниакальной силой и яростью, крича о своем желании и необходимости найти и убить некое ‘существо, которое сияет, трясется и смеется’. Наконец, на время свалив одного из своих задерживающих внезапным ударом, он бросился на другого в демонический экстаз кровожадности, дьявольски вопящий, что он "подпрыгнет высоко в воздух и прожжет себе путь сквозь все, что его остановит’. Семья и соседи в панике бежали, а когда более смелые из них вернулись, Слейтера уже не было, оставив после себя неузнаваемое мякотиобразное существо, которое всего час назад было живым человеком. Никто из альпинистов не осмелился преследовать его, и вполне вероятно, что они приветствовали бы его смерть от холода; но когда несколько утра спустя они услышали его крики из отдаленного ущелья, они поняли, что ему каким-то образом удалось выжить, и что его удаление тем или иным способом будет необходимо. Затем последовал за вооруженной поисковой группой, цель которой (какой бы она ни была изначально) превратилась в отряд шерифа после того, как один из редко пользующихся популярностью полицейских штата случайно заметил, затем допросил и, наконец, присоединился к ищущим.


На третий день Слейтера нашли без сознания в дупле дерева и отвезли в ближайшую тюрьму; где психиатры из Олбани обследовали его, как только к нему вернулись чувства. Им он рассказал простую историю. По его словам, однажды днем, около захода солнца, он отправился спать после того, как выпил много спиртного. Он проснулся и обнаружил, что стоит с окровавленными руками на снегу перед своей хижиной, а у его ног - изуродованный труп его соседа Питера Слэйдера. Охваченный ужасом, он ушел в лес в смутной попытке скрыться с места того, что, должно быть, было его преступлением. За пределами этих вещи, о которых он, казалось, ничего не знал, и экспертные расспросы его дознавателей не смогли выявить ни одного дополнительного факта. В ту ночь Слейтер спал спокойно, а на следующее утро он проснулся без каких-либо особых примет, за исключением некоторого изменения выражения лица. Доктору Барнарду, который наблюдал за пациентом, показалось, что он заметил в бледно-голубых глазах какой-то особенный блеск; а вялые губы почти незаметно сжались, как будто от разумной решимости. Но когда его спросили, Слейтер снова впал в обычную рассеянность альпиниста и лишь повторил то, что он сказал накануне.


На третье утро произошел первый из психических приступов этого человека. После некоторого проявления беспокойства во сне он впал в такое сильное неистовство, что потребовались объединенные усилия четырех человек, чтобы надеть на него смирительную рубашку. Психиатры с пристальным вниманием слушали его слова, поскольку их любопытство было возбуждено до предела наводящими на размышления, но в основном противоречивыми и бессвязными историями его семьи и соседей. Слейтер бредил более пятнадцати минут, бормоча на своем захолустном диалекте о великих зданиях света, океанах пространства, странной музыке и темных горах и долинах. Но больше всего он зацикливался на какой-то таинственной сверкающей сущности, которая тряслась, смеялась и издевалась над ним. Эта обширная, неопределенная личность, казалось, причинила ему ужасное зло, и убить ее в триумфальной мести было его главным желанием. Он сказал, что для того, чтобы достичь этого, он воспарил бы через бездны пустоты, пылающий через все препятствия, которые стояли на его пути. Так продолжалась его речь, пока с величайшей внезапностью он не прекратил. Огонь безумия погас в его глазах, и в тупом изумлении он посмотрел на своих собеседников и спросил, почему он связан. Доктор Барнард расстегнул кожаную сбрую и не надевал ее до ночи, когда ему удалось убедить Слейтера надеть ее по собственной воле, для его же блага. Теперь этот человек признался, что иногда странно разговаривал, хотя и не знал почему.


В течение недели появились еще два приступа, но из них врачи мало что узнали. О источнике видений Слейтера они долго размышляли, поскольку, поскольку он не умел ни читать, ни писать и, по-видимому, никогда не слышал легенд или сказок, его великолепные образы были совершенно необъяснимы. То, что это не могло произойти из какого-либо известного мифа или романа, стало особенно ясно из того факта, что несчастный безумец выражал себя только в своей собственной простой манере. Он бредил вещами, которых не понимал и не мог интерпретировать; вещами, которые, как он утверждал, пережил, но о которых он не мог узнать ни из какого нормального или связного повествования. Психиатры вскоре согласились, что аномальные сны были основой проблемы; сны, яркость которых могла на какое-то время полностью доминировать над бодрствующим разумом этого, по сути, неполноценного человека. С соблюдением всех формальностей Слейтера судили за убийство, оправдали на основании невменяемости и поместили в учреждение, где я занимал столь скромный пост.


Я сказал, что я постоянный спекулянт относительно жизни во сне, и из этого вы можете судить о рвении, с которым я приступил к изучению нового пациента, как только я полностью выяснил факты его случая. Казалось, он почувствовал во мне определенное дружелюбие; несомненно, это было вызвано интересом, который я не мог скрыть, и мягкой манерой, в которой я задавал ему вопросы. Не то чтобы он когда-либо узнавал меня во время своих приступов, когда я, затаив дыхание, цеплялся за его хаотичные, но космические словесные картинки; но он узнавал меня в часы тишины, когда он сидел у своего зарешеченного окна, плетя корзины из соломы и ивы и, возможно, тоскуя по горной свободе, которой он никогда больше не сможет наслаждаться. Его семья так и не позвонила, чтобы повидаться с ним; вероятно, она нашла другого временного главу, на манер декадентствующего горного народа.


Постепенно я начал испытывать непреодолимое восхищение безумными и фантастическими концепциями Джо Слейтера. Сам человек был прискорбно низок как в менталитете, так и в языке; но его сияющие, титанические видения, хотя и описанные на варварском и бессвязном жаргоне, несомненно, были вещами, которые мог постичь только превосходный или даже исключительный мозг. Как, часто спрашивал я себя, могло невозмутимое воображение дегенерата из Катскилла вызвать в воображении зрелища, само обладание которыми свидетельствовало о таящейся искре гениальности? Как мог какой-нибудь тупица из захолустья получить хотя бы представление о тех сверкающих сферах божественного сияния и пространства, о которых разглагольствовал Слейтер в своем яростном бреду? Все больше и больше я склонялся к убеждению, что в жалкой личности, которая съежилась передо мной, лежало неупорядоченное ядро чего-то, находящегося за пределами моего понимания; чего-то бесконечно недоступного пониманию моих более опытных, но менее одаренных воображением коллег-медиков и ученых.


И все же я не смог извлечь из этого человека ничего определенного. Итогом всего моего исследования было то, что в своего рода полубестелесной жизни во сне Слейтер бродил или плыл по сверкающим и необъятным долинам, лугам, садам, городам и дворцам света; в регионе, безграничном и неизвестном человеку. Что там он был не крестьянином или дегенератом, а важным существом с яркой жизнью; двигался гордо и властно, и сдерживался только определенным смертельным врагом, который казался существом видимой, но эфирной структуры, и который, казалось, не имел человеческого облика, поскольку Слейтер никогда не упоминал о его как человек, или как нечто, кроме вещи. Эта штука причинила Слейтеру какое-то отвратительное, но безымянное зло, за которое маньяк (если он был маньяком) жаждал отомстить. По тому, как Слейтер намекал на их отношения, я заключил, что он и светящееся существо встретились на равных условиях; что в своем существовании во сне человек сам был светящимся существом той же расы, что и его враг. Это впечатление подкреплялось его частыми ссылками на полеты в космосе и сжигание всего, что препятствовало его прогрессу. И все же эти концепции были сформулированы простоватыми словами, совершенно неадекватными для их передачи, и это обстоятельство привело меня к выводу, что если настоящий мир грез действительно существовал, устный язык не был в нем средством передачи мыслей. Могло ли быть так, что душа-сновидение, обитающая в этом низшем теле, отчаянно пыталась говорить то, чего не мог произнести простой и запинающийся язык тупости? Могло ли быть так, что я столкнулся лицом к лицу с интеллектуальными излучениями, которые объяснили бы тайну, если бы я мог только научиться обнаруживать и читать их? Я не рассказывал врачам старшего возраста об этих вещах, поскольку средний возраст скептичен, циничен и не склонен принимать новые идеи. Кроме того, глава учреждения совсем недавно предупредил меня в своей отеческой манере, что я переутомляюсь; что моему разуму нужен отдых.


Я долгое время был убежден, что человеческая мысль состоит в основном из атомного или молекулярного движения, преобразуемого в эфирные волны лучистой энергии, такие как тепло, свет и электричество. Это убеждение рано привело меня к размышлению о возможности телепатии или мысленной связи с помощью подходящего аппарата, и еще в студенческие годы я подготовил набор передающих и принимающих приборов, несколько похожих на громоздкие устройства, использовавшиеся в беспроволочной телеграфии в тот примитивный период, предшествовавший появлению радио. Это я проверил с сокурсником; но не добившись никакого результата, вскоре упаковал их вместе с другими научными мелочами для возможного использования в будущем. Теперь, в моем сильном желании проникнуть в сказочную жизнь Джо Слейтера, я снова разыскал эти инструменты; и потратил несколько дней на то, чтобы починить их для действия. Когда они были завершены еще раз, я не упустил ни одной возможности для их испытания. При каждой вспышке насилия Слейтера я прикреплял передатчик ко лбу Слейтера, а приемник - к своему собственному, постоянно внося деликатные корректировки для различных гипотетических длин волн интеллектуальной энергии. Я имел лишь слабое представление о том, как мысленные впечатления, если их успешно передать, вызовут разумный отклик в моем мозгу; но я был уверен, что смогу их обнаружить и интерпретировать. Соответственно, я продолжил свои эксперименты, хотя и не сообщил никому об их природе.


—


Это было двадцать первого февраля 1901 года, когда это, наконец, произошло. Оглядываясь назад, через годы, я понимаю, насколько нереальным это кажется; и иногда наполовину задаюсь вопросом, не был ли прав старый доктор Фентон, когда приписывал все это моему возбужденному воображению. Я помню, что он выслушал с большой добротой и терпением, когда я рассказал ему, но после дал мне порошок для успокоения нервов и организовал полугодовой отпуск, в который я отбыл на следующей неделе. В ту роковую ночь я был дико взволнован, потому что, несмотря на превосходный уход, который ему оказывали, Джо Слейтер, несомненно, умирал. Возможно, ему не хватало свободы в горах, или, возможно, сумятица в его мозгу стала слишком острой для его довольно вялого телосложения; но в любом случае пламя жизненной силы слабо мерцало в разлагающемся теле. Ближе к концу его клонило в сон, и с наступлением темноты он погрузился в беспокойный сон. Я не стал надевать смирительную рубашку, как это было принято, когда он спал, поскольку я видел, что он был слишком слаб, чтобы представлять опасность, даже если он еще раз проснулся в психическом расстройстве, прежде чем скончаться. Но я возложил на его голову и на свою два конца моего космического “радио”; вопреки всякой надежде получить первое и последнее сообщение из мира грез за то короткое время, что осталось. В камере с нами была одна медсестра, посредственный парень, который не понимал назначения аппарата и не думал интересоваться моим курсом. По прошествии нескольких часов я увидел, как его голова неуклюже поникла во сне, но я не стал его беспокоить. Я сам, убаюканный ритмичным дыханием здорового и умирающего человека, должно быть, немного позже кивнул.


Звук странной лирической мелодии был тем, что возбудило меня. Аккорды, вибрации и гармонический экстаз отдавались страстным эхом в каждой руке; в то время как моему восхищенному взору предстало потрясающее зрелище предельной красоты. Стены, колонны и архитравы из живого огня лучезарно полыхали вокруг того места, где я, казалось, парил в воздухе; простираясь ввысь до бесконечно высокого сводчатого купола неописуемого великолепия. Смешиваясь с этим зрелищем дворцового великолепия, или, скорее, заменяя его временами в калейдоскопическом вращении, мелькали широкие равнины и изящные долины, высокие горы и манящие гроты; покрытые всеми прелестными атрибутами пейзажа, какие только мог представить мой восхищенный глаз, но при этом полностью сформированные из какой-то светящейся, эфирной, пластичной сущности, в которой по консистенции было столько же духа, сколько и материи. Когда я смотрел, я понял, что мой собственный мозг хранил ключ к этим очаровательным метаморфозам; ибо каждая открывшаяся мне перспектива была той, которую мой меняющийся разум больше всего желал увидеть. Среди этого елисейского царства я жил не как чужак, ибо каждое зрелище и звук были мне знакомы; точно так же, как это было на протяжении бесчисленных эонов вечности прежде и будет продолжаться еще столько же вечностей.


Затем блистательная аура моего брата света приблизилась и провела беседу со мной, душа к душе, с безмолвным и совершенным обменом мыслями. Это был час приближающегося триумфа, ибо разве мой ближний не вырвался наконец из унизительного периодического рабства; не сбежал навсегда и не приготовился следовать за проклятым угнетателем даже в самые отдаленные области эфира, чтобы над ним могла свершиться пламенная космическая месть, которая потрясла бы сферы? Мы парили так некоторое время, когда я заметил легкое размывание и исчезновение объектов вокруг нас, как будто какая-то сила отзывала меня на землю — куда я меньше всего хотел идти. Фигура рядом со мной, казалось, тоже почувствовала перемену, ибо она постепенно подводила свою речь к завершению и сама готовилась покинуть сцену; исчезая из моего поля зрения со скоростью, несколько меньшей, чем у других объектов. Мы обменялись еще несколькими мыслями, и я понял, что нас с лучезарным возвращают в рабство, хотя для моего брата света это будет в последний раз. Поскольку жалкая оболочка планеты почти израсходована, менее чем через час мой собрат был бы свободен преследовать угнетателя по Млечному Пути и мимо ближних звезд до самых границ бесконечности.


Вполне определенный шок отделяет мое окончательное впечатление от сцены угасания света от моего внезапного и несколько пристыженного пробуждения и выпрямления в кресле, когда я увидел, как умирающая фигура на диване нерешительно пошевелилась. Джо Слейтер действительно пробуждался, хотя, вероятно, в последний раз. Присмотревшись повнимательнее, я увидел, что на желтоватых щеках проступили пятна румянца, которых раньше никогда не было. Губы тоже казались необычными; они были плотно сжаты, как будто из-за более сильного характера, чем у Слейтера. Все лицо, наконец, начало нарастало напряжение, и голова беспокойно поворачивалась с закрытыми глазами. Я не стал будить спящую медсестру, но поправил слегка растрепанные головные повязки моего телепатического “радио”, намереваясь уловить любое прощальное сообщение, которое, возможно, должен был передать сновидец. Внезапно голова резко повернулась в мою сторону, и глаза распахнулись, заставив меня в полном изумлении уставиться на то, что я увидел. Человек, который когда-то был Джо Слейтером, декадентом из Кэтскилла, теперь смотрел на меня парой сияющих, расширенных глаз, синева которых, казалось, слегка углубилась. В этом взгляде не было заметно ни мании, ни вырождения, и я без сомнения чувствовал, что вижу лицо, за которым скрывается активный ум высокого порядка.


В этот момент мой мозг осознал постоянное внешнее воздействие, действующее на него. Я закрыл глаза, чтобы глубже сконцентрировать свои мысли, и был вознагражден положительным знанием того, что мое долгожданное мысленное послание наконец пришло.Каждая переданная идея быстро формировалась в моем уме, и хотя не использовался настоящий язык, моя привычная ассоциация концепции и выражения была настолько велика, что мне казалось, что я получаю сообщение на обычном английском.


“Джо Слейтер мертв”, донесся леденящий душу голос или посредничество из-за стены сна. Мои открытые глаза с непонятным ужасом искали ложа боли, но голубые глаза по-прежнему смотрели спокойно, а выражение лица по-прежнему было разумно оживленным. “Ему лучше умереть, ибо он был непригоден для того, чтобы нести активный интеллект космической сущности. Его грубое тело не могло претерпеть необходимых изменений между эфирной жизнью и жизнью планеты. В нем было слишком много животного, слишком мало человека; и все же именно из-за его недостатка вы пришли, чтобы открыть меня, ибо космические и планетные души по праву никогда не должны встречаться. Он был моим мучением и суточной тюрьмой в течение сорока двух ваших земных лет. Я - сущность, подобная той, которой вы сами становитесь в свободном сне без сновидений. Я твой брат света, и я плыл с тобой по сияющим долинам. Мне не позволено рассказывать вашему бодрствующему земному "я" о вашем настоящем "я", но все мы - скитальцы по обширным пространствам и путешественники во многие эпохи. В следующем году я, возможно, буду жить в мрачном Египте, который вы называете древним, или в жестокой империи Цан-Чан, которая наступит через три тысячи лет. Ты и я перенеслись в миры, вращающиеся вокруг красного Арктура, и поселились в телах насекомых-философов, которые гордо ползают по четвертому спутнику Юпитера. Как мало "я-земля" знает о жизни и ее масштабах! Как мало, в самом деле, ему следовало бы знать для своего собственного спокойствия! Об угнетателе я не могу говорить. Вы на земле невольно ощутили ее отдаленное присутствие — вы, кто, сам того не зная, праздно дал ее мерцающему маяку название Алгол, Демоническая Звезда. Я тщетно стремился целую вечность встретиться с угнетателем и победить его, сдерживаемый телесными ограничениями. Сегодня вечером я иду как Немезида, несущая справедливую и ослепительно катастрофическую месть. Посмотри на меня в небе, рядом со Звездой-Демоном. Я не могу больше говорить, потому что тело Джо Слейтера становится холодным и жестким, а грубые мозги перестают вибрировать так, как я хочу. Ты был моим другом в космосе; ты был моим единственным другом на этой планете - единственной душой, которая чувствовала и искала меня в отвратительной форме, которая лежит на этом диване. Мы встретимся снова — возможно, в сияющих туманах Меча Ориона, возможно, на унылом плато в доисторической Азии. Возможно, в забытых снах этой ночью; возможно, в какой-то другой форме через эон, когда Солнечная система будет сметена.”


В этот момент мысленные волны резко прекратились, и бледные глаза сновидца — или я могу сказать мертвеца? — начали подозрительно тускнеть. В полубессознательном состоянии я подошел к кушетке и пощупал его запястье, но обнаружил, что оно холодное, окоченевшее и без пульса. Желтоватые щеки снова побледнели, а толстые губы приоткрылись, обнажив отвратительно гнилые клыки дегенерата Джо Слейтера. Я задрожал, натянул одеяло на отвратительное лицо и разбудил медсестру. Затем я вышел из камеры и молча направился в свою комнату. У меня была настойчивая и необъяснимая тяга ко сну, сны которого я не должен был помнить.


Кульминация? Какая незамысловатая научная повесть может похвастаться таким риторическим эффектом? Я просто изложил некоторые вещи, которые кажутся мне привлекательными, как факты, позволяя вам интерпретировать их по своему усмотрению. Как я уже признал, мой начальник, старый доктор Фентон, отрицает реальность всего, что я рассказал. Он клянется, что я был сломлен нервным перенапряжением и крайне нуждался в длительном оплачиваемом отпуске, который он так великодушно мне предоставил. Он заверяет меня своей профессиональной честью, что Джо Слейтер был всего лишь параноиком низкой степени паранойи, чьи фантастические представления, должно быть, пришли из грубых наследственных народных сказок, которые циркулируют даже в самых декадентских сообществах. Все это он рассказывает мне — и все же я не могу забыть то, что я видел в небе в ночь после смерти Слейтера. Чтобы вы не сочли меня предвзятым свидетелем, чужое перо должно добавить это заключительное свидетельство, которое, возможно, обеспечит кульминацию, которую вы ожидаете. Я процитирую следующий отчет о Новой Персее дословно со страниц этого выдающегося астрономического авторитета, профессора. Гарретт П. Сервисс:


22 февраля 1901 года удивительная новая звезда была открыта доктором Андерсоном из Эдинбурга, не очень далеко от Алгола.В этой точке раньше не было видно ни одной звезды. В течение двадцати четырех часов незнакомец стал настолько ярким, что затмил Капеллу. Через неделю или две оно заметно поблекло, и в течение нескольких месяцев его было едва различимо невооруженным глазом”.


Вернуться к оглавлению


Память


(1919)


В долине Ниш слабо светит проклятая убывающая луна, слабыми рожками прокладывая путь для своего света сквозь смертоносную листву огромного дерева упас. И в глубинах долины, куда не проникает свет, движущиеся формы не встречаются, чтобы их можно было увидеть. Ранг - это трава на каждом склоне, где злые лианы и ползучие растения ползают среди камней разрушенных дворцов, плотно обвиваются вокруг сломанных колонн и странных монолитов и вздымают мраморные мостовые, выложенные забытыми руками. И на деревьях, которые вырастают гигантскими в разрушающихся дворах, прыгают маленькие обезьяны, в то время как в глубоких хранилищах с сокровищами и обратно извиваются ядовитые змеи и чешуйчатые существа без названия.


Огромны камни, которые спят под покровами сырого мха, и могучи были стены, с которых они упали. Во все времена их строители воздвигали их, и в действительности они все еще служат благородно, ибо под ними устраивает свое жилище серая жаба.


На самом дне долины протекает река Тхан, чьи воды илистые и заросшие сорняками. Она поднимается из скрытых источников и течет в подземные гроты, так что Демон Долины не знает, почему ее воды красные и куда они направляются.


Джинн, обитающий в лунных лучах, обратился к Демону Долины, сказав: “Я стар и многое забываю. Расскажи мне о деяниях, внешности и именах тех, кто построил эти каменные сооружения.” И Демон ответил: “Я - Память, и я мудр в знаниях прошлого, но я тоже стар. Эти существа были подобны водам реки Тхан, которые невозможно было понять. Я не помню их деяний, ибо они были лишь сиюминутными. Я смутно припоминаю их облик, потому что он был похож на облик маленьких обезьян на деревьях. Их название я помню отчетливо, потому что оно рифмовалось с названием реки. Эти существа вчерашнего дня назывались Людьми.”


Итак, Джинн улетел обратно на луну с тонкими рогами, а Демон пристально посмотрел на маленькую обезьянку на дереве, которое росло в полуразрушенном дворе.


Вернуться к оглавлению


Старые ошибки


(1919)


Бильярдная Шихана, которая украшает один из небольших переулков в самом сердце чикагского района скотный двор, не самое приятное место. Его воздух, насыщенный тысячью запахов, которые Кольридж, возможно, обнаружил в Кельне, слишком редко знает очищающие лучи солнца; но борется за пространство с едким дымом бесчисленных дешевых сигар и сигарет, которые свисают с грубых губ бесчисленных людей-животных, которые преследуют это место днем и ночью. Но популярность книги Шиэна остается неизменной; и для этого есть причина — причина, очевидная для любого, кто возьмет на себя труд проанализировать преобладающие там смешанные запахи. Над испарениями и тошнотворной духотой поднимается аромат, когда-то знакомый по всей стране, но теперь, к счастью, изгнанный на задворки жизни указом доброжелательного правительства - аромат крепкого, порочного виски — драгоценного вида запретного плода, поистине, в этом благодатном 1950 году.


Заведение Шихана является признанным центром подпольной торговли алкоголем и наркотиками в Чикаго и как таковое обладает определенным достоинством, которое распространяется даже на неопрятных атташе этого заведения; но до недавнего времени был один, кто находился за пределами этого достоинства — тот, кто разделял убожество и грязь, но не важность заведения Шихана. Его называли “Старым Багзом”, и он был самым сомнительным объектом в сомнительном окружении. Кем он был когда-то, многие пытались угадать; ибо его язык и манера высказывания в состоянии опьянения до определенной степени были таковы, что вызывали изумление; но то, кем он было, представляло меньшую трудность — ибо “Старые жуки” в превосходной степени олицетворяли жалкий вид, известный как "бродяга“ или ”опустившийся". Откуда он пришел, никто не мог сказать. Однажды ночью он дико ворвался к Шихану, с пеной у рта требуя виски и гашиша; и, получив их в обмен на обещание выполнять случайную работу, с тех пор слонялся без дела, мыл полы, мыл плевательницы и стаканы и выполнял сотню подобных низменных обязанностей в обмен на выпивку и наркотики, которые были необходимы, чтобы поддерживать его в живых и здравом уме.


Он говорил мало и обычно на обычном жаргоне преступного мира; но иногда, когда его распаляла необычайно щедрая доза неразбавленного виски, он разражался вереницами непонятных многосложных фраз и обрывками звучной прозы и стихов, которые наводили некоторых завсегдатаев на мысль, что он знавал лучшие дни. Один постоянный клиент — банковский неплательщик под прикрытием - довольно регулярно приходил побеседовать с ним, и по тону его речи сложилось мнение, что в свое время он был писателем или профессором. Но единственным ощутимым ключом к прошлому Старого Багза был выцветший фотография, которую он постоянно носил с собой — фотография молодой женщины с благородными и красивыми чертами лица. Иногда он доставал это из своего потрепанного кармана, осторожно разворачивал из оберточной бумаги и часами смотрел на это с выражением невыразимой печали и нежности. Это был портрет не той, кого, скорее всего, знал бы обитатель преступного мира, а леди высокого происхождения, одетой в причудливый наряд тридцатилетней давности. Сам Старый Багз, казалось, тоже принадлежал прошлому, поскольку его неописуемая одежда носила все признаки старины. Он был человеком огромного роста, вероятно, более шести футов, хотя его сутулые плечи иногда противоречили этому факту. Его волосы, грязно-белые и выпадающие клочьями, никогда не были причесаны; а над его худым лицом росла неряшливая щетина грубой бороды, которая, казалось, всегда оставалась на стадии щетинистости — никогда не брилась — и все же никогда не была достаточно длинной, чтобы сформировать респектабельную пару бакенбард. Его черты, возможно, когда-то были благородными, но теперь были покрыты ужасными следами ужасного рассеяния. Когда—то - вероятно, в середине жизни — он, очевидно, был ужасно толстым; но теперь он был ужасно худым, багровая плоть свисала рыхлыми мешками под его мутными глазами и на щеках. В целом, на Олд Багза было неприятно смотреть.


Расположение старых Жуков было таким же странным, как и его внешний вид. Обычно он был верен типу отверженных — готовых на все ради пятицентовика, дозы виски или гашиша, — но в редких случаях он проявлял черты характера, которые принесли ему его имя. Затем он пытался выпрямиться, и в его запавших глазах появлялся определенный огонь. Его поведение приобрело бы непривычную грацию и даже достоинство; и промокшие существа вокруг него почувствовали бы нечто вроде превосходства — что-то, что делало их менее готовыми давать обычные пинки и тумаки бедным задницам и труженикам. В эти моменты он демонстрировал сардонический юмор и отпускал замечания, которые люди из Sheehan's считали глупыми и иррациональными. Но заклинания скоро пройдут, и снова Старые Жуки возобновят свое вечное мытье полов и клыковидных желез. Если бы не одно обстоятельство, Олд Багз был бы идеальным рабом истеблишмента — и этим единственным обстоятельством было его поведение, когда молодых людей представили для их первой выпивки. Затем старик поднимался с пола в гневе и возбуждении, бормоча угрозы и предупреждения и пытаясь отговорить новичков от того, чтобы начать свой курс “видеть жизнь такой, какая она есть”. Он брызгал слюной и дымился, разражаясь полусквипедальными увещеваниями и странными клятвами, и его воодушевляла пугающая серьезность, которая заставляла содрогаться не один измученный наркотиками разум в переполненной комнате. Но через некоторое время его ослабленный алкоголем мозг отвлекался от темы, и с глупой ухмылкой он снова принимался за швабру или тряпку для уборки.


Я не думаю, что многие из постоянных посетителей Шихана когда-нибудь забудут день, когда пришел молодой Альфред Тревер. Он был скорее "находкой” — богатым и энергичным юношей, который “шел до предела” во всем, за что бы ни брался — по крайней мере, таков был вердикт Пита Шульца, “бегуна” Шихана, который познакомился с мальчиком в колледже Лоуренса, в маленьком городке Эпплтон, штат Висконсин. Тревер был сыном известных родителей в Эпплтоне. Его отец, Карл Тревер, был адвокатом и выдающимся гражданином, в то время как его мать приобрела завидную репутацию поэтессы под своим девичьим именем Элеонор Уинг. Альфред сам был выдающимся ученым и поэтом, хотя и страдал некоторой детской безответственностью, которая делала его идеальной добычей для "Бегуна" Шихана. Он был блондином, красивым и избалованным; жизнерадостным и жаждущим попробовать несколько форм разгула, о которых он читал и слышал. В Лоуренсе он был заметен в псевдобратстве "Бочонок Таппа-таппа”, где он был самым необузданным и веселым из необузданных и развеселых молодых гуляк; но это незрелое, университетское легкомыслие его не удовлетворяло. Он познал более глубокие пороки через книги, и теперь он жаждал узнать о них из первых рук. Возможно, эта склонность к дикости была в некоторой степени стимулирована подавлением, которому он подвергался дома; поскольку у миссис Тревер была особая причина для того, чтобы воспитывать своего единственного ребенка с жесткой строгостью. В юности на нее глубоко и надолго произвел впечатление ужас распутства случай с тем, с кем она какое-то время была помолвлена.


Молодой Гэлпин, о котором идет речь, был одним из самых замечательных сыновей Эпплтона. Отличившись еще мальчиком благодаря своему замечательному складу ума, он завоевал огромную известность в Университете Висконсина, а в возрасте двадцати трех лет вернулся в Эпплтон, чтобы занять профессорскую должность в Университете Лоуренса и надеть бриллиант на палец самой красивой и одаренной дочери Эпплтона. В течение сезона все шло счастливо, пока без предупреждения не разразился шторм. Дурные привычки, зародившиеся много лет назад, когда он впервые выпил в уединении в лесу, дали о себе знать в молодом профессоре; и только благодаря поспешил уйти в отставку, избежав неприятного судебного преследования за нанесение ущерба привычкам и морали учеников, находящихся под его опекой. Его помолвка разорвана, Гэлпин переехал на Восток, чтобы начать жизнь заново; но вскоре жители Эпплтона услышали о его позорном увольнении из Нью-Йоркского университета, где он преподавал английский язык. Гэлпин теперь посвящал свое время библиотеке и лекционной площадке, готовя тома и речи на различные темы, связанные с художественной литературой, и всегда демонстрировал гения, настолько замечательного, что казалось, публика должна когда-нибудь простить его за прошлые ошибки. Его страстные лекции в защиту Вийона, По, Верлена и Оскара Уайльда относились и к нему самому, и в короткое бабье лето его славы ходили разговоры о возобновлении ангажемента в некоем культурном доме на Парк-авеню. Но затем последовал удар. Последний позор, по сравнению с которым другие были ничем, разрушил иллюзии тех, кто поверил в реформу Гэлпина; и молодой человек отказался от своего имени и исчез с глаз общественности. Время от времени слухи связывали его с неким “Консулом Хастингом”, чьи работы на сцене и в кинокомпаниях привлекали определенную степень внимания из-за их научной широты и глубины; но Хастинг вскоре исчез из поля зрения общественности, и Гэлпин стал всего лишь именем, которое родители цитировали с предупреждающим акцентом. Элеонора Винг вскоре отпраздновала свое замужество за Карлом Тревером, подающим надежды молодым юристом, и о своем бывшем поклоннике сохранила достаточно воспоминаний, чтобы продиктовать имя своему единственному сыну и моральное руководство этому красивому и упрямому юноше. И вот, несмотря на все эти наставления, Альфред Тревер был у Шиэна и собирался сделать свой первый глоток.


“Босс”, - крикнул Шульц, входя в мерзко пахнущую комнату со своей юной жертвой, - “познакомься с моим другом Элом Тревером, который занимается спортом в Лоуренсе — это Эпплтон, то есть, ты знаешь. Тоже какой—то шикарный парень - его отец - крупный корпоративный юрист в своем городе, а мать - какой-то литературный гений. Он хочет видеть жизнь такой, какая она есть — хочет знать, каков на вкус настоящий сок лайтнина — так что просто помни, что он мой друг, и относись к нему правильно ”.


Когда в эфире прозвучали имена Тревера, Лоуренса и Эпплтона, бездельники, казалось, почувствовали что-то необычное. Возможно, это был всего лишь какой-то звук, связанный со стуком шаров о бильярдные столы или звоном бокалов, которые приносили из таинственных мест в задней части зала — возможно, только это, плюс какой-то странный шелест грязных занавесок у единственного темного окна, — но многие подумали, что кто-то в комнате стиснул зубы и сделал очень резкий вдох.


“Рад познакомиться с тобой, Шихан”, - сказал Тревер тихим, хорошо воспитанным тоном. “Это мой первый опыт в подобном месте, но я изучаю жизнь и не хочу пропустить ни одного впечатления. В такого рода вещах есть поэзия, вы знаете — или, возможно, вы не знаете, но это все равно.”


“Молодой парень, ” ответил владелец, - ты пришел в нужное место, чтобы увидеть жизнь. У нас здесь есть все — увлекательная жизнь и хорошее времяпрепровождение. Чертово правительство может пытаться сделать людям хорошо, если оно этого хочет, но оно не может помешать парню напасть на нее, когда ему захочется. Чего ты хочешь, парень — бухла, кокаина или еще какой-нибудь дури? Ты не можешь просить ничего из того, чего у нас нет ”.


Завсегдатаи говорят, что именно в этот момент они заметили прекращение регулярных, монотонных взмахов шваброй.


“Я хочу виски — старого доброго ржаного!” - с энтузиазмом воскликнул Тревер. “Я скажу вам, мне хорошо, и я устал от воды после того, как прочитал о веселых посиделках, которые устраивали парни в старые времена. Я не могу читать Анакреонтический текст без того, чтобы у меня не потекли слюнки — и это то, от чего у меня текут слюнки посильнее воды!”


“Анакреонтический — что это’ черт возьми, такое?” несколько прихлебателей подняли глаза, когда молодой человек немного перешел границы их понимания. Но банковский неплательщик под прикрытием объяснил им, что Анакреон был старым псом-геем, который жил много лет назад и писал о том, как ему было весело, когда весь мир был таким же, как у Шиэна.


“Дай-ка подумать, Тревер”, - продолжил неплательщик, “разве Шульц не говорил, что твоя мать тоже литератор?”


“Да, черт возьми”, - ответил Тревер, “но ничего подобного старому Тейану! Она одна из тех скучных, вечных морализаторов, которые пытаются отнять у жизни всю радость. Жеманный тип — когда-нибудь слышал о ней? Она пишет под своим девичьим именем Элеонор Уинг.”


Вот тут-то Старый Багз и уронил свою швабру.


“Ну, вот и твои вещи”, - весело объявил Шихан, когда в комнату вкатили поднос с бутылками и стаканами. “Старый добрый рай, и такой же пылкий, какого вы, родичи, нигде в Мире не найдете”.


Глаза юноши заблестели, а его ноздри раздулись от паров коричневатой жидкости, которую ему наливал слуга. Это вызвало у него ужасное отвращение и возмутило всю его унаследованную деликатность; но его решимость вкусить жизнь в полной мере осталась с ним, и он держался смело. Но прежде чем его решимость подверглась испытанию, вмешалось неожиданное. Старый Багз, вскочив из положения на корточках, в котором он до сих пор находился, прыгнул на юношу и выбил у него из рук поднятый стакан, почти одновременно атаковав поднос с бутылками и стаканами своей шваброй, и разбрасывая содержимое по полу в беспорядке из пахучей жидкости, разбитых бутылок и стаканов. Множество людей, или предметов, которые когда-то были людьми, упали на пол и начали лакать лужицы пролитого спиртного, но большинство оставалось неподвижным, наблюдая за беспрецедентными действиями оборванцев бара. Старый Багз выпрямился перед изумленным Тревером и мягким и воспитанным голосом сказал: “Не делай этого. Когда-то я был таким же, как ты, и я сделал это. Теперь я такой—вот.”


“Что ты имеешь в виду, ты, проклятый старый дурак?” - заорал Тревер. “Что вы имеете в виду, говоря "мешать джентльмену в его удовольствиях”?"


Шихан, теперь оправившийся от своего изумления, подошел и положил тяжелую руку на плечо старого беспризорника.


“Это последний раз для тебя, старая птица!” - яростно воскликнул он. “Когда джентльмен хочет выпить здесь, клянусь Богом, он это сделает без вашего вмешательства. А теперь убирайся отсюда к чертовой матери, пока я тебя не вышиб из ада”.


Но Шихан не принимал во внимание научные знания об аномальной психологии и эффектах нервных раздражителей. Старина Багз, крепче ухватившись за свою швабру, начал орудовать ею, как дротиком македонского гоплита, и вскоре расчистил вокруг себя значительное пространство, тем временем выкрикивая различные несвязные фрагменты цитат, среди которых выделялось повторяющееся: “ ... сыны Велиала, одуревшие от наглости и вина”.


Комната превратилась в столпотворение, и люди кричали и выли от страха перед зловещим существом, которое они разбудили. Тревер казался ошеломленным в суматохе и прижался к стене, когда раздор усилился. “Он не должен пить! Он не должен пить!” Так ревел Старый Багз, когда у него, казалось, закончились цитаты — или он поднялся выше — них. В дверях появились полицейские, привлеченные шумом, но какое-то время они не предпринимали никаких попыток вмешаться. Тревер, теперь основательно напуганный и навсегда излечившийся от своего желания смотреть на жизнь через призму порока, придвинулся ближе к новичкам в синих мундирах. Если бы он только мог сбежать и сесть на поезд до Эпплтона, размышлял он, он счел бы свое образование в расточительстве вполне законченным.


Затем внезапно Старый Багз перестал орудовать своим дротиком и замер неподвижно, выпрямившись более прямо, чем любой обитатель этого места когда-либо видел его прежде. “Аве, Цезарь, моритурус те салюто!” - крикнул он и рухнул на пропахший виски пол, чтобы никогда больше не подняться.


Последующие впечатления никогда не покинут разум юного Тревера. Картина размыта, но неискоренима. Полицейские прокладывали путь сквозь толпу, подробно расспрашивая каждого как об инциденте, так и о мертвой фигуре на полу. Особенно Шихан, они задавали вопросы, но не получили никакой ценной информации о старых ошибках. Затем неплательщик банковского долга вспомнил о фотографии и предложил просмотреть ее и предъявить для идентификации в полицейском управлении. Офицер неохотно склонился над отвратительным существом с остекленевшими глазами и нашел обернутый в салфетку картон, который он передал другим.


“Немного цыпленка!” пьяный мужчина ухмылялся, рассматривая красивое лицо, но те, кто был трезв, не ухмылялись, глядя с уважением и смущением на тонкие и одухотворенные черты. Казалось, никто не мог определить, о чем идет речь, и все удивлялись, что у опустившегося от наркотиков бродяги должен быть такой портрет - то есть у всех, кроме банковского неплательщика, который тем временем довольно беспокойно поглядывал на вторгшихся людей в синих мундирах. Он видел немного глубже, под маской крайней деградации Старого Багза.


Затем картина была передана Треверу, и с юношей произошла перемена. После первого начала он снова обернул портрет тканью, как бы защищая его от убогости этого места. Затем он долго и испытующе смотрел на фигуру на полу, отмечая ее огромный рост и аристократический оттенок черт, которые, казалось, проявились теперь, когда жалкое пламя жизни погасло. Нет, поспешно сказал он, когда ему был задан вопрос, он не знал предмета картины. Это было так старо, добавил он, что теперь никто не мог ожидать, что узнает это.


Но Альфред Тревер не говорил правды, как многие догадались, когда он предложил позаботиться о теле и обеспечить его погребение в Эпплтоне. Над библиотечной каминной полкой в его доме висела точная копия этой картины, и всю свою жизнь он знал и любил ее оригинал.


Ибо мягкие и благородные черты лица были чертами его собственной матери.


Вернуться к оглавлению


Переход Хуана Ромеро


(1919)


О событиях, которые произошли на шахте Нортон 18 и 19 октября 1894 года, у меня нет желания говорить. Чувство долга перед наукой - это все, что побуждает меня вспоминать в эти последние годы моей жизни сцены и события, наполненные ужасом, вдвойне острым, потому что я не могу полностью определить это. Но я верю, что перед смертью я должен рассказать то, что я знаю о — я бы сказал, переходе — Хуана Ромеро.


Мое имя и происхождение не обязательно должны быть связаны с потомками; на самом деле, я полагаю, что лучше, чтобы этого не было, потому что, когда человек внезапно мигрирует в Штаты или Колонии, он оставляет свое прошлое позади. Кроме того, то, кем я когда-то был, ни в малейшей степени не имеет отношения к моему повествованию; за исключением, возможно, того факта, что во время моей службы в Индии я чувствовал себя как дома среди белобородых учителей-туземцев, чем среди моих братьев-офицеров. Я немало углубился в странные восточные знания, когда меня настигли бедствия, которые привели к моей новой жизни на огромном Западе Америки — жизни, в которой я счел за благо принять имя — мое нынешнее, — которое очень распространено и не несет в себе никакого значения.


Летом и осенью 1894 года я жил на унылых просторах Кактусовых гор, работая простым рабочим на знаменитой шахте Нортон, открытие которой престарелым старателем за несколько лет до этого превратило окружающий регион из почти безлюдной пустоши в бурлящий котел грязной жизни. Золотая пещера, лежащая глубоко под горным озером, обогатила своего почтенного искателя сверх его самых смелых мечтаний, и теперь стала центром обширных работ по прокладке туннелей со стороны корпорации, которой она в конце концов была продана. Были найдены дополнительные гроты, и добыча желтого металла была чрезвычайно велика; так что могучая и разнородная армия шахтеров трудилась день и ночь в многочисленных проходах и скальных впадинах. Суперинтендант, некий мистер Артур, часто обсуждал необычность местных геологических формаций; размышлял о вероятной протяженности цепи пещер и оценивал будущее "Титаник майнинг энтерпрайзиз". Он считал золотоносные полости результатом действия воды и верил, что последняя из них скоро будет открыта.


Вскоре после моего приезда и трудоустройства Хуан Ромеро пришел на шахту Нортон. Один из большого стада неопрятных мексиканцев, привлеченных сюда из соседней страны, он поначалу привлекал к себе внимание только из-за своих черт; которые, хотя и явно принадлежали к типу краснокожих индейцев, все же были примечательны своим светлым цветом кожи и утонченным телосложением, будучи совершенно непохожими на среднестатистического “Смазчика" или пиута данной местности. Любопытно, что, хотя он так сильно отличался от массы испаноязычных и племенных индейцев, Ромеро не производил ни малейшего впечатления представителя белой крови. Это был не кастильский конкистадор или американский первопроходец, а древний и благородный ацтек, которого воображение призывало увидеть, когда молчаливый пеон вставал ранним утром и зачарованно смотрел на солнце, поднимающееся над восточными холмами, тем временем протягивая руки к светилу, как будто выполняя какой-то обряд, природу которого он сам не понимал. Но, за исключением его лица, Ромеро никоим образом не наводил на мысль о благородстве. Невежественный и грязный, он чувствовал себя как дома среди другие мексиканцы с коричневой кожей; пришедшие (так мне потом сказали) из самых низших слоев общества. Его нашли ребенком в грубой горной хижине, единственным выжившим после эпидемии, которая смертоносно пронеслась мимо. Рядом с хижиной, рядом с довольно необычной расщелиной в скале, лежали два скелета, недавно обглоданные стервятниками и, предположительно, являющиеся единственными останками его родителей. Никто не помнил, кто они такие, и вскоре они были забыты многими. Действительно, разрушение глинобитной хижины и закрытие расщелины в скале последующей лавиной помогли стереть из памяти даже сцену. Воспитанный мексиканским скотокрадом, который дал ему его имя, Хуан мало отличался от своих собратьев.


Привязанность, которую Ромеро проявил ко мне, несомненно, началась с причудливого и древнего индийского кольца, которое я носил, когда не был занят активным трудом. О его природе и способе попадания в мое распоряжение я не могу говорить. Это была моя последняя связь с главой жизни, навсегда закрытой, и я высоко ее ценил. Вскоре я заметил, что странноватый мексиканец тоже заинтересовался; он смотрел на это с выражением, которое прогоняло все подозрения в простой алчности. Его древние иероглифы, казалось, пробудили какое-то смутное воспоминание в его неискушенном, но деятельном уме, хотя он, возможно, не видел ничего подобного раньше. В течение нескольких недель после своего прихода Ромеро был для меня как верный слуга; это несмотря на тот факт, что я сам был всего лишь обычным шахтером. Наш разговор был неизбежно ограниченным. Он знал всего несколько слов по-английски, в то время как я обнаружил, что мой оксоновский испанский чем-то сильно отличается от наречия пеонов Новой Испании.


Событие, о котором я собираюсь рассказать, не предвещалось долгими предчувствиями. Хотя человек по имени Ромеро заинтересовал меня, и хотя мое кольцо оказало на него особое влияние, я думаю, что ни один из нас не ожидал того, что должно было последовать, когда прогремел мощный взрыв. Геологические соображения продиктовали расширение шахты непосредственно вниз от самой глубокой части подземной области; и убежденность Суперинтенданта в том, что встретится только твердая порода, привела к установке огромного заряда динамита. Мы с Ромеро не были связаны с этой работой, поэтому наше первое знание об экстраординарных условиях пришло от других. Заряд, возможно, более сильный, чем предполагалось, казалось, сотряс всю гору. Окна в лачугах на склоне снаружи были разбиты ударом, в то время как шахтеры в ближайших проходах были сбиты с ног. Озеро Джуэл, которое находилось над местом действия, вздымалось, как во время бури. При расследовании было замечено, что новая бездна бесконечно зияла ниже места взрыва; бездна настолько чудовищная, что никакая подручная линия не смогла бы ее охватить, ни никакая лампа не осветила бы ее. Сбитые с толку экскаваторы попытались переговорить с управляющим, который приказал доставить в яму большие отрезки веревки, сращивать и опускать без остановки, пока не будет обнаружено дно.


Вскоре после этого бледнолицые рабочие сообщили Суперинтенданту о своей неудаче. Твердо, хотя и с уважением, они выразили свой отказ вновь посетить пропасть или, действительно, продолжать работать в шахте, пока она не будет запечатана. Очевидно, им противостояло нечто, выходящее за рамки их опыта, поскольку, насколько они могли установить, пустота внизу была бесконечной. Суперинтендант не упрекал их. Вместо этого он глубоко задумался и составил множество планов на следующий день. Ночная смена в тот вечер не продолжилась.


В два часа ночи одинокий койот на горе начал уныло выть. Откуда-то из произведений в ответ залаяла собака; то ли на койота, то ли на что—то другое. Вокруг вершин хребта собиралась буря, и облака причудливой формы устрашающе неслись по размытому участку небесного света, который отмечал попытки выпуклой луны просвечивать сквозь многие слои перисто-слоистых испарений. Меня разбудил голос Ромеро, доносившийся с верхней койки; голос взволнованный и напряженный, с каким-то смутным ожиданием, которого я не мог понять:


“¡Madre de Dios!—эль сонидо—это сонидо— ¡oiga Vd! Ло, вы ВД? — Сеньор, ЭТОТ ЗВУК!”


Я слушал, задаваясь вопросом, какой звук он имел в виду. "Койот", "собака", "буря" - все было слышно; последнее название теперь набирало силу, поскольку ветер завывал все более и более неистово. Вспышки молний были видны через окно барака. Я расспрашивал нервного мексиканца, повторяя звуки, которые слышал:


“¿El coyote?—¿el perro?—¿el viento?”


Но Ромеро не ответил. Затем он начал шептать, как в благоговейном страхе:


“El ritmo, сеньор — el ritmo de la tierra — ЭТО БИЕНИЕ ВНИЗУ, В ЗЕМЛЕ!”


И теперь я тоже услышал; услышал и содрогнулся, сам не зная почему. Глубоко-глубоко подо мной был звук — ритм, как и сказал пеон, — который, хотя и был чрезвычайно слабым, все же доминировал даже над собакой, койотом и усиливающейся бурей. Пытаться описать это было бесполезно — ибо это было так, что никакое описание невозможно. Возможно, это было похоже на пульсирование двигателей далеко внизу на большом лайнере, ощущаемое с палубы, но все же оно не было таким механическим; не таким лишенным элемента жизни и сознания. Из всех его качеств меня больше всего впечатлила удаленность от земли. В моей памяти всплыли фрагменты отрывка из Джозефа Глэнвилла, который По цитировал с потрясающим эффектом—


“... необъятность, глубина и непостижимость Его произведений, в которых глубина больше, чем в колодце Демокрита.”


Внезапно Ромеро вскочил со своей койки; остановившись передо мной, чтобы взглянуть на странное кольцо на моей руке, которое странно поблескивало при каждой вспышке молнии, а затем пристально посмотрел в направлении ствола шахты. Я тоже поднялся, и мы оба некоторое время стояли неподвижно, напрягая слух, поскольку сверхъестественный ритм, казалось, все больше и больше приобретал жизненно важное качество. Затем без видимой воли мы начали двигаться к двери, чье дребезжание в порывах ветра содержало утешительный намек на земную реальность. Пение в глубинах — именно таким теперь казался звук — становилось громче и отчетливее; и мы почувствовали, что нас неудержимо тянет наружу, в бурю, а оттуда в зияющую черноту шахты.


Мы не встретили ни одного живого существа, поскольку люди из ночной смены были освобождены от дежурства и, несомненно, находились в поселении Драй Галч, распространяя зловещие слухи на ухо какому-нибудь сонному бармену. Однако из каюты сторожа мерцал маленький квадратик желтого света, похожий на глаз стража. Я смутно задавался вопросом, как ритмичный звук подействовал на сторожа; но Ромеро теперь двигался быстрее, и я последовал за ним, не останавливаясь.


По мере того, как мы спускались по шахте, звук внизу определенно становился сложным. Мне показалось, что это ужасно похоже на своего рода восточную церемонию, с барабанным боем и пением многих голосов. Я, как вам известно, много бывал в Индии. Мы с Ромеро без особых колебаний продвигались через сугробы и спускались по лестницам; всегда к тому, что нас манило, но всегда с жалким беспомощным страхом и нежеланием. Одно время мне казалось, что я сошел с ума — это было тогда, когда, задаваясь вопросом, как освещается наш путь в отсутствие лампы или свечи, я осознал, что древнее кольцо на моем пальце светилось жутким сиянием, рассеивая бледный блеск во влажном, тяжелом воздухе вокруг.


Без предупреждения Ромеро, спустившись по одной из множества грубых лестниц, бросился бежать и оставил меня одного. Какая-то новая и дикая нота в барабанном бое и пении, уловимая, но слабо для меня, подействовала на него поразительным образом; и с диким криком он двинулся вперед, никем не управляемый, во мраке пещеры. Я слышал его повторяющиеся крики перед собой, когда он неуклюже спотыкался на ровных местах и бешено карабкался вниз по шатким лестницам. И как бы я ни был напуган, я все же сохранил достаточно восприятия, чтобы заметить, что его речь, когда она была членораздельной, не была какой-либо известной мне. Грубые, но впечатляющие многосложные слова заменили привычную смесь плохого испанского и еще худшего английского, и из них только часто повторяющийся крик “Уицилопочли” казался наименее знакомым. Позже я определенно поместил это слово в труды великого историка — и содрогнулся, когда у меня возникла ассоциация.


Кульминация той ужасной ночи была сложной, но довольно короткой, начавшись как раз в тот момент, когда я достиг последней пещеры путешествия. Из темноты прямо впереди вырвался последний вопль мексиканца, к которому присоединился такой хор грубых звуков, какого я никогда больше не смог бы услышать и пережить. В тот момент казалось, что все скрытые ужасы и уродства земли стали явными в попытке сокрушить человеческую расу. Одновременно свет от моего кольца погас, и я увидел новый свет, мерцающий из нижнего пространства, но в нескольких ярдах впереди меня. Я добрался до бездны, которая теперь была ярко-красной и которая, очевидно, поглотила несчастного Ромеро. Продвигаясь, я заглянул через край той пропасти, которую не могла постичь ни одна линия, и которая теперь была столпотворением мерцающего пламени и отвратительного шума. Сначала я не увидел ничего, кроме бурлящего пятна света; но затем формы, все бесконечно далекие, начали отделяться от сумятицы, и я увидел — был ли это Хуан Ромеро? — но Боже! Я не смею рассказать вам, что я видел! . . . Какая-то сила с небес, пришедшая мне на помощь, уничтожила оба вида и звуки с таким грохотом, какой можно услышать, когда две вселенные сталкиваются в пространстве. Воцарился хаос, и я познал покой забвения.


Я едва знаю, как продолжать, поскольку речь идет о столь необычных условиях; но я сделаю все, что в моих силах, даже не пытаясь провести различие между реальным и кажущимся. Когда я проснулся, я был в безопасности на своей койке, а в окне был виден красный отблеск зари. На некотором расстоянии на столе лежало безжизненное тело Хуана Ромеро, окруженное группой мужчин, включая лагерного врача. Мужчины обсуждали странную смерть мексиканца, когда он спал; смерть, по-видимому, каким-то образом связанную с ужасной вспышкой молнии, которая ударила в гору и потрясла ее. Прямая причина не была очевидна, и вскрытие не выявило ни одной причины, по которой Ромеро не должен был жить. Обрывки разговоров, вне всякого сомнения, указывали на то, что ни Ромеро, ни я не покидали ночлежку ночью; что ни один из них не бодрствовал во время ужасной бури, которая прошла над Кактусовым хребтом. Этот шторм, по словам людей, отважившихся спуститься в шахту, вызвал обширные обрушения и полностью закрыл глубокую пропасть, которая вызвала столько опасений накануне. Когда я спросил сторожа, какие звуки он слышал перед мощным ударом молнии, он упомянул койота, собаку и рычащий горный ветер — не более того. Я также не сомневаюсь в его словах.


После возобновления работы суперинтендант Артур призвал нескольких особо надежных людей провести несколько расследований вокруг места, где появился залив. Хотя вряд ли они стремились, они подчинились; и было произведено глубокое бурение. Результаты были очень любопытными. Потолок пустоты, каким он был виден, когда он был открыт, никоим образом не был толстым; однако теперь буры исследователей наткнулись на то, что казалось безграничным пространством твердой породы. Не найдя больше ничего, даже золота, Суперинтендант оставил свои попытки; но по его лицу время от времени пробегает озадаченное выражение, когда он сидит, задумавшись, за своим столом.


Любопытна еще одна вещь. Вскоре после пробуждения тем утром после бури я заметил необъяснимое отсутствие у себя на пальце индийского кольца. Я высоко ценил это, но, тем не менее, испытал чувство облегчения от его исчезновения. Если кто-то из моих коллег-шахтеров присвоил его, он, должно быть, был довольно умен в избавлении от своей добычи, потому что, несмотря на рекламу и обыск полиции, кольцо больше никто не видел. Почему-то я сомневаюсь, что это было украдено руками смертных, поскольку многим странным вещам меня научили в Индии.


Мое мнение обо всем моем опыте меняется время от времени. Средь бела дня и в большинство сезонов я склонен думать, что большая часть происходящего - просто сон; но иногда осенью, около двух часов ночи, когда уныло воют ветры и животные, из непостижимых глубин доносится отвратительный намек на ритмичную пульсацию ... и я чувствую, что переход Хуана Ромеро был поистине ужасным.


Вернуться к оглавлению


Белый корабль


(1919)


Я Бэзил Элтон, хранитель маяка Норт-Пойнт, которым до меня владели мои отец и дед. Далеко от берега возвышается серый маяк, над затонувшими скользкими скалами, которые видны во время отлива, но невидимы во время прилива. Мимо этого маяка в течение столетия бороздили семь морей величественные барки. Во времена моего деда их было много; во времена моего отца не так много; а сейчас их так мало, что я иногда чувствую себя странно одиноким, как будто я последний человек на нашей планете.


С далеких берегов пришли те древние аргосцы под белыми парусами; с далеких восточных берегов, где сияют теплые солнца и витают сладкие ароматы в странных садах и веселых храмах. Старые капитаны морей часто приходили к моему дедушке и рассказывали ему об этих вещах, которые, в свою очередь, он рассказывал моему отцу, а мой отец рассказывал мне долгими осенними вечерами, когда с востока устрашающе завывал ветер. И я прочитал больше об этих вещах, и о многом другом, в книгах, которые люди дали мне, когда я был молод и полон удивления.


Но более чудесным, чем знания стариков и знания книг, является тайное знание океана. Синий, зеленый, серый, белый или черный; гладкий, взъерошенный или гористый; этот океан не безмолвен. Всю свою жизнь я смотрел это и слушал это, и я это хорошо знаю. Сначала он рассказывал мне только простые маленькие истории о спокойных пляжах и близлежащих портах, но с годами он становился более дружелюбным и говорил о других вещах; о вещах более странных и более отдаленных в пространстве и во времени. Иногда в сумерках серая дымка горизонта расступается, чтобы дать мне возможность взглянуть на пути за ее пределами; а иногда ночью глубокие воды моря становятся прозрачными и фосфоресцируют, чтобы дать мне возможность взглянуть на пути внизу. И эти проблески были как частыми представлениями о путях, которые были и о путях, которые могли бы быть, так и о путях, которые есть; ибо океан более древний, чем горы, и нагружен воспоминаниями и мечтами Времени.


Белый Корабль обычно приходил с Юга, когда луна была полной и стояла высоко в небесах. С юга он очень плавно и бесшумно скользил бы над морем. И было ли море бурным или спокойным, и был ли ветер благоприятным или встречным, оно всегда скользило плавно и бесшумно, его паруса были далеко, а длинные странные ряды весел ритмично двигались. Однажды ночью я заметил на палубе бородатого мужчину в мантии, и он, казалось, манил меня отправиться к прекрасным неизведанным берегам. Много раз после я видел его при полной луне, и каждый раз он манил меня.


Очень ярко светила луна в ту ночь, когда я ответил на зов, и я вышел через воды к Белому Кораблю по мосту из лунных лучей. Человек, который поманил меня, теперь приветствовал меня на мягком языке, который я, казалось, хорошо знал, и часы были наполнены тихими песнями гребцов, когда мы скользили прочь на таинственный Юг, золотистый от сияния этой полной, мягкой луны.


И когда забрезжил день, розовый и лучезарный, я увидел зеленый берег далеких земель, яркий и прекрасный, и для меня неизвестный. Из моря поднимались величественные зеленые террасы, поросшие деревьями, из-за которых тут и там виднелись сверкающие белые крыши и колоннады странных храмов. Когда мы приблизились к зеленому берегу, бородатый мужчина рассказал мне об этой земле, Земле Зар, где обитают все мечты и мысли о красоте, которые приходят к людям однажды, а затем забываются. И когда я снова посмотрел на террасы, я увидел, что то, что он сказал, было правдой, ибо среди открывшихся передо мной достопримечательностей было много того, что я когда-то видел сквозь туманы за горизонтом и в фосфоресцирующих глубинах океана. Там тоже были формы и фантазии, более великолепные, чем все, что я когда-либо знал; видения молодых поэтов, которые умерли в нужде, прежде чем мир смог узнать о том, что они видели и о чем мечтали. Но мы не ступали на пологие луга Зара, ибо сказано, что тот, кто ступит на них, возможно, никогда больше не вернется на свой родной берег.


Когда Белый корабль тихо отплыл от украшенных храмами террас Зара, мы увидели на далеком горизонте впереди шпили могучего города; и бородатый человек сказал мне: “Это Таларион, Город тысячи чудес, где обитают все те тайны, которые человек тщетно пытался постичь”. И я посмотрел еще раз, с более близкого расстояния, и увидел, что город был больше любого города, который я знал или о котором мечтал раньше. В небо тянулись шпили его храмов, так что ни один человек не мог видеть их вершин; и далеко за горизонтом простирались мрачные, серые стены, за которыми можно было разглядеть лишь несколько крыш, странных и зловещих, но украшенных богатыми фризами и заманчивыми скульптурами. Я страстно желал попасть в этот завораживающий, но отталкивающий город и умолял бородатого мужчину высадить меня на каменном причале у огромных резных ворот Акариэль; но он мягко отклонил мое желание, сказав: “В Таларион, Город тысячи чудес, многие прошли, но никто не вернулся. Там ходят только демоны и безумные существа, которые больше не люди, а улицы белы от непогребенных костей тех, кто видел призрака Латхи, который правит городом ”. Итак, Белый Корабль проплыл мимо стен Талариона и много дней следовал за летящей на юг птицей, чье блестящее оперение соответствовало небу, с которого она появилась.


Затем мы прибыли на приятное побережье, пестревшее цветами всех оттенков, где, насколько хватало глаз, в глубь материка грелись под лучами полуденного солнца прекрасные рощи и лучезарные беседки. Из беседок за пределами нашего поля зрения доносились взрывы песен и обрывки лирической гармонии, перемежаемые слабым смехом, таким восхитительным, что я подгонял гребцов вперед в своем стремлении добраться до места происшествия. И бородатый мужчина не произнес ни слова, но наблюдал за мной, пока мы приближались к усаженному лилиями берегу. Внезапно ветер, подувший с цветущих лугов и покрытых листвой лесов, принес аромат, от которого я задрожал. Ветер крепчал, и воздух наполнился смертоносным, погребальным запахом пораженных чумой городов и непокрытых кладбищ. И когда мы безумно плыли прочь от этого проклятого берега, бородатый мужчина наконец заговорил, сказав: “Это Ксура, Страна Недостижимых удовольствий”.


И снова Белый корабль последовал за небесной птицей по теплым благословенным морям, овеваемым ласкающим, ароматным бризом. День за днем и ночь за ночью мы плыли, и когда была полная луна, мы слушали тихие песни гребцов, сладкие, как в ту далекую ночь, когда мы отплывали от моей далекой родной земли. И вот при лунном свете мы наконец бросили якорь в гавани Сона-Нил, которую охраняют два хрустальных мыса, поднимающихся из моря и сходящихся в великолепной арке. Это Страна фантазий, и мы шли к зеленому берегу по золотому мосту из лунных лучей.


В Стране Сона-Нил нет ни времени, ни пространства, ни страдания, ни смерти; и там я жил много эонов. Зеленые рощи и пастбища, яркие и благоухающие цветы, голубые и мелодичные ручьи, чистые и прохладные фонтаны, величественные и великолепные храмы, замки и города Сона-Нила. Этой земле нет границ, ибо за каждым видом красоты возвышается другой, еще более прекрасный. По сельской местности и среди великолепия городов бродят по своей воле счастливые люди, все из которых одарены незапятнанной грацией и беспримесным счастьем. Целую вечность, что я жил там, я блаженно бродил по садам, где причудливые пагоды выглядывают из-за приятных зарослей кустарника, и где белые дорожки окаймлены нежными цветами. Я взбирался на пологие холмы, с вершин которых я мог видеть чарующие панорамы красоты, с городками-шпилями, расположившимися в зеленых долинах, и золотыми куполами гигантских городов, сверкающими на бесконечно далеком горизонте. И я рассматривал при лунном свете сверкающее море, хрустальные мысы и тихую гавань, где стоял на якоре Белый корабль.


Однажды ночью на фоне полной луны в незапамятный год Тарпа я увидел очертания манящей формы небесной птицы и почувствовал первые признаки беспокойства. Затем я поговорил с бородатым мужчиной и рассказал ему о моем новом стремлении отправиться в далекую Катурию, которую не видел ни один человек, но которая, как все верят, лежит за базальтовыми столбами Запада. Это Земля Надежды, и в ней сияют совершенные идеалы всего, что мы знаем в других местах; или, по крайней мере, так говорят люди. Но бородатый человек сказал мне: “Остерегайся тех опасных морей, в которых, как говорят люди, лежит Катурия. В Сона-Ниле нет ни боли, ни смерти, но кто может сказать, что лежит за базальтовыми столбами Запада?” Невзирая ни на что, в следующее полнолуние я сел на Белый корабль и вместе с бородатым мужчиной неохотно покинул счастливую гавань в неизведанные моря.


И прежде летала небесная птица и вела нас к базальтовым столбам Запада, но на этот раз гребцы не пели нежных песен под полной луной. В своем воображении я часто представлял неизвестную Страну Катурию с ее великолепными рощами и дворцами и задавался вопросом, какие новые наслаждения там меня ожидают. “Катурия, “ говорил я себе, - это обитель богов и земля бесчисленных золотых городов. Его леса из алоэ и сандалового дерева, такие же, как благоухающие рощи Каморина, а среди деревьев порхают веселые птицы с нежным пением. На зеленых и цветущих горах Катурии стоят храмы из розового мрамора, украшенные резьбой и росписью, с прохладными серебряными фонтанами во внутренних дворах, где с восхитительной музыкой журчат ароматные воды, вытекающие из рожденной в гроте реки Нарг. И города Катурии окружены золотыми стенами, и их мостовые тоже из золота. В садах этих городов растут диковинные орхидеи и благоухающие озера, дно которых сделано из коралла и янтаря. Ночью улицы и сады освещаются веселыми фонарями, сделанными из трехцветного панциря черепахи, и здесь звучат мягкие ноты певца и лютниста. И все дома в городах Катурии - это дворцы, каждый из которых построен над благоухающим каналом, несущим воды священного Нарга. Дома сделаны из мрамора и порфира, а крыши покрыты сверкающим золотом, которое отражает лучи солнца и усиливает великолепие городов, когда блаженные боги взирают на них с далеких вершин. Прекраснее всего дворец великого монарха Дориба, которого одни называют полубогом, а другие - богом. Высок дворец Дориб, и много башенок из мрамора на его стенах. В его широких залах собирается множество людей, и здесь висят трофеи веков. А крыша из чистого золота, установлена на высоких колоннах из рубина и лазури и украшена такими резными фигурами богов и героев, что тому, кто смотрит на эти высоты, кажется, что он смотрит на живой Олимп. А пол дворца сделан из стекла, под которым текут искусно подсвеченные воды Нарга, пестрящие безвкусной рыбой, не известной за пределами прекрасной Катурии ”.


Так бы я говорил сам с собой о Катурии, но бородатый человек всегда предупреждал бы меня вернуться к счастливым берегам Сона-Нил; ибо Сона-Нил известен людям, в то время как никто никогда не видел Катурию.


И на тридцать первый день, когда мы последовали за птицей, мы увидели базальтовые столпы Запада. Они были окутаны туманом, так что ни один человек не мог заглянуть за них или увидеть их вершины, которые, как говорят некоторые, действительно достигают даже небес. И бородатый мужчина снова умолял меня повернуть назад, но я не внял ему; ибо из туманов за базальтовых колонн, как мне показалось, доносились звуки певца и лютниста; слаще, чем самые сладкие песни Сона-Нила, и звучали мои собственные восхваления; восхваления меня, который путешествовал далеко под полной луной и жил в Стране Фантазий.


Итак, под звуки мелодии Белый корабль поплыл в туман между базальтовыми столбами Запада. И когда музыка смолкла и туман рассеялся, мы увидели не Землю Катурии, а стремительно несущееся, не знающее сопротивления море, по которому нашу беспомощную барку несло к какой-то неведомой цели. Вскоре до наших ушей донесся отдаленный грохот падающих вод, и нашим глазам предстали на далеком горизонте впереди титанические брызги чудовищного водопада, в котором мировые океаны низвергаются в бездонное ничто. Тогда бородатый мужчина сказал мне со слезами на щеках: “Мы отвергли прекрасную Землю Сона-Нил, которую, возможно, никогда больше не увидим. Боги более могущественны, чем люди, и они победили ”. И я закрыл глаза перед катастрофой, которая, как я знал, должна была произойти, закрывая вид небесной птицы, которая хлопала своими насмешливыми голубыми крыльями над краем потока.


Из этого грохота пришла тьма, и я услышал вопли людей и существ, которые не были людьми. С Востока поднялись бурные ветры и охладили меня, когда я скорчился на влажной каменной плите, которая поднялась у меня под ногами. Затем, когда я услышал еще один грохот, я открыл глаза и увидел себя на платформе того маяка, откуда я отплыл так много эонов назад. В темноте внизу вырисовывались огромные размытые очертания судна, разбившегося о жестокие скалы, и когда я окинул взглядом пустыню, я увидел, что свет погас впервые с тех пор, как мой дед взял на себя заботу о нем.


И в более поздние ночные часы, когда я вошел в башню, я увидел на стене календарь, который все еще оставался таким, каким я оставил его в тот час, когда я отплыл. С рассветом я спустился с башни и поискал обломки на скалах, но то, что я нашел, было всего лишь этим: странная мертвая птица, чей оттенок был подобен лазурному небу, и один разбитый лонжерон, белизна которого была больше, чем у вершин волн или горного снега.


И с тех пор океан больше не открывал мне своих секретов; и хотя с тех пор много раз полная луна сияла высоко в небесах, Белый Корабль с Юга больше не приходил.


Вернуться к оглавлению


Гибель, которая пришла к Сарнатху


(1919)


В земле Мнар есть огромное спокойное озеро, которое не питается ручьем и из которого не вытекает ни один ручей. Десять тысяч лет назад на его берегу стоял могущественный город Сарнатх, но Сарнатха там больше нет.


Рассказывается, что в незапамятные времена, когда мир был молод, еще до того, как люди Сарната пришли в землю Мнар, у озера стоял другой город; город Иб из серого камня, который был стар, как само озеро, и населен существами, на которых было неприятно смотреть. Очень странными и уродливыми были эти существа, как, впрочем, и большинство существ в мире, который еще находится в зачаточном состоянии и грубо скроен. На кирпичных цилиндрах Кадатерона написано, что существа Иб были такого же зеленого цвета, как озеро и туманы, которые поднимаются над ним; что у них были выпученные глаза, надутые, дряблые губы, и любопытные уши, и были без голоса. Также написано, что однажды ночью они спустились с луны в тумане; они и огромное тихое озеро и город из серого камня Ib. Как бы то ни было, несомненно, что они поклонялись каменному идолу цвета морской волны, высеченному по подобию Бокруга, огромной водяной ящерицы; перед которым они ужасно танцевали, когда луна была в зените. И в папирусе Иларнека написано, что однажды они обнаружили огонь и впоследствии разжигали его во многих церемониальных случаях. Но об этих существах написано не так много, потому что они жили в очень древние времена, а человек молод и мало знает об очень древних живых существах.


Спустя много эонов в землю Мнар пришли люди; темный народ пастухов со своими пушистыми стадами, которые построили Траа, Иларнек и Кадатерон на извилистой реке Ай. И некоторые племена, более выносливые, чем остальные, продвинулись к границе озера и построили Сарнатх в месте, где в земле были найдены драгоценные металлы.


Недалеко от серого города Иб кочующие племена заложили первые камни Сарната, и существам Иб они очень удивлялись. Но к их изумлению примешивалась ненависть, ибо они считали неприемлемым, чтобы существа такого облика разгуливали по миру людей в сумерках. Не понравились им и странные скульптуры на серых монолитах Иб, ибо эти скульптуры были ужасны своей глубокой древностью. Почему существа и скульптуры задержались в мире так поздно, даже до прихода людей, никто не может сказать; разве что потому, что земля Мнар очень тихая и удалена от большинства других земель как наяву, так и во сне.


По мере того, как люди Сарната видели все больше существ Иб, их ненависть росла, и это было не меньше оттого, что они находили этих существ слабыми и мягкими, как желе, при прикосновении камней, копий и стрел. Итак, однажды молодые воины, пращники, копейщики и лучники, выступили против Иба и убили всех его обитателей, сталкивая странные тела в озеро длинными копьями, потому что они не хотели к ним прикасаться. И поскольку им не понравились серые скульптурные монолиты Иб, они бросили их также в озеро; удивляясь величию труда, каким образом камни были привезены издалека, как это должно было быть, поскольку во всей стране Мнар или в прилегающих землях нет ничего подобного им.


Таким образом, от очень древнего города Иб не сохранилось ничего, кроме каменного идола цвета морской волны, высеченного по подобию Бокруга, водяной ящерицы. Это молодые воины взяли с собой в Сарнатх как символ победы над старыми богами и существами Иб и знак лидерства в Мнаре. Но в ночь после того, как он был установлен в храме, должно быть, произошла ужасная вещь, потому что над озером были видны странные огни, а утром люди обнаружили, что идол исчез, а верховный жрец Таран-Иш лежит мертвый, словно от какого-то невыразимого страха. И перед смертью Таран-Иш нацарапал на алтаре из хризолита грубыми дрожащими штрихами знак РОКА.


После Таран-Иша в Сарнатхе было много верховных жрецов, но каменный идол цвета морской волны так и не был найден. И много веков приходило и уходило, в течение которых Сарнатх чрезвычайно процветал, так что только священники и старые женщины помнили, что Таран-Иш нацарапал на алтаре из хризолита. Между Сарнатом и городом Иларнек возник караванный путь, и драгоценные металлы с земли обменивались на другие металлы, редкие ткани и драгоценности, книги и инструменты для ремесленников и все предметы роскоши, которые известны людям, живущим вдоль извилистой реки Ай и за ее пределами. Итак, Сарнатх стал могущественным, образованным и красивым, и послал победоносные армии, чтобы покорить соседние города; и со временем на троне в Сарнатхе воссели короли всей земли Мнар и многих прилегающих земель.


Чудом света и гордостью всего человечества был Сарнатх великолепный. Из полированного мрамора, добытого в пустынных карьерах, были сделаны его стены высотой в 300 локтей и шириной в 75, чтобы колесницы могли проезжать друг мимо друга, когда люди везут их по вершине. Они тянулись на целых 500 стадиев, будучи открытыми только со стороны озера; где зеленая каменная стена сдерживала волны, которые странным образом вздымались раз в год на фестивале уничтожения Иб. В Сарнатхе было пятьдесят улиц от озера до ворот караванов, и еще пятьдесят пересекали их. С они были вымощены ониксом, за исключением тех, по которым ступали лошади, верблюды и слоны, которые были вымощены гранитом. А ворот Сарната было столько же, сколько выходящих на сушу концов улиц, все из бронзы, и по бокам от них стояли фигуры львов и слонов, вырезанные из какого-то камня, больше не известного людям. Дома Сарната были из глазурованного кирпича и халцедона, у каждого был свой огороженный сад и кристальное озеро. Они были построены со странным искусством, ибо ни в одном другом городе не было домов, подобных им; и путешественники из Траа, Иларнека и Кадатерона восхищались сияющими куполами, которыми они были увенчаны.


Но еще более чудесными были дворцы, храмы и сады, созданные старым королем Зоккаром. Там было много дворцов, наименьший из которых был могущественнее любого во Траа, Иларнеке или Кадатероне. Они были так высоки, что человек, находящийся внутри, мог иногда воображать себя только под небом; однако при освещении факелами, обмакнутыми в дотурское масло, на их стенах появлялись огромные картины с изображением королей и армий, великолепие которых одновременно вдохновляло и ошеломляло смотрящего. Многие были колоннами дворцов, все из тонированного мрамора, и на них были вырезаны узоры непревзойденной красоты. И в большинстве дворцов полы были выложены мозаикой из берилла, ляпис-лазури, сардоникса, карбункула и других отборных материалов, расположенных так, что созерцателю могло показаться, что он идет по клумбам с редчайшими цветами. И там также были фонтаны, которые изливали ароматную воду приятными струями, устроенными с хитрым искусством. Затмевал все остальные дворец королей Мнара и прилегающих земель. На паре золотых крадущихся львов покоился трон, на много ступеней возвышающийся над сверкающим полом. И он был сделан из цельного куска слоновой кости, хотя не живет человека, который знает, откуда мог взяться такой огромный кусок. В том дворце было также много галерей и много амфитеатров, где львы, люди и слоны сражались на потеху королям. Иногда амфитеатры заливались водой, доставляемой из озера по мощным акведукам, и тогда разыгрывались волнующие морские бои или схватки между пловцами и смертоносными морскими тварями.


Величественными и удивительными были семнадцать башнеобразных храмов Сарната, построенных из яркого разноцветного камня, не известного нигде. Высотой в добрую тысячу локтей возвышался самый большой из них, где первосвященники обитали с великолепием, едва ли меньшим, чем у царей. На земле были залы, столь же обширные и великолепные, как и во дворцах; где собирались толпы для поклонения Зо-Калару, Тамашу и Лобону, главным богам Сарната, чьи окутанные благовониями святилища были подобны тронам монархов. Не так, как эйконы других богов, были у Зо-Калар, Тамаш и Лобон, ибо они были так близки к жизни, что можно было бы поклясться, что сами грациозные бородатые боги восседают на тронах из слоновой кости. А вверх по бесконечным ступеням из сияющего циркона поднималась башня-палата, откуда верховные жрецы смотрели на город, равнины и озеро днем; и на загадочную луну, и значимые звезды, и планеты, и их отражения в озере ночью. Здесь был совершен очень секретный и древний обряд отвращения к Бокругу, водяному ящеру, и здесь покоился алтарь из хризолита, на котором были нацарапаны каракули Тарена-Иша.


Такими же чудесными были сады, созданные старым королем Зоккаром. В центре Сарнатха они лежали, занимая огромное пространство и окруженные высокой стеной. И они были увенчаны могучим стеклянным куполом, сквозь который светили солнце и луна, звезды и планеты, когда было ясно, и с которого свисали яркие изображения солнца и луны, звезд и планет, когда было неясно. Летом сады охлаждались свежим пахучим бризом, искусно раздуваемым вентиляторами, а зимой они обогревались скрытыми кострами, так что в этих садах всегда была весна. Там бежали маленькие ручейки по яркой гальке, разделяя зеленые лужайки и сады многих оттенков, и через них было перекинуто множество мостов. Много было водопадов в их русле, и много было покрытых лилиями озер, в которые они расширялись. Над ручьями и озерами парили белые лебеди, в то время как пение редких птиц сливалось с мелодией вод. Упорядоченными террасами поднимались зеленые берега, украшенные тут и там беседками из виноградных лоз и сладких цветов, сиденьями и скамьями из мрамора и порфира. И там было много маленьких святилищ и храмов, где можно было отдохнуть или помолиться маленьким богам.


Каждый год в Сарнатхе отмечался праздник уничтожения Иб, во время которого было много вина, песен, танцев и веселья всякого рода. Тогда великие почести были возданы теням тех, кто уничтожил странных древних существ, и память об этих существах и их старших богах была высмеяна танцовщицами и лютанистами, увенчанными розами из садов Зоккара. И короли смотрели на озеро и проклинали кости мертвых, которые лежали под ним. Поначалу первосвященникам не нравились эти празднества, ибо они снизошли среди них странные истории о том, как исчез эйкон цвета морской волны, и как Таран-Иш умер от страха и оставил предупреждение. И они сказали, что со своей высокой башни они иногда видели огни под водами озера. Но прошло много лет без бедствий, даже священники смеялись, проклинали и присоединялись к оргиям пирующих. Действительно, разве они сами, в своей высокой башне, не совершали часто очень древний и тайный обряд в знак отвращения к Бокругу, водяной ящерице? И тысяча лет богатства и восторга прошла над Сарнатом, чудом света и гордостью всего человечества.


Невообразимо великолепным был праздник тысячного года уничтожения Иб. В течение десятилетия об этом говорили в стране Мнар, и когда это приблизилось, в Сарнатх на лошадях, верблюдах и слонах прибыли люди из Траа, Иларнека и Кадатерона, и всех городов Мнара и земель за его пределами. Перед мраморными стенами в назначенную ночь были разбиты шатры принцев и палатки путешественников, и весь берег огласился песнями счастливых гуляк. В его банкетном зале возлежал Наргис-Хей, король, опьяненный древними вино из хранилищ покоренного Пната в окружении пирующей знати и спешащих рабов. На том пиру было съедено много странных деликатесов: павлины с островов Нариэль в Срединном океане, молодые козлята с далеких холмов Имплана, пяток верблюдов из пустыни Бназик, орехи и специи из сидатрийских рощ и жемчуг из омываемого волнами Мтала, растворенный в уксусе Траа. Соусов было неисчислимое множество, приготовленных тончайшими поварами во всем Мнаре и подходящих ко вкусу любого застолья. Но самым ценным из всех яств были огромные рыбы из озера, каждая огромного размера, которые подавались на золотых блюдах, украшенных рубинами и бриллиантами.


Пока король и его вельможи пировали во дворце и рассматривали коронное блюдо, ожидавшее их на золотых блюдах, другие пировали в другом месте. В башне великого храма священники устраивали пирушки, а в павильонах за стенами веселились принцы соседних земель. И именно верховный жрец Гнай-Ках первым увидел тени, которые спускались с луны в озеро, и отвратительные зеленые туманы, которые поднимались с озера, чтобы встретиться с луной и окутать зловещей дымкой башни и купола обреченного Сарната. После этого те, кто был в башнях и за стенами, увидели странные огни на воде и увидели, что серая скала Акурион, которая обычно возвышалась высоко над ней у берега, была почти погружена. И страх рос смутно, но быстро, так что принцы Иларнека и дальнего Рокола сняли и сложили свои палатки и павильоны и отправились к реке Ай, хотя они едва ли знали причину своего ухода.


Затем, ближе к полуночи, все бронзовые ворота Сарната распахнулись и выпустили наружу обезумевшую толпу, от которой почернела равнина, так что все приезжие принцы и путешественники в испуге разбежались. Ибо на лицах этой толпы было написано безумие, рожденное невыносимым ужасом, а на их языках звучали слова столь ужасные, что ни один слушатель не остановился для доказательства. Люди, чьи глаза были дикими от страха, громко кричали при виде зрелища в королевском банкетном зале, где через окна были видны уже не фигуры Наргис-Хея, его знати и рабов, но орда неописуемых зеленых безгласных существ с выпученными глазами, надутыми, дряблыми губами и любопытными ушами; существа, которые ужасно танцевали, держа в лапах золотые блюда, украшенные рубинами и бриллиантами, в которых горели неестественные языки пламени. И принцы и путешественники, когда они бежали из обреченного города Сарнатх на лошадях, верблюдах и слонах, снова посмотрели на озеро, порождающее туман, и увидели, что серая скала Акурион полностью затоплена.


По всей земле Мнар и прилегающим землям распространились рассказы о тех, кто бежал из Сарната, и караваны больше не искали этот проклятый город и его драгоценные металлы. Прошло много времени, прежде чем какой-либо путешественник отправился туда, и даже тогда только храбрые и предприимчивые молодые люди из далекой Фалоны осмеливались отправиться в путешествие; предприимчивые молодые люди со светлыми волосами и голубыми глазами, которые не являются родственниками мужчин Мнара. Эти люди действительно отправились к озеру, чтобы посмотреть на Сарнатх; но хотя они обнаружили само обширное тихое озеро и серую скалу Акурион, которая возвышается над ним недалеко от берега, они не увидели чуда мира и гордости всего человечества. Там, где когда-то возвышались стены в 300 локтей и башни еще выше, теперь простирался только болотистый берег, и там, где когда-то жили пятьдесят миллионов человек, теперь ползали только отвратительные зеленые водяные ящерицы. Не осталось даже рудников с драгоценным металлом, ибо ГИБЕЛЬ пришла в Сарнатх.


Но наполовину погребенный в камышах, был замечен любопытный зеленый каменный идол; чрезвычайно древний идол, покрытый морскими водорослями и высеченный по подобию Бокруга, большой водяной ящерицы. Этому идолу, хранившемуся в высоком храме в Иларнеке, впоследствии поклонялись под луной в виде гиббоса по всей земле Мнар.


Вернуться к оглавлению


Заявление Рэндольфа Картера


(1920)


Я повторяю вам, джентльмены, что ваше расследование бесплодно. Задержите меня здесь навсегда, если хотите; заключите в тюрьму или казните меня, если вам нужна жертва, чтобы умилостивить иллюзию, которую вы называете справедливостью; но я не могу сказать больше, чем я уже сказал. Все, что я могу вспомнить, я рассказал с совершенной откровенностью. Ничто не было искажено или скрыто, и если что-то остается неясным, то это только из—за темного облака, которое накрыло мой разум, - этого облака и туманной природы ужасов, которые навлекли его на меня.


И снова я говорю, я не знаю, что стало с Харли Уорреном; хотя я думаю — почти надеюсь, — что он пребывает в мирном забвении, если где-нибудь есть нечто столь благословенное. Это правда, что я в течение пяти лет был его ближайшим другом и частичным участником его ужасных исследований неизвестного. Я не буду отрицать, хотя моя память неуверенна и нечетка, что этот ваш свидетель, возможно, видел нас вместе, как он говорит, на Гейнсвилл пайк, идущими в сторону Биг-Сайпресс-Болота, в половине двенадцатого той ужасной ночью. Что у нас были электрические фонарики, лопаты и любопытный моток проволоки с прикрепленными инструменты, я даже готов подтвердить; ибо все эти вещи сыграли свою роль в единственной отвратительной сцене, которая осталась выжженной в моих потрясенных воспоминаниях. Но о том, что последовало, и о причине, по которой я был найден одиноким и ошеломленным на краю болота на следующее утро, я должен настаивать, что я ничего не знаю, кроме того, что я рассказывал вам снова и снова. Вы говорите мне, что на болоте или рядом с ним нет ничего, что могло бы послужить декорацией для этого ужасного эпизода. Я отвечаю, что я ничего не знаю, кроме того, что я видел. Возможно, это было видение или кошмар — я горячо надеюсь, что это было видение или кошмар, — но это все, что сохранилось в моем сознании о том, что произошло в те шокирующие часы после того, как мы покинули поле зрения людей. И почему Харли Уоррен не вернулся, может сказать только он или его тень — или какая—то безымянная вещь, которую я не могу описать.


Как я уже говорил ранее, странные исследования Харли Уоррена были мне хорошо известны и в какой-то степени разделялись мной. Из его обширной коллекции странных, редких книг на запретные темы я прочитал все, что написано на языках, которыми я владею; но их немного по сравнению с теми, что написаны на языках, которых я не понимаю. Большинство, я полагаю, на арабском; и вдохновленная дьяволом книга, которая положила конец — книга, которую он носил в кармане за пределами мира, — была написана персонажами, подобных которым я нигде не видел. Уоррен никогда бы не сказал мне, что именно было в этой книге. Что касается природы наших занятий — должен ли я еще раз сказать, что я больше не сохраняю полного понимания? Мне кажется довольно милостивым, что я этого не делаю, потому что это были ужасные исследования, которыми я занимался скорее из-за невольного увлечения, чем из-за действительной склонности. Уоррен всегда доминировал надо мной, и иногда я боялся его. Я помню, как меня передернуло от выражения его лица в ночь перед ужасным происшествием, когда он так беспрестанно говорил о своей теории, почему некоторые трупы никогда не разлагаются, а остаются твердыми и жирными в своих могилах на тысячу лет. Но я не боюсь его сейчас, поскольку подозреваю, что он познал ужасы, о которых я не имею представления. Теперь я боюсь за него.


Еще раз я говорю, что у меня нет четкого представления о нашей цели в ту ночь. Конечно, это имело большое отношение к чему-то в книге, которую Уоррен носил с собой — к той древней книге, написанной неразборчивыми буквами, которая пришла к нему из Индии месяц назад, — но, клянусь, я не знаю, что именно мы ожидали найти. Ваш свидетель говорит, что видел нас в половине двенадцатого на Гейнсвилл Пайк, направлявшихся к Биг-Сайпресс-болоту. Возможно, это правда, но у меня нет четких воспоминаний об этом. Картина, запечатлевшаяся в моей душе, изображает только одну сцену, и час , должно быть, был далеко за полночь; ибо убывающий полумесяц стоял высоко в туманных небесах.


Это место было древним кладбищем; настолько древним, что я затрепетал при виде многочисленных признаков незапамятных лет. Это было в глубокой, сырой лощине, заросшей вонючей травой, мхом и странными ползучими сорняками и наполненной смутным зловонием, которое мое праздное воображение нелепо ассоциировало с гниющим камнем. Со всех сторон были видны признаки запущенности и ветхости, и меня, казалось, преследовала мысль, что мы с Уорреном были первыми живыми существами, вторгшимися в смертельную тишину веков. Над краем долины сквозь зловонные испарения проглядывал бледный, убывающий полумесяц казалось, что он исходит из неслыханных катакомб, и по его слабым, колеблющимся лучам я мог различить отталкивающее множество старинных плит, урн, кенотафов и фасадов мавзолеев; все осыпающееся, поросшее мхом и пропитанное влагой, частично скрытое буйством нездоровой растительности. Мое первое яркое впечатление от моего собственного присутствия в этом ужасном некрополе касается того, как мы с Уорреном остановились перед неким полуразрушенным склепом и сбросили с себя какую-то ношу, которую, казалось, мы несли. Теперь я заметил, что у меня был с собой электрический фонарь и две лопаты, в то время как мой спутник был снабжен таким же фонарем и портативным телефоном. Не было произнесено ни слова, поскольку место и задача, казалось, были нам известны; и без промедления мы схватили наши лопаты и начали убирать траву, сорняки и занесенную землей плоскую архаичную могилу. Обнажив всю поверхность, которая состояла из трех огромных гранитных плит, мы отошли на некоторое расстояние, чтобы осмотреть место захоронения; и Уоррен, казалось, произвел какие-то мысленные вычисления. Затем он вернулся к гробнице и используя свою лопату в качестве рычага, попытался приподнять плиту, лежащую ближе всего к каменным руинам, которые, возможно, в свое время были памятником. Ему это не удалось, и он жестом попросил меня прийти к нему на помощь. Наконец, наша совместная сила расшатала камень, который мы подняли и отклонили в сторону.


При снятии плиты открылось черное отверстие, из которого хлынул поток миазматических газов, настолько тошнотворных, что мы в ужасе отшатнулись. Однако через некоторое время мы снова приблизились к яме и обнаружили, что выдохи не такие невыносимые. Наши фонари осветили верхнюю часть пролета каменных ступеней, пропитанных каким-то отвратительным ихором внутренней земли и окаймленных влажными стенами, покрытыми коркой селитры. И теперь впервые моя память фиксирует словесный дискурс, Уоррен пространно обращается ко мне своим мягким тенором; голосом, на удивление невозмутимым из-за нашего устрашающего окружения.


“Мне жаль, что приходится просить вас оставаться на поверхности, ” сказал он, “ но было бы преступлением позволить кому-либо с вашими слабыми нервами спуститься туда. Вы не можете представить, даже исходя из того, что вы прочитали, и из того, что я вам рассказал, то, что мне придется увидеть и сделать. Это дьявольская работа, Картер, и я сомневаюсь, что какой-либо человек без железной чувствительности смог бы когда-либо довести ее до конца и выйти живым и здравомыслящим. Я не хочу вас обидеть, и, видит бог, я был бы рад, если бы вы были со мной; но ответственность в определенном смысле лежит на мне, и я не мог бы тащить такой комок нервов, как вы , до вероятной смерти или безумия. Говорю вам, вы не можете себе представить, на что это похоже на самом деле! Но я обещаю информировать вас по телефону о каждом шаге — вы видите, у меня здесь достаточно проводов, чтобы дотянуться до центра земли и обратно!”


Я все еще слышу в памяти эти холодно произнесенные слова; и я все еще помню свои возражения. Казалось, я отчаянно стремился сопроводить моего друга в эти могильные глубины, но он оказался непреклонно упрямым. Одно время он угрожал отказаться от экспедиции, если я буду продолжать настаивать; угроза, которая оказалась эффективной, поскольку он один владел ключом к делу. Все это я все еще помню, хотя я больше не знаю, какого рода вещь мы искали. После того, как он заручился моим неохотным согласием на его проект, Уоррен взял моток проволоки и настроил инструменты. По его кивку я взял одну из последних и сел на старое, выцветшее надгробие рядом с недавно открытым отверстием. Затем он пожал мне руку, взвалил на плечо моток проволоки и исчез в этом неописуемом склепе. На мгновение я удержал в поле зрения свет его фонаря и услышал шорох проволоки, когда он укладывал ее после себя; но свечение вскоре резко исчезло, как будто на каменной лестнице был поворот, и звук почти так же быстро затих. Я был одинок, но связан с неизведанными глубинами теми волшебными нитями, изолированная поверхность которых зеленела под бьющимися лучами убывающего полумесяца.


В одинокой тишине этого седого и пустынного города мертвых мой разум создавал самые ужасные фантазии и иллюзии; и гротескные святилища и монолиты, казалось, обрели отвратительную индивидуальность — полуразумие. Казалось, что аморфные тени скрываются в темных уголках заросшей сорняками лощины и мелькают, как в какой-то богохульной церемониальной процессии, мимо порталов полуразрушенных гробниц на склоне холма; тени, которые не мог отбрасывать этот бледный, пристально смотрящий полумесяц. Я постоянно сверялся со своими часами при свете я выключил свой электрический фонарь и с лихорадочной тревогой вслушивался в телефонную трубку; но больше четверти часа ничего не слышал. Затем из инструмента донесся слабый щелчок, и я позвал своего друга напряженным голосом. Как бы я ни был встревожен, я, тем не менее, оказался неподготовленным к словам, которые прозвучали из этого сверхъестественного хранилища с акцентом более встревоженным и дрожащим, чем все, что я слышал раньше от Харли Уоррена. Тот, кто так спокойно покинул меня некоторое время назад, теперь позвал снизу дрожащим шепотом, более зловещим, чем самый громкий вопль:


“Боже! Если бы вы могли видеть то, что вижу я!”


Я не мог ответить. Потеряв дар речи, я мог только ждать. Затем снова раздались неистовые звуки:


“Картер, это ужасно — чудовищно —невероятно!”


На этот раз мой голос меня не подвел, и я излил в передатчик поток взволнованных вопросов. В ужасе я продолжал повторять: “Уоррен, что это? Что это?”


Снова раздался голос моего друга, все еще хриплый от страха, и теперь, очевидно, с оттенком отчаяния:


“Я не могу сказать тебе, Картер! Это слишком далеко за пределами мысли — я не осмеливаюсь сказать вам — ни один человек не мог знать этого и жить — Великий Боже! Я никогда не мечтал об ЭТОМ!” Снова тишина, если не считать моего теперь уже бессвязного потока содрогающихся вопросов. Затем голос Уоррена, в котором слышался еще более дикий ужас:


“Картер! ради любви к Богу, поставь плиту на место и выберись из этого, если сможешь! Быстрее!—оставь все остальное и выбирайся наружу — это твой единственный шанс! Делай, как я говорю, и не проси меня объяснять!”


Я слышал, но смог только повторить свои безумные вопросы. Вокруг меня были могилы, тьма и тени; подо мной таилась какая-то опасность, недоступная человеческому воображению. Но мой друг был в большей опасности, чем я, и сквозь свой страх я почувствовал смутное негодование из-за того, что он счел меня способным бросить его при таких обстоятельствах. Еще щелчок, и после паузы жалобный крик Уоррена:


“Проваливай! Ради Бога, поставь плиту на место и проваливай, Картер!”


Что-то в мальчишеском сленге моего явно пораженного товарища высвободило мои способности. Я сформировал и прокричал решение: “Уоррен, соберись! Я спускаюсь!” Но при этом предложении тон моего аудитора изменился до крика полного отчаяния:


“Не надо! Ты не можешь понять! Слишком поздно — и по моей собственной вине. Верни плиту на место и беги — больше ни ты, ни кто-либо другой сейчас ничего не может сделать!”Тон снова изменился, на этот раз приобретя более мягкий оттенок, как безнадежное смирение. И все же это оставалось напряженным из-за беспокойства за меня.


“Скорее, пока не стало слишком поздно!” Я пытался не обращать на него внимания; пытался прорваться сквозь паралич, сковавший меня, и выполнить свою клятву броситься ему на помощь. Но его следующий шепот застал меня все еще скованным цепями абсолютного ужаса.


“Картер—поторопись! Это бесполезно — ты должен уйти — лучше один, чем двое — плита... ” Пауза, еще щелчки, затем слабый голос Уоррена:


“Уже почти все кончено — не усложняй — прикрой эти проклятые ступеньки и беги, спасая свою жизнь — ты теряешь время — Пока, Картер — я тебя больше не увижу”. Здесь шепот Уоррена перерос в крик; крик, который постепенно перерос в вопль, полный всего ужаса веков —


“Будь прокляты эти адские твари — легионы — Боже мой! Проваливай! Проваливай! Проваливай!”


После этого наступила тишина. Я не знаю, сколько бесконечных эонов я сидел ошеломленный; шептал, бормотал, звал, кричал в этот телефон. Снова и снова на протяжении этих эонов я шептал и бормотал, звал, кричал и вопил: “Уоррен! Уоррен! Ответь мне — ты здесь?”


И тогда ко мне пришел венец всего ужаса — невероятная, немыслимая, почти не поддающаяся описанию вещь. Я уже говорил, что, казалось, прошли целые эоны после того, как Уоррен выкрикнул свое последнее отчаянное предупреждение, и что только мои собственные крики теперь нарушали отвратительную тишину. Но через некоторое время в трубке послышался новый щелчок, и я напряг слух, чтобы прислушаться. Я снова позвал вниз: “Уоррен, ты там?”, и в ответ услышал то, что навлекло это облако на мой разум. Я не пытаюсь, джентльмены, объяснить это вещь— этот голос — я также не могу рискнуть описать это подробно, поскольку первые слова лишили меня сознания и создали ментальную пустоту, которая длится до момента моего пробуждения в больнице. Должен ли я сказать, что голос был глубоким; пустым; студенистым; отдаленным; неземным; нечеловеческим; бестелесным? Что мне сказать? Это был конец моего опыта, и это конец моей истории. Я слышал это и больше ничего не знал. Услышал это, когда сидел, окаменев, на том неизвестном кладбище в лощине, среди крошащихся камней и падающих могил, вонючей растительности и миазматических испарений. Я хорошо слышал это из самых сокровенных глубин того проклятого открытого склепа, когда наблюдал, как аморфные, некрофагические тени танцуют под проклятой убывающей луной. И вот что там говорилось:


“ТЫ ДУРАК, УОРРЕН МЕРТВ!”


Вернуться к оглавлению


Ужасный старик


(1920)


Это был замысел Анджело Риччи, Джо Чанека и Мануэля Сильвы - вызвать Ужасного Старика. Этот старик живет совсем один в очень древнем доме на Уотер-стрит, недалеко от моря, и считается одновременно чрезвычайно богатым и чрезвычайно немощным; что создает ситуацию, очень привлекательную для людей профессии господ. Риччи, Чанек и Сильва, потому что эта профессия была не менее достойной, чем ограбление.


Жители Кингспорта много чего говорят и думают об Ужасном Старике, что обычно оберегает его от внимания джентльменов вроде мистера Риччи и его коллег, несмотря на почти несомненный факт, что он прячет состояние неопределенной величины где-то в своем затхлом и почтенном жилище. По правде говоря, он очень странный человек, считается, что в свое время был капитаном ост-индских клиперов; такой старый, что никто не может вспомнить, когда он был молодым, и такой неразговорчивый, что немногие знают его настоящее имя. Среди корявых деревьев во дворе своего старого и заброшенного дома он хранит странную коллекцию больших камней, странно сгруппированных и раскрашенных так, что они напоминают идолов в каком-то малоизвестном восточном храме. Эта коллекция отпугивает большинство маленьких мальчиков, которые любят подшучивать над Ужасным Стариком из-за его длинных седых волос и бороды или разбивать маленькие окна его жилища злыми снарядами; но есть и другие вещи, которые пугают старших и более любопытных людей, которые иногда подкрадываются к дому, чтобы заглянуть внутрь через пыльные стекла. Эти люди говорят, что на столе в пустой комнате на первом этаже стоит множество необычных бутылок, в каждой из которых на веревочке маятником подвешен маленький кусочек свинца. И они говорят, что Ужасный Старик разговаривает с этими бутылками, называя их такими именами, как Джек, Лицо со шрамом, Длинный Том, Испанский Джо, Питерс и Мейт Эллис, и что всякий раз, когда он разговаривает с бутылкой, маленький свинцовый маятник внутри производит определенные вибрации, как будто в ответ. Те, кто наблюдал за высоким, худощавым, Ужасным Стариком во время этих своеобразных бесед, не наблюдайте за ним снова. Но Анджело Риччи, Джо Чанек и Мануэль Сильва не были кингспортской крови; они принадлежали к тому новому и разнородному инопланетному роду, который находится за пределами заколдованного круга жизни и традиций Новой Англии, и они видели в Ужасном Старике всего лишь шатающегося, почти беспомощного седобородого человека, который не мог ходить без помощи своей узловатой трости, и чьи тонкие, слабые руки жалобно дрожали. Им действительно было по-своему очень жаль одинокого, непопулярного старика, которого все избегали и на которого лаяли все собаки по-своему. Но бизнес есть бизнес, и для грабителя, чья душа в его профессии, есть соблазн и вызов в очень старом и очень немощном человеке, у которого нет счета в банке, и который оплачивает свои немногочисленные потребности в деревенском магазине испанским золотом и серебром, отчеканенными два столетия назад.


Господа. Риччи, Чанек и Сильва выбрали ночь на 11 апреля для своего звонка. Мистер Риччи и мистер Сильва должны были взять интервью у бедного старого джентльмена, в то время как мистер Чанек ждал их и их предполагаемый металлический груз в крытом автомобиле на Шип-стрит, у ворот в высокой задней стене территории их хозяина. Желание избежать ненужных объяснений в случае неожиданного вторжения полиции подсказало эти планы тихого и ненавязчивого отъезда.


Как и было условлено, трое искателей приключений отправились в путь порознь, чтобы впоследствии предотвратить любые злонамеренные подозрения. Господа. Риччи и Сильва встретились на Уотер-стрит у главных ворот дома старика, и хотя им не понравилось, как луна освещала раскрашенные камни сквозь распускающиеся ветви искривленных деревьев, у них были более важные вещи, о которых нужно было подумать, чем просто праздное суеверие. Они боялись, что это может оказаться неприятной работой - заставить Ужасного Старика болтать о своих запасах золота и серебра, поскольку престарелые морские капитаны особенно упрямы и порочны. Тем не менее, он был очень стар и очень слаб, и там было двое посетителей. Господа. Риччи и Сильва были опытны в искусстве делать нежелающих людей разговорчивыми, и крики слабого и исключительно почтенного человека можно легко заглушить. Итак, они подошли к единственному освещенному окну и услышали, как Ужасный Старик по-детски разговаривает со своими бутылками с маятниками. Затем они надели маски и вежливо постучали в потрепанную непогодой дубовую дверь.


Ожидание показалось мистеру Чанеку очень долгим, когда он беспокойно ерзал в крытом автомобиле у задней калитки дома Ужасного Старика на Шипстрит. Он был более чем обычно мягкосердечен, и ему не понравились отвратительные крики, которые он услышал в древнем доме сразу после часа, назначенного для совершения преступления. Разве он не говорил своим коллегам быть как можно нежнее с жалким старым морским капитаном? Очень нервничая, он смотрел на ту узкую дубовую калитку в высокой каменной стене, увитой плющом. Часто он сверялся со своими часами и удивлялся задержке. Умер ли старик до того, как открыл, где спрятано его сокровище, и стали ли необходимы тщательные поиски? Мистеру Чанеку не нравилось так долго ждать в темноте в таком месте. Затем он почувствовал мягкую поступь или постукивание на дорожке внутри ворот, услышал, как кто-то осторожно возится с ржавой задвижкой, и увидел, как узкая тяжелая дверь открылась внутрь. И в бледном свете единственного тусклого уличного фонаря он напряг зрение, чтобы разглядеть, что его коллеги вынесли из того зловещего дома, который маячил так близко позади. Но когда он посмотрел, он увидел не то, что ожидал; потому что его коллег там вообще не было, а только Ужасный Старик, спокойно опирающийся на свою узловатую трость и отвратительно улыбающийся. Мистер Чанек никогда раньше не замечал цвета глаз этого человека; теперь он увидел, что они желтые.


Мелочи вызывают немалое волнение в маленьких городках, и это причина, по которой жители Кингспорта всю ту весну и лето говорили о трех неопознанных телах, ужасно изрезанных, как множеством сабель, и ужасно искалеченных, как от множества жестоких каблуков ботинок, которые смыло приливом. А некоторые люди даже говорили о таких тривиальных вещах, как брошенный автомобиль, найденный на Шипстрит-стрит, или о некоторых особенно нечеловеческих криках, вероятно, бездомного животного или перелетной птицы, услышанных ночью бодрствующими гражданами. Но к этим досужим деревенским сплетням Ужасный Старик не проявлял никакого интереса вообще. Он был по натуре сдержанным, а когда человек стар и немощен, его сдержанность усиливается вдвойне. Кроме того, столь древний морской капитан, должно быть, был свидетелем множества гораздо более волнующих событий в далекие дни своей незапоминающейся юности.


Вернуться к оглавлению


Дерево


(1920)


“Fata viam invenient.”


На зеленом склоне горы Меналус, в Аркадии, стоит оливковая роща вокруг руин виллы. Неподалеку находится гробница, некогда прекрасная, с великолепнейшими скульптурами, но теперь пришедшая в такой же упадок, как и дом. В одном конце этой могилы, чьи причудливые корни вытесняют изъеденные временем глыбы пентелийского мрамора, растет неестественно большое оливковое дерево странно отталкивающей формы; оно так похоже на какого-то гротескного человека или искаженное смертью тело человека, что деревенские жители боятся проходить мимо него ночью, когда луна слабо светит сквозь искривленные ветви. Гора Меналус - избранное пристанище ужасного Пана, чьи странные спутники многочисленны, и простые люди верят, что дерево должно иметь какое-то отвратительное родство с этими странными панисками; но старый пчеловод, который живет в соседнем коттедже, рассказал мне другую историю.


Много лет назад, когда вилла на склоне холма была новой и блистательной, в ней жили два скульптора Калос и Музидес. От Лидии до Неаполя восхвалялась красота их работ, и никто не осмеливался сказать, что один превосходил другого в мастерстве. Гермес из Калоса стоял в мраморном святилище в Коринфе, а Паллада из Мусиды венчала колонну в Афинах, недалеко от Парфенона. Все люди отдавали дань уважения Калосу и Музидесу и удивлялись, что никакая тень художественной ревности не охладила тепло их братской дружбы.


Но хотя Калос и Музидес жили в нерушимой гармонии, их натуры не были похожи. В то время как Музиды наслаждались ночами среди городского веселья Тегеи, Калос оставался дома; ускользая от глаз своих рабов в прохладные уголки оливковой рощи. Там он размышлял над видениями, которые наполняли его разум, и там изобретал формы красоты, которые позже обрели бессмертие в дышащем мраморе. Праздные люди, действительно, говорили, что Калос беседовал с духами рощи, и что его статуи были всего лишь изображениями фавнов и дриад , которых он там встретил, — поскольку он не создавал свои работы по образцу живой модели.


Калос и Музидес были настолько знамениты, что никто не удивился, когда тиран Сиракуз направил к ним депутатов, чтобы поговорить о дорогостоящей статуе Тихо, которую он запланировал для своего города. Статуя должна быть огромных размеров и искусной работы, ибо она должна была стать чудом народов и целью путешественников. Невообразимо возвышенным был бы тот, чья работа должна была получить признание, и за эту честь Калос и Музидес были приглашены посоревноваться. Их братская любовь была хорошо известна, и коварный тиран предположил, что каждый из них, вместо того чтобы скрывать свою работу от другого, предложит помощь и совет; это милосердие породило два образа неслыханной красоты, более прекрасный из которых затмил бы даже мечты поэтов.


Скульпторы с радостью приветствовали предложение тирана, так что в последующие дни их рабы слышали непрерывные удары резцов. Не друг от друга Калос и Музидес скрывали свою работу, но зрелище было предназначено только для них. Никто, кроме них, не видел двух божественных фигур, освобожденных умелыми ударами из грубых блоков, которые заточали их с момента сотворения мира.


Ночью, как и в былые времена, Музиды искали банкетные залы Тегеи, в то время как Калос в одиночестве бродил по оливковой роще. Но время шло, и люди заметили недостаток веселья в некогда сверкающих Музидах. Странно, говорили они между собой, что депрессия овладевает человеком, у которого есть такой прекрасный шанс получить самую высокую награду в искусстве. Прошло много месяцев, но на кислом лице Музидеса не отразилось того острого ожидания, которое должна была вызвать ситуация.


Затем однажды Музидес заговорил о болезни Калоса, после чего никто больше не удивлялся его печали, поскольку привязанность скульпторов, как известно, была глубокой и священной. Впоследствии многие посещали Калоса и действительно замечали бледность его лица; но в нем была счастливая безмятежность, которая делала его взгляд более волшебным, чем взгляд Музидеса, который был явно охвачен беспокойством и который оттолкнул всех рабов в своем стремлении накормить и прислуживать своему другу собственными руками. Скрытые тяжелыми портьерами, стояли две незаконченные фигуры Тиче, к которым в последнее время мало прикасались больной человек и его верный слуга.


По мере того, как Калос необъяснимым образом становился все слабее и слабее, несмотря на помощь озадаченных врачей и своего усердного друга, он хотел, чтобы его часто переносили в рощу, которую он так любил. Там он просил оставить его одного, как будто желая поговорить с невидимыми вещами. Музидес всегда выполнял его просьбы, хотя его глаза наполнились видимыми слезами при мысли, что Калос должен больше заботиться о фавнах и дриадах, чем о нем. Наконец конец приблизился, и Калос заговорил о вещах за пределами этой жизни. Музидес, плача, пообещал ему гробницу более прекрасную, чем гробница Мавсола; но Калос велел ему больше не говорить о великолепии мрамора. Только одно желание теперь преследовало разум умирающего человека; чтобы веточки с определенных оливковых деревьев в роще были похоронены рядом с местом его упокоения - рядом с его головой. И однажды ночью, сидя один в темноте оливковой рощи, Калос умер.


Неописуемо прекрасной была мраморная гробница, которую стракен Музидес вырезал для своего любимого друга. Никто, кроме самого Калоса, не смог бы создать такие барельефы, на которых было бы отображено все великолепие Элизиума. Музиды также не преминули закопать рядом с головой Калоса оливковые веточки из рощи.


Когда первая вспышка горя Музидеса уступила место смирению, он с усердием работал над своей фигурой Тиче. Теперь вся честь принадлежала ему, поскольку тиран Сиракуз не хотел, чтобы кто-то работал, кроме него или Калоса. Его задача оказалась выходом для его эмоций, и с каждым днем он трудился все более упорно, избегая развлечений, которыми когда-то наслаждался. Тем временем он проводил вечера у могилы своего друга, где у изголовья спящего выросло молодое оливковое деревце. Так быстро росло это дерево и такой странной была его форма, что все, кто его видел, восклицали от удивления; а Музиды казались одновременно очарованными и отталкивающими.


Через три года после смерти Калоса Музидес отправил гонца к тирану, и на агоре в Тегее прошел слух, что могучая статуя закончена. К этому времени дерево у могилы достигло удивительных размеров, превосходя все другие деревья своего вида, и протягивало необычайно тяжелую ветвь над помещением, в котором трудился Музидес. Посмотреть на огромное дерево приходило столько посетителей, сколько восхищаться искусством скульптора, так что Музидес редко оставался один. Но он не возражал против множества гостей; на самом деле, он, казалось, боялся остаться один теперь, когда его поглощающая работа была закончена. Холодный горный ветер, вздыхающий в оливковой роще и надгробном дереве, обладал сверхъестественным способом издавать смутно различимые звуки.


Небо было темным в тот вечер, когда эмиссары Тирана прибыли в Тегею. Было определенно известно, что они пришли, чтобы унести великий образ Тиче и принести вечную честь Музидам, поэтому их прием проксеноями был очень теплым. Когда ночь подошла к концу, сильный штормовой ветер разразился над гребнем Меналуса, и люди из далеких Сиракуз были рады, что они уютно отдохнули в городе. Они говорили о своем прославленном тиране и о великолепии его столицы; и ликовали по поводу славы статуи, которую Музидес выковал для него. И затем жители Тегеи заговорили о доброте Музидеса и о его тяжелой скорби по своему другу; и о том, что даже грядущие лавры искусства не могли утешить его в отсутствие Калоса, который мог бы носить эти лавры вместо него. Они также говорили о дереве, которое росло у могилы, рядом с головой Калоса. Ветер завыл еще ужаснее, и как сиракузяне, так и аркадийцы помолились Айолос.


Солнечным утром проксеной повел посланцев Тирана вверх по склону к обители скульптора, но ночной ветер творил странные вещи. Крики рабов доносились со сцены запустения, и среди оливковой рощи больше не возвышались сверкающие колоннады того огромного зала, где Музиды мечтали и трудились. Одинокий и потрясенный оплакивал скромные дворы и нижние стены, ибо на роскошный большой перистиль упала прямо тяжелая нависающая ветвь странного нового дерева, со странной завершенностью превратив величественную поэму в мраморе в груду неприглядных руин. Незнакомцы и тегийцы стояли в ужасе, переводя взгляд с обломков на огромное, зловещее дерево, чей облик был так странно человечен и чьи корни так причудливо уходили в скульптурную гробницу Калоса. И их страх и смятение усилились, когда они обыскали разрушенную квартиру; ибо от нежных музыкальных произведений и чудесно выполненного образа Тиче не было обнаружено никаких следов. Среди таких колоссальных руин царил только хаос, и представители двух городов уехали разочарованными; жители Сиракуз - из-за того, что у них не было статуи, которую они могли бы унести домой, и жители Тегерана - из-за того, что у них не было художника для коронации. Однако сиракузяне через некоторое время приобрели в Афинах великолепную статую, а тегейцы утешили себя тем, что воздвигли на агоре мраморный храм в память о дарах, добродетелях и братском благочестии Мусида.


Но оливковая роща все еще стоит, как и дерево, растущее из могилы Калоса, и старый пчеловод сказал мне, что иногда ветви шепчутся друг с другом на ночном ветру, повторяя снова и снова: “Ойда! Ойда!—Я знаю! Я знаю!”


Вернуться к оглавлению


Кошки Ултара


(1920)


Говорят, что в Ултаре, который лежит за рекой Скай, ни один человек не может убить кошку; и в это я могу воистину поверить, когда смотрю на того, кто сидит, мурлыкая, перед огнем. Ибо кошка загадочна и близка к странным вещам, которые люди не могут увидеть. Он - душа древнего Египта и рассказчик историй из забытых городов Мероэ и Офира. Он - родственник повелителей джунглей и наследник тайн древней и зловещей Африки. Сфинкс - его двоюродный брат, и он говорит на ее языке; но он древнее Сфинкса и помнит то, что она забыла.


В Ултаре, еще до того, как горожане запретили убивать кошек, жили старый коттер и его жена, которым доставляло удовольствие заманивать в ловушку и убивать кошек своих соседей. Почему они это сделали, я не знаю; за исключением того, что многие ненавидят кошачий голос в ночи и плохо относятся к тому, что кошки должны украдкой бегать по дворам и садам в сумерках. Но какова бы ни была причина, этим пожилым мужчине и женщине доставляло удовольствие отлавливать и убивать каждую кошку, которая приближалась к их лачуге; и, судя по некоторым звукам, доносившимся после наступления темноты, многим жителям деревни показалось, что способ убийства был чрезвычайно своеобразным. Но жители деревни не обсуждали такие вещи со стариком и его женой; из-за обычного выражения на иссохших лицах этих двоих и потому, что их коттедж был таким маленьким и так мрачно спрятан под раскидистыми дубами в задней части запущенного двора. По правде говоря, как бы владельцы кошек ни ненавидели этот странный народец, они боялись их еще больше; и вместо того, чтобы ругать их как жестоких убийц, просто заботились о том, чтобы ни один любимый питомец или мышелов не забрел в отдаленную лачугу под темными деревьями. Когда по какой-нибудь неизбежной оплошности хватали кошку и после наступления темноты слышались звуки, проигравший бессильно сетовал; или утешал себя, благодаря Судьбу за то, что таким образом исчез не один из его детей. Ибо люди Ултара были простыми и не знали, откуда впервые появились все кошки.


Однажды караван странных странников с Юга вступил на узкие мощеные улочки Ултара. Они были Темными странниками, и в отличие от других бродячих людей, которые проходили через деревню дважды в год. На рыночной площади они предсказывали судьбу за серебро и покупали у торговцев веселые бусы. Какой была земля этих странников, никто не мог сказать; но было видно, что они были преданы странным молитвам и что они нарисовали на бортах своих фургонов странные фигуры с человеческими телами и головами кошек, ястребов, баранов и львов. А вожак каравана носил головной убор с двумя рогами и необычным диском между рогами.


В этом необычном караване был маленький мальчик без отца и матери, а только крошечный черный котенок, которого можно было лелеять. Чума не была добра к нему, но все же оставила ему это маленькое пушистое существо, чтобы смягчить его горе; и когда человек очень молод, он может найти большое облегчение в веселых проделках черного котенка. Итак, мальчик, которого темные люди звали Менес, улыбался чаще, чем плакал, когда он играл со своим грациозным котенком на ступеньках причудливо раскрашенного фургона.


На третье утро пребывания странников в Ултаре Менес не смог найти своего котенка; и когда он громко рыдал на рыночной площади, некоторые жители деревни рассказали ему о старике и его жене и о звуках, слышанных ночью. И когда он услышал эти вещи, его рыдания уступили место медитации и, наконец, молитве. Он простер руки к солнцу и помолился на языке, которого ни один житель деревни не мог понять; хотя на самом деле жители деревни не очень старались понять, поскольку их внимание было в основном занято небом и странными формами, которые принимали облака. Это было очень необычно, но когда маленький мальчик произнес свою просьбу, над головой, казалось, возникли темные, расплывчатые фигуры экзотических существ; гибридных существ, увенчанных дисками с роговыми краями. Природа полна таких иллюзий, чтобы поразить воображение.


Той ночью странники покинули Ултар, и их больше никогда не видели. И домовладельцы были обеспокоены, когда заметили, что во всей деревне нельзя было найти ни одной кошки. Из каждого очага исчезла знакомая кошка; кошки большие и маленькие, черные, серые, полосатые, желтые и белые. Старый Кранон, бургомистр, поклялся, что темный народ забрал кошек в отместку за убийство котенка Менеса; и проклял караван и маленького мальчика. Но Нит, тощий нотариус, заявил, что старый коттер и его жена, скорее всего, были люди, заслуживающие подозрения; их ненависть к кошкам была печально известна и становилась все более дерзкой. И все же никто не осмелился пожаловаться зловещей паре; даже когда маленький Атал, сын трактирщика, поклялся, что в сумерках видел всех котов Ултара в том проклятом дворе под деревьями, которые очень медленно и торжественно расхаживали по кругу вокруг коттеджа, по двое в ряд, как будто совершали какой-то неслыханный звериный обряд. Жители деревни не знали, насколько можно верить такому маленькому мальчику; и хотя они боялись, что злая пара заколдовала кошек до смерти, они предпочли не упрекать старого крестьянина , пока не встретили его за пределами его темного и отталкивающего двора.


Итак, Ултар отправился спать в напрасном гневе; и когда люди проснулись на рассвете — смотрите! каждый кот вернулся к своему привычному очагу! Большие и маленькие, черные, серые, полосатые, желтые и белые, ни одна не пропала. Очень гладкими и толстыми казались кошки, и звучными, с довольным мурлыканьем. Горожане говорили друг с другом об этом деле и немало удивлялись. Старый Кранон снова настаивал на том, что их забрал темный народ, поскольку кошки не возвращались живыми из коттеджа древнего человека и его жены. Но все согласились в одном: отказ всех кошек есть свои порции мяса или пить молоко из блюдечек был чрезвычайно любопытным. И целых два дня холеные, ленивые кошки Ултара не прикасались к еде, а только дремали у огня или на солнце.


Прошла целая неделя, прежде чем жители деревни заметили, что с наступлением сумерек в окнах коттеджа под деревьями не появляется света. Затем тощий ничтожество заметил, что никто не видел старика или его жену с той ночи, когда кошки ушли. Еще через неделю бургомистр решил преодолеть свои страхи и по долгу службы навестить странно тихое жилище, хотя при этом он позаботился о том, чтобы взять с собой в качестве свидетелей кузнеца Шанга и резчика по камню Тула. И когда они взломали хрупкую дверь, они нашли только это: два чисто обглоданных человеческих скелета на земляном полу и множество необычных жуков, ползающих в темных углах.


Впоследствии было много разговоров среди горожан Ултара. Зат, коронер, долго спорил с Нитом, тощим нотариусом; и Кранон, Шанг и Тул были завалены вопросами. Даже маленького Атала, сына трактирщика, тщательно допросили и в награду дали конфету. Они говорили о старом дачнике и его жене, о караване темных странников, о маленьком Менесе и его черном котенке, о молитве Менеса и о небе во время этой молитвы, о действиях кошек в ночь, когда караван ушел, и о том, что позже было найдено в коттедже под темными деревьями на отвратительном дворе.


И в конце концов, горожане приняли тот замечательный закон, о котором рассказывают торговцы в Хатеге и обсуждают путешественники в Нире; а именно, что в Ултаре ни один человек не может убить кошку.


Вернуться к оглавлению


Храм


(1920)


(Рукопись, найденная на побережье Юкатана.)


20 августа 1917 года я, Карл Генрих, граф фон Альтберг-Эренштейн, капитан-лейтенант германского императорского флота и командующий подводной лодкой U-29, оставляю эту бутылку и запись в Атлантическом океане в точке, мне неизвестной, но, вероятно, около 20 ° Северной широты, 35 ° западной долготы, где мой корабль лежит поврежденный на дне океана. Я делаю это из-за моего желания представить общественности некоторые необычные факты; вещь, которую я, по всей вероятности, не переживу, чтобы выполнить лично, поскольку обстоятельства, окружающие меня, столь же угрожающие, сколь и экстраординарные, и включают в себя не только безнадежное повреждение U-29, но и ослабление моей железной немецкой воли самым катастрофическим образом.


Днем 18 июня, как сообщили по радио на U-61, направлявшуюся в Киль, мы торпедировали британское грузовое судно Victory, следовавшее из Нью-Йорка в Ливерпуль, в N. 45° 16' северной широты, 28° 34' западной долготы; разрешение команде покинуть судно, чтобы получить хороший обзор для адмиралтейских записей. Корабль затонул довольно живописно, носом вперед, корма высоко выступала из воды, в то время как корпус опустился перпендикулярно морскому дну. Наша камера ничего не пропустила, и я сожалею, что такая прекрасная катушка пленки никогда не попадет в Берлин. После этого мы потопили спасательные шлюпки из наших пушек и погрузились.


Когда мы поднялись на поверхность около захода солнца, на палубе было найдено тело моряка, руки странным образом вцепились в поручни. Бедняга был молод, довольно смугл и очень красив; вероятно, итальянец или грек и, несомненно, из экипажа "Виктори". Он, очевидно, искал убежища на том самом корабле, который был вынужден уничтожить его собственный — еще одна жертва несправедливой агрессивной войны, которую английские свинксы ведут против Отечества. Наши люди обыскали его в поисках сувениров и нашли в кармане его пальто очень странный кусочек слоновой кости, вырезанный в виде головы юноши, увенчанной лавром. Мой коллега-офицер, лейтенант. Кленце считал, что вещь имеет большой возраст и художественную ценность, поэтому забрал ее у мужчин для себя. Ни он, ни я не могли себе представить, как оно вообще попало в руки простого матроса.


Когда мертвеца выбросили за борт, произошли два инцидента, которые вызвали большое беспокойство среди экипажа. Глаза парня были закрыты; но когда его тело тащили к перилам, они открылись, и у многих, казалось, возникло странное заблуждение, что они пристально и насмешливо смотрели на Шмидта и Циммера, которые склонились над трупом. Боцман Мюллер, пожилой человек, который знал бы лучше, если бы не был суеверной эльзасской свиньей, был настолько взволнован этим впечатлением, что наблюдал за телом в воде; и поклялся, что после того, как оно немного погрузилось, оно вытянуло свои конечности в плавательное положение и умчалось на юг под волнами. Нам с Кленце не понравились эти проявления крестьянского невежества, и мы сделали мужчинам строгий выговор, особенно Мюллеру.


На следующий день возникла очень неприятная ситуация из-за недомогания некоторых членов экипажа. Они, очевидно, страдали от нервного напряжения нашего долгого путешествия, и им снились дурные сны. Некоторые казались совершенно ошеломленными и глупыми; и, убедившись, что они не симулируют свою слабость, я освободил их от обязанностей. Море было довольно неспокойным, поэтому мы спустились на глубину, где волны доставляли меньше беспокойства. Здесь мы были сравнительно спокойны, несмотря на несколько загадочное южное течение, которое мы не смогли идентифицировать по нашим океанографическим картам. Стоны больных людей определенно раздражали; но поскольку они, по-видимому, не деморализовали остальную команду, мы не стали прибегать к крайним мерам. Нашим планом было оставаться там, где мы были, и перехватить лайнер Dacia, упомянутый в информации от агентов в Нью-Йорке.


Ранним вечером мы поднялись на поверхность и обнаружили, что море стало менее тяжелым. На северном горизонте виднелся дым линкора, но наше расстояние и способность погружаться обеспечивали нам безопасность. Что беспокоило нас больше, так это разговоры о боцмане Мюллере, которые становились все более дикими с наступлением ночи. Он был в отвратительно детском состоянии и лепетал о какой-то иллюзии мертвых тел, проплывающих мимо подводных иллюминаторов; тел, которые пристально смотрели на него, и в которых он узнал, несмотря на вздутие живота, что видел умирающих во время некоторых наших победоносных немецких подвигов. И он сказал, что молодой человек, которого мы нашли и выбросили за борт, был их лидером. Это было очень ужасно и ненормально, поэтому мы заковали Мюллера в кандалы и хорошенько выпороли. Мужчины не были довольны его наказанием, но дисциплина была необходима. Мы также отклонили просьбу делегации, возглавляемой моряком Циммером, о том, чтобы любопытная резная голова из слоновой кости была выброшена в море.


20 июня моряки Бом и Шмидт, которые были больны за день до этого, жестоко сошли с ума. Я сожалел, что в нашем офицерском составе не было врача, поскольку жизни немцев драгоценны; но постоянный бред этих двоих по поводу ужасного проклятия самым подрывным образом влиял на дисциплину, поэтому были приняты решительные меры. Команда приняла это событие угрюмо, но, казалось, это успокоило Мюллера; который впоследствии не доставлял нам хлопот. Вечером мы отпустили его, и он молча приступил к своим обязанностям.


На следующей неделе мы все очень нервничали, ожидая Dacia. Напряженность усугубилась исчезновением Мюллера и Циммера, которые, несомненно, покончили с собой в результате страхов, которые, казалось, преследовали их, хотя никто не видел, как они прыгали за борт. Я был скорее рад избавиться от Мюллера, потому что даже его молчание неблагоприятно повлияло на команду. Все, казалось, были склонны сейчас молчать, как будто испытывали тайный страх. Многие были больны, но никто не устраивал беспорядков. Лейтенант. Кленце раздражался от напряжения и был раздосадован самыми незначительными мелочами — такими, как стая дельфинов, которые во все возрастающем количестве собирались вокруг U-29, и растущая интенсивность того южного течения, которого не было на нашей карте.


Наконец стало очевидно, что мы вообще пропустили Dacia. Такие неудачи не редкость, и мы были скорее довольны, чем разочарованы; поскольку наше возвращение в Вильгельмсхафен было теперь в порядке вещей. В полдень 28 июня мы повернули на северо-восток и, несмотря на некоторые довольно комичные столкновения с необычными массами дельфинов, вскоре тронулись в путь.


Взрыв в машинном отделении в 14:00 был полной неожиданностью. Не было замечено никаких дефектов в механизмах или небрежности людей, и все же без предупреждения корабль из конца в конец сотряс колоссальный шок. Лейтенант. Кленце поспешил в машинное отделение, обнаружив, что топливный бак и большая часть механизма разрушены, а инженеры Раабе и Шнайдер мгновенно погибли. Наше положение внезапно стало действительно серьезным; ибо, хотя химические регенераторы воздуха были исправны, и хотя мы могли использовать устройства для подъема и погружения корабля и открытия люков до тех пор, пока могли выдержать сжатый воздух и аккумуляторные батареи, мы были бессильны привести в движение или направить подводную лодку. Искать спасения в спасательных шлюпках означало бы отдать себя в руки врагов, необоснованно озлобленных против нашей великой немецкой нации, а наша радиосвязь со времен "Победы" не позволяла нам связаться с такой же подводной лодкой имперского флота.


С момента аварии до 2 июля мы постоянно дрейфовали на юг, почти без планов и не встретив ни одного судна. Дельфины все еще окружали U-29, несколько примечательное обстоятельство, учитывая расстояние, которое мы преодолели. Утром 2 июля мы заметили военный корабль под американскими флагами, и люди стали очень беспокойными в своем желании сдаться. Наконец-то лейтенант. Кленце пришлось застрелить моряка по имени Траубе, который призывал к этому негерманскому поступку с особой жестокостью. Это на время успокоило экипаж, и мы незаметно погрузились.


На следующий день днем с юга появилась плотная стая морских птиц, и океан начал зловеще вздыматься. Закрыв наши люки, мы ждали развития событий, пока не поняли, что должны либо погрузиться, либо быть затопленными нарастающими волнами. Давление воздуха и электричество уменьшались, и мы хотели избежать ненужного использования наших скудных механических ресурсов; но в данном случае выбора не было. Мы спустились недалеко, и когда через несколько часов море стало спокойнее, мы решили вернуться на поверхность. Здесь, однако, возникла новая проблема; поскольку корабль не реагировал на наше направление, несмотря на все, что могли сделать механики. По мере того, как люди все больше пугались этого подводного заключения, некоторые из них снова начали бормотать о лейтенанте. Изображение Кленце из слоновой кости, но вид автоматического пистолета успокоил их. Мы занимали бедняг, как могли, ремонтируя механизмы, даже когда знали, что это бесполезно.


Мы с Кленце обычно спали в разное время; и именно во время моего сна, около 5 часов утра 4 июля, вспыхнул всеобщий мятеж. Шестеро оставшихся свиней-моряков, подозревая, что мы погибли, внезапно пришли в безумную ярость из-за нашего отказа сдаться линкору "Янки" за два дня до этого; и были в бреду проклятий и разрушения. Они ревели, как животные, которыми и были, и ломали инструменты и мебель без разбора; кричали о такой ерунде, как проклятие статуи из слоновой кости и темного мертвого юноши, который посмотрел на них и уплыл. Лейтенант. Кленце казался парализованным и неэффективным, как и следовало ожидать от мягкого, женственного жителя Рейна. Я застрелил всех шестерых мужчин, поскольку это было необходимо, и убедился, что никто не остался в живых.


Мы выбросили тела через двойные люки и остались одни в U-29. Кленце казался очень нервным и сильно пил. Было решено, что мы останемся в живых как можно дольше, используя большой запас провизии и химический запас кислорода, ни один из которых не пострадал от безумных выходок этих свинопасов-моряков. Наши компасы, глубиномеры и другие тонкие инструменты были испорчены; так что отныне нашим единственным расчетом были бы догадки, основанные на наших часах, календаре и нашем кажущемся дрейфе, если судить по любым объектам, которые мы могли бы разглядеть через иллюминаторы или из боевой рубки. К счастью, у нас были аккумуляторные батареи, все еще способные к длительному использованию, как для внутреннего освещения, так и для прожектора. Мы часто обводили корабль лучом, но видели только дельфинов, плывущих параллельно нашему собственному дрейфующему курсу. Я интересовался этими дельфинами с научной точки зрения; потому что, хотя обычный Delphinus delphis - это китообразное млекопитающее, неспособное существовать без воздуха, я внимательно наблюдал за одним из пловцов в течение двух часов и не видел, чтобы он изменил свое погруженное состояние.


С течением времени Кленце и я решили, что мы все еще дрейфуем на юг, тем временем погружаясь все глубже и глубже. Мы изучали морскую фауну и флору и много читали на эту тему в книгах, которые я носил с собой на досуге. Однако я не мог не отметить низкие научные познания моего собеседника. Его ум не был прусским, он был склонен к фантазиям и спекуляциям, которые не имеют никакой ценности. Факт нашей грядущей смерти произвел на него странное впечатление, и он часто молился в раскаянии за мужчин, женщин и детей, которых мы отправил на дно; забыв, что все благородно, что служит немецкому государству. Через некоторое время он стал заметно неуравновешенным, часами вглядываясь в свое изображение из слоновой кости и сочиняя причудливые истории о потерянных и забытых вещах на дне моря. Иногда, в качестве психологического эксперимента, я увлекал его в эти странствия и слушал его бесконечные поэтические цитаты и рассказы о затонувших кораблях. Мне было очень жаль его, потому что мне не нравится видеть, как страдает немец; но он не был хорошим человеком, чтобы умереть вместе с ним. Что касается меня, то я был горд, зная, как Отечество будет чтить мою память и как моих сыновей будут учить быть такими же людьми, как я.


9 августа мы заметили океанское дно и направили на него мощный луч прожектора. Это была обширная волнистая равнина, в основном покрытая морскими водорослями и усеянная раковинами мелких моллюсков. Тут и там были скользкие объекты загадочных очертаний, задрапированные водорослями и инкрустированные ракушками, которые, по словам Кленце, должны были быть древними кораблями, лежащими в своих могилах. Его озадачила одна вещь, вершина из твердого вещества, выступающая над океанским дном почти на четыре фута в своей вершине; толщиной около двух футов, с плоскими сторонами и гладкими верхними поверхностями, которые сходились под очень тупым углом. Я назвал вершину небольшим выступом скалы, но Кленце подумал, что он видел на ней резьбу. Через некоторое время он начал дрожать и отвернулся от сцены, как будто испугался; однако не мог дать никакого объяснения, кроме того, что он был поражен необъятностью, тьмой, отдаленностью, древностью и тайной океанских бездн. Его разум устал, но я всегда был немцем, и быстро заметил две вещи; что U-29 великолепно выдерживала глубоководное давление и что необычные дельфины все еще были рядом с нами, даже на глубине, где существование высших организмов считается невозможным большинством натуралистов. Я был уверен, что раньше я переоценивал нашу глубину; но, тем не менее, мы все еще должны быть достаточно глубокими, чтобы сделать эти явления замечательными. Наша скорость в южном направлении, измеренная океанским дном, была примерно такой, какую я оценил по организмам, встреченным на более высоких уровнях.


12 августа, в 15:15, бедняга Кленце окончательно сошел с ума. Он находился в боевой рубке, используя прожектор, когда я увидел его связанным в библиотечном отсеке, где я сидел и читал, и его лицо сразу же выдало его. Я повторю здесь то, что он сказал, подчеркивая слова, которые он подчеркнул: “Он зовет! Он зовет! Я слышу его! Мы должны идти!” Говоря это, он взял со стола свою статуэтку из слоновой кости, сунул ее в карман и схватил меня за руку, пытаясь потащить по трапу на палубу. Через мгновение я понял, что он намеревался открыть люк и нырнуть со мной в воду снаружи - причуда суицидальной мании убийства, к которой я едва был готов. Когда я отстал и попытался успокоить его, он стал еще более агрессивным, сказав: “Давай сейчас — не откладывай на потом; лучше покаяться и быть прощенным, чем бросить вызов и быть осужденным.”Затем я попробовал противоположный успокаивающий план и сказал ему, что он безумен — прискорбно безумен. Но он был непоколебим и воскликнул: “Если я сумасшедший, то это милосердие! Да сжалятся боги над человеком, который в своей бессердечности может оставаться в здравом уме до самого ужасного конца! Приди и сойди с ума, пока он все еще зовет с милосердием!”


Эта вспышка, казалось, ослабила давление в его мозгу; когда он закончил, он стал намного мягче, попросив меня позволить ему уйти одному, если я не буду сопровождать его. Мой курс сразу стал ясен. Он был немцем, но всего лишь выходцем из Рейна и простолюдином; и теперь он был потенциально опасным сумасшедшим. Выполнив его самоубийственную просьбу, я смог немедленно освободиться от того, кто был больше не компаньоном, а угрозой. Я попросил его отдать мне статуэтку из слоновой кости, прежде чем он уйдет, но эта просьба вызвала у него такой жуткий смех, что я не стал ее повторять. Затем Я спросил его, не желает ли он оставить что-нибудь на память или прядь волос для своей семьи в Германии на случай, если меня спасут, но он снова одарил меня тем странным смехом. Итак, когда он поднимался по лестнице, я подошел к рычагам и, выдерживая надлежащие временные интервалы, привел в действие механизм, который отправил его на смерть. После того, как я увидел, что его больше нет в лодке, я поводил прожектором по воде, пытаясь в последний раз взглянуть на него; поскольку я хотел убедиться, расплющит ли его давление воды, как это теоретически должно быть, или тело не пострадает, как у тех необычных дельфинов. Мне, однако, не удалось найти моего покойного товарища, поскольку дельфины толпились густо и незаметно вокруг боевой рубки.


В тот вечер я пожалел, что не забрал статуэтку из слоновой кости тайком из кармана бедняги Кленце, когда он уходил, ибо воспоминание о ней завораживало меня. Я не мог забыть юную, красивую голову с лиственной короной, хотя по натуре я не художник. Мне также было жаль, что мне не с кем было поговорить. Кленце, хотя и не равнялся мне умственно, был намного лучше, чем никто. Я плохо спал той ночью и задавался вопросом, когда именно наступит конец. Конечно, у меня было достаточно мало шансов на спасение.


На следующий день я поднялся в боевую рубку и приступил к обычным исследованиям при свете прожектора. На севере вид был почти таким же, как и все четыре дня с тех пор, как мы увидели дно, но я заметил, что дрейф U-29 был менее быстрым. Когда я направил луч на юг, я заметил, что океанское дно впереди обрывалось вниз с заметным уклоном и в определенных местах имело удивительно правильные каменные блоки, расположенные как бы в соответствии с определенными узорами. Лодка не сразу опустилась, чтобы соответствовать большей глубине океана, поэтому вскоре я был вынужден настроить прожектор так, чтобы он отбрасывал луч резко вниз. Из-за внезапности изменения был отсоединен провод, что потребовало многоминутной задержки для ремонта; но, наконец, свет загорелся снова, заливая морскую долину подо мной.


Я не склонен к эмоциям любого рода, но мое изумление было очень велико, когда я увидел, что открылось в этом электрическом сиянии. И все же, как человек, воспитанный в лучшей культуре Пруссии, я не должен был удивляться, поскольку геология и традиции в равной степени говорят нам о значительных перемещениях в океанических и континентальных областях. То, что я увидел, было обширным и тщательно продуманным набором разрушенных зданий; все великолепной, хотя и неклассифицированной архитектуры, и на различных стадиях сохранности. Большинство из них, казалось, были из мрамора, бело поблескивающего в лучах прожектора, а общий план представлял собой большой город на дне узкой долины с многочисленными изолированными храмами и виллами на крутых склонах выше. Крыши были обрушены, колонны сломаны, но там все еще сохранялась атмосфера незапамятно древнего великолепия, которое ничто не могло стереть.


Столкнувшись наконец с Атлантидой, которую я раньше считал в основном мифом, я был самым нетерпеливым из исследователей. На дне этой долины когда-то текла река; поскольку, когда я присмотрелся к месту происшествия повнимательнее, я увидел остатки каменных и мраморных мостов и дамб, а также террас и набережных, когда-то зеленых и красивых. В своем энтузиазме я стал почти таким же идиотом и сентиментальным, как бедняга Кленце, и очень запоздало заметил, что южное течение наконец прекратилось, позволив U-29 медленно опуститься на затонувший город, как аэроплан опускается на город в верхней части земли. Я тоже медленно осознавал, что косяк необычных дельфинов исчез.


Примерно через два часа лодка остановилась на мощеной площади недалеко от скалистой стены долины. С одной стороны я мог видеть весь город, спускающийся от площади к старому берегу реки; с другой стороны, в поразительной близости, я увидел богато украшенный и прекрасно сохранившийся фасад большого здания, очевидно храма, выдолбленного в цельной скале. О оригинальной работе этого титаника я могу только строить догадки. Фасад огромной величины, по-видимому, покрывает сплошную пустотелую нишу; поскольку его окон много и они широко распределены. В центре зияет огромная открытая дверь, к которой ведет впечатляющий лестничный пролет, и окружена изысканной резьбой, напоминающей рельефные фигуры Вакханок. Прежде всего, это огромные колонны и фриз, оба украшены скульптурами невыразимой красоты; очевидно, изображающими идеализированные пасторальные сцены и процессии священников и жриц, несущих странные церемониальные приспособления в знак поклонения сияющему богу. Это искусство самого феноменального совершенства, в значительной степени эллинское по идее, но при этом странно индивидуальное. Это создает впечатление ужасающей древности, как будто это был самый отдаленный, а не непосредственный предок греческого искусства. Я также не могу сомневаться в том, что каждая деталь этого массивного изделия была вылеплена из девственной горной породы нашей планеты. Это, по-видимому, часть стены долины, хотя я не могу себе представить, как вообще были раскопаны обширные внутренние помещения. Возможно, пещера или серия пещер послужили ядром. Ни возраст, ни погружение под воду не разрушили первозданного величия этого ужасного храма — ибо так и должно быть, — и сегодня, спустя тысячи лет, он покоится нетронутым и неприкосновенным в бесконечной ночи и тишине океанской пропасти.


Я не могу сосчитать, сколько часов я провел, разглядывая затонувший город с его зданиями, арками, статуями и мостами, и колоссальный храм с его красотой и тайной. Хотя я знал, что смерть близка, мое любопытство было всепоглощающим; и я направил луч прожектора вокруг в нетерпеливом поиске. Луч света позволил мне изучить многие детали, но отказался что-либо показать в зияющей двери высеченного в скале храма; и через некоторое время я выключил ток, сознавая необходимость экономии энергии. Лучи теперь были заметно тусклее, чем в течение недель дрейфа. И, словно обостренное грядущим лишением света, мое желание исследовать водные тайны росло. Я, немец, должен быть первым, кто вступит на эти забытые в веках пути!


Я изготовил и исследовал глубоководный водолазный костюм из соединенного металла и экспериментировал с портативным регенератором света и воздуха. Хотя у меня должны были возникнуть проблемы с управлением двойными люками в одиночку, я верил, что смогу преодолеть все препятствия с помощью своих научных навыков и действительно лично прогуляться по мертвому городу.


16 августа я покинул U-29 и с трудом пробрался по разрушенным и забитым грязью улицам к древней реке. Я не нашел скелетов или других человеческих останков, но почерпнул множество археологических знаний из скульптур и монет. Об этом я не могу сейчас говорить, кроме как выразить свое благоговение перед культурой в расцвете славы, когда пещерные жители бродили по Европе, а Нил беспрепятственно тек к морю. Другие, руководствуясь этой рукописью, если она когда-нибудь будет найдена, должны раскрыть тайны, на которые я могу только намекнуть. Я вернулся на лодку, когда мои электрические батареи разрядились, решив исследовать скальный храм на следующий день.


17-го, когда мое желание разгадать тайну храма стало еще более настойчивым, меня постигло большое разочарование; ибо я обнаружил, что материалы, необходимые для пополнения портативного светильника, погибли во время июльского бунта этих свиней. Моя ярость была безгранична, однако мое немецкое чутье запрещало мне неподготовленным соваться в совершенно черное нутро, которое могло оказаться логовом какого-нибудь неописуемого морского чудовища или лабиринтом проходов, из извилин которого я никогда не смог бы выбраться самостоятельно. Все, что я мог сделать, это включить слабеющий прожектор U-29 и с его помощью подняться по ступеням храма и изучить внешнюю резьбу. Луч света проникал в дверь под углом вверх, и я заглянул внутрь, чтобы посмотреть, смогу ли я что-нибудь разглядеть, но все напрасно. Не было видно даже крыши; и хотя я сделал шаг или два внутрь, проверив пол посохом, я не осмелился идти дальше. Более того, впервые в своей жизни я испытал эмоцию страха. Я начал понимать, как возникли некоторые настроения бедняги Кленце, ибо по мере того, как храм притягивал меня все больше и больше, я боялся его водных бездн со слепым и нарастающим ужасом. Вернувшись на подводную лодку, я выключил свет и сел, размышляя в темноте. Электричество теперь нужно экономить на случай чрезвычайных ситуаций.


Субботу, 18-е, я провел в полной темноте, терзаемый мыслями и воспоминаниями, которые угрожали одолеть мою немецкую волю. Кленце сошел с ума и погиб, прежде чем добраться до этого зловещего остатка нездорово далекого прошлого, и посоветовал мне отправиться с ним. Действительно ли Судьба сохранила мой разум только для того, чтобы неудержимо влечь меня к концу, более ужасному и немыслимому, чем мог мечтать любой человек? Очевидно, мои нервы были сильно напряжены, и я должен отбросить эти впечатления о более слабых людях.


Я не мог уснуть субботней ночью и включил свет, невзирая на будущее. Было досадно, что электричества не хватало на воздух и провизию. Я возродил свои мысли об эвтаназии и осмотрел свой автоматический пистолет. Под утро я, должно быть, заснул при включенном свете, потому что вчера днем я проснулся в темноте и обнаружил, что батарейки сели. Я зажег несколько спичек подряд и отчаянно пожалел о неосмотрительности, из-за которой мы давным-давно израсходовали те несколько свечей, которые у нас были.


После того, как догорела последняя спичка, которую я осмелился выбросить, я очень тихо сидел без света. Когда я размышлял о неизбежном конце, мой разум перебирал предшествующие события и развил доселе дремлющее впечатление, которое заставило бы содрогнуться более слабого и суеверного человека. Голова лучезарного бога в скульптурах скального храма такая же, как тот резной кусочек слоновой кости, который мертвый моряк принес из моря и который бедный Кленце унес обратно в море.


Я был немного ошеломлен этим совпадением, но не пришел в ужас. Только мыслитель низшего уровня спешит объяснить единичное и сложное примитивным коротким путем сверхъестественного. Совпадение было странным, но я был слишком здравомыслящим человеком, чтобы связать обстоятельства, не допускающие никакой логической связи, или каким-либо сверхъестественным образом связать катастрофические события, которые привели от дела о "Победе" к моему нынешнему положению. Чувствуя потребность в большем отдыхе, я принял успокоительное и обеспечил себе еще немного сна. Мое нервное состояние отразилось в моих снах, поскольку мне казалось, что я слышу крики тонущих и вижу мертвые лица, прижатые к иллюминаторам лодки. И среди мертвых лиц было живое, насмешливое лицо юноши с изображением цвета слоновой кости.


Я должен быть осторожен, когда записываю свое сегодняшнее пробуждение, потому что я не в себе, и многие галлюцинации обязательно смешиваются с фактами. Психологически мой случай наиболее интересен, и я сожалею, что он не может быть исследован с научной точки зрения компетентным немецким органом. Когда я открыл глаза, моим первым ощущением было непреодолимое желание посетить скальный храм; желание, которое росло с каждым мгновением, но которому я автоматически пытался сопротивляться с помощью некоторой эмоции страха, которая действовала в обратном направлении. Затем ко мне пришло впечатление от свет среди темноты севших батарей, и мне показалось, что я увидел нечто вроде фосфоресцирующего свечения в воде через иллюминатор, который открывался в сторону храма. Это возбудило мое любопытство, поскольку я не знал ни одного глубоководного организма, способного излучать такое свечение. Но прежде чем я смог исследовать, пришло третье впечатление, которое из-за своей иррациональности заставило меня усомниться в объективности всего, что могли зафиксировать мои чувства. Это был слуховой обман; ощущение ритмичного, мелодичного звука, как от какого-то дикого, но прекрасного песнопения или хора гимн, доносящийся снаружи через абсолютно звуконепроницаемый корпус U-29. Убежденный в своей психологической и нервной ненормальности, я зажег несколько спичек и влил большую дозу раствора бромистого натрия, который, казалось, успокоил меня до такой степени, что рассеял иллюзию звука. Но свечение оставалось, и мне было трудно подавить детский порыв подойти к иллюминатору и поискать его источник. Это было ужасно реалистично, и вскоре я смог различать с его помощью знакомые предметы вокруг меня, а также пустой стакан из-под бромистого натрия, который я раньше не видел впечатление на его нынешнем месте. Последнее обстоятельство заставило меня задуматься, и я пересек комнату и коснулся стекла. Это действительно было в том месте, где мне показалось, что я это видел. Теперь я знал, что свет был либо реальным, либо частью галлюцинации, настолько фиксированной и последовательной, что я не мог надеяться рассеять ее, поэтому, отбросив всякое сопротивление, я поднялся в боевую рубку, чтобы поискать светящуюся силу. Не может ли это на самом деле быть другой подводной лодкой, предлагающей возможности спасения?


Хорошо, что читатель не принимает ничего из того, что следует за этим, за объективную истину, ибо, поскольку события выходят за рамки естественного закона, они неизбежно являются субъективными и нереальными порождениями моего перегруженного ума. Когда я поднялся в боевую рубку, я обнаружил, что море в целом гораздо менее освещено, чем я ожидал. Вокруг не было никакого животного или растительного свечения, и город, который спускался к реке, был невидим в темноте. То, что я увидел, не было впечатляющим, не гротескным или ужасающим, и все же это лишило меня последнего остатка доверия к своему сознанию. Ибо дверь и окна подводного храма, высеченные в скалистом холме, ярко светились мерцающим сиянием, как от мощного пламени алтаря далеко внутри.


Последующие происшествия хаотичны. Когда я смотрел на неестественно освещенные дверь и окна, я стал подвержен самым экстравагантным видениям — видениям настолько экстравагантным, что я даже не могу их описать. Мне показалось, что я различаю объекты в храме — объекты как неподвижные, так и движущиеся — и, казалось, снова услышал нереальное пение, которое доносилось до меня, когда я впервые проснулся. И надо всеми встали мысли и страхи, которые сосредоточились в юноше с моря и изображении из слоновой кости, резьба которого была дублирована на фризе и колоннах храма передо мной. Я подумал о бедном Кленце и задался вопросом, где покоится его тело с изображением, которое он унес обратно в море. Он предупреждал меня о чем—то, а я не внял - но он был мягкотелым рейнландцем, который сходил с ума от неприятностей, которые пруссак мог перенести с легкостью.


Остальное очень просто. Мой импульс посетить храм и войти в него теперь превратился в необъяснимый и властный приказ, который в конечном счете невозможно отрицать. Моя собственная немецкая воля больше не управляет моими действиями, и отныне воля возможна только в незначительных вопросах. Именно такое безумие привело Кленце к его смерти с непокрытой головой и без защиты в океане; но я пруссак и человек здравомыслящий, и буду использовать до последнего то немногое, что у меня останется. Когда я впервые увидел, что должен идти, я приготовил свой водолазный костюм, шлем и регенератор воздуха для мгновенного надевания; и немедленно начал писать эту торопливую хронику в надежде, что однажды она дойдет до мира. Я запечатаю рукопись в бутылку и вверю ее морю, когда навсегда покину U-29.


Я не испытываю страха, даже перед пророчествами безумца Кленце. То, что я видел, не может быть правдой, и я знаю, что это мое собственное безумие в лучшем случае приведет только к удушью, когда у меня закончится воздух. Свет в храме - чистое заблуждение, и я умру спокойно, как немец, в черных и забытых глубинах. Этот демонический смех, который я слышу, когда пишу, исходит только из моего собственного слабеющего мозга. Итак, я осторожно надену свой водолазный костюм и смело поднимусь по ступеням в это первобытное святилище; в эту безмолвную тайну непостижимых вод и неисчислимых лет.


Вернуться к оглавлению


Факты, касающиеся покойного Артура Джермина и его семьи


(1920)


Жизнь - отвратительная штука, и на фоне того, что мы знаем о ней, проглядывают демонические намеки на правду, которые делают ее иногда в тысячу раз более отвратительной. Наука, и без того угнетающая своими шокирующими открытиями, возможно, станет окончательным истребителем нашего человеческого вида — если мы будем отдельным видом, — поскольку ее запас невысказанных ужасов никогда не смог бы быть перенесен смертными мозгами, если бы был выпущен в мир. Если бы мы знали, кто мы такие, мы бы поступили так, как поступил сэр Артур Джермин; и однажды ночью Артур Джермин облил себя маслом и поджег свою одежду. Никто не складывал обугленные фрагменты в урну и не устанавливал памятник тому, кто был; были найдены определенные бумаги и определенный предмет в коробке, которые вызвали у людей желание забыть. Некоторые, кто знал его, не признают, что он когда-либо существовал.


Артур Джермин вышел на пустошь и сжег себя, увидев упакованный в коробку предмет, который прибыл из Африки. Именно этот объект, а не его своеобразная внешность, заставил его покончить с жизнью. Многим не понравилось бы жить, если бы они обладали особыми чертами Артура Джермина, но он был поэтом и ученым и не возражал. Ученость была у него в крови, поскольку его прадед, сэр Роберт Джермин, британец, был известным антропологом, в то время как его пра-пра-прадед, сэр Уэйд Джермин, был одним из первых исследователей региона Конго и эрудированно описал его племена, животных и предполагаемые древности. Действительно, старый сэр Уэйд обладал интеллектуальным рвением, доходившим почти до мании; его причудливые предположения о доисторической белой конголезской цивилизации вызвали немало насмешек, когда была опубликована его книга "Наблюдения над несколькими частями Африки". В 1765 году этого бесстрашного исследователя поместили в сумасшедший дом в Хантингдоне.


Безумие было присуще всем Джерминам, и люди были рады, что их было немного. Линия не дала ответвлений, и Артур был последним в ней. Если бы его не было, невозможно сказать, что бы он делал, когда появился объект. Джермины, казалось, никогда не выглядели как следует — что-то было не так, хотя Артур был хуже всех, и старые семейные портреты в Джермин-хаусе демонстрировали достаточно прекрасных лиц до времен сэра Уэйда. Конечно, безумие началось с сэра Уэйда, чьи дикие рассказы об Африке вызывали одновременно восторг и ужас у его немногих друзей. Это проявилось в его коллекции трофеев и образцов, которые нормальный мужчина не стал бы накапливать и сохранять, и поразительно проявилось в восточном уединении, в котором он держал свою жену. Последняя, по его словам, была дочерью португальского торговца, которого он познакомился в Африке; и ему не понравились английские обычаи. Она с маленьким сыном, родившимся в Африке, сопровождала его во второй и самой длинной из его поездок и отправилась с ним в третью и последнюю, так и не вернувшись. Никто никогда не видел ее близко, даже слуги; ибо ее характер был жестоким и необычным. Во время своего краткого пребывания в Джермин-Хаусе она занимала отдаленное крыло, и за ней ухаживал только ее муж. Сэр Уэйд был, действительно, весьма своеобразен в своей заботе о своей семье; ибо, когда он вернулся в Африку, он никому не позволил бы заботиться о своем маленьком сыне, кроме отвратительной черной женщины из Гвинеи. Вернувшись после смерти леди Джермин, он сам взял на себя полную заботу о мальчике.


Но именно разговоры сэра Уэйда, особенно когда он был в подпитии, в основном заставляли его друзей считать его сумасшедшим. В рациональный век, подобный восемнадцатому веку, образованному человеку было неразумно говорить о диких зрелищах и странных сценах под луной Конго; о гигантских стенах и колоннах забытого города, разрушающихся и заросших виноградом, и о сырых, безмолвных каменных ступенях, бесконечно ведущих вниз, в темноту бездонных хранилищ сокровищ и непостижимых катакомб. Особенно неразумно было бредить о живых существах, которые могли бы населять такое место; о существах, наполовину обитающих в джунглях, наполовину в нечестиво состарившемся городе — сказочных существах, которых даже Плиний мог бы описать со скептицизмом; существах, которые могли появиться после того, как человекообразные обезьяны наводнили умирающий город стенами и колоннами, сводами и причудливой резьбой. И все же, вернувшись домой в последний раз, сэр Уэйд говорил о подобных вещах с пугающе сверхъестественным энтузиазмом, в основном после третьего бокала в "Голове рыцаря"; хвастаясь тем, что он нашел в джунглях и как он жил среди ужасных руин, известных только ему. И в конце концов он заговорил о живых существах в такой манере, что его отправили в сумасшедший дом. Он не выказал особого сожаления, когда его заперли в зарешеченной комнате в Хантингдоне, поскольку его разум странно двигался. С тех пор, как его сын начал выходить из младенческого возраста, ему все меньше и меньше нравился свой дом, пока, наконец, он, казалось, не стал бояться его. Голова рыцаря была его штаб-квартирой, и когда он был заключен, он выразил какую-то смутную благодарность, как будто за защиту. Три года спустя он умер.


Сын Уэйда Джермина Филип был в высшей степени своеобразной личностью. Несмотря на сильное физическое сходство со своим отцом, его внешность и поведение во многих деталях были настолько грубыми, что его повсеместно избегали. Хотя он не унаследовал безумия, которого боялись некоторые, он был чрезвычайно глуп и склонен к кратким периодам неконтролируемого насилия. В телосложении он был маленьким, но очень сильным и обладал невероятной ловкостью. Через двенадцать лет после получения титула он женился на дочери своего егеря, человека, о котором говорили, что он цыганского происхождения, но еще до рождения сына поступил на флот простым матросом, довершив всеобщее отвращение, вызванное его привычками и мезальянсом. После окончания американской войны о нем слышали как о моряке торгового судна, занимавшемся африканской торговлей, имевшем своего рода репутацию за подвиги силы и скалолазания, но, в конце концов, однажды ночью он исчез, когда его корабль стоял у берегов Конго.


В сыне сэра Филипа Джермина признанная ныне семейная особенность приняла странный и фатальный оборот. Высокий и довольно красивый, с какой-то странной восточной грацией, несмотря на некоторые небольшие странности в пропорциях, Роберт Джермин начал жизнь как ученый и исследователь. Именно он первым научно изучил обширную коллекцию реликвий, которую его безумный дед привез из Африки, и кто прославил имя семьи как в этнологии, так и в исследованиях. В 1815 году сэр Роберт женился на дочери седьмого виконта Брайтхолма и впоследствии был благословлен тремя детьми, старшего и младшего из которых никогда не видели публично из-за уродств ума и тела. Опечаленный этими семейными несчастьями, ученый искал утешения в работе и совершил две длительные экспедиции во внутренние районы Африки. В 1849 году его второй сын, Невил, на редкость отталкивающий человек, который, казалось, сочетал в себе угрюмость Филипа Джермина с надменностью Брайтхолмов, сбежал с вульгарной танцовщицей, но был прощен по возвращении в следующем году. Он вернулся в Джермин-Хаус вдовцом с маленьким сыном Альфредом, которому однажды предстояло стать отцом Артура Джермина.


Друзья говорили, что именно эта череда горестей повредила рассудок сэра Роберта Джермина, но, вероятно, причиной катастрофы был всего лишь отрывок из африканского фольклора. Пожилой ученый собирал легенды о племенах онга неподалеку от места исследований своего деда и своих собственных, надеясь каким-то образом объяснить дикие рассказы сэра Уэйда о затерянном городе, населенном странными гибридными существами. Определенная последовательность в странных бумагах его предка наводила на мысль, что воображение безумца, возможно, было подстегнуто местными мифами. 19 октября 1852 года исследователь Сэмюэл Ситон зашел в Джермин-Хаус с рукописью заметок, собранных среди онга, полагая, что некоторые легенды о сером городе белых обезьян, управляемом белым богом, могут оказаться ценными для этнолога. В своей беседе он, вероятно, сообщил много дополнительных деталей; природа которых никогда не будет известна, поскольку внезапно разразилась отвратительная серия трагедий. Когда сэр Роберт Джермин вышел из своей библиотеки, он оставил позади задушенный труп исследователя и , прежде чем его смогли удержать, покончил со всеми тремя своими детьми; двумя, которых никто никогда не видел, и сыном, который сбежал. Невил Джермин погиб, успешно защищая своего собственного двухлетнего сына, который, по-видимому, был включен в безумный план убийства старика. Сам сэр Роберт, после неоднократных попыток самоубийства и упорного отказа произнести какой-либо членораздельный звук, умер от апоплексического удара на второй год своего заключения.


Сэр Альфред Джермин был баронетом до своего четвертого дня рождения, но его вкусы никогда не соответствовали его титулу. В двадцать лет он присоединился к группе артистов мюзик-холла, а в тридцать шесть бросил жену и ребенка, чтобы путешествовать с бродячим американским цирком. Его конец был очень отвратительным. Среди животных на выставке, с которыми он путешествовал, была огромная горилла-бык светлее среднего окраса; удивительно послушное животное, пользующееся большой популярностью у артистов. Этой гориллой был необычайно очарован Альфред Джермин, и на многих бывало, что двое подолгу смотрели друг на друга через разделяющие их решетки. В конце концов Джермин попросил и получил разрешение на дрессировку животного, поразив зрителей и коллег-исполнителей своим успехом. Однажды утром в Чикаго, когда горилла и Альфред Джермин репетировали чрезвычайно умный боксерский поединок, первый нанес удар большей, чем обычно, силы, ранив как тело, так и достоинство тренера-любителя. О том, что последовало за этим, участники “Величайшего шоу на Земле” не любят говорить. Они не ожидали услышать, как сэр Альфред Джермин испустит пронзительный, нечеловеческий крик, или увидеть, как он схватит своего неуклюжего противника обеими руками, швырнет его на пол клетки и дьявольски вцепится зубами в его волосатое горло. Горилла была сбита с толку, но ненадолго, и прежде чем обычный дрессировщик смог что-либо предпринять, тело, принадлежавшее баронету, было неузнаваемо.


II.


Артур Джермин был сыном сэра Альфреда Джермина и певца из мюзик-холла неизвестного происхождения. Когда муж и отец покинул свою семью, мать забрала ребенка в Джермин-Хаус; где не осталось никого, кто мог бы возражать против ее присутствия. Она была не лишена представлений о том, каким должно быть достоинство дворянина, и следила за тем, чтобы ее сын получил лучшее образование, которое могли дать ограниченные деньги. Семейные ресурсы теперь были печально скудны, и Джермин-хаус пришел в плачевное состояние, но юный Артур любил старое здание и все его содержимое. Он не был похож ни на одного другого Джермина, который когда-либо жил, ибо он был поэтом и мечтателем. Некоторые соседние семьи, которые слышали рассказы о невидимой португальской жене старого сэра Уэйда Джермина, заявляли, что в ней, должно быть, сказывается латинская кровь; но большинство людей просто насмехались над его чувствительностью к красоте, приписывая это его матери из мюзик-холла, которая была непризнанной обществом. Поэтическая утонченность Артура Джермина была тем более замечательной из-за его неотесанной внешности. Большинство Джерминов обладали неуловимо странным и отталкивающим актерским составом, но случай с Артуром был очень поразительным. Трудно точно сказать, на кого он был похож, но его выражение, угол лица и длина рук вызывали трепет отвращения у тех, кто встречался с ним впервые.


Именно ум и характер Артура Джермина искупили его внешность. Одаренный и образованный, он получил высшие степени в Оксфорде и, казалось, мог восстановить интеллектуальную славу своей семьи. Хотя у него был скорее поэтический, чем научный темперамент, он планировал продолжить работу своих предков по африканской этнологии и древностям, используя поистине замечательную, хотя и странную коллекцию сэра Уэйда. Обладая причудливым умом, он часто думал о доисторической цивилизации, в которую так безоговорочно верил безумный исследователь, и плел историю за историей о безмолвном городе в джунглях, упомянутом в более диких заметках и параграфах последнего. Что касается туманных высказываний о безымянной, о которой никто не подозревал расе гибридов джунглей, у него возникло своеобразное чувство смешанного ужаса и притяжения; он размышлял о возможной основе такой фантазии и пытался найти свет среди более поздних данных, собранных его прадедом и Сэмюэлем Ситоном среди онга.


В 1911 году, после смерти своей матери, сэр Артур Джермин решил продолжить свои исследования в максимальной степени. Продав часть своего имущества, чтобы получить необходимые деньги, он снарядил экспедицию и отплыл в Конго. Договорившись с бельгийскими властями о наборе группы гидов, он провел год в стране онга и калири, найдя данные, превзошедшие самые высокие из его ожиданий. Среди калири был престарелый вождь по имени Мвану, который обладал не только очень цепкой памятью, но и исключительной степенью интеллекта и интересом к старым легендам. Этот древний подтвердил каждую историю, которую слышал Джермин, добавив свой собственный рассказ о каменном городе и белых обезьянах, как ему было рассказано.


Согласно Мвану, серого города и гибридных существ больше не было, так как они были уничтожены воинственными Н'бангу много лет назад. Это племя, разрушив большую часть зданий и убив живых существ, унесло чучело богини, которая была объектом их поисков; белой обезьяноподобной богини, которой поклонялись странные существа, и которая, согласно традиции Конго, была формой той, кто правил как принцесса среди этих существ. Кем именно могли быть белые обезьяноподобные существа, Мвану понятия не имел, но он думал, что они были строителями разрушенного города. Джермин не мог сформулировать никаких предположений, но путем тщательных расспросов получил очень живописную легенду о чучеле богини.


Принцесса-обезьяна, как говорили, стала супругой великого белого бога, пришедшего с Запада. Долгое время они вместе правили городом, но когда у них родился сын, все трое ушли. Позже бог и принцесса вернулись, и после смерти принцессы ее божественный супруг мумифицировал тело и поместил его в огромном каменном доме, где ему поклонялись. Затем он ушел один. Легенда здесь, казалось, представляла три варианта. Согласно одной истории, больше ничего не произошло, за исключением того, что чучело богини стало символом превосходства для любого племени, которое могло им обладать. Именно по этой причине Н'бангу унесли его. Вторая история, рассказывающая о возвращении бога и смерти у ног его почитаемой жены. Третий рассказывал о возвращении сына, ставшего мужчиной - или обезьяной, или богом, в зависимости от обстоятельств, — но не осознающего своей личности. Несомненно, чернокожие с богатым воображением извлекли максимум пользы из событий, которые могли скрываться за экстравагантной легендой.


В реальности города в джунглях, описанного старым сэром Уэйдом, Артур Джермин больше не сомневался; и едва ли был удивлен, когда в начале 1912 года наткнулся на то, что от него осталось. Его размеры, должно быть, были преувеличены, однако валяющиеся повсюду камни доказывали, что это была не просто негритянская деревня. К сожалению, никаких резных фигур найти не удалось, а небольшой размер экспедиции помешал работам по расчистке единственного видимого прохода, который, казалось, вел вниз, в систему хранилищ, о которой упоминал сэр Уэйд. Белые обезьяны и чучело богини были обсуждал со всеми местными вождями региона, но европейцу оставалось усовершенствовать данные, предоставленные старым Мвану. М. Верхарен, бельгийский агент на торговом посту в Конго, полагал, что сможет не только найти, но и получить чучело богини, о котором он смутно слышал; поскольку некогда могущественные Н'бангу теперь были покорными слугами правительства короля Альберта, и их без особых уговоров можно было заставить расстаться с ужасным божеством, которое они унесли. Поэтому, когда Джермин отплыл в Англию, с большой долей вероятности он в течение нескольких месяцев получит бесценную этнологическую реликвию, подтверждающую самые дикие из рассказов его пра-пра-пра-прадеда, то есть самое дикое, что он когда-либо слышал. Жители окрестностей Джермин-Хауса, возможно, слышали более дикие истории, переданные от предков, которые слушали сэра Уэйда за столами "Головы рыцаря".


Артур Джермин очень терпеливо ждал ожидаемой коробки от М. Верхарена, тем временем с повышенным усердием изучая рукописи, оставленные его безумным предком. Он начал чувствовать близкое родство с сэром Уэйдом и искать свидетельства личной жизни последнего в Англии, а также его африканских подвигов. Устных рассказов о таинственной и уединенной жене было множество, но никаких ощутимых следов ее пребывания в Джермин-Хаусе не осталось. Джермин задумался, какие обстоятельства побудили или допустили такое стирание, и решил, что безумие мужа было первопричиной. Говорили, что его пра-пра-прабабушка, вспоминал он, была дочерью португальского торговца в Африке. Без сомнения, ее практическое наследие и поверхностные знания о Темном Континенте заставили ее пренебречь разговорами сэра Уэйда о внутреннем мире, чего такой человек вряд ли простил бы. Она умерла в Африке, возможно, ее притащил туда муж, решивший доказать то, что он рассказал. Но когда Джермин предавался этим размышлениям, он не мог не улыбнуться их тщетности спустя полтора столетия после смерти обоих своих странных прародителей.


В июне 1913 года пришло письмо от М. Верхарена, в котором говорилось о находке чучела богини. Бельгиец утверждал, что это был самый необычный объект; объект, который неспециалисту классифицировать совершенно не под силу. Был ли это человек или обезьяна, мог определить только ученый, и процесс определения был бы сильно затруднен его несовершенным состоянием. Время и климат Конго не благосклонны к мумиям; особенно когда их приготовление такое непрофессиональное, как, казалось, в данном случае. На шее существа была найдена золотая цепочка с пустым медальоном, на котором были гербовые узоры; без сомнения, сувенир какого-нибудь незадачливого путешественника, взятый Н'бангу и повешенный на богиню в качестве талисмана. Комментируя контур лица мумии, М. Верхарен предложил причудливое сравнение; или, скорее, выразил юмористическое удивление, как это поразило бы его корреспондента, но был слишком сильно заинтересован в науке, чтобы тратить много слов на легкомыслие. Набитая богиня, писал он, прибудет должным образом упакованная примерно через месяц после получения письма.


Упакованный предмет был доставлен в Джермин-Хаус днем 3 августа 1913 года и сразу же перенесен в большую комнату, где размещалась коллекция африканских образцов, организованная сэром Робертом и Артуром. О том, что последовало за этим, лучше всего можно узнать из рассказов слуг и из вещей и бумаг, рассмотренных позже. Из различных рассказов рассказ о престарелом Сомсе, семейном дворецком, наиболее объемный и последовательный. По словам этого заслуживающего доверия человека, сэр Артур Джермин выпроводил всех из комнаты, прежде чем открыть коробку, хотя мгновенный звук молотка и зубило показал, что он не стал откладывать операцию. Некоторое время ничего не было слышно; как долго, Сомс не может точно оценить; но, несомненно, менее четверти часа спустя раздался ужасный крик, несомненно, принадлежавший Джермину. Сразу после этого Джермин вышел из комнаты, неистово устремляясь к передней части дома, как будто преследуемый каким-то отвратительным врагом. Выражение его лица, достаточно жуткого в состоянии покоя, не поддавалось описанию. Когда он был около входной двери, он, казалось, о чем-то подумал и повернул назад в своем полете, наконец, исчезнув вниз лестница в подвал. Слуги были совершенно ошарашены и наблюдали на верхней площадке лестницы, но их хозяин не возвращался. Запах нефти был всем, что поднималось из нижележащих областей. С наступлением темноты послышался стук в дверь, ведущую из подвала во двор; и мальчик-конюх увидел, как Артур Джермин, с головы до ног вымазанный маслом и благоухающий этой жидкостью, украдкой выскользнул и исчез на черной пустоши, окружающей дом. Затем, в экстазе высшего ужаса, все увидели конец. На пустоши появилась искра , возникло пламя, и столб человеческого огня достиг небес. Дом Джермина больше не существовал.


Причина, по которой обугленные фрагменты Артура Джермина не были собраны и захоронены, заключается в том, что было найдено позже, главным образом в том, что было в коробке. Чучело богини представляло собой отвратительное зрелище, высохшее и изъеденное, но это явно была мумифицированная белая обезьяна какого-то неизвестного вида, менее волосатая, чем любая из известных разновидностей, и бесконечно более близкая к человечеству — что просто шокирует. Подробное описание было бы довольно неприятным, но необходимо рассказать о двух существенных деталях, поскольку они отвратительно сочетаются с некоторыми заметками об африканских экспедициях сэра Уэйда Джермина и с конголезскими легендами о белом боге и принцесса-обезьяна. Две рассматриваемые особенности таковы: руки на золотом медальоне на шее существа были руками Джермина, и шутливое предположение М. Верхарена об определенном сходстве, связанном со сморщенным лицом, с живым, жутким и неестественным ужасом адресованное не кому иному, как чувствительному Артуру Джермину, пра-пра-пра-внуку сэра Уэйда Джермина и неизвестной жены. Члены Королевского антропологического института сожгли вещь и бросили медальон в колодец, и некоторые из них не признают, что Артур Джермин когда-либо существовал.


Вернуться к оглавлению


Улица


(1920)


Есть те, кто говорит, что у вещей и мест есть душа, и есть те, кто утверждает, что у них ее нет; Я сам не осмеливаюсь утверждать, но я расскажу об Улице.


Люди силы и чести вылепили эту улицу; хорошие, доблестные люди нашей крови, пришедшие с Благословенных островов за морем. Сначала это была всего лишь тропинка, протоптанная носильщиками воды от лесного источника к группе домов на пляже. Затем, по мере того как все больше людей приходило к растущему скоплению домов и искало места для жилья, они построили хижины вдоль северной стороны; хижины из крепких дубовых бревен с каменной кладкой со стороны, обращенной к лесу, поскольку там притаилось много индейцев с огненными стрелами. А еще через несколько лет мужчины построили хижины на южной стороне улицы.


Вверх и вниз по улице ходили серьезные мужчины в конических шляпах, которые большую часть времени носили мушкеты или охотничьи ружья. И там также были их жены в шляпках и трезвые дети. Вечером эти мужчины со своими женами и детьми сидели вокруг гигантских очагов, читали и говорили. Очень простыми были вещи, о которых они читали и говорили, и все же вещи, которые придавали им мужества и доброты и помогали им днем покорять леса и возделывать поля. И дети слушали и узнавали о законах и деяниях древности и о той дорогой Англии, которую они никогда не видели или не могли вспомнить.


Была война, и после этого индейцы больше не беспокоили улицы. Люди, занятые трудом, становились преуспевающими и счастливыми настолько, насколько они умели быть. И дети росли в достатке, и все больше семей приезжало с Родной Земли, чтобы жить на улице. И дети детей, и дети новоприбывших, выросли. Городок теперь был городом, и один за другим хижины уступали место домам; простым, красивым домам из кирпича и дерева, с каменными ступенями, железными перилами и вентиляционными люками над дверями. Эти дома не были надуманными творениями, поскольку они были созданы для того, чтобы служить многим поколениям. Внутри были резные каминные полки и изящные лестницы, а также практичная, приятная мебель, фарфор и серебро, привезенные с Матери-Земли.


Итак, Улица впитала мечты молодых людей и радовалась, когда ее обитатели становились более грациозными и счастливыми. Там, где когда-то были только сила и честь, теперь обитают также вкус и ученость. Книги, картины и музыка приходили в дома, и молодые люди отправлялись в университет, который возвышался над равниной на севере. На смену коническим шляпам и мушкетам пришли треуголки и маленькие шпаги, кружева и белоснежные парики. И там были булыжники, по которым цокали многие чистокровные лошади и грохотали многие золоченые кареты; и кирпичные тротуары с колодками для лошадей и коновязью.


На той улице было много деревьев; вязы, дубы и клены благородного вида; так что летом все вокруг было покрыто мягкой зеленью и щебечущими птичками. А за домами были обнесенные стеной розовые сады с дорожками из живой изгороди и солнечными часами, где по вечерам чарующе сияли луна и звезды, а благоухающие цветы блестели от росы.


Итак, Улица грезила о прошлых войнах, бедствиях и переменах. Однажды большинство молодых людей ушли, а некоторые так и не вернулись. Это было, когда они свернули Старый флаг и водрузили новое знамя с полосами и звездами. Но хотя люди говорили о великих переменах, Улица их не почувствовала; ибо ее жители были все теми же, говоря о старых знакомых вещах со старым знакомым акцентом. И деревья все еще укрывали певчих птиц, а вечером луна и звезды смотрели вниз на покрытые росой цветы в окруженных стеной розовых садах.


Со временем на улицах больше не было мечей, треуголок или париков. Какими странными казались жители с их тростями, высокими бобрами и остриженными головами! Издалека донеслись новые звуки — сначала странное пыхтение и визг с реки в миле от нас, а затем, много лет спустя, странное пыхтение, визг и грохот с других направлений. Воздух был не совсем таким чистым, как раньше, но дух места не изменился. Кровь и душа людей были такими же, как кровь и душа их предков, которые создали Улицу. Дух не изменился и тогда, когда они разрыли землю, чтобы проложить странные трубы, или когда они установили высокие столбы со странными проводами. На той улице было так много древних знаний, что прошлое нелегко было забыть.


Затем наступили дни зла, когда многие, кто знал старую улицу, больше не знали ее; и многие знали это, кто не знал этого раньше. И те, кто приходил, никогда не были такими, как те, кто уходил; ибо их акцент был грубым и пронзительным, а выражение лица неприятным. Их мысли тоже боролись с мудрым, справедливым духом Улицы, так что улица тихо чахла, когда ее дома приходили в упадок, деревья умирали одно за другим, а розовые сады зарастали сорняками и отходами. Но однажды я почувствовал прилив гордости, когда снова выступил вперед молодыми людьми, некоторые из которых так и не вернулись. Эти молодые люди были одеты в синее.


С годами на улицу пришла еще худшая судьба. Теперь все его деревья исчезли, а розовые сады были вытеснены задними рядами дешевых, уродливых новых зданий на параллельных улицах. И все же дома остались, несмотря на разрушительные последствия прошедших лет, бури и червей, ибо они были созданы для того, чтобы служить многим поколениям. На улицах появились новые типы лиц; смуглые, зловещие лица с бегающими глазами и странными чертами, владельцы которых говорили незнакомые слова и размещали знаки известными и неизвестными иероглифами на большинстве заплесневелых домов. У сточных канав толпились тележки. Отвратительное, неопределимое зловоние окутало это место, и древний дух уснул.


Однажды на улице царило большое волнение. Война и революция бушевали за морями; династия рухнула, и ее выродившиеся подданные стекались с сомнительными намерениями в Западные Земли. Многие из них снимали жилье в полуразрушенных домах, которые когда-то знали пение птиц и аромат роз. Затем сама Западная Земля пробудилась и присоединилась к Родной Земле в ее титанической борьбе за цивилизацию. Над городами снова развевался Старый флаг, сопровождаемый Новым флагом и более простым, но великолепным трехцветным. Но не так много флагов развевалось над улицей, ибо там царили только страх, ненависть и невежество. Снова молодые люди вышли вперед, но не совсем так, как молодые люди тех давних дней. Чего-то не хватало. И сыновья тех молодых людей прошлых дней, которые действительно вышли в оливково-серой одежде с истинным духом своих предков, пришли из отдаленных мест и не знали Улицы и ее древнего духа.


За морями была одержана великая победа, и большинство молодых людей вернулись с триумфом. Те, кому чего-то не хватало, больше не испытывали недостатка в этом, но страх, ненависть и невежество все еще витали над улицей; ибо многие остались позади, и многие незнакомцы пришли из отдаленных мест в древние дома. И молодые люди, которые вернулись, больше там не жили. Большинство незнакомцев были смуглыми и зловещими, но среди них можно было найти несколько лиц, похожих на тех, кто создал улицу и сформировал ее дух. Похожий и в то же время непохожий, ибо в в глазах у всех странный, нездоровый блеск, как от жадности, амбиций, мстительности или ошибочного рвения. Волнения и измена были повсюду среди горстки злодеев, которые замышляли нанести смертельный удар Западной Земле, чтобы они могли прийти к власти на ее руинах; точно так же, как убийцы пришли на ту несчастную, замерзшую землю, откуда большинство из них пришли. И сердце этого заговора было на Улице, чьи разрушающиеся дома кишели инопланетянами, сеющими раздор, и перекликались с планами и речами тех, кто жаждал назначенного дня крови, пламени и преступлений.


О различных странных сборищах на улице закон говорил много, но мало что мог доказать. С большим усердием люди со скрытыми значками задерживались и слушали о таких местах, как пекарня Петровича, убогая Школа современной экономики Рифкина, Социальный клуб Circle и кафе Liberty. Там собирались зловещие люди в большом количестве, но их речь всегда была сдержанной или на иностранном языке. И все еще стояли старые дома с их забытыми преданиями о более благородных, ушедших веках; о крепких колониальных жильцах и розовых садах, покрытых росой в лунном свете. Иногда одинокий поэт или путешественник приходил посмотреть на них и пытался представить их в их исчезнувшей славе; однако таких путешественников и поэтов было немного.


Теперь широко распространился слух, что в этих домах содержались лидеры огромной банды террористов, которые в назначенный день должны были начать оргию резни для уничтожения Америки и всех прекрасных старых традиций, которые так любила Улица. Листовки и бумаги развевались по грязным сточным канавам; листовки и бумаги, напечатанные на многих языках и многими иероглифами, но все они несли в себе послания о преступлении и бунте. В этих произведениях людей призывали разрушить законы и добродетели, которые возвеличивали наши отцы; искоренить душу о старой Америке — душе, которая была передана в наследство через полторы тысячи лет англосаксонской свободы, справедливости и умеренности. Было сказано, что смуглые люди, которые жили на Улице и собирались в ее гниющих зданиях, были мозгами отвратительной революции; что по их приказу многие миллионы безмозглых, одурманенных зверей протянут свои зловонные когти из трущоб тысячи городов, сжигая, убивая и разрушая, пока земли наших отцов больше не будет. Все это было сказано и повторялось, и многие с ужасом ожидали четвертого июля, на что много намекали странные писания; однако не удалось найти ничего, что указывало бы на вину. Никто не мог сказать, чей арест мог бы положить конец проклятому заговору у его истоков. Много раз приходили группы полицейских в синих мундирах, чтобы обыскать шаткие дома, хотя в конце концов они перестали приходить; ибо они тоже устали от закона и порядка и бросили весь город на произвол судьбы. Затем пришли люди в оливково-серой форме с мушкетами; пока не стало казаться, что в своем печальном сне улица должна видеть навязчивые сны о тех других днях, когда вооруженные мушкетами люди в конических шляпах шли по ней от лесного источника к группе домов у пляжа. И все же нельзя было предпринять никаких действий, чтобы остановить надвигающийся катаклизм; для свартов зловещие люди были хитрыми стариками.


Итак, Улица продолжала тревожно спать, пока однажды ночью в пекарне Петровича, Школе современной экономики Рифкина, социальном клубе Circle и кафе Liberty, а также в других местах не собрались огромные орды людей, чьи глаза были расширены от ужасного триумфа и ожидания. По скрытым проводам передавались странные послания, и много говорилось о еще более странных посланиях, которые еще предстояло передать; но о большей части из них догадывались только позже, когда Западная Земля была в безопасности от опасности. Люди в оливково-серой одежде не могли сказать, что происходит или что они должны делать; ибо смуглые, зловещие люди были искусны в коварстве и сокрытии.


И все же люди в оливково-серой одежде всегда будут помнить ту ночь и будут говорить об Улице так, как они рассказывают о ней своим внукам; ибо многие из них были посланы туда под утро с миссией, не похожей на ту, которую они ожидали. Было известно, что это гнездо анархии было старым, и что дома шатались от разрушительных действий лет, штормов и червей; и все же, было ли то, что произошло той летней ночью, неожиданностью из-за его очень странного однообразия. Это было, действительно, чрезвычайно необычное событие; хотя, в конце концов, и простое. Ибо без предупреждения, в один из предрассветных часов после полуночи, все разрушительные действия лет, штормов и червей достигли невероятной кульминации; и после крушения на улице не осталось ничего, кроме двух древних дымоходов и части прочной кирпичной стены. И ничто из того, что когда-то было живым, не восстало из руин.


Поэт и путешественник, пришедший с огромной толпой, которая искала место действия, рассказывают странные истории. Поэт говорит, что все предрассветные часы он видел отвратительные руины, но неясно в свете дуговых фонарей; что над обломками маячила другая картина, на которой он мог различить лунный свет и красивые дома, и вязы, и дубы, и клены достоинства. И путешественник заявляет, что вместо обычного зловония этого места там сохранился тонкий аромат, как от роз в полном цвету. Но разве мечты поэтов и рассказы путешественников не заведомо ложны?


Есть те, кто говорит, что у вещей и мест есть душа, и есть те, кто утверждает, что у них ее нет; Я сам не осмеливаюсь утверждать, но я рассказывал вам об Улице.


Вернуться к оглавлению


Селефаис


(1920)


Во сне Куранес увидел город в долине, и морское побережье за ее пределами, и снежный пик, возвышающийся над морем, и ярко раскрашенные галеры, которые выходят из гавани в сторону далеких регионов, где море встречается с небом. Во сне он также пришел под своим именем Куранес, потому что, когда он проснулся, его звали другим именем. Возможно, для него было естественно мечтать о новом имени; ведь он был последним в своей семье и одиноким среди равнодушных миллионов лондонцев, поэтому не многие могли заговорить с ним и напомнить ему, кем он был. Его деньги и земли пропали, и ему было наплевать на то, как люди относились к нему, но он предпочитал мечтать и писать о своих мечтах. Над тем, что он написал, смеялись те, кому он это показывал, так что через некоторое время он держал свои записи при себе и, наконец, перестал писать. Чем больше он отдалялся от окружающего мира, тем чудеснее становились его сны; и было бы совершенно бесполезно пытаться описать их на бумаге. Куранес не был современным и думал не так, как другие писатели. В то время как они стремились содрать с жизни ее расшитые одежды мифа и показать в обнаженном уродстве то мерзкое, что является реальностью, Куранес искал только красоту. Когда истина и опыт не смогли раскрыть это, он искал это в фантазии и иллюзии и нашел это на самом пороге своего дома, среди туманных воспоминаний о детских сказках и снах.


Не так много людей знают, какие чудеса открываются им в историях и видениях их юности; ибо, когда детьми мы слушаем и мечтаем, у нас в голове возникают лишь полуформулированные мысли, а когда мужчинами мы пытаемся вспомнить, мы притуплены и прозаичны ядом жизни. Но некоторые из нас просыпаются ночью со странными фантазиями о заколдованных холмах и садах, о фонтанах, поющих на солнце, о золотых утесах, нависающих над журчащими морями, о равнинах, которые простираются до спящих городов из бронзы и камня, и о призрачных отрядах героев, которые скачут на белых лошадях в попонах по опушкам густых лесов; и тогда мы знаем, что оглянулись назад через врата из слоновой кости в тот чудесный мир, который был нашим до того, как мы стали мудрыми и несчастными.


Куранес очень неожиданно пришел в свой старый мир детства. Ему снился дом, в котором он родился; большой каменный дом, увитый плющом, где жили тринадцать поколений его предков и где он надеялся умереть. Был лунный свет, и он прокрался в благоухающую летнюю ночь, через сады, вниз по террасам, мимо огромных дубов парка и по длинной белой дороге в деревню. Деревня казалась очень старой, съеденной на краю, как луна, которая начала убывать, и Куранес задался вопросом, является ли остроконечные крыши маленьких домов скрывали сон или смерть. На улицах росли копья высокой травы, а оконные стекла по обе стороны были либо разбиты, либо подернуты пленкой. Куранес не медлил, но брел вперед, как будто был призван к какой-то цели. Он не осмелился ослушаться призыва из страха, что это может оказаться иллюзией, подобной побуждениям и стремлениям бодрствующей жизни, которые не ведут ни к какой цели. Затем его потянуло вниз по тропинке, которая вела от деревенской улицы к утесам канала, и он подошел к концу всего — к пропасть, где вся деревня и весь мир внезапно провалились в беззвучную пустоту бесконечности, и где даже небо впереди было пустым и не освещалось убывающей луной и выглядывающими звездами. Вера подтолкнула его вперед, над пропастью и в пропасть, где он плыл вниз, вниз, вниз; мимо темных, бесформенных, невообразимых снов, слабо светящихся сфер, которые, возможно, были частично сновидениями, и смеющихся крылатых существ, которые, казалось, насмехались над мечтателями всех миров. Затем в темноте перед ним, казалось, открылся разлом, и он увидел город долины, лучезарно поблескивающий далеко-далеко внизу, на фоне моря и неба, и покрытую снегом гору недалеко от берега.


Куранес проснулся в тот самый момент, когда увидел город, но по его короткому взгляду он понял, что это был не кто иной, как Селефаис, в долине Оот-Наргай за Танарианскими холмами, где его дух пребывал целую вечность в течение часа одним летним днем очень давно, когда он ускользнул от своей няни и позволил теплому морскому бризу убаюкать его, наблюдая за облаками со скалы возле деревни. Он протестовал тогда, когда они нашли его, разбудили и отнесли домой, потому что как раз в тот момент, когда он проснулся, он собирался отплыть на золотой галере в те заманчивые края, где море встречается с небом. И теперь он был в равной степени возмущен пробуждением, потому что он нашел свой сказочный город после сорока утомительных лет.


Но три ночи спустя Куранес снова пришел в Селефаис. Как и прежде, сначала ему приснилась деревня, которая спала или была мертва, и бездна, в которую нужно спускаться бесшумно; затем трещина появилась снова, и он увидел сверкающие минареты города, и увидел изящные галеры, стоящие на якоре в голубой гавани, и наблюдал, как деревья гинкго на горе Аран покачиваются на морском бризе. Но на этот раз его не унесли, и он, подобно крылатому существу, постепенно опускался на травянистый склон холма, пока, наконец, его ноги мягко не коснулись дерна. Он действительно вернулся в долину Оот-Наргай и великолепный город Селефаис.


Вниз по склону среди душистых трав и ярких цветов шел Куранес, через бурлящую Нараксу по маленькому деревянному мосту, на котором он много лет назад вырезал свое имя, и через шепчущую рощу к большому каменному мосту у городских ворот. Все было как в старину, ни мраморные стены не обесцветились, ни полированные бронзовые статуи на них не потускнели. И Куранес увидел, что ему не нужно дрожать, чтобы то, что он знал, не исчезло; ибо даже часовые на крепостных валах были теми же, и все такими же молодыми, какими он их помнил. Когда он вошел в город, миновав бронзовые ворота и пройдя по ониксовым мостовым, торговцы и погонщики верблюдов приветствовали его так, как будто он никогда отсюда не уезжал; и то же самое было в бирюзовом храме Нат-Хортат, где жрецы в венках из орхидей сказали ему, что в Оот-Наргае нет времени, а есть только вечная молодость. Затем Куранес прошел по улице Колонн к стене, обращенной к морю, где собрались торговцы, моряки и странные люди из регионов, где море встречается с небом. Там он пробыл долго, глядя на яркую гавань, где рябь искрилась под неведомым солнцем и где по воде легко плыли галеры из далеких мест. И он также смотрел на гору Аран, царственно возвышающуюся над берегом, на ее нижние склоны, зеленые от раскачивающихся деревьев, и на ее белую вершину, касающуюся неба.


Больше, чем когда-либо, Куранес хотел отправиться на галере в далекие места, о которых он слышал так много странных историй, и он снова искал капитана, который согласился взять его на борт так давно. Он нашел этого человека, Атиба, сидящим на том же ящике со специями, на котором он сидел раньше, и Атиб, казалось, не осознавал, что прошло какое-то время. Затем двое отправились на галеру в гавани и, отдавая приказы гребцам, начали выходить в вздымающееся Серенерианское море, ведущее к небу. В течение нескольких дней они волнообразно скользили над водой, пока, наконец они подошли к горизонту, где море встречается с небом. Здесь галера вовсе не остановилась, а легко поплыла в синеве неба среди пушистых облаков, окрашенных в розовый цвет. И далеко под килем Куранес мог видеть незнакомые земли, реки и города непревзойденной красоты, лениво раскинувшиеся в лучах солнца, которые, казалось, никогда не ослабевали и не исчезали. Наконец Атиб сказал ему, что их путешествие подходит к концу, и что скоро они войдут в гавань Серанниана, города облаков из розового мрамора, который построен на том эфирном побережье, где западный ветер устремляется в небо; но когда показалась самая высокая из резных башен города, где-то в пространстве раздался звук, и Куранес проснулся в своей лондонской мансарде.


В течение многих месяцев после этого Куранес тщетно искал чудесный город Селефаис и его устремленные в небо галеры; и хотя его мечты переносили его во многие великолепные и неслыханные места, никто из тех, кого он встречал, не мог сказать ему, как найти Оот-Наргай, за Танарианскими холмами. Однажды ночью он пролетел над темными горами, где на большом расстоянии друг от друга горели тусклые одинокие лагерные костры и странные косматые стада со звенящими колокольчиками на вожаках; и в самой дикой части этой холмистой страны, такой отдаленной, что мало кто когда-либо мог ее видеть, он нашел отвратительно древняя стена или каменная дамба, зигзагообразно идущая вдоль хребтов и долин; слишком гигантская, чтобы ее когда-либо поднимали человеческие руки, и такой длины, что не было видно ни одного ее конца. За этой стеной на сером рассвете он пришел в страну причудливых садов и вишневых деревьев, и когда взошло солнце, он увидел такую красоту красных и белых цветов, зеленой листвы и лужаек, белых дорожек, алмазных ручьев, голубых озер, резных мостов и пагод с красными крышами, что на мгновение забыл о Селефаисе в полном восторге. Но он помнил это и снова, когда он шел по белой дорожке к пагоде с красной крышей и хотел расспросить об этом жителей той страны, если бы не обнаружил, что там не было людей, а только птицы, пчелы и бабочки. Другой ночью Куранес бесконечно поднимался по сырой каменной винтовой лестнице и подошел к окну башни, выходящему на величественную равнину и реку, освещенную полной луной; и в безмолвном городе, раскинувшемся вдали от берега реки, ему показалось, что он увидел какую-то особенность или расположение, которое он знал раньше. Он спустился бы и спросил дорогу в Оот-Наргай, если бы не устрашающее полярное сияние, взметнувшееся откуда-то из отдаленного места за горизонтом, демонстрирующее руины и древность города, и застой заросшей камышом реки, и смерть, лежащую на этой земле, как это было с тех пор, как король Кинаратолис вернулся домой после своих завоеваний, чтобы навлечь на себя месть богов.


Итак, Куранес безуспешно искал чудесный город Селефаис и его галеры, которые плывут в Серанниан по небу, тем временем видя множество чудес и однажды едва избежав неописуемого верховного жреца, который носит желтую шелковую маску на лице и живет в полном одиночестве в доисторическом каменном монастыре на холодном пустынном плато Ленг. Со временем ему так надоели унылые промежутки дня, что он начал покупать наркотики, чтобы увеличить периоды своего сна. Хашиш очень помог и однажды отправил его в ту часть пространства, где форма не существует, но где светящиеся газы изучают тайны существования. И газ фиолетового цвета сказал ему, что эта часть пространства находится за пределами того, что он назвал бесконечностью. Газ раньше не слышал о планетах и организмах, но идентифицировал Куранес просто как один из бесконечности, где существуют материя, энергия и гравитация. Куранес теперь очень хотел вернуться в усеянный минаретами Селефаис и увеличил дозы наркотиков; но в конце концов у него больше не осталось денег, и он не мог покупать наркотики. Затем одним летним днем его выгнали из его мансарды, и он бесцельно бродил по улицам, перейдя мост, направляясь туда, где дома становились все тоньше и тоньше. И именно там пришло исполнение, и он встретил кортеж рыцарей, прибывших из Селефаиса, чтобы увезти его туда навсегда.


Это были прекрасные рыцари верхом на чалых лошадях, облаченные в сверкающие доспехи с плащами из золотой ткани, украшенными любопытными эмблемами. Они были так многочисленны, что Куранес почти принял их за армию, но их лидер сказал ему, что они были посланы в его честь; поскольку именно он создал Оот-Наргай в своих снах, из-за чего он теперь должен был быть назначен его главным богом на веки вечные. Затем они дали Куранесу лошадь и поставили его во главе кавалькады, и все величественно проехали через холмы Суррея и далее к региону, где родились Куранес и его предки. Это было очень странно, но по мере того, как всадники двигались дальше, они, казалось, галопом возвращались назад во времени; ибо всякий раз, когда они проезжали через деревню в сумерках, они видели только такие дома и селения, которые мог видеть Чосер или люди до него, а иногда они видели рыцарей на лошадях с небольшими группами слуг. Когда стемнело, они двигались быстрее, пока вскоре не стали сверхъестественно летать, как будто по воздуху. В тусклом рассвете они набрели на деревню, которую Куранес видел живой в детстве и спящей или мертвой в своих снах. Теперь это было живым, и ранние жители деревни приветствовали всадников, прогрохотавших по улице и свернувших в переулок, который заканчивается в бездне мечты. Куранес ранее входил в эту пропасть только ночью и задавался вопросом, как это будет выглядеть днем; поэтому он с тревогой наблюдал, как колонна приближалась к ее краю. Как раз в тот момент, когда они галопом подскакали к обрыву, откуда-то с востока появилось золотое сияние и скрыло весь пейзаж в своих сияющих покровах. Бездна была теперь бурлящим хаосом розового и лазурного великолепия и невидимой ликующие голоса пели, когда рыцарская свита перевалила через край и грациозно поплыла вниз мимо сверкающих облаков и серебристых переливов. Бесконечно низко плыли всадники, их кони рассекали эфир, как будто скакали галопом по золотым пескам; а затем светящиеся пары рассеялись, открывая большую яркость, яркость города Селефаис, и морского побережья за ним, и снежного пика, возвышающегося над морем, и ярко раскрашенных галер, которые выходят из гавани в отдаленные районы, где море встречается с небом.


И после этого Куранес правил Оот-Наргаем и всеми соседними областями сна, и держал свой двор попеременно в Селефаисе и в созданном облаками Серанниане. Он царствует там по-прежнему и будет царствовать счастливо вечно, хотя под утесами Иннсмута приливы и отливы ла-Манша насмешливо играли с телом бродяги, который на рассвете, спотыкаясь, прошел через полупустынную деревню; сыграли насмешливо и выбросили его на камни у увитых плющом Тревор Тауэрс, где особенно толстый и особенно оскорбительный пивовар-миллионер наслаждается купленной атмосферой вымершего благородства.


Вернуться к оглавлению


Из-за пределов


(1920)


Невообразимо ужасной была перемена, произошедшая с моим лучшим другом, Кроуфордом Тиллингхастом. Я не видел его с того дня, два с половиной месяца назад, когда он рассказал мне, к какой цели ведут его физические и метафизические исследования; когда он ответил на мои благоговейные и почти испуганные возражения, выгнав меня из своей лаборатории и из своего дома в порыве фанатичной ярости. Я знал, что теперь он большей частью оставался запертым в лаборатории на чердаке с этой проклятой электрической машиной, мало ел и исключал даже слуги, но я не думал, что короткий период в десять недель может так изменить и изуродовать любое человеческое существо. Неприятно видеть, как полный мужчина внезапно похудел, и еще хуже, когда мешковатая кожа становится пожелтевшей или серой, глаза запавшими, обведенными кругами и неестественно светящимися, лоб покрыт венами и морщинами, а руки дрожат и подергиваются. И если к этому добавить отталкивающую неопрятность; дикий беспорядок в одежде, густоту темных волос, седых у корней, и бесконтрольный рост белоснежной бороды на лице, когда-то чисто выбритом, совокупный эффект довольно шокирующий. Но таков был облик Кроуфорда Тиллингхаста в ту ночь, когда его наполовину связное послание привело меня к его двери после недель моего изгнания; таков призрак, который дрожал, впуская меня со свечой в руке, и украдкой оглядывался через плечо, как будто боялся невидимых вещей в древнем, одиноком доме, расположенном в стороне от Беневолент-стрит.


То, что Кроуфорд Тиллингхаст когда-либо должен был изучать науку и философию, было ошибкой. Эти вещи следует оставить холодному и безличному исследователю, поскольку они предлагают две одинаково трагические альтернативы человеку чувств и действия: отчаяние, если он потерпит неудачу в своих поисках, и невыразимый и невообразимый ужас, если он добьется успеха. Когда-то Тиллингаст был жертвой неудач, одиночества и меланхолии; но теперь я знал, с моими собственными тошнотворными страхами, что он был жертвой успеха. Я действительно предупредил его за десять недель до этого, когда он разразился рассказом о том, что, как он чувствовал, ему предстоит открыть. Тогда он был раскрасневшимся и взволнованным, говорил высоким и неестественным, хотя всегда педантичным, голосом.


“Что мы знаем, - сказал он, - о мире и вселенной вокруг нас? Наши средства получения впечатлений абсурдно малочисленны, а наши представления об окружающих объектах бесконечно узки. Мы видим вещи только такими, какими мы созданы для того, чтобы их видеть, и не можем получить никакого представления об их абсолютной природе. Обладая пятью слабыми чувствами, мы притворяемся, что постигаем безгранично сложный космос, однако другие существа с более широким, сильным или иным диапазоном чувств могут не только видеть совсем по-другому то, что видим мы, но могут видеть и изучать целые миры материи, энергии и жизни, которые находятся совсем рядом, но которые никогда не могут быть обнаружены теми чувствами, которые есть у нас. Я всегда верил, что такие странные, недоступные миры существуют у самых наших ног, и теперь я верю, что нашел способ разрушить барьеры. Я не шучу. В течение двадцати четырех часов эта машина рядом со столом будет генерировать волны, действующие на нераспознанные органы чувств, которые существуют в нас в виде атрофированных или рудиментарных остатков. Эти волны откроют нам множество перспектив, неизвестных человеку, и несколько неизвестных всему, что мы считаем органической жизнью. Мы увидим, от чего собаки воют в темноте, и от чего кошки навостряют уши после полуночи. Мы увидим это и другие вещи, которых еще не видело ни одно живое существо. Мы преодолеем время, пространство и измерения и без телесных движений заглянем на дно творения.


Когда Тиллингаст сказал эти вещи, я возразил, потому что знал его достаточно хорошо, чтобы скорее испугаться, чем позабавиться; но он был фанатиком и выгнал меня из дома. Теперь он был не меньшим фанатиком, но его желание высказаться победило негодование, и он написал мне повелительное письмо рукой, которую я едва мог узнать. Когда я вошел в жилище друга, так внезапно превратившегося в дрожащую горгулью, я заразился ужасом, который, казалось, крался во всех тенях. Слова и убеждения, высказанные десятью неделями ранее, казалось, обрели плоть в темноте за пределами небольшого круга света свечи, и меня затошнило от глухого, изменившегося голоса моего хозяина. Мне хотелось, чтобы слуги были поблизости, и мне не понравилось, когда он сказал, что все они ушли три дня назад. Казалось странным, что старина Грегори, по крайней мере, покинул своего учителя, не сказав об этом такому испытанному другу, как я. Именно он дал мне всю информацию, которая у меня была о Тиллингхасте, после того, как я был отвергнут в ярости.


И все же вскоре я подчинил все свои страхи растущему любопытству и восхищению. Чего именно Кроуфорд Тиллингаст сейчас хотел от меня, я мог только догадываться, но в том, что у него был какой-то колоссальный секрет или открытие, которым он мог поделиться, я не мог сомневаться. Раньше я протестовал против его неестественного проникновения в немыслимое; теперь, когда он, очевидно, в какой-то степени преуспел, я почти разделял его дух, какой бы ужасной ни казалась цена победы. Сквозь темную пустоту дома я последовал за качающейся свечой в руке этой дрожащей пародии на человека. Электричество, казалось, было отключено, и когда я спросил своего гида, он сказал, что на это была определенная причина.


“Это было бы слишком... Я бы не осмелился”, - продолжал он бормотать. Я особенно отметил его новую привычку бормотать, потому что на него было не похоже разговаривать с самим собой. Мы вошли в лабораторию на чердаке, и я заметил эту отвратительную электрическую машину, светящуюся болезненным, зловещим фиолетовым свечением. Он был подключен к мощной химической батарее, но, казалось, не получал тока; поскольку я вспомнил, что на стадии эксперимента он шипел и мурлыкал в действии. В ответ на мой вопрос Тиллингаст пробормотал, что это постоянное свечение не было электрическим ни в каком смысле, который я мог понять.


Теперь он усадил меня рядом с аппаратом, так, чтобы он был справа от меня, и повернул выключатель где-то под венчающим группу стеклянными лампочками. Началось обычное шипение, перешедшее в скулеж и закончившееся таким тихим гудением, что наводило на мысль о возвращении к тишине. Тем временем яркость увеличилась, снова ослабла, затем приняла бледный, необычный цвет или смесь цветов, которые я не мог ни определить, ни описать. Тиллингаст наблюдал за мной и заметил мое озадаченное выражение.


“Ты знаешь, что это такое?” - прошептал он. “Это ультрафиолетовое излучение.” Он странно усмехнулся моему удивлению. “Вы думали, что ультрафиолетовый свет невидим, и это так - но вы можете видеть это и многие другие невидимые вещи сейчас.


“Послушай меня! Волны от этой штуковины пробуждают в нас тысячи спящих чувств; чувств, которые мы унаследовали за эоны эволюции от состояния отдельных электронов до состояния органического человечества. Я увидел истину, и я намерен показать ее вам. Вам интересно, как это будет выглядеть? Я расскажу вам.” Здесь Тиллингаст сел прямо напротив меня, задул свою свечу и отвратительно уставился мне в глаза. “Ваши существующие органы чувств — я думаю, в первую очередь уши — воспримут многие впечатления, поскольку они тесно связаны с дремлющими органами. Тогда будут другие. Вы слышали о шишковидной железе? Я смеюсь над поверхностным эндокринологом, коллегой-простофилей и коллегой-парвеню фрейдиста. Эта железа - великий орган чувств из органов — я выяснил. В конце концов, это похоже на зрение и передает визуальные картинки в мозг. Если вы нормальны, именно так вы должны получить большую часть этого ... Я имею в виду, получить большую часть доказательств из потустороннего мира ”.


Я оглядел огромную чердачную комнату с наклонной южной стеной, тускло освещенную лучами, которые не видны обычному глазу. Все дальние углы были погружены в тени, и все место приобрело туманную нереальность, которая затемняла его природу и приглашала воображение к символизму и фантазму. В то время, пока Тиллингаст молчал, я воображал себя в каком-то огромном и невероятном храме давно умерших богов; в каком-то неясном сооружении из бесчисленных колонн из черного камня, поднимающихся от пола из влажных плит к облачной высоте за пределами моего зрения. И картинка какое-то время это было очень ярко, но постепенно уступило место более ужасной концепции; концепции полного одиночества в бесконечном, невидимом, беззвучном пространстве. Казалось, была пустота, и ничего больше, и я почувствовал детский страх, который побудил меня вытащить из заднего кармана револьвер, который я всегда носил с собой после наступления темноты с той ночи, когда меня задержали в Ист-Провиденсе. Затем, из самых отдаленных областей отдаленности, звук мягко проскользнули в существование. Он был бесконечно слабым, неуловимо вибрирующим и безошибочно музыкальным, но в нем чувствовалось качество превосходящей дикости, из-за чего его воздействие ощущалось как деликатная пытка всего моего тела. Я испытал ощущения, подобные тем, которые испытывает человек, случайно поцарапав толченое стекло. Одновременно возникло что-то вроде холодного сквозняка, который, по-видимому, пронесся мимо меня со стороны отдаленного звука. Пока я ждал, затаив дыхание, я почувствовал, что и звук, и ветер усиливаются; в результате у меня возникло странное представление о том, что я привязан к паре рельсов в путь гигантского приближающегося локомотива. Я начал говорить с Тиллингастом, и как только я это сделал, все необычные впечатления внезапно исчезли. Я видел только человека, светящуюся машину и полутемную квартиру. Тиллингаст отвратительно ухмылялся револьверу, который я почти бессознательно вытащил, но по выражению его лица я был уверен, что он видел и слышал столько же, сколько и я, если не намного больше. Я прошептал о том, что пережил, и он попросил меня оставаться как можно более тихим и восприимчивым.


“Не двигайтесь, - предупредил он, - ибо в этих лучах мы можем быть замечены так же хорошо, как и видеть. Я сказал вам, что слуги ушли, но я не сказал вам, как. Это была та тупоголовая экономка — она включила свет внизу после того, как я предупредил ее не делать этого, и провода уловили симпатические вибрации. Должно быть, это было ужасно — я мог слышать крики здесь, наверху, несмотря на все, что я видел и слышал с другой стороны, а позже было довольно ужасно находить эти пустые кучи одежды по всему дому. Одежда миссис Апдайк была рядом с выключателем в прихожей — вот откуда я знаю, что она это сделала. Это достало их всех. Но пока мы не двигаемся, мы в относительной безопасности. Помните, мы имеем дело с отвратительным миром, в котором мы практически беспомощны. . Не шевелись! ”


Комбинированный шок от откровения и резкого приказа вызвал у меня своего рода паралич, и в моем ужасе мой разум снова открылся впечатлениям, исходящим от того, что Тиллингаст назвал “запредельным”. Теперь я был в водовороте звука и движения, с путаными картинками перед глазами. Я видел размытые очертания комнаты, но из какой-то точки пространства, казалось, лился бурлящий столб неузнаваемых форм или облаков, проникающий сквозь сплошную крышу в точке впереди и справа от меня. Затем я снова мельком увидел эффект, подобный храму, но на этот раз колонны поднимались в воздушный океан света, который посылал вниз один ослепляющий луч вдоль траектории облачного столба, который я видел раньше. После этого сцена стала почти полностью калейдоскопической, и в мешанине образов, звуков и неопознанных чувственных впечатлений я почувствовал, что вот-вот растворюсь или каким-то образом потеряю твердую форму. Одна определенная вспышка, которую я всегда буду помнить. На мгновение мне показалось, что я вижу участок странного ночного неба, заполненный сияющими вращающимися сферами, и когда он удалялся, я увидел, что пылающие солнца образовали созвездие или галактику устойчивой формы; этой формой было искаженное лицо Кроуфорда Тиллингхаста. В другой раз я почувствовал, как огромные живые существа проносились мимо меня и время от времени проходили или проплывали сквозь мое предположительно твердое тело, и мне показалось, что я видел, как Тиллингаст смотрит на них, как будто его более тренированные чувства могли уловить их визуально. Я вспомнил, что он говорил о шишковидной железе, и задался вопросом, что он видел этим сверхъестественным глазом.


Внезапно я сам стал обладателем своего рода расширенного зрения. Над светящимся и призрачным хаосом возникла картина, которая, хотя и расплывчатая, содержала элементы последовательности и постоянства. Это действительно было несколько знакомо, поскольку необычная часть была наложена на обычную земную сцену так же, как изображение в кино может быть отброшено на расписной занавес театра. Я увидел лабораторию на чердаке, электрическую машину и неприглядную фигуру Тиллингхаста напротив меня; но из всего пространства, не занятого знакомыми материальными объектами, ни одна частица не была свободной. Неописуемые формы, как живые, так и иные, были перемешаны в отвратительном беспорядке, и рядом с каждой известной вещью были целые миры чужих, неизвестных сущностей. Аналогичным образом казалось, что все известные вещи входят в состав других неизвестных вещей, и наоборот. Главными среди живых объектов были огромные чернильно-желеобразные чудовища, которые дрябло подрагивали в гармонии с вибрациями машины. Они присутствовали в отвратительном изобилии, и я, к своему ужасу, увидел, что они наложенные друг на друга; что они были полужидкими и способными проходить друг через друга и через то, что мы знаем как твердые тела. Эти вещи никогда не были неподвижны, но, казалось, всегда парили с какой-то злобной целью. Иногда казалось, что они пожирают друг друга, нападающий бросается на свою жертву и мгновенно стирает последнюю из виду. Я с содроганием почувствовал, что знаю, что погубило несчастных слуг, и не мог выбросить это из головы, поскольку пытался наблюдать другие свойства недавно видимого мира, который невидимо лежит вокруг нас. Но Тиллингаст наблюдал за мной и говорил.


“Ты видишь их? Ты видишь их? Вы видите вещи, которые парят и колышутся вокруг вас и через вас каждое мгновение вашей жизни? Ты видишь существ, которые образуют то, что люди называют чистым воздухом и голубым небом? Разве я не преуспел в разрушении барьера; разве я не показал вам миры, которые не видел ни один другой живой человек?” Я услышал его крик сквозь ужасный хаос и посмотрел на дикое лицо, оказавшееся так оскорбительно близко к моему. Его глаза были ямами пламени, и они смотрели на меня с тем, что, как я теперь видел, было всепоглощающей ненавистью. Машина отвратительно гудела.


“Ты думаешь, эти барахтающиеся твари уничтожили слуг? Дурак, они безвредны! Но слуги ушли, не так ли? Ты пытался остановить меня; ты отговаривал меня, когда я нуждался в каждой капле поддержки, которую мог получить; ты боялся космической правды, ты проклятый трус, но теперь у меня есть ты! Что погубило слуг? Что заставляло их так громко кричать? . . . Не знаешь, да? Ты узнаешь достаточно скоро! Посмотри на меня — послушай, что я говорю — как ты думаешь, действительно ли существуют такие вещи, как время и величина? Вы воображаете, что существуют такие вещи, как форма или материя? Говорю вам, я постиг глубины, которые ваш маленький мозг не может представить! Я заглянул за пределы бесконечности и вызвал демонов со звезд. . . . Я обуздал тени, которые бродят из мира в мир, чтобы сеять смерть и безумие. . . . Пространство принадлежит мне, ты слышишь? За мной сейчас охотятся твари — твари, которые пожирают и растворяются, — но я знаю, как от них ускользнуть. Они получат тебя, как получили слуг. Волнующий, дорогой сэр? Я говорил тебе, что переезжать опасно. До сих пор я спасал вас, говоря вам оставаться на месте — спасал вас, чтобы вы видели больше достопримечательностей и слушали меня. Если бы ты переехал, они бы уже давно набросились на тебя. Не волнуйся, они не причинят тебе вреда. Они не причинили вреда слугам — это было видение это заставило бедняг так кричать. Мои питомцы некрасивы, потому что они происходят из мест, где эстетические стандарты — совсем другие. Дезинтеграция совершенно безболезненна, уверяю вас, но я хочу, чтобы вы их увидели.Я почти увидел их, но я знал, как остановиться. Тебе не любопытно? Я всегда знал, что ты не ученый! Дрожишь, да? Дрожишь от нетерпения увидеть конечные вещи, которые я открыл? Тогда почему ты не двигаешься? Устал? Что ж, не волнуйся, мой друг, потому что они придут. . . . Смотрите! Смотри, будь ты проклят, смотри! . . . Это как раз над твоим левым плечом. . . . ”


То, что остается рассказать, очень кратко и, возможно, знакомо вам по газетным сообщениям. Полиция услышала выстрел в старом доме Тиллингастов и нашла нас там — Тиллингаста мертвым, а меня без сознания. Они арестовали меня, потому что револьвер был у меня в руке, но освободили меня через три часа, после того как они обнаружили, что Тиллингхаста прикончил апоплексический удар, и увидели, что мой выстрел был направлен в ядовитую машину, которая теперь безнадежно разбилась на полу лаборатории. Я не рассказал многого из того, что видел, поскольку боялся, что коронер отнесется к этому скептически; но из того уклончивого изложения, которое я дал, доктор сказал мне, что я, несомненно, был загипнотизирован мстительным и склонным к убийству безумцем.


Хотел бы я верить этому доктору. Моим расшатанным нервам помогло бы, если бы я мог отбросить то, что мне сейчас приходится думать о воздухе и небе вокруг и надо мной. Я никогда не чувствую себя одиноким или комфортно, и отвратительное чувство преследования иногда охватывает меня, когда я устаю. Что мешает мне поверить доктору, так это один простой факт — что полиция так и не нашла тел тех слуг, которых, как они говорят, убил Кроуфорд Тиллингаст.


Вернуться к оглавлению


Ньярлатхотеп


(1920)


Ньярлатхотеп. . . ползущий хаос. . . Я последний . . . Я скажу слышащей пустоте. . . .


Я не помню отчетливо, когда это началось, но это было несколько месяцев назад. Общее напряжение было ужасным. К периоду политических и социальных потрясений добавилось странное и мрачное предчувствие отвратительной физической опасности; опасности широко распространенной и всеобъемлющей, такой опасности, которую можно представить только в самых ужасных ночных фантазмах. Я вспоминаю, что люди ходили с бледными и обеспокоенными лицами и шепотом произносили предупреждения и пророчества, которые никто не осмеливался сознательно повторить или признаться самому себе, что он слышал. Чувство чудовищной вины было на земле, и из бездн между звездами неслись холодные потоки, которые заставляли людей дрожать в темных и пустынных местах. Произошло демоническое изменение в последовательности времен года — осенняя жара пугающе затянулась, и все почувствовали, что мир и, возможно, вселенная перешли от контроля известных богов или сил к контролю богов или сил, которые были неизвестны.


И именно тогда Ньярлатхотеп вышел из Египта. Кем он был, никто не мог сказать, но он был древней местной крови и выглядел как фараон. Феллахи преклонили колени, когда увидели его, но не могли сказать почему. Он сказал, что восстал из тьмы двадцати семи столетий и что он слышал послания из мест, расположенных не на этой планете. В земли цивилизации пришел Ньярлатхотеп, смуглый, стройный и зловещий, всегда покупавший странные инструменты из стекла и металла и комбинировавший их в инструменты еще более странные. Он много говорил о науках — электричестве и психологии — и демонстрировал силу, от которой его зрители теряли дар речи, но которая раздула его славу до невероятных масштабов. Люди советовали друг другу увидеть Ньярлатхотепа и содрогались. И куда ушел Ньярлатхотеп, покой исчез; ибо предрассветные часы были разорваны криками кошмара. Никогда прежде кошмарные крики не были такой общественной проблемой; теперь мудрецы почти жалели, что не могут запретить спать в предрассветные часы, чтобы вопли городов не так ужасно беспокоили бледную, жалостливую луну , когда она мерцала на зеленых водах, скользящих под мостами, и старых шпилях, рушащихся на фоне болезненного неба.


Я помню, как Ньярлатхотеп пришел в мой город — великий, старый, ужасный город бесчисленных преступлений. Мой друг рассказывал мне о нем и о непреодолимом очаровании его откровений, и я сгорал от нетерпения исследовать его величайшие тайны. Мой друг сказал, что они были ужасны и впечатляющи за пределами моих самых воспаленных фантазий; что то, что было показано на экране в затемненной комнате, предсказывало то, что никто, кроме Ньярлатхотепа, не осмеливался предсказывать, и что в брызгах его искр у людей было отнято то, что никогда не отнималось раньше, но что проявлялось только в глазах. И я слышал, как за границей намекали, что те, кто знал Ньярлатхотепа, видели то, чего не видели другие.


Жаркой осенью я прошел всю ночь с беспокойной толпой, чтобы увидеть Ньярлатхотепа; сквозь душную ночь и вверх по бесконечной лестнице в душную комнату. И в тени на экране я увидел фигуры в капюшонах среди руин и желтые злобные лица, выглядывающие из-за поваленных памятников. И я увидел мир, сражающийся с чернотой; с волнами разрушения из запредельного космоса; кружащийся, вспенивающийся; борющийся вокруг тускнеющего, остывающего солнца. Тогда искры удивительно заиграли вокруг голов зрителей, и волосы встали дыбом, в то время как тени, более гротескные, чем я могу описать, вышли и присели на головы. И когда я, который был хладнокровнее и научнее остальных, пробормотал дрожащий протест по поводу “обмана“ и ”статического электричества", Ньярлатхотеп потащил нас всех вон, вниз по головокружительной лестнице на сырые, жаркие, пустынные полуночные улицы. Я громко кричал, что я не боюсь; что я никогда не умел бояться; и другие кричали вместе со мной, прося утешения. Мы поклялись друг другу, что город было точно такой же и все еще живой; и когда электрический свет начал меркнуть, мы снова и снова проклинали компанию и смеялись над странными лицами, которые корчили.


Я полагаю, мы почувствовали, как что-то спускается с зеленоватой луны, ибо, когда мы начали зависеть от ее света, мы дрейфовали в любопытных непроизвольных образованиях и, казалось, знали наши пункты назначения, хотя и не осмеливались думать о них. Однажды мы посмотрели на тротуар и обнаружили, что брусчатка расшатана и заросла травой, и едва видна полоска ржавого металла, указывающая, где проходили трамвайные пути. И снова мы увидели трамвайный вагон, одинокий, без окон, полуразрушенный и почти лежащий на боку. Когда мы осматривали горизонт, мы не смогли найти третью башню у реки и заметили что силуэт второй башни был неровным на вершине. Затем мы разделились на узкие колонки, каждая из которых, казалось, была нарисована в другом направлении. Один исчез в узком переулке слева, оставив после себя только эхо ужасающего стона. Другой запиликал у заросшего сорняками входа в метро, завывая от безумного смеха. Мою собственную колонну вынесло на открытую местность, и вскоре я почувствовал холод, который был не от жаркой осени; ибо, когда мы вышли на темную пустошь, мы увидели вокруг себя адский лунный блеск злых снегов. Бескрайние, необъяснимые снега, разметанные в стороны только в одном направлении, где лежала пропасть, еще более черная из-за своих сверкающих стен. Колонна действительно казалась очень тонкой, когда она мечтательно брела в пропасть. Я задержался, потому что черная трещина в подсвеченном зеленым снегу была ужасающей, и мне показалось, что я слышал отзвуки тревожного вопля, когда мои спутники исчезли; но у меня не было сил задерживаться. Словно поманенный теми, кто ушел раньше, я наполовину проплыл между титаническими сугробами, дрожа и боясь, в невидимый водоворот невообразимого.


Вопиюще разумный, в тупом бреду, только боги, которые были, могут сказать. Болезненная, чувствительная тень, извивающаяся в руках, которые не являются руками, и слепо кружащаяся мимо ужасных полуночников гниющего творения, трупов мертвых миров с язвами, которые были городами, погребальных ветров, которые задевают бледные звезды и заставляют их мерцать низко. За пределами миров смутные призраки чудовищных вещей; наполовину видимые колонны неосвященных храмов, которые покоятся на безымянных скалах под пространством и достигают головокружительной пустоты над сферами света и тьмы. И сквозь это отвратительное кладбище вселенной доносится приглушенный, сводящий с ума бой барабанов и тонкий, монотонный вой богохульных флейт из непостижимых, неосвещенных покоев вне Времени; отвратительный стук и свист, под которым медленно, неуклюже и абсурдно танцуют гигантские, мрачные высшие боги — слепые, безгласные, безмозглые горгульи, чья душа - Ньярлатхотеп.


Вернуться к оглавлению


Картина в доме


(1920)


Искатели ужасов посещают странные, далекие места. Для них - катакомбы Птолемаиды и резные мавзолеи стран кошмаров. Они взбираются на залитые лунным светом башни разрушенных рейнских замков и, спотыкаясь, спускаются по черным, затянутым паутиной ступеням под разбросанными камнями забытых городов Азии. Лес с привидениями и пустынная гора - их святилища, и они находятся вокруг зловещих монолитов на необитаемых островах. Но истинный гурман "ужасного", для которого новый трепет перед невыразимой мерзостью является главной целью и оправданием существования, больше всего ценит древние, уединенные фермерские дома лесной глуши Новой Англии; ибо там темные элементы силы, одиночества, гротеска и невежества сочетаются, образуя совершенство отвратительного.


Самое ужасное из всех зрелищ - это маленькие некрашеные деревянные домики, удаленные от проторенных дорог, обычно примостившиеся на каком-нибудь влажном, поросшем травой склоне или прислонившиеся к какому-нибудь гигантскому выступу скалы. Двести и более лет они склонялись или сидели на корточках там, в то время как виноградные лозы ползли, а деревья набухали и разрастались. Сейчас они почти скрыты в беззаконной роскоши зелени и покровах тени; но окна с маленькими стеклами все еще выглядят шокирующе, как будто мигают в смертельном оцепенении, которое отгоняет безумие, притупляя память о невыразимых вещах.


В таких домах жили поколения странных людей, подобных которым мир никогда не видел. Охваченные мрачной и фанатичной верой, которая изгнала их из их рода, их предки искали свободы в дикой местности. Там отпрыски расы завоевателей действительно процветали, свободные от ограничений своих собратьев, но пребывали в ужасающем рабстве у мрачных фантазмов собственного разума. Оторванная от просвещения цивилизации, сила этих пуритан обратилась в особые каналы; и в их изоляции болезненный самоподавление и борьба за жизнь с безжалостной природой - к ним пришли темные, скрытные черты из доисторических глубин их холодного северного наследия. По необходимости практичный и по философии суровый, эти люди не были прекрасны в своих грехах. Заблуждаясь, как и положено всем смертным, они были вынуждены своим жестким кодексом прежде всего стремиться к сокрытию; так что они стали проявлять все меньше вкуса к тому, что они скрывали. Только тихие, сонные, пристально смотрящие дома в лесной глуши могут рассказать все, что было скрыто с первых дней; и они не общительны, неохотно избавляясь от сонливости, которая помогает им забыться. Иногда кажется, что было бы милосердно снести эти дома, потому что они, должно быть, часто снятся.


Именно к пострадавшему от времени зданию, подобному этому описанию, меня привел однажды ноябрьским днем 1896 года дождь такой леденящей силы, что любое укрытие было предпочтительнее незащищенности. Я некоторое время путешествовал среди людей долины Мискатоник в поисках определенных генеалогических данных; и из-за отдаленности, окольного и проблематичного характера моего маршрута, счел удобным воспользоваться велосипедом, несмотря на позднее время года. Теперь я оказался на явно заброшенной дороге, которую я выбрал как кратчайший путь в Аркхэм; застигнутый бурей вдали от любого города и не имеющий никакого убежища, кроме старинного и отталкивающего деревянного здания, которое моргало мутными окнами между двумя огромными голыми вязами у подножия скалистого холма. Несмотря на то, что он был удален от остатков дороги, дом, тем не менее, произвел на меня неблагоприятное впечатление в тот самый момент, когда я его увидел. Честные, полезные сооружения не смотрят на путешественников так лукаво и навязчиво, и в своих генеалогических исследованиях я сталкивался с легендами прошлого столетия, которые настроили меня против мест подобного рода. И все же сила стихий была такова, что преодолела мои сомнения, и я без колебаний покатил свою машину вверх по заросшему сорняками подъему к закрытой двери, которая казалась одновременно такой наводящей на размышления и таинственной.


Я почему-то считал само собой разумеющимся, что дом был заброшен, однако, приближаясь к нему, я не был так уверен; потому что, хотя дорожки действительно заросли сорняками, они, казалось, сохранили свою природу слишком хорошо, чтобы утверждать о полном заброшенности. Поэтому вместо того, чтобы попробовать открыть дверь, я постучал, чувствуя при этом трепет, который едва ли мог объяснить. Пока я ждал на грубом, покрытом мхом камне, который служил порогом, я взглянул на соседние окна и стекла фрамуги надо мной и заметил, что, хотя они старые, дребезжащие и почти непрозрачные от грязи, они не были разбиты. Тогда здание, должно быть, все еще обитаемо, несмотря на его изолированность и общее запустение. Однако мой стук не вызвал отклика, поэтому, повторив призыв, я попробовал ржавую задвижку и обнаружил, что дверь не заперта. Внутри был небольшой вестибюль со стенами, с которых осыпалась штукатурка, и через дверной проем доносился слабый, но особенно отвратительный запах. Я вошел, неся свой велосипед, и закрыл за собой дверь. Впереди поднималась узкая лестница, по бокам от которой была маленькая дверь, вероятно, ведущая в подвал, в то время как слева и справа были закрытые двери, ведущие в комнаты на первом этаже.


Прислонив свой велосипед к стене, я открыл дверь слева и вошел в маленькую комнату с низким потолком, тускло освещенную двумя пыльными окнами и обставленную самым простым из возможных способов. Это было похоже на гостиную, потому что в ней были стол и несколько стульев и огромный камин, над которым тикали старинные часы на каминной полке. Книг и статей было очень мало, и в царившем полумраке я с трудом мог различить названия. Что меня заинтересовало, так это однородная атмосфера архаизма, проявляющаяся в каждой видимой детали. Большинство домов в этом районе я нашел богатыми реликвиями прошлого, но здесь древность была на удивление полной; ибо во всей комнате я не смог обнаружить ни одного предмета, определенно относящегося к послереволюционной эпохе. Если бы обстановка была менее скромной, это место было бы раем для коллекционера.


Осматривая эту причудливую квартиру, я почувствовал, как усиливается то отвращение, которое сначала вызвало унылый внешний вид дома. Чего именно я боялся или ненавидел, я никоим образом не мог определить; но что-то во всей атмосфере, казалось, благоухало неосвященным возрастом, неприятной грубостью и секретами, которые следует забыть. Мне не хотелось садиться, и я бродил, рассматривая различные предметы, которые я заметил. Первым объектом моего любопытства была книга среднего размера, лежащая на столе и представляющая такой допотопный аспект, которым я восхищался, созерцая его за пределами музея или библиотеки. Она была переплетена в кожу с металлическими вставками и находилась в отличном состоянии сохранности; в целом, это был необычный вид тома, с которым можно столкнуться в столь скромном жилище. Когда я открыл ее на титульном листе, мое удивление возросло еще больше, поскольку это оказалось не менее редким, чем рассказ Пигафетты о регионе Конго, написанный на латыни по записям моряка Лопеса и напечатанный во Франкфурте в 1598 году. Я часто слышал об этом произведении с его любопытными иллюстрациями братьев Де Брай, поэтому на мгновение забыл о своем беспокойстве в желании перевернуть лежащие передо мной страницы. Гравюры были действительно интересными, взятыми целиком из воображения и небрежных описаний, и изображали негров с белой кожей и кавказскими чертами лица; и я бы не скоро закрыл книгу, если бы одно чрезвычайно тривиальное обстоятельство не расстроило мои уставшие нервы и не возродило во мне ощущение беспокойства. Что меня раздражало, так это просто то, что том постоянно открывался сам по себе на странице XII, на которой в ужасающих деталях была изображена мясная лавка анзиков-каннибалов. Я испытал некоторый стыд за свою восприимчивость к таким незначительным вещам, но рисунок, тем не менее, встревожил меня, особенно в связи с некоторыми смежными пассажами, описывающими гастрономию Анзике.


Я повернулся к соседней полке и изучал ее скудное литературное содержимое — Библию восемнадцатого века, "Путешествие пилигрима" того же периода, иллюстрированную гротескными гравюрами на дереве и напечатанную составителем альманаха Исайей Томасом, гниющий томик "Magnalia Christi Americana" Коттона Мэзера и несколько других книг явно того же возраста, — когда мое внимание привлек безошибочно узнаваемый звук шагов в комнате над головой. Сначала изумленный и пораженный, учитывая отсутствие реакции на мой недавний стук в дверь, я сразу же после этого пришел к выводу, что ходячий только что пробудился от крепкого сна; и с меньшим удивлением прислушался, когда на скрипучей лестнице зазвучали шаги. Поступь была тяжелой, но, казалось, содержала в себе любопытное качество осторожности; качество, которое мне не нравилось тем больше, что поступь была тяжелой. Когда я вошел в комнату, я закрыл за собой дверь. Теперь, после минуты молчания, в течение которой ходящий, возможно, осматривал мой велосипед в холле, я услышал возню с защелкой и увидел, как обшитая панелями дверь снова открылась.


В дверях стоял человек такой необычной внешности, что я бы громко воскликнул, если бы не ограничения хорошего воспитания. Старый, седобородый и оборванный, мой хозяин обладал лицом и телосложением, которые внушали равное удивление и уважение. Его рост не мог быть меньше шести футов, и, несмотря на общий вид пожилого человека и бедности, он был плотным и мощно сложенным. Его лицо, почти скрытое длинной бородой, которая росла высоко на щеках, казалось неестественно румяным и менее морщинистым, чем можно было ожидать; в то время как над высоким лбом падали копна седых волос, немного поредевших с годами. Его голубые глаза, хотя и слегка налитые кровью, казались необъяснимо проницательными и горящими. Если бы не его ужасная неопрятность, этот человек выглядел бы столь же изысканно, сколь и впечатляюще. Эта неопрятность, однако, делала его оскорбительным, несмотря на его лицо и фигуру. Из чего состояла его одежда, я едва ли мог сказать, поскольку она казалась мне не более чем кучей лохмотьев, покрывающих пару высоких тяжелых ботинок; а его отсутствие чистоты превосходило всякое описание.


Внешний вид этого человека и инстинктивный страх, который он внушал, подготовили меня к чему-то вроде враждебности; так что я почти вздрогнул от удивления и чувства сверхъестественной неуместности, когда он указал мне на стул и обратился ко мне тонким, слабым голосом, полным подобострастного уважения и заискивающего гостеприимства. Его речь была очень любопытной, крайней формой диалекта янки, который я считал давно вымершим; и я внимательно изучал его, когда он сел напротив меня для беседы.


“Вы попали под дождь, не так ли?” - поприветствовал он. “Рад, что ты был рядом с домом, когда у него хватило ума зайти прямо внутрь. Я полагаю, что я спал, иначе я бы услышал вас — я не так молод, как мог бы быть, и мне нужно прекрасное зрелище перед сном в будние дни. Мех Травлина? Я не думаю, что многим людям понравится эта грубость, которую они терпят на сцене Аркхэма ”.


Я ответил, что собираюсь в Аркхэм, и извинился за свое грубое вторжение в его жилище, после чего он продолжил.


“Рад видеть вас, юный сэр — здесь снуют новые лица, и в эти дни мне нечем себя подбодрить. Полагаю, вы родом из Бостинга, не так ли? Я никогда не верил в это, но я мог бы рассказать знакомому человеку, когда увижу его — у нас был один школьный учитель в фердинанде в восемьдесят четвертом, но он внезапно уволился, и никто никогда не слышал о нем... ” Тут старик разразился чем-то вроде хихиканья и ничего не объяснил, когда я его расспрашивал. Он, казалось, был в чрезвычайно хорошем настроении, но при этом обладал теми эксцентричностями, о которых можно было догадаться по его внешнему виду. Некоторое время он разглагольствовал с почти лихорадочной сердечностью, когда мне пришло в голову спросить его, откуда у него такая редкая книга, как "Regnum Congo" Пигафетты.Впечатление от этой книги не оставляло меня, и я чувствовал некоторую нерешительность, говоря об этом; но любопытство пересилило все смутные опасения, которые неуклонно накапливались с тех пор, как я впервые увидел дом. К моему облегчению, вопрос не показался мне неловким; ибо старик ответил свободно и многословно.


“О, эта африканская книга? Капитан Эбенезер Холт обменял меня на него в шестьдесят восьмом - на него, как и на килта на войне.” Что-то в имени Эбенезер Холт заставило меня резко поднять глаза. Я сталкивался с этим в своей генеалогической работе, но ни в одной записи со времен Революции. Я подумал, не мог бы мой хозяин помочь мне в задаче, над которой я трудился, и решил спросить его об этом позже. Он продолжил.


“Эбенезер много лет служил на торговом судне в Салеме и в каждом порту насмотрелся на странные вещи. Он приобрел это в Лондоне, я полагаю — ему всегда нравилось покупать вещи в магазинах. Я был в его доме неподалеку, на холме, торговал лошадьми, когда увидел эту книгу. Мне понравились картинки, поэтому он согласился на обмен. Это странная книга — вот, оставь мне кое-что на моих очках, — Старик порылся в своих лохмотьях, извлекая пару грязных и удивительно старинных очков с маленькими восьмиугольными линзами и стальными дужками. Надев их, он потянулся за томом на столе и любовно перелистал страницы.


“Эбенезер Кьюд прочитал немного об этом — это на латыни, — но я не могу. Я попросил двух... э-э-э... трех школьных учителей немного почитать мне, и Пассона Кларка, которого, как говорят, унесло течением в пруд — ты можешь что-нибудь из этого сделать?” Я сказал ему, что могу, и перевел для него абзац ближе к началу. Если я ошибался, он был недостаточно образован, чтобы поправить меня; казалось, он по-детски обрадовался моей английской версии. Его близость становилась довольно неприятной, но я не видел способа сбежать, не оскорбив его. Меня позабавила детская привязанность этого невежественного старика к картинкам в книге, которую он не мог прочесть, и я задался вопросом, насколько лучше он мог бы читать те несколько книг на английском, которые украшали комнату. Это откровение простоты устранило большую часть неясных опасений, которые я испытывал, и я улыбнулся, когда мой хозяин продолжал:


“Странные картинки хау заставляют тело задуматься. Возьми это здесь, у входа. Ты когда-нибудь сажал такие деревья, как это, с большими, ниспадающими листьями и падающими вниз? И те мужчины — они не могут быть ниггерами — они победили всех. Я думаю, они добрее, чем индейцы, даже если они из Африки. Некоторые из этих существ выглядят как обезьяны, или полуобезьяны-полулюди, но я никогда не слышал ни о чем подобном ”. Здесь он указал на сказочное создание художника, которое можно было бы описать как нечто вроде дракона с головой аллигатора.


“Но сейчас я покажу вам лучшее — здесь, ближе к середине —” Речь старика стала немного гуще, а глаза загорелись ярче; но его неуклюжие руки, хотя и казались более неуклюжими, чем раньше, были полностью пригодны для своей миссии. Книга открылась почти сама по себе, как будто после частых консультаций в этом месте, на отталкивающей двенадцатой пластине, изображающей мясную лавку каннибалов из Анзика. Мое чувство беспокойства вернулось, хотя я и не показывал этого. Особенно странным было то, что художник изобразил своих африканцев похожими на белых людей — конечности и четвертинки, развешанные по стенам магазина, были ужасны, в то время как мясник с его топором был ужасно неуместен. Но мой хозяин, казалось, наслаждался видом так же сильно, как мне он не нравился.


“Что вы думаете об этом — никогда не видели ничего подобного в окрестностях, а? Когда я увидел это, я сказал Эбби Холту: "Это тебя так взбудоражит, что у тебя кровь забурлит!’ Когда я читаю в Scripter об убийстве — как были убиты те мадианитяне — я думаю о чем-то подобном, но у меня нет никакого представления об этом. Здесь родственники видят все, что они есть на самом деле — я полагаю, это греховно, но разве мы все не рождены и не живем во грехе?—У меня мурашки по коже каждый раз, когда я смотрю на этого рубленого парня — я буду продолжать смотреть на него — видишь, для чего мясник отрезал ему ноги? Вот его голова на скамейке, одна рука сбоку от нее, а другая рука на внешней стороне мясного блока ”.


По мере того, как мужчина продолжал бормотать в своем шокирующем экстазе, выражение его волосатого лица в очках становилось неописуемым, но его голос скорее понизился, чем повысился. Мои собственные ощущения едва ли можно описать. Весь ужас, который я смутно ощущал раньше, обрушился на меня активно и ярко, и я знал, что с бесконечной силой ненавижу древнее и отвратительное существо, находящееся так близко от меня. Его безумие или, по крайней мере, его частичное извращение, казалось неоспоримым. Теперь он говорил почти шепотом, с хрипотцой, более ужасной, чем крик, и я дрожал, слушая.


“Как я уже сказал, эти странные картинки заставляют вас задуматься’. Знаете, юный сэр, я совершенно прав в этом вопросе. После того, как я получил книгу от Эб, я стал часто на нее смотреть, особенно когда услышал, как Пассон Кларк разглагольствует о воскресеньях в своем большом парике. Однажды я попытался пошутить — эй, молодой сэр, не придуривайтесь — все, что я сделал, это посмотрел на картинку, прежде чем зарезать овцу для продажи — убивать овец было добрее и веселее, чем смотреть на это — ” Тон старика теперь стал очень низким, иногда становясь таким слабым, что его слова были едва слышны. Я прислушался к дождю и к дребезжанию затемненных окон с маленькими стеклами и уловил рокот приближающегося грома, совершенно необычный для этого времени года. Однажды ужасающая вспышка и раскат потрясли хрупкий дом до основания, но шепчущий, казалось, не заметил этого.


“Убивать овец было добрее, веселее — но, знаете, это не совсем удовлетворяет. Странная тяга охватывает вас — Поскольку вы любите Всемогущего, молодой человек, никому не говорите, но, клянусь Богом, эта картина заставила меня проголодаться по продуктам, которые я не мог ни собрать, ни купить — вот, сиди спокойно, что с тобой?—Я ничего не делал, только я задавался вопросом, как это было бы, если бы я сделал — Говорят, мясо превращает кровь в плоть и дает вам новую жизнь, поэтому я подумал, не заставило ли это человека жить дольше, и "дольше", если бы это было почти то же самое—” Но шепчущий так и не продолжил. Прерывание было вызвано не моим испугом и не быстро усиливающейся бурей, среди ярости которой мне вскоре предстояло открыть глаза и увидеть дымное одиночество почерневших руин. Это было вызвано очень простым, хотя и несколько необычным событием.


Открытая книга лежала плашмя между нами, а картинка отталкивающе смотрела вверх. Когда старик прошептал слова “скорее то же самое”, послышался слабый плеск, и что-то блеснуло на пожелтевшей бумаге перевернутого тома. Я думал о дожде и о протекающей крыше, но дождь не бывает красным. В мясной лавке анзикских каннибалов живописно блестели маленькие красные брызги, придавая живость ужасу гравюры. Старик увидел это и перестал шептать еще до того, как выражение моего ужаса сделало это необходимым; увидел это и быстро взглянул на пол комнаты, которую он покинул час назад. Я проследил за его взглядом и увидел прямо над нами на отвалившейся штукатурке древнего потолка большое неправильной формы влажно-малиновое пятно, которое, казалось, расползалось, даже когда я смотрел на него. Я не закричал и не пошевелился, а просто закрыл глаза. Мгновение спустя грянул титанический удар молний, уничтоживший этот проклятый дом невыразимых тайн и принесший забвение, которое единственное спасло мой разум.


Вернуться к оглавлению


Ex Oblivione


(1921)


Когда настали мои последние дни, и уродливые мелочи существования начали сводить меня с ума, подобно маленьким каплям воды, которым палачи позволяют непрерывно падать на одно место тела своей жертвы, я полюбил светлое убежище сна. В своих снах я нашел немного красоты, которую тщетно искал в жизни, и бродил по старым садам и заколдованным лесам.


Однажды, когда ветер был мягким и ароматным, я услышал зов юга и плыл бесконечно и томно под чужими звездами.


Однажды, когда шел тихий дождь, я скользил на барже вниз по неосвещенному потоку под землей, пока не достиг другого мира пурпурных сумерек, радужных беседок и неувядающих роз.


И однажды я шел по золотой долине, которая вела к тенистым рощам и руинам и заканчивалась могучей стеной, увитой древними виноградными лозами и пронизанной маленькими бронзовыми воротами.


Много раз я проходил по этой долине, и все дольше и дольше я останавливался в призрачном полумраке, где гигантские деревья гротескно извивались, а серая земля влажно тянулась от ствола к стволу, иногда обнажая покрытые плесенью камни погребенных храмов. И всегда целью моих фантазий была могучая стена, поросшая виноградом, с маленькими бронзовыми воротами в ней.


Через некоторое время, когда дни бодрствования становились все менее и менее терпимыми из-за их серости и однообразия, я часто дрейфовал в опиатном покое по долине и тенистым рощам и задавался вопросом, как я мог бы использовать их для своего вечного обитания, чтобы мне больше не нужно было ползти обратно в унылый мир, лишенный интереса и новых красок. И когда я смотрел на маленькие врата в могучей стене, я чувствовал, что за ними лежит страна грез, из которой, однажды войдя в нее, возврата не будет.


Итак, каждую ночь во сне я пытался найти потайную задвижку на воротах в увитой плющом старинной стене, хотя она была чрезвычайно хорошо спрятана. И я бы сказал себе, что царство за стеной было не просто более долговечным, но и более прекрасным и лучезарным.


Затем однажды ночью в городе-сне Закарионе я нашел пожелтевший папирус, наполненный мыслями мудрецов-сновидцев, которые жили в древности в этом городе и которые были слишком мудры, чтобы когда-либо родиться в мире бодрствования. Там было написано много вещей, касающихся мира сновидений, и среди них было предание о золотой долине и священной роще с храмами, и высокой стене, пронизанной маленькими бронзовыми воротами. Когда я увидел это предание, я понял, что оно затрагивает сцены, которые посещали меня, и поэтому я долго читал в пожелтевшем папирусе.


Некоторые из мудрецов-сновидцев великолепно писали о чудесах за непреодолимыми вратами, но другие рассказывали об ужасе и разочаровании. Я не знал, чему верить, и все же все больше и больше жаждал навсегда отправиться в неизведанную страну; ибо сомнение и тайна - приманка из приманок, и никакой новый ужас не может быть ужаснее ежедневной пытки обыденностью. Итак, когда я узнал о наркотике, который откроет врата и проведет меня сквозь них, я решил принять его, когда в следующий раз проснусь.


Прошлой ночью я проглотил наркотик и мечтательно поплыл в золотую долину и тенистые рощи; и когда на этот раз я подошел к античной стене, я увидел, что маленькие бронзовые ворота были приоткрыты. Откуда-то извне исходило сияние, которое причудливо освещало гигантские искривленные деревья и вершины погребенных храмов, и я с песней плыл дальше, ожидая величия земли, откуда я никогда не вернусь.


Но когда врата распахнулись шире и волшебство наркотика и сновидений вытолкнуло меня наружу, я понял, что всем зрелищам и славе пришел конец; ибо в этом новом царстве не было ни суши, ни моря, а только белая пустота безлюдного и безграничного пространства. Итак, счастливее, чем я когда-либо смел надеяться быть, я снова растворился в той родной бесконечности кристального забвения, из которого демоническая Жизнь призвала меня на один краткий и безутешный час.


Вернуться к оглавлению


Безымянный город


(1921)


Когда я приблизился к безымянному городу, я понял, что он проклят. Я путешествовал по выжженной и ужасной долине под луной, и издалека я увидел, что она жутко выступает над песками, как части трупа могут выступать из плохо сделанной могилы. Страх говорил из истертых временем камней этого седого сооружения, пережившего потоп, этой прабабушки древнейшей пирамиды; и невидимая аура отталкивала меня и приказывала отступить от древних и зловещих секретов, которые ни один человек не должен был видеть, и никто другой никогда не осмеливался видеть.


Далеко в пустыне Аравии лежит безымянный город, разрушающийся и невнятный, его низкие стены почти скрыты песками бесчисленных веков. Должно быть, так было до того, как были заложены первые камни Мемфиса, и пока кирпичи Вавилона еще не были обожжены. Нет такой древней легенды, чтобы дать ей название или вспомнить, что она когда-либо существовала; но о ней рассказывают шепотом у лагерных костров и бормочут бабушки в шатрах шейхов, так что все племена сторонятся ее, сами не зная почему. Именно это место приснилось Абдулу Альхазреду, безумному поэту , в ночь перед тем, как он спел свой необъяснимый куплет:


“То не мертво, что может вечно лежать,


И со странными эпохами даже смерть может умереть ”.


Я должен был знать, что у арабов были веские причины избегать безымянного города, города, о котором рассказывают в странных сказках, но которого не видел ни один живой человек, и все же я бросил им вызов и отправился в нехоженую пустошь со своим верблюдом. Я один видел это, и именно поэтому ни на чьем другом лице нет таких отвратительных линий страха, как на моем; почему ни один другой человек не дрожит так ужасно, когда ночной ветер сотрясает окна. Когда я наткнулся на это в жуткой тишине нескончаемого сна, оно взглянуло на меня, холодное от лучей холодной луны среди зноя пустыни. И когда я вернул ему взгляд, я забыл о своем триумфе от того, что нашел его, и остановился со своим верблюдом, чтобы дождаться рассвета.


Часами я ждал, пока восток не посерел, звезды не померкли, и серый цвет не сменился розовым светом, окаймленным золотом. Я услышал стон и увидел песчаную бурю, шевелящуюся среди древних камней, хотя небо было ясным, а бескрайние просторы пустыни неподвижными. Затем внезапно над дальним краем пустыни появился сверкающий край солнца, видимый сквозь крошечную песчаную бурю, которая утихала, и в моем лихорадочном состоянии мне почудилось, что из какой-то отдаленной глубины донесся грохот музыкального металла, приветствующего огненный диск, как Мемнон приветствует его с берегов Нила. В ушах у меня звенело, а воображение бурлило, когда я медленно вел своего верблюда по песку к тому безымянному каменному месту; к месту, слишком древнему, чтобы помнить Египет и Мероэ; к месту, которое я единственный из живущих видел.


Я бродил туда-сюда среди бесформенных фундаментов домов и дворцов, не находя ни одной резьбы или надписи, которые рассказывали бы о тех людях, если это были люди, которые построили город и жили в нем так давно. Древность этого места была нездоровой, и я страстно желал встретить какой-нибудь знак или приспособление, доказывающее, что город действительно был создан человеком. В руинах были определенные пропорции и размеры, которые мне не понравились. У меня было с собой много инструментов, и я много копал в стенах разрушенных зданий; но продвижение было медленным, и ничего существенного обнаружено не было. Когда вернулись ночь и луна, я почувствовал холодный ветер, который принес новый страх, так что я не осмелился оставаться в городе. И когда я вышел за пределы старинных стен, чтобы поспать, позади меня собралась небольшая вздыхающая песчаная буря, проносящаяся над серыми камнями, хотя луна была яркой и большая часть пустыни неподвижной.


Я проснулся на рассвете от череды ужасных снов, в ушах у меня звенело, как от какого-то металлического раската. Я увидел солнце, багровеющее сквозь последние порывы небольшой песчаной бури, которая парила над безымянным городом, и отметил тишину остального пейзажа. Еще раз я рискнул проникнуть в эти мрачные руины, которые вздымались под песком, как великан-людоед под покрывалом, и снова тщетно копался в поисках реликвий забытой расы. В полдень я отдыхал, а после полудня я провел много времени, обводя стены, и ушедшие улицы, и очертания почти исчезнувших зданий. Я увидел, что город был действительно могущественным, и задумался об источниках его величия. Про себя я представил все великолепие эпохи, столь далекой, что Халдеи не могли ее вспомнить, и подумал о Сарнате Обреченном, который стоял в земле Мнар, когда человечество было молодым, и об Ибе, который был высечен из серого камня еще до того, как человечество существовало.


Внезапно я набрел на место, где скальное дно резко выступало из песка и образовывало невысокий утес; и здесь я с радостью увидел то, что, казалось, обещало дальнейшие следы допотопного народа. На поверхности утеса были грубо высечены фасады нескольких небольших приземистых каменных домов или храмов, которые ни с чем не спутаешь; чьи интерьеры могли хранить множество секретов слишком отдаленных эпох, чтобы их можно было вычислить, хотя песчаные бури давно стерли любую резьбу, которая могла быть снаружи.


Все темные отверстия рядом со мной были очень низкими и забитыми песком, но я расчистил одно из них своей лопатой и прополз через него, неся факел, чтобы раскрыть все тайны, которые оно могло содержать. Когда я был внутри, я увидел, что пещера действительно была храмом, и увидел явные признаки расы, которая жила и поклонялась до того, как пустыня стала пустыней. Примитивные алтари, колонны и ниши, все на удивление низкие, отсутствовали; и хотя я не видел ни скульптур, ни фресок, было много необычных камней, которым искусственным путем явно придали форму символов. Низость высеченной камеры была очень странной, потому что я едва мог встать на колени вертикально; но площадь была настолько велика, что мой фонарик освещал только часть за раз. Я странно содрогнулся в некоторых дальних уголках; ибо определенные алтари и камни наводили на мысль о забытых ритуалах ужасной, отвратительной и необъяснимой природы и заставляли меня задуматься, что за люди могли построить такой храм и часто посещать его. Когда я увидел все, что содержалось в этом месте, я снова выполз наружу, страстно желая найти то, что могли бы дать другие храмы.


Приближалась ночь, но осязаемые вещи, которые я увидел, вызвали любопытство сильнее страха, так что я не убежал от длинных отбрасываемых луной теней, которые напугали меня, когда я впервые увидел безымянный город. В сумерках я расчистил еще одно отверстие и с новым факелом заполз в него, обнаружив еще более расплывчатые камни и символы, хотя ничего более определенного, чем содержалось в другом храме. Комната была такой же низкой, но гораздо менее широкой, заканчиваясь очень узким проходом, заставленным непонятными и загадочными святынями. Я пытался разузнать об этих святынях, когда шум ветра и моего верблюда снаружи нарушил тишину и вывел меня вперед, чтобы посмотреть, что могло напугать животное.


Луна ярко светила над первобытными руинами, освещая плотное облако песка, которое, казалось, сносило сильным, но стихающим ветром с какой-то точки вдоль утеса впереди меня. Я знал, что именно этот холодный песчаный ветер потревожил верблюда, и собирался отвести его в место с лучшим укрытием, когда случайно взглянул вверх и увидел, что на вершине утеса ветра нет. Это удивило меня и снова вызвало во мне страх, но я сразу же вспомнил внезапные местные порывы ветра, которые я видел и слышал раньше на восходе и закате, и решил, что это нормальное явление. Я решил, что он исходит из какой-нибудь скальной трещины, ведущей в пещеру, и наблюдал за неспокойным песком, чтобы проследить его источник; вскоре я понял, что он исходит из черного отверстия храма на большом расстоянии к югу от меня, почти вне поля зрения. Сквозь удушливое облако песка я брел к этому храму, который, когда я приблизился к нему, казался больше остальных и показывал дверной проем, гораздо менее забитый слежавшимся песком. Я бы вошел, если бы ужасающая сила ледяного ветра почти не погасила мой факел. Он бешено лился из темной двери, жутко вздыхая, когда взбаламучивал песок и распространялся вокруг странных руин. Вскоре он стал слабее, а песок становился все более и более неподвижным, пока, наконец, все снова не успокоилось; но чье-то присутствие, казалось, кралось среди призрачных камней города, и когда я взглянул на луну, мне показалось, что она дрожит, как будто отражается в неспокойных водах. Я был напуган больше, чем мог бы объяснить, но не настолько, чтобы притупить мою жажду удивления; поэтому, как только ветер совсем стих, я прошел в темную комнату, из которой он пришел.


Этот храм, как мне показалось снаружи, был больше любого из тех, которые я посещал раньше; и, по-видимому, был естественной пещерой, поскольку в него проникали ветры из какого-то другого региона. Здесь я мог стоять довольно прямо, но увидел, что камни и алтари были такими же низкими, как и в других храмах. На стенах и крыше я впервые увидел некоторые следы изобразительного искусства древней расы, любопытные вьющиеся полосы краски, которые почти выцвели или осыпались; а на двух алтарях я с растущим волнением увидел лабиринт хорошо выполненной криволинейной резьбы. Когда я высоко поднял свой фонарик, мне показалось, что форма крыши была слишком правильной, чтобы быть естественной, и я задался вопросом, над чем сначала работали доисторические резчики по камню. Их инженерное мастерство, должно быть, было огромным.


Тогда ярче вспышка фантастического пламени показал мне то, чего я добивалась, открытие для тех отдаленных бездн, откуда вдруг ветер дунул, и я выросла в обморок, когда я увидел, что это был небольшой и явно искусственные двери, высеченные в скале. Я воткнул свой факел внутрь и увидел черный туннель с низким сводом, нависающим над грубым пролетом из очень маленьких, многочисленных и круто спускающихся ступенек. Я всегда буду видеть эти шаги в своих снах, ибо я пришел узнать, что они означают. В то время я едва знал, называть ли это ступенями или просто опорой при крутом спуске. В моей голове кружились безумные мысли, и слова и предостережения арабских пророков, казалось, плыли через пустыню от земель, которые знают люди, к безымянному городу, который люди не смеют знать. И все же я колебался всего мгновение, прежде чем пройти через портал и начать осторожно спускаться по крутому проходу, ногами вперед, как по лестнице.


Только в ужасных фантазмах наркотиков или в бреду у любого другого человека могло быть такое падение, как у меня. Узкий проход вел бесконечно вниз, как какой-то отвратительный колодец с привидениями, и факел, который я держал над головой, не мог осветить неизвестные глубины, к которым я полз. Я потерял счет часам и забыл посмотреть на часы, хотя мне было страшно, когда я подумал о расстоянии, которое я, должно быть, преодолеваю. Направление и крутизна менялись, и однажды я добрался до длинного, низкого, ровного прохода, где мне пришлось ползти ногами вперед по каменистый пол, держу свой факел на расстоянии вытянутой руки над головой. Место было недостаточно высоким, чтобы преклонить колени. После этого были еще более крутые ступени, и я все еще бесконечно карабкался вниз, когда мой слабеющий факел погас. Не думаю, что я заметил это в то время, потому что, когда я это заметил, я все еще держал это высоко над собой, как будто оно горело. Я был совершенно неуравновешен тем инстинктом ко всему странному и неизвестному, который сделал меня странником на земле и завсегдатаем далеких, древних и запретных мест.


В темноте перед моим мысленным взором вспыхнули фрагменты моей драгоценной сокровищницы знаний о демонизме; предложения из Альхазреда, безумного араба, абзацы из апокрифических кошмаров Дамаскиуса и печально известные строки из бредового Образа мира Готье де Меца. Я повторял странные отрывки и бормотал об Афрасиабе и демонах, которые плыли с ним вниз по Оксусу; позже я снова и снова повторял фразу из одного из рассказов лорда Дансени — “непроницаемая чернота бездны”. Однажды, когда спуск стал удивительно крутым, я декламировал что-то нараспев из Томаса Мура, пока не побоялся повторять дальше:


“Резервуар тьмы, черный


Как ведьмины котлы, когда наполняются


С луной-наркотики в дистиллированном ’затмении".


Наклоняюсь, чтобы посмотреть, не пройдет ли нога


В глубине этой пропасти я увидел, под,


Насколько видение могло исследовать,


Стенки причала гладкие, как стекло,


Выглядит так, как будто только что покрылся лаком


С этим темным, как смоль, морем смерти


Выбрасывает на его илистый берег”.


Время совершенно перестало существовать, когда мои ноги снова почувствовали ровный пол, и я обнаружил, что нахожусь в помещении, немного более высоком, чем помещения в двух меньших храмах, которые сейчас находятся так неизмеримо высоко у меня над головой. Я не мог как следует стоять, но мог стоять прямо на коленях, и в темноте я шаркал и крался туда-сюда наугад. Вскоре я понял, что нахожусь в узком проходе, стены которого были уставлены деревянными ящиками со стеклянными фасадами. Как и в том палеозойском и бездонном месте, я чувствовал такие вещи, как полированное дерево и стекло, я содрогнулся от возможных последствий. Ящики, по-видимому, были расставлены вдоль каждой стороны прохода через равные промежутки времени и были продолговатыми и горизонтальными, ужасно похожими на гробы по форме и размеру. Когда я попытался сдвинуть два или три для дальнейшего изучения, я обнаружил, что они были прочно закреплены.


Я увидел, что проход был длинным, поэтому быстро двинулся вперед ползучим бегом, который показался бы ужасным, если бы кто-нибудь наблюдал за мной в темноте; время от времени переходил из стороны в сторону, чтобы прощупать свое окружение и убедиться, что стены и ряды ящиков все еще тянутся. Человек настолько привык мыслить визуально, что я почти забыл о темноте и представил себе бесконечный коридор из дерева и стекла в его монотонности с низкими шипами, как будто я видел его. И затем, в момент неописуемого волнения, я действительно увидел это.


Я не могу сказать, когда именно моя фантазия слилась с реальным зрением; но впереди появилось постепенное свечение, и я сразу понял, что вижу смутные очертания коридора и шкафов, освещенных каким-то неизвестным подземным свечением. Некоторое время все было в точности так, как я себе это представлял, поскольку свечение было очень слабым; но поскольку я механически продолжал продвигаться вперед, к более яркому свету, я понял, что мое воображение было лишь слабым. Этот зал не был пережитком грубости, как храмы в городе выше, но памятником самого великолепного и экзотического искусства. Богатые, яркие и дерзко фантастические рисунки формировали непрерывную схему настенной живописи, линии и цвета которой не поддавались описанию. Ящики были из странного золотистого дерева, с фасадами из изысканного стекла, и содержали мумифицированные формы существ, превосходящих по гротескности самые хаотичные мечты человека.


Передать какое-либо представление об этих чудовищах невозможно. Они принадлежали к виду рептилий, с линиями тела, напоминающими иногда крокодила, иногда тюленя, но чаще всего ничего такого, о чем ни натуралист, ни палеонтолог никогда не слышали. По размеру они приближались к маленькому человеку, а на их передних лапах были тонкие и явно гибкие ступни, удивительно похожие на человеческие руки и пальцы. Но страннее всего были их головы, контур которых нарушал все известные биологические принципы. Ни с чем нельзя сравнить такие вещи — в мгновение мне в голову пришли сравнения столь же разнообразные, как кошка, бульдог, мифический сатир и человеческое существо. У самого Юпитера не было такого колоссального и выпуклого лба, однако рога, отсутствие носа и челюсть, как у аллигатора, выводили эти вещи за рамки всех установленных категорий. Некоторое время я спорил о реальности мумий, наполовину подозревая, что они были искусственными идолами; но вскоре решил, что они действительно были каким-то палеогейским видом, который жил, когда был жив безымянный город. В довершение их гротескности большинство из них были великолепно облачены в самые дорогие ткани и щедро украшены украшениями из золота, драгоценных камней и неизвестных сверкающих металлов.


Значение этих ползающих существ, должно быть, было огромным, поскольку они занимали первое место среди диких рисунков на фресках на стенах и потолке. Художник с непревзойденным мастерством нарисовал их в их собственном мире, где у них были города и сады, приспособленные к их размерам; и я не мог не думать, что их изображенная история была аллегорической, возможно, демонстрируя прогресс расы, которая им поклонялась. Эти существа, сказал я себе, были для людей безымянного города тем, чем была волчица для Рима или какой-нибудь тотемный зверь для племени индейцев.


Придерживаясь этой точки зрения, я подумал, что мог бы в общих чертах описать замечательную эпопею о безымянном городе; повесть о могущественном мегаполисе на морском побережье, который правил миром до того, как Африка поднялась из волн, и о его борьбе, когда море отступило, а пустыня наползла на плодородную долину, в которой она находилась. Я видел ее войны и триумфы, ее беды и поражения, а затем ее ужасную борьбу с пустыней, когда тысячи ее жителей — здесь представленных в аллегории гротескными рептилиями — были вынуждены каким-то чудесным образом прорубать себе путь сквозь скалы в другой мир, о котором им поведали их пророки. Все это было невероятно странным и реалистичным, и его связь с потрясающим спуском, который я совершил, была несомненной. Я даже узнал отрывки.


Когда я крался по коридору к более яркому свету, я увидел более поздние этапы нарисованной эпопеи — прощание расы, которая обитала в безымянном городе и долине вокруг в течение десяти миллионов лет; расы, чьи души боялись покидать места, которые их тела знали так долго, где они поселились как кочевники в юности земли, высекая в девственной скале те первобытные святилища, которым они никогда не переставали поклоняться. Теперь, когда освещение было лучше, я изучил картинки более внимательно, и, вспомнив, что странные рептилии должно быть, представляет неизвестных мужчин, размышляющих об обычаях безымянного города. Многие вещи были странными и необъяснимыми. Цивилизация, которая включала письменный алфавит, по-видимому, поднялась на более высокий уровень, чем неизмеримо более поздние цивилизации Египта и Халдеи, однако в ней были любопытные упущения. Я не смог, например, найти картин, изображающих смерть или похоронные обычаи, за исключением тех, которые были связаны с войнами, насилием и эпидемиями; и я удивлялся скрытности, проявленной в отношении естественной смерти. Это было так, как если бы идеал земного бессмертия был взращен как ободряющая иллюзия.


Еще ближе к концу отрывка были нарисованы сцены предельной живописности и экстравагантности; контрастные виды безымянного города в его запустении и растущем разрушении и странного нового царства или рая, к которому раса прорубила себе путь сквозь камень. На этих снимках город и пустынная долина всегда освещались лунным светом, золотым нимбом, парящим над рухнувшими стенами и наполовину раскрывающим великолепное совершенство былых времен, изображенное художником призрачно и неуловимо. Райские сцены были почти слишком экстравагантны, чтобы быть верил; изображая скрытый мир вечного дня, наполненный великолепными городами и неземными холмами и долинами. В самый последний момент мне показалось, что я увидел признаки художественного антиклимакса. Картины были менее искусными и гораздо более причудливыми, чем даже самые дикие из ранних сцен. Они, казалось, фиксировали медленный упадок древнего рода в сочетании с растущей свирепостью по отношению к внешнему миру, из которого его изгнала пустыня. Формы людей, всегда представленных священными рептилиями, казалось, постепенно исчезали, хотя их дух, парящий над руинами при лунном свете, приобрел пропорции. Истощенные священники, изображенные в виде рептилий в богато украшенных одеждах, проклинали верхний воздух и всех, кто им дышал; и в одной ужасной финальной сцене был показан человек примитивного вида, возможно, пионер древнего Ирема, Города Колонн, разорванный на куски представителями старшей расы. Я вспомнил, как арабы боятся безымянного города, и был рад, что за пределами этого места серые стены и потолок были голыми.


Когда я наблюдал за театрализованным представлением "История фрески", я очень близко подошел к концу зала с низким потолком и заметил огромные ворота, через которые проникало все освещающее фосфоресцирование. Подползая к нему, я громко вскрикнул от запредельного изумления при виде того, что лежало за ним; ибо вместо других, более светлых помещений там была только безграничная пустота однородного сияния, такая, какую можно представить, глядя с вершины Эвереста на море залитого солнцем тумана. Позади меня был проход, настолько тесный, что я не мог стоять в нем прямо; передо мной была бесконечность подземного сияния.


Спускаясь из прохода в бездну, мы оказались у начала крутой лестницы — маленьких многочисленных ступенек, похожих на те черные проходы, которые я пересек, — но через несколько футов светящиеся пары скрыли все. У левой стены прохода была распахнута массивная дверь из меди, невероятно толстая и украшенная фантастическими барельефами, которая, если ее закрыть, могла бы отгородить весь внутренний мир света от сводов и проходов в скале. Я посмотрел на шаги, и в кои-то веки не осмелился их попробовать. Я дотронулся до открытой латунной двери, но не смог ее сдвинуть. Затем я ничком опустился на каменный пол, мой разум пылал от потрясающих размышлений, которые не могло прогнать даже смертельное истощение.


Пока я неподвижно лежал с закрытыми глазами, свободный для размышлений, многие вещи, которые я легкомысленно отметил на фресках, вернулись ко мне с новым и ужасающим значением — сцены, представляющие безымянный город в период его расцвета, растительность долины вокруг него и далекие земли, с которыми торговали его купцы. Аллегория о ползающих существах озадачила меня своей универсальной известностью, и я удивился, что ей следует так пристально следовать в изображенной истории такой важности. На фресках безымянный город был показан в пропорциях, соответствующих рептилиям. Я задавался вопросом, каковы были его реальные пропорции и великолепие, и на мгновение задумался о некоторых странностях, которые я заметил в руинах. Я с любопытством подумал о низменности первобытных храмов и подземного коридора, которые, несомненно, были высечены таким образом из уважения к почитаемым там божествам-рептилиям; хотя это волей-неволей низводило верующих до положения ползающих. Возможно, сами обряды включали в себя ползание в подражание существам. Однако ни одна религиозная теория не смогла бы легко объяснить, почему проход по уровням в этом устрашающем спуске должен быть таким же низким, как храмы, — или ниже, поскольку в нем нельзя было даже преклонить колени. Когда я подумал о ползающих существах, чьи отвратительные мумифицированные формы были так близко от меня, я почувствовал новый приступ страха. Любопытны ментальные ассоциации, и я содрогнулся от мысли, что, за исключением бедного первобытного человека, разорванного на куски на последней картине, моя была единственной человеческой формой среди множества реликвий и символов первобытной жизни.


Но, как всегда в моем странном и скитальческом существовании, удивление вскоре вытеснило страх; ибо светящаяся бездна и то, что она могла содержать, представляли проблему, достойную величайшего исследователя. Я не мог сомневаться в том, что таинственный мир лежит далеко внизу по этому пролету особенно маленьких ступенек, и я надеялся найти там те человеческие памятники, которые не смог оставить нарисованный коридор. Фрески изображали невероятные города, холмы и долины в этом нижнем царстве, и мое воображение остановилось на богатых и колоссальных руинах, которые ожидали меня.


Мои страхи, действительно, касались прошлого, а не будущего. Даже физический ужас моего положения в этом тесном коридоре с мертвыми рептилиями и допотопными фресками, на много миль ниже мира, который я знал, и лицом к лицу с другим миром жуткого света и тумана, не мог сравниться со смертельным ужасом, который я испытывал при виде бездонной древности сцены и ее души. Древность, столь обширная, что ее трудно измерить, казалось, смотрела с первобытных камней и высеченных в скале храмов в безымянном городе, в то время как самая последняя из поразительных карт на фресках показывала океаны и континенты, о которых человек забыл, лишь кое-где имеющие смутно знакомые очертания. О том, что могло произойти за геологические эпохи с тех пор, как прекратились картины и раса, ненавидящая смерть, с негодованием поддалась разложению, не может сказать ни один человек. Когда-то жизнь кипела в этих пещерах и в светлом царстве за их пределами; теперь я был наедине с яркими реликвиями, и я трепетал при мысли о бесчисленных веках, на протяжении которых эти реликвии несли безмолвное и пустынное бдение.


Внезапно последовал еще один приступ того острого страха, который периодически охватывал меня с тех пор, как я впервые увидел ужасную долину и безымянный город под холодной луной, и, несмотря на свою усталость, я обнаружил, что лихорадочно принимаю сидячее положение и смотрю вдоль черного коридора на туннели, которые поднимались во внешний мир. Мои ощущения были очень похожи на те, которые заставляли меня избегать безымянного города ночью, и были столь же необъяснимы, сколь и остры. Однако в другой момент я испытал еще больший шок в виде определенного звука — первого, который нарушил абсолютную тишину этих могильных глубин. Это был глубокий, низкий стон, как от далекой толпы осужденных духов, и исходил он с той стороны, в которую я смотрел. Его громкость быстро возрастала, пока вскоре он не стал ужасающим эхом отдаваться в нижнем проходе, и в то же время я стал ощущать усиливающийся поток холодного воздуха, также идущий из туннелей и города наверху. Прикосновение этого воздуха, казалось, восстановило мое равновесие, поскольку я мгновенно вспомнил внезапные порывы ветра, которые поднимались у входа в бездну каждый закат и восход солнца, один из которых действительно помог открыть мне скрытые туннели. Я посмотрел на свои часы и увидел, что близок рассвет, поэтому приготовился противостоять шторму, который несся к своему пещерному жилищу так же, как он налетел вечером. Мой страх снова пошел на убыль, поскольку природное явление имеет тенденцию рассеивать размышления о неизвестном.


Все более и более безумно вливал визжащий, стонущий ночной ветер в эту пропасть внутренней земли. Я снова упал ничком и тщетно вцепился в пол, опасаясь, что меня целиком унесет через открытые врата в фосфоресцирующую бездну. Такой ярости я не ожидал, и когда я осознал, что моя форма действительно соскальзывает в бездну, меня охватили тысячи новых ужасов предчувствия и воображения. Злобность взрыва пробудила невероятные фантазии; я еще раз с содроганием сравнил себя с единственным другим человеческим образом в этом ужасный коридор, человек, которого безымянная раса разорвала на куски, ибо в дьявольской хватке бурлящих потоков, казалось, пребывала мстительная ярость, тем более сильная, что она была в значительной степени бессильной. Я думаю, что я отчаянно кричал почти напоследок — я был почти безумен, — но если бы я сделал это, мои крики затерялись бы в порожденном адом вавилоне воющих духов ветра. Я пытался ползти против смертоносного невидимого потока, но я даже не мог удержаться, поскольку меня медленно и неумолимо подталкивало к неизвестному миру. Наконец, рассудок, должно быть, полностью отключился, потому что я начал бормотать снова и снова это необъяснимое двустишие безумного араба Альхазреда, которому приснился безымянный город:


“То не мертво, что может вечно лежать,


И со странными эпохами даже смерть может умереть ”.


Только мрачные задумчивые боги пустыни знают, что на самом деле произошло — какие неописуемые схватки в темноте я пережил или что Абаддон вернул меня к жизни, о которой я всегда должен помнить и дрожать на ночном ветру, пока забвение - или что похуже — не заберет меня. Чудовищным, неестественным, колоссальным было то, что происходило — слишком далеко за пределами всех представлений человека, чтобы в это можно было поверить, кроме как в тихие, чертовски короткие часы, когда человек не может уснуть.


Я уже говорил, что ярость несущегося взрыва была инфернальной — какодемонической — и что его голоса были отвратительны от сдерживаемой злобности пустынных вечностей. Вскоре эти голоса, все еще хаотичные передо мной, как показалось моему бьющемуся мозгу, обрели членораздельную форму позади меня; и там, внизу, в могиле бесчисленных древностей, умерших целую вечность назад, лигами ниже освещенного рассветом мира людей, я услышал жуткие проклятия и рычание демонов со странным языком. Обернувшись, я увидел очертания на фоне светящегося эфира бездны того, чего нельзя было разглядеть в сумраке коридора — кошмарную орду несущихся дьяволов; искаженных ненавистью, в гротескных доспехах, полупрозрачных; дьяволов расы, которую ни один человек не мог бы перепутать — ползучих рептилий безымянного города.


И когда ветер стих, я погрузился в населенную упырями черноту земных недр; ибо за последним из созданий огромная бронзовая дверь с лязгом захлопнулась с оглушительным звоном металлической музыки, отголоски которой донеслись до далекого мира, приветствуя восходящее солнце, как Мемнон приветствует его с берегов Нила.


Вернуться к оглавлению


Поиски Иранона


(1921)


В гранитный город Телот забрел юноша, увенчанный виноградной лозой, его желтые волосы блестели от мирры, а пурпурная мантия была изорвана шипами с горы Сидрак, которая лежит через древний каменный мост. Люди Телота темны и суровы, и живут в квадратных домах, и с хмурым видом они спрашивали незнакомца, откуда он пришел и каково его имя и состояние. Итак, юноша ответил:


“Я Иранон и родом из Айры, далекого города, который я помню лишь смутно, но стремлюсь найти снова. Я исполнитель песен, которые я выучил в далеком городе, и мое призвание - создавать красоту из вещей, которые запомнились с детства. Мое богатство - в маленьких воспоминаниях и мечтах, и в надеждах, что я пою в садах, когда луна нежна, а западный ветер шевелит бутоны лотоса”.


Когда жители Телота услышали эти вещи, они перешептали их друг другу; ибо, хотя в гранитном городе нет ни смеха, ни песен, суровые люди иногда весной смотрят на холмы Картиана и думают о лютнях далекого Унаи, о которых рассказывали путешественники. И, думая так, они попросили незнакомца остаться и спеть на площади перед Башней Млина, хотя им не понравился ни цвет его изодранной одежды, ни мирра в его волосах, ни венок из виноградных листьев, ни юность в его золотом голосе. Вечером Иранон пел, и пока он пел , старик молился, а слепой сказал, что видел нимб над головой певца. Но большинство жителей Телота зевнули, некоторые засмеялись, а некоторые отправились спать; ибо Иранон не сказал ничего полезного, воспев только свои воспоминания, свои мечты и свои надежды.


“Я помню сумерки, луну и тихие песни, и окно, укачивая меня перед сном. А за окном была улица, по которой струились золотые огни и где тени танцевали на домах из мрамора. Я помню квадрат лунного света на полу, который не был похож ни на какой другой свет, и видения, которые танцевали в лунных лучах, когда моя мать пела мне. И еще я помню утреннее солнце, яркое над разноцветными холмами летом, и сладость цветов, приносимых южным ветром, который заставлял деревья петь.


“О Айра, город из мрамора и берилла, как много твоих красот! Как любил я теплые и благоухающие рощи по ту сторону гиалиновой Нитры и водопады крошечной Кра, протекавшей через зеленую долину! В тех рощах и в той долине дети плели венки друг для друга, и в сумерках мне снились странные сны под деревьями ятхи на горе, когда я видел внизу огни города и изгиб Нитры, отражающий ленту звезд.


“А в городе были дворцы из прожилочного и тонированного мрамора, с золотыми куполами и расписными стенами, и зеленые сады с лазурными бассейнами и хрустальными фонтанами. Часто я играл в садах и переходил вброд бассейны, и лежал, и мечтал среди бледных цветов под деревьями. И иногда на закате я поднимался по длинной холмистой улице к цитадели и открытому месту и смотрел вниз на Айру, волшебный город из мрамора и берилла, великолепный в одеянии золотого пламени.


“Я долго скучал по тебе, Айра, потому что я был совсем молод, когда мы отправились в изгнание; но мой отец был твоим королем, и я вернусь к тебе снова, ибо так предначертано Судьбой. По всем семи землям я искал тебя, и однажды я буду править твоими рощами и садами, твоими улицами и дворцами, и петь для людей, которые узнают, о чем я пою, и не будут смеяться и не отвернутся. Ибо я Иранон, который был принцем в Айре”.


Той ночью жители Телота поселили незнакомца в конюшне, а утром к нему пришел архонт и сказал ему идти в лавку сапожника Атока и поступить к нему в ученики.


“Но я Иранон, исполнитель песен, - сказал он, - и у меня нет сердца к ремеслу сапожника”.


“Все в Телоте должны трудиться”, - ответил архонт, “ибо таков закон”. Затем Иранон сказал,


“Для чего вы трудитесь; разве это не для того, чтобы вы могли жить и быть счастливыми? И если вы трудитесь только для того, чтобы вы могли трудиться еще больше, когда счастье найдет вас? Вы трудитесь, чтобы жить, но разве жизнь не соткана из красоты и песни? И если вы не потерпите, чтобы среди вас не было певцов, где будут плоды вашего труда? Тяжелый труд без песни подобен утомительному путешествию без конца. Разве смерть не была более приятной?” Но архонт был угрюм и не понял, и упрекнул незнакомца.


“Ты странный юноша, и мне не нравятся ни твое лицо, ни твой голос. Слова, которые ты произносишь, - богохульство, ибо боги Телота сказали, что тяжелый труд - это благо. Наши боги обещали нам гавань света после смерти, где будет покой без конца, и кристальную холодность, среди которой никто не будет беспокоить свой разум мыслями или свои глаза красотой. Тогда отправляйся к сапожнику Атоку или убирайся из города до заката. Все здесь должны служить, а песня - это безумие”.


Итак, Иранон вышел из конюшни и пошел по узким каменным улочкам между мрачными квадратными домами из гранита, ища что-нибудь зеленое в весеннем воздухе. Но в Телоте не было ничего зеленого, ибо все было из камня. Лица мужчин были хмурыми, но на каменной насыпи вдоль медленной реки Зуро сидел маленький мальчик с печальными глазами, вглядывающийся в воду, чтобы увидеть зеленые распускающиеся ветки, смытые с холмов приливом. И мальчик сказал ему:


“Разве ты действительно не тот, о ком говорят архонты, кто ищет далекий город в прекрасной стране?" Я Ромнод, и в моих жилах течет кровь Телота, но я не стар в обычаях гранитного города и ежедневно тоскую по теплым рощам и далеким землям красоты и песен. За картианскими холмами лежит Унай, город лютни и танцев, о котором люди шепчутся и говорят, что он одновременно прекрасен и ужасен. Туда бы я пошел, будь я достаточно взрослым, чтобы найти дорогу, и туда бы пошел ты, и ты бы пел, и люди слушали бы тебя. Давайте покинем город Телот и отправимся вместе в путь среди весенних холмов. Ты покажешь мне пути странствий, и я буду слушать твои песни по вечерам, когда звезды одна за другой пробуждают мечты в умах мечтателей. И, может быть, Оонаи, город лютни и танцев, - это даже та прекрасная Айра, которую ты ищешь, ибо говорят, что ты не знал Айру с давних времен, и имя ее часто меняется. Давай отправимся в Унай, о Иранон с золотой головой, где люди узнают о наших желаниях и примут нас как братьев, и никогда не будут смеяться или хмуриться над тем, что мы говорим ”. И Иранон ответил:


“Да будет так, маленький; если кто-нибудь в этом каменном месте жаждет красоты, он должен искать горы и за их пределами, и я бы не оставил тебя томиться рядом с вялым Зуро. Но не думай, что восторг и понимание обитают прямо за картианскими холмами или в любом другом месте, которое ты сможешь найти за день, или за год, или за время путешествия люстрима. Смотри, когда я был маленьким, как ты, я жил в долине Нартос у холодного Ксари, где никто не хотел слушать мои сны; и я сказал себе, что, когда стану старше, я отправлюсь в Синару на южном склоне и буду петь улыбающимся верблюдам на рыночной площади. Но когда я отправился на Синару, я нашел дромадеров пьяными и непристойными, и увидел, что их песни не такие, как мои, поэтому я отправился на барже вниз по реке Ксари к ониксовым стенам Джарена. И солдаты в Джарене посмеялись надо мной и увели меня, так что я побывал во многих других городах. Я видел Стетелос, который находится ниже великого водопада, и смотрел на болото, где когда-то стоял Сарнат. Я был во Траа, Иларнеке и Кадатероне на извилистой реке Ай и долго жил в Олатоэ в земле Ломар. Но хотя иногда у меня были слушатели, их всегда было мало, и я знаю, что радушный прием будет ждать меня только в Айре, городе из мрамора и берилла, где мой отец когда-то правил как король. Итак, мы должны искать Айру, хотя было бы неплохо посетить далекий и благословенный лютнями Унай за картианскими холмами, который действительно может быть Айрой, хотя я думаю, что нет. Красота Айры невообразима, и никто не может рассказывать о ней без восторга, в то время как об Унаи погонщики верблюдов перешептываются с вожделением”.


На закате Иранон и маленький Ромнод вышли из Телота и долго блуждали среди зеленых холмов и прохладных лесов. Путь был тернист и неясен, и никогда они не казались ближе к Унаи, городу лютен и танцев; но в сумерках, когда на небе появлялись звезды, Иранон пел об Айре и ее красотах, а Ромнод слушал, так что они оба были в некотором роде счастливы. Они обильно ели фрукты и красные ягоды и отмечали не течение времени, но, должно быть, прошло много лет. Маленький Ромнод теперь был не таким маленьким и говорил глубоким голосом, а не пронзительным, хотя Иранон всегда был таким же и украшал свои золотистые волосы виноградными лозами и ароматными смолами, найденными в лесу. Итак, однажды случилось так, что Ромнод казался старше Иранона, хотя он был очень маленьким, когда Иранон нашел его наблюдающим за зелеными распускающимися ветвями в Телоте рядом с вялым Зуро, окруженным каменными насыпями.


Затем однажды ночью, когда была полная луна, путешественники поднялись на горный гребень и посмотрели вниз на мириады огней Оонаи. Крестьяне сказали им, что они недалеко, и Иранон знал, что это не его родной город Айра. Огни Оонаи не были похожи на огни Айры; ибо они были резкими и ослепительными, в то время как огни Айры сияют так же мягко и волшебно, как лунный свет на полу у окна, где мать Иранона однажды укачивала его перед сном с песней. Но Оонаи был городом лютней и танцев, поэтому Иранон и Ромнод спустились по крутому склону , чтобы найти мужчин, которым песни и мечты приносили бы удовольствие. И когда они пришли в город, они увидели увитых розами гуляк, переходящих от дома к дому и высовывающихся из окон и балконов, которые слушали песни Иранона, бросали ему цветы и аплодировали, когда он закончил. Тогда Иранон на мгновение поверил, что нашел тех, кто думал и чувствовал так же, как он, хотя город и на сотую долю не был таким прекрасным, как Айра.


Когда наступил рассвет, Иранон с тревогой огляделся, ибо купола Оонаи были не золотыми на солнце, а серыми и унылыми. И люди Оонаи были бледны от пирушек и тусклы от вина, и непохожи на сияющих мужчин Айры. Но из-за того, что люди бросали ему цветы и приветствовали его песни, Иранон остался, и с ним Ромнод, который любил городское веселье и носил в своих темных волосах розы и мирт. Часто по ночам Иранон пел для гуляк, но он всегда был таким, как прежде, увенчанный только горной лозой и помнящий мраморные улицы Айры и гиалиновую Нитру. В украшенных фресками залах "Монарха" он пел на хрустальном возвышении, возвышающемся над полом, который был зеркалом, и, когда он пел, он показывал своим слушателям картины, пока пол, казалось, не отразил старые, красивые и полузабытые вещи вместо покрасневших от вина пирующих, которые забрасывали его розами. И король велел ему снять свой изодранный пурпур и одел его в атлас и золотую ткань, с кольцами из зеленого нефрита и браслетами из крашеной слоновой кости, и поселил его в позолоченной и обитой гобеленами комнате на кровати из прекрасного резного дерева с балдахинами и покрывалами из шелка, расшитого цветами. Так жил Иранон в Унаи, городе лютен и танцев.


Неизвестно, как долго Иранон оставался в Оонаи, но однажды король привел во дворец нескольких диких танцоров из лиранской пустыни и смуглых флейтистов из Дринена на Востоке, и после этого гуляки забросали своими розами не столько Иранона, сколько танцоров и флейтистов. И день за днем тот Ромнод, который был маленьким мальчиком в гранитном Телоте, грубел и краснел от вина, пока не стал мечтать все меньше и меньше и с меньшим удовольствием слушал песни Иранона. Но хотя Иранону было грустно, он не переставал петь, а вечером сказал снова его сны об Айре, городе из мрамора и берилла. И вот однажды ночью красный и откормленный Ромнод тяжело захрапел на пестрых шелках своего банкетного ложа и умер, корчась, в то время как Иранон, бледный и стройный, пел себе под нос в дальнем углу. И когда Иранон поплакал над могилой Ромнода и засадил ее зелеными распускающимися ветвями, такими, какие Ромнод любил, он отложил в сторону свои шелка и гауди и ушел забытый из Уная, города лютен и танцев, одетый только в рваный пурпур, в котором он пришел, и увитый свежими виноградными лозами с гор.


На закате скитался Иранон, все еще ища свою родную землю и людей, которые поняли бы и лелеяли его песни и мечты. Во всех городах Сидатрии и в землях за Бназической пустыней веселые дети смеялись над его старинными песнями и изодранным пурпурным одеянием; но Иранон оставался вечно молодым и носил венки на своей золотой голове, когда пел об Айре, восторге прошлого и надежде будущего.


И вот однажды ночью пришел он к убогой хижине древнего пастуха, согбенного и грязного, который держал тощие стада на каменистом склоне над зыбучим болотом. С этим человеком говорил Иранон, как и со многими другими:


“Можешь ли ты сказать мне, где я могу найти Айру, город из мрамора и берилла, где течет гиалиновая Нитра и где водопады крошечной Кра синг ведут в зеленые долины и холмы, поросшие деревьями ят?” И пастух, услышав, долго и странно смотрел на Иранона, как будто вспоминая что-то очень далекое во времени, и отмечал каждую черточку лица незнакомца, и его золотистые волосы, и его корону из виноградных листьев. Но он был стар и, покачав головой, ответил:


“О незнакомец, я действительно слышал имя Айры и другие имена, которые ты произносил, но они пришли ко мне издалека, через пустоту долгих лет. Я слышал их в юности из уст товарища по играм, мальчика-попрошайки, которому снились странные сны, который рассказывал длинные истории о луне, цветах и западном ветре. Мы смеялись над ним, потому что знали его с рождения, хотя он считал себя королевским сыном. Он был хорош собой, как и ты, но полон глупости и странности; и он убегал, когда был маленьким, чтобы найти тех, кто с радостью слушал его песни и мечты. Как часто он пел мне о землях, которых никогда не было, и о вещах, которых никогда не может быть! Много ли он говорил об Айре; об Айре и реке Нитра, и водопадах крошечной Кра. Там бы он когда-нибудь сказал, что когда-то жил как принц, хотя здесь мы знали его с рождения. Никогда не было ни мраморного города Айра, ни тех, кто мог бы наслаждаться странными песнями, кроме как в снах моего старого приятеля по играм Иранона, которого больше нет ”.


И в сумерках, когда одна за другой появлялись звезды и луна отбрасывала на болото сияние, подобное тому, которое видит ребенок, дрожащий на полу, когда его укачивают вечером, чтобы уснуть, в смертоносные зыбучие пески вошел очень старый человек в изодранном пурпуре, увенчанный увядшими виноградными листьями и пристально смотрящий вперед, как будто на золотые купола прекрасного города, где мечты понятны. Той ночью что-то от юности и красоты умерло в древнем мире.


Вернуться к оглавлению


Лунное болото


(1921)


Куда-то, в какой отдаленный и внушающий страх регион, я не знаю, ушел Денис Барри. Я был с ним в последнюю ночь, когда он жил среди людей, и слышал его крики, когда к нему пришла тварь; но все крестьяне и полиция в графстве Мит так и не смогли найти его или других, хотя они искали долго и далеко. И теперь я содрогаюсь, когда слышу писк лягушек на болотах или вижу луну в безлюдных местах.


Я хорошо знал Дениса Барри в Америке, где он разбогател, и поздравил его, когда он выкупил старый замок у болота в сонном Килдерри. Его отец был родом из Килдерри, и именно там он хотел насладиться своим богатством среди пейзажей предков. Люди его крови когда-то правили Килдерри, строили и жили в замке, но те времена были очень далекими, так что на протяжении поколений замок пустовал и приходил в упадок. После поездки в Ирландию Барри часто писал мне и рассказывал, как под его присмотром рос серый замок башня за башней к ее древнему великолепию; как плющ медленно взбирался по восстановленным стенам, как он взбирался много веков назад, и как крестьяне благословляли его за то, что он вернул старые времена своим золотом из-за моря. Но со временем пришли беды, и крестьяне перестали благословлять его, а вместо этого бежали прочь, как от рока. А потом он прислал письмо и попросил меня навестить его, потому что ему было одиноко в замке, и не с кем было поговорить, кроме новых слуг и работников, которых он привез с севера.


Болото было причиной всех этих неприятностей, как сказал мне Барри в ту ночь, когда я пришел в замок. Я добрался до Килдерри на летнем закате, когда золото неба освещало зелень холмов и рощ и синеву болота, где на далеком островке призрачно поблескивали странные древние руины. Тот закат был очень красив, но крестьяне в Баллилау предостерегали меня от этого и сказали, что Килдерри стал проклятым, так что я почти содрогнулся, увидев высокие башенки замка, позолоченные огнем. Машина Барри встретила меня на станции Баллилаф, потому что Килдерри находится в стороне от железной дороги. Жители деревни избегали машины и водителя с севера, но с побледневшими лицами шептались со мной, когда увидели, что я направляюсь в Килдерри. И той ночью, после нашей встречи, Барри сказал мне, почему.


Крестьяне ушли из Килдерри, потому что Денис Барри должен был осушить великое болото. Несмотря на всю его любовь к Ирландии, Америка не оставила его нетронутым, и он ненавидел прекрасное заброшенное пространство, где можно было бы вырубить торф и распахать землю. Легенды и суеверия Килдерри не тронули его, и он рассмеялся, когда крестьяне сначала отказались помочь, а затем прокляли его и ушли в Баллилаф со своими немногочисленными пожитками, поскольку увидели его решимость. На их место он послал за рабочими с севера, и когда слуги ушли, он заменил их аналогичным образом. Но мне было одиноко среди незнакомцев, поэтому Барри попросил меня прийти.


Когда я услышал о страхах, которые заставили людей покинуть Килдерри, я рассмеялся так же громко, как смеялся мой друг, потому что эти страхи были самого смутного, дикого и абсурдного характера. Они имели отношение к какой-то нелепой легенде о болоте и о мрачном духе-хранителе, который обитал в странных древних руинах на дальнем островке, который я видел на закате. Были рассказы о танцующих огнях в лунной тьме и о холодных ветрах, когда ночь была теплой; о призраках в белом, парящих над водами, и о воображаемом каменном городе глубоко внизу под поверхностью болота. Но главной среди странных фантазий, и единственной в своем абсолютном единодушии, была фантазия о проклятии, ожидающем того, кто осмелится прикоснуться к огромному красноватому болоту или осушить его. Были секреты, сказали крестьяне, которые не должны быть раскрыты; секреты, которые оставались скрытыми с тех пор, как чума пришла к детям Партолана в сказочные годы за пределами истории. В Книге захватчиков рассказывают, что все эти сыновья греков были похоронены в Таллахте, но старики в Килдерри говорили, что на один город не обратила внимания никто, кроме его покровительницы богини Луны; так что только лесистые холмы похоронили его, когда люди Немеда приплыли из Скифии на своих тридцати кораблях.


Таковы были досужие истории, которые заставили жителей деревни покинуть Килдерри, и когда я услышал их, я не удивился, что Денис Барри отказался слушать. Он, однако, испытывал большой интерес к древностям; и предложил тщательно исследовать болото, когда оно будет осушено. Белые руины на острове он часто посещал, но хотя их возраст был явно велик, а их очертания очень мало походили на очертания большинства руин в Ирландии, они были слишком ветхими, чтобы рассказать о днях их славы. Теперь работы по осушению были готовы начаться, и рабочие с севера вскоре должны были очистить запретное болото от зеленого мха и красного вереска и перекрыть крошечные, вымощенные ракушками ручейки и тихие голубые заводи, окаймленные камышом.


После того, как Барри рассказал мне все это, я почувствовал сильную сонливость, потому что дневные путешествия были утомительными, а мой хозяин проговорил до поздней ночи. Слуга проводил меня в мою комнату, которая находилась в отдаленной башне с видом на деревню, и на равнину на краю болота, и на само болото; так что я мог видеть из своих окон в лунном свете безмолвные крыши, с которых бежали крестьяне и которые теперь укрывали рабочих с севера, а также приходскую церковь с ее старинным шпилем и далеко за мрачной топью отдаленные древние руины на островке, мерцающие белым и призрачным. Как только я провалился в сон, мне показалось, что я слышу слабые звуки издалека; звуки, которые были дикими и наполовину музыкальными, и вызывали во мне странное возбуждение, которое окрашивало мои сны. Но когда я проснулся на следующее утро, я почувствовал, что все это было сном, ибо видения, которые я видел, были более чудесными, чем любой звук дикой свирели в ночи. Под влиянием легенд, которые рассказал Барри, мой разум во сне витал вокруг величественного города в зеленой долине, где мраморные улицы и статуи, виллы и храмы, резьба и надписи, все в определенных тонах говорило о славе, которой была Греция. Когда я рассказал этот сон Барри, мы оба рассмеялись; но я смеялся громче, потому что он был озадачен своими рабочими с севера. В шестой раз все они проспали, просыпаясь очень медленно и ошеломленно, и вели себя так, как будто они не отдыхали, хотя было известно, что накануне вечером они рано легли спать.


В то утро и после полудня я бродил в одиночестве по залитой солнцем деревне и время от времени беседовал с праздными рабочими, поскольку Барри был занят окончательными планами начала своей дренажной работы. Рабочие не были так счастливы, как могли бы быть, поскольку большинство из них, казалось, испытывали беспокойство из-за какого-то сна, который им приснился, но который они тщетно пытались вспомнить. Я рассказал им о своем сне, но они не заинтересовались, пока я не рассказал о странных звуках, которые, как мне показалось, я слышал. Затем они странно посмотрели на меня и сказали, что, кажется, они тоже помнят странные звуки.


Вечером Барри ужинал со мной и объявил, что начнет дренаж через два дня. Я был рад, потому что, хотя мне не нравилось видеть, как исчезают мох и вереск, маленькие ручьи и озера, у меня росло желание разгадать древние тайны, которые мог скрывать плотный торф. И той ночью моим снам о дудящих флейтах и мраморных перистилях пришел внезапный и тревожный конец; ибо на город в долине я увидел, как обрушилась эпидемия, а затем ужасающая лавина с лесистых склонов, которая покрыла мертвые тела на улицах и оставила непогребенным только храм Артемиды на высоком пике, где пожилая лунная жрица Клейс лежала холодная и безмолвная с короной из слоновой кости на ее серебряной голове.


Я сказал, что проснулся внезапно и в тревоге. Некоторое время я не мог сказать, бодрствую я или сплю, потому что звуки флейт все еще пронзительно звенели в моих ушах; но когда я увидел на полу ледяные лунные лучи и очертания решетчатого готического окна, я решил, что, должно быть, проснулся и нахожусь в замке Килдерри. Затем я услышал, как часы с какой-то отдаленной площадки внизу пробили два часа, и я понял, что проснулся. И все же издалека доносилась эта монотонная свирель; дикие, странные напевы, которые заставили меня вспомнить о каком-то танце фавнов на далеком Меналусе. Это не давало мне уснуть, и в нетерпении я вскочил и принялся расхаживать по комнате. Только случайно я подошел к северному окну и посмотрел на тихую деревню и равнину на краю болота. У меня не было желания смотреть за границу, потому что я хотел спать; но флейты мучили меня, и я должен был что-то сделать или увидеть. Как я мог подозревать то, что мне предстояло увидеть?


Там, в лунном свете, заливавшем просторную равнину, было зрелище, которое ни один смертный, увидев его, никогда не смог бы забыть. Под звуки тонких свирелей, которые эхом разносились над болотом, бесшумно и устрашающе скользила разношерстная толпа раскачивающихся фигур, наслаждаясь таким весельем, какое, возможно, сицилийцы танцевали Деметре в старые времена под луной урожая у Цианы. Широкая равнина, золотой лунный свет, движущиеся тени и, прежде всего, пронзительная монотонная свирель произвели эффект, который почти парализовал меня; и все же я заметил среди моих боюсь, что половина этих неутомимых механических танцоров были рабочими, которых я считал спящими, в то время как другая половина была странными воздушными существами в белом, наполовину неопределенными по своей природе, но напоминающими бледных задумчивых наяд из призрачных источников болота. Я не знаю, как долго я смотрел на это зрелище из окна одинокой башни, прежде чем внезапно провалился в обморок без сновидений, из которого меня вывело высокое утреннее солнце.


Моим первым побуждением при пробуждении было поделиться всеми своими страхами и наблюдениями с Денисом Барри, но когда я увидел солнечный свет, пробивающийся сквозь решетчатое восточное окно, я убедился, что в том, что я думал, что видел, не было реальности. Я склонен к странным фантазиям, но никогда не бываю настолько слаб, чтобы поверить в них; поэтому в этом случае я удовлетворился расспросами рабочих, которые спали очень поздно и ничего не помнили о предыдущей ночи, кроме туманных снов о пронзительных звуках. Этот вопрос о спектральном канале сильно беспокоил меня, и я задавался вопросом, не является ли осенние сверчки прилетели раньше своего времени, чтобы тревожить ночь и преследовать видения людей. Позже в тот же день я наблюдал, как Барри в библиотеке обдумывал свои планы великой работы, которая должна была начаться завтра, и впервые почувствовал прикосновение того же страха, который прогнал крестьян. По какой-то неизвестной причине я боялся мысли о том, чтобы потревожить древнее болото и его лишенные солнца тайны, и рисовал ужасные картины, лежащие черными под неизмеримой толщей векового торфа. То, что эти секреты должны быть раскрыты, казалось неблагоразумным, и я начал желать повода покинуть замок и деревню. Я зашел так далеко, что как бы невзначай поговорил с Барри на эту тему, но не осмелился продолжить после того, как он разразился своим оглушительным смехом. Итак, я молчал, когда солнце во всей красе село за дальние холмы, и Килдерри вспыхнул красным и золотым пламенем, которое казалось предзнаменованием.


Были ли события той ночи реальностью или иллюзией, я никогда не узнаю. Конечно, они превосходят все, о чем мы мечтаем в Природе и Вселенной; и все же никаким нормальным способом я не могу объяснить те исчезновения, которые были известны всем людям после того, как все закончилось. Я рано лег спать, полный страха, и долгое время не мог уснуть в жуткой тишине башни. Было очень темно, потому что, хотя небо было ясным, луна уже сильно пошла на убыль и не взойдет до рассвета. Лежа там, я думал о Денисе Барри и о том, что случится с этим болотом, когда наступит день, и поймал себя на том, что почти обезумел от порыва выскочить в ночь, взять машину Барри и во весь опор помчаться в Баллилаф из земель, подвергшихся угрозе. Но прежде чем мои страхи смогли воплотиться в действие, я уснул и во сне смотрел на город в долине, холодный и мертвый под покровом отвратительной тени.


Возможно, меня разбудил пронзительный звук трубы, но не этот звук я заметил первым, когда открыл глаза. Я лежал спиной к восточному окну, выходящему на болото, где должна была взойти убывающая луна, и поэтому ожидал увидеть свет, отбрасываемый на противоположную стену передо мной; но я не ожидал такого зрелища, какое предстало сейчас. Свет действительно сиял на панелях впереди, но это был не тот свет, который дает луна. Ужасен и пронзителен был столб красноватого сияния, который струился через готическое окно, и вся комната была блестящий, с великолепием интенсивным и неземным. Мои непосредственные действия были необычны для такой ситуации, но только в сказках человек совершает драматические и предвиденные поступки. Вместо того, чтобы смотреть через болото в сторону источника нового света, я в паническом страхе отвел глаза от окна и неуклюже натянул одежду с какой-то смутной мыслью о побеге. Я помню, как схватил свой револьвер и шляпу, но прежде чем все закончилось, я потерял их оба, не выстрелив ни в одно, ни надев другое. Через некоторое время очарование красного сияния преодолело мой испуг, и я подкрался к восточному окну и выглянул наружу, в то время как сводящий с ума, непрекращающийся звук трубы раздавался по замку и по всей деревне.


Над болотом был поток вспыхивающего света, алого и зловещего, льющегося из странных древних руин на дальнем островке. Вид этих руин я не могу описать — должно быть, я был сумасшедшим, потому что они казались величественными и нетронутыми, великолепными и увенчанными колоннами, отражающий пламя мрамор их антаблемента пронзал небо, как вершина храма на вершине горы. Завизжали флейты, забили барабаны, и, наблюдая за происходящим с благоговением и ужасом, мне показалось, что я вижу темные соленые формы, гротескно вырисовывающиеся на фоне мрамора и сияния. Эффект был титаническим — совершенно немыслимым — и я мог бы смотреть бесконечно, если бы звук трубы, казалось, не усилился слева от меня. Дрожа от ужаса, странно смешанного с экстазом, я пересек круглую комнату к северному окну, из которого я мог видеть деревню и равнину на краю болота. Тут мои глаза снова расширились от дикого изумления, столь же великого, как если бы я только что не отвернулся от места, находящегося за пределами Естественной видимости, ибо по жуткой, освещенной красным равнине двигалась процессия существ таким образом, какого никто никогда раньше не видел, кроме как в ночных кошмарах.


Наполовину скользя, наполовину паря в воздухе, одетые в белое болотные призраки медленно отступали к тихим водам и руинам острова, образуя фантастические фигуры, напоминающие какой-то древний и торжественный церемониальный танец. Их размахивающие полупрозрачные руки, управляемые отвратительным пением этих невидимых флейт, в сверхъестественном ритме манили толпу шатающихся рабочих, которые следовали за ними, как собаки, слепыми, безмозглыми, спотыкающимися шагами, как будто их тащил неуклюжий, но непреклонный демон-воля. Когда наяды приблизились к болоту, не меняя своего курса, новая линия спотыкающиеся отставшие пьяные зигзагами выбирались из замка через какую-то дверь далеко под моим окном, ощупью, ничего не видя, пересекали внутренний двор и находившийся между ними кусочек деревни и присоединялись к бредущей по равнине колонне рабочих. Несмотря на расстояние, на котором они находились ниже меня, я сразу понял, что это слуги, привезенные с севера, поскольку узнал уродливую и неповоротливую фигуру повара, сама нелепость которого теперь стала невыразимо трагичной. Ужасно заиграли флейты, и снова я услышал бой барабанов со стороны разрушенного острова. Затем наяды тихо и грациозно достигли воды и одна за другой растворились в древнем болоте; в то время как вереница последователей, не снижая скорости, неуклюже зашлепала за ними и исчезла в крошечном вихре нездоровых пузырьков, которые я едва мог разглядеть в алом свете. И когда последний жалкий отставший, толстый повар, тяжело утонул в этом мрачном бассейне, флейты и барабаны смолкли, и ослепительные красные лучи из руин мгновенно погасли, оставив деревню рока одинокой и опустошенной в тусклых лучах только что взошедшей луны.


Теперь мое состояние было состоянием неописуемого хаоса. Не зная, был ли я сумасшедшим или в здравом уме, спал или бодрствовал, я был спасен только милосердным оцепенением. Я считаю, что совершал нелепые поступки, такие как вознесение молитв Артемиде, Латоне, Деметре, Персефоне и Плоутону. Все, что я вспомнил о классической юности, слетело с моих губ, когда ужасы ситуации пробудили мои глубочайшие суеверия. Я чувствовал, что стал свидетелем гибели целой деревни, и знал, что я был один в замке с Денисом Барри, чья смелость привела к гибели. Когда я подумал о нем, новые ужасы охватили меня, и я упал на пол; не в обмороке, но физически беспомощный. Затем я почувствовал ледяной порыв ветра из восточного окна, где взошла луна, и начал слышать крики в замке далеко подо мной. Вскоре эти вопли достигли величины и качества, о которых невозможно описать, и которые заставляют меня падать в обморок, когда я думаю о них. Все, что я могу сказать, это то, что они пришли от кого-то, кого я знал как друга.


В какой-то момент в этот шокирующий период холодный ветер и крики, должно быть, разбудили меня, потому что мое следующее впечатление - это безумная гонка через чернильно-черные комнаты и коридоры и через двор в отвратительную ночь. Они нашли меня на рассвете, бездумно бродящим неподалеку от Баллилафа, но то, что совершенно вывело меня из равновесия, не было ни одним из ужасов, которые я видел или слышал раньше. То, о чем я бормотал, медленно выходя из тени, было парой фантастических инцидентов, которые произошли во время моего бегства; инциденты, не имеющие значения, но которые постоянно преследуют меня, когда я один в определенных болотистых местах или при лунном свете.


Когда я бежал из того проклятого замка вдоль края болота, я услышал новый звук; обычный, но не похожий ни на один из тех, что я слышал раньше в Килдерри. Стоячие воды, недавно совершенно лишенные животной жизни, теперь кишели полчищами скользких огромных лягушек, которые пронзительно и непрерывно пищали тонами, странно не соответствующими их размерам. Они казались раздутыми и зелеными в лунных лучах и, казалось, смотрели на источник света. Я проследил за взглядом одной очень толстой и уродливой лягушки и увидел вторую из тех вещей, которые лишили меня чувств.


Протянувшись прямо от странных древних руин на дальнем островке к убывающей луне, мои глаза, казалось, проследили за лучом слабого дрожащего сияния, не отражавшегося в водах болота. И вверх по этой бледной тропинке мое воспаленное воображение рисовало тонкую тень, медленно извивающуюся; смутная искаженная тень, борющаяся, как будто влекомая невидимыми демонами. Каким бы безумным я ни был, я увидел в этой ужасной тени чудовищное сходство — тошнотворную, невероятную карикатуру — богохульное изображение того, кем был Дэнис Барри.


Вернуться к оглавлению


Посторонний


(1921)


В ту ночь барону снилось много горя;

И все его гости-воины, имевшие форму

ведьмы, демона и большого гробового червя,

долго снились в ночных кошмарах.

—Китс.


Несчастен тот, кому воспоминания о детстве приносят только страх и печаль. Несчастен тот, кто оглядывается на часы одиночества в огромных и мрачных комнатах с коричневыми драпировками и сводящими с ума рядами старинных книг или на благоговейные часы в сумеречных рощах гротескных, гигантских, обвитых лозой деревьев, которые молча раскачивают искривленными ветвями высоко в вышине. Так много боги дали мне — мне, ошеломленному, разочарованному; бесплодному, сломленному. И все же я странно доволен и отчаянно цепляюсь за эти старые воспоминания, когда мой разум на мгновение угрожает выйти за пределы другого.


Я не знаю, где я родился, за исключением того, что замок был бесконечно старым и бесконечно ужасным; полным темных коридоров и с высокими потолками, где глаз мог найти только паутину и тени. Камни в разрушающихся коридорах всегда казались ужасно влажными, и повсюду стоял отвратительный запах, как от сваленных в кучи трупов умерших поколений. Никогда не было светло, так что я иногда зажигал свечи и пристально смотрел на них для облегчения; на улице не было солнца, так как ужасные деревья росли высоко над самой верхней доступной башней. Была одна черная башня, которая тянулась над деревьями в неведомое внешнее небо, но она была частично разрушена, и подняться на нее можно было только с помощью почти невозможного подъема по отвесной стене, камень за камнем.


Я, должно быть, прожил годы в этом месте, но я не могу измерить время. Существа, должно быть, заботились о моих нуждах, но я не могу вспомнить ни одного человека, кроме себя; или что-либо живое, кроме бесшумных крыс, летучих мышей и пауков. Я думаю, что тот, кто ухаживал за мной, должно быть, был шокирующе стар, поскольку моим первым представлением о живом человеке было представление о чем-то насмешливо похожем на меня, но искаженном, сморщенном и разлагающемся, как замок. Для меня не было ничего гротескного в костях и скелетах, которыми были усеяны некоторые каменные склепы глубоко под фундаментом. Я фантастическим образом ассоциировал эти вещи с повседневными событиями и считал их более естественными, чем цветные изображения живых существ, которые я находил во многих заплесневелых книгах. Из таких книг я почерпнул все, что знаю. Ни один учитель не убеждал и не направлял меня, и я не помню, чтобы за все эти годы слышал какой-либо человеческий голос — даже свой собственный; ибо, хотя я читал о речи, мне никогда не приходило в голову пытаться говорить вслух. О моем внешнем виде также не думали, поскольку в замке не было зеркал, и я просто инстинктивно считал себя похожим на юношеские фигуры, которые я видел нарисованными в книгах. Я ощущал молодость, потому что помнил так мало.


Снаружи, за вонючим рвом и под темными немыми деревьями, я часто лежал и часами мечтал о том, что прочитал в книгах; и с тоской представлял себя среди веселой толпы в солнечном мире за бескрайним лесом. Однажды я попытался сбежать из леса, но по мере того, как я уходил все дальше от замка, тень становилась все гуще, а воздух все больше наполнялся мрачным страхом; так что я отчаянно побежал назад, чтобы не заблудиться в лабиринте ночной тишины.


Итак, в бесконечных сумерках я мечтал и ждал, хотя и не знал, чего я жду. Затем, в сумрачном одиночестве, моя тоска по свету стала такой неистовой, что я больше не мог отдыхать, и я воздел умоляющие руки к единственной черной разрушенной башне, которая возвышалась над лесом в неведомом внешнем небе. И, наконец, я решил взобраться на ту башню, хотя и мог упасть; поскольку лучше было бы мельком увидеть небо и погибнуть, чем жить, никогда не видя дня.


В промозглых сумерках я поднимался по истертым и состарившимся каменным ступеням, пока не достиг уровня, где они заканчивались, и после этого опасно цеплялся за небольшие опоры, ведущие наверх. Жутким и ужасным был этот мертвый каменный цилиндр без лестниц; черный, разрушенный и покинутый, и зловещий с испуганными летучими мышами, чьи крылья не производили шума. Но еще более ужасной была медлительность моего продвижения; ибо, как я ни карабкался, тьма над головой не становилась тоньше, и новый холод, как от призрачной и почтенной плесени, охватил меня. Я вздрогнул, задаваясь вопросом, почему я не дотянулся до света, и посмотрел бы вниз, если бы осмелился. Мне показалось, что ночь внезапно обрушилась на меня, и я тщетно нащупал свободной рукой оконную прорезь, чтобы выглянуть наружу и выше и попытаться оценить высоту, которой я достиг.


Внезапно, после бесконечного устрашающего, невидящего ползания вверх по этой вогнутой и отчаянной пропасти, я почувствовал, что моя голова коснулась чего-то твердого, и я понял, что, должно быть, добрался до крыши или, по крайней мере, какого-то подобия пола. В темноте я поднял свободную руку и проверил барьер, обнаружив, что он каменный и непоколебимый. Затем последовал смертельный обход башни, цепляясь за все, что могла дать скользкая стена; пока, наконец, моя испытующая рука не обнаружила, что барьер поддается, и я снова повернул вверх, толкая плиту или дверь головой, когда я использовал обе руки в своем страшном восхождении. Наверху не было видно света, и когда мои руки поднялись выше, я понял, что мое восхождение на этот раз закончилось; поскольку плита была люком в отверстии, ведущем на ровную каменную поверхность большей окружности, чем нижняя башня, без сомнения, на пол какой-то высокой и вместительной наблюдательной камеры. Я осторожно прополз внутрь и попытался помешать тяжелой плите упасть обратно на место; но последняя попытка потерпела неудачу. Лежа в изнеможении на каменном полу, я слышал жуткое эхо его падения, но надеялся, что при необходимости снова открою его.


Полагая, что теперь я нахожусь на огромной высоте, намного выше проклятых ветвей леса, я поднялся с пола и пошарил в поисках окон, чтобы впервые взглянуть на небо, луну и звезды, о которых я читал. Но везде я был разочарован; поскольку все, что я нашел, были огромные мраморные полки, на которых стояли отвратительные продолговатые коробки пугающих размеров. Все больше и больше я размышлял и задавался вопросом, какие древние тайны могли храниться в этом высоком помещении, столько эонов отрезанном от замка внизу. Затем неожиданно мои руки наткнулись на дверной проем, где висел портал из камня, грубый, со странной резьбой. Попробовав ее, я обнаружил, что она заперта; но с невероятным приливом сил я преодолел все препятствия и открыл ее внутрь. Когда я это сделал, ко мне пришел чистейший экстаз, который я когда-либо знал; ибо сквозь богато украшенную железную решетку и вниз по короткому каменному коридору со ступенями, которые поднимались от недавно найденного дверного проема, безмятежно светила полная луна, которую я никогда прежде не видел, кроме как во снах и в смутных видениях, которые я не осмеливался назвать воспоминаниями.


Воображая теперь, что я достиг самой вершины замка, я начал торопливо подниматься по нескольким ступенькам за дверью; но внезапное заволакивание луны облаком заставило меня споткнуться, и я стал медленнее нащупывать свой путь в темноте. Было все еще очень темно, когда я добрался до решетки, которую я осторожно попробовал и обнаружил незапертой, но которую я не стал открывать из страха упасть с той удивительной высоты, на которую я взобрался. Затем взошла луна.


Самое демоническое из всех потрясений - это потрясение от совершенно неожиданного и гротескно невероятного. Ничто из того, что я пережил раньше, не могло сравниться по ужасу с тем, что я увидел сейчас; с причудливыми чудесами, которые подразумевало это зрелище. Само зрелище было столь же простым, сколь и ошеломляющим, ибо заключалось оно всего лишь в следующем: вместо головокружительной перспективы верхушек деревьев, видимых с высокого возвышения, вокруг меня на уровне решетки простиралось не что иное, как твердая земля, украшенная и разнообразная мраморными плитами и колоннами и осененная древней каменной церковью, чей разрушенный шпиль призрачно поблескивал в лунном свете.


В полуобморочном состоянии я открыл решетку и, пошатываясь, вышел на белую гравийную дорожку, которая тянулась в двух направлениях. Мой разум, каким бы ошеломленным и хаотичным он ни был, все еще сохранял неистовую жажду света; и даже фантастическое чудо, которое произошло, не могло остановить меня. Я не знал и не заботился о том, был ли мой опыт безумием, сновидением или волшебством; но был полон решимости любой ценой увидеть блеск и веселье. Я не знал, кем я был или что я собой представлял, или каким могло быть мое окружение; хотя, продолжая спотыкаться, я стал осознавать некую устрашающую скрытую память, которая делала мой прогресс не совсем случайным. Я прошел под аркой из этого района плит и колонн и побрел по открытой местности; иногда следуя по видимой дороге, но иногда с любопытством покидая ее, чтобы пройти через луга, где только случайные руины указывали на древнее присутствие забытой дороги. Однажды я переплывал быструю реку, где крошащаяся, замшелая каменная кладка говорила о давно исчезнувшем мосте.


Должно быть, прошло более двух часов, прежде чем я достиг того, что казалось моей целью, - почтенного замка, увитого плющом, в густо поросшем лесом парке; безумно знакомого, но в то же время полного озадачивающей странности для меня. Я увидел, что ров был засыпан, и что некоторые из хорошо известных башен были снесены; в то время как существовали новые крылья, чтобы сбить с толку смотрящего. Но то, что я наблюдал с главным интересом и восхищением, были открытые окна — великолепно освещенные и распространяющие звуки самого веселого разгула. Подойдя к одному из них, я заглянул внутрь и действительно увидел странно одетую компанию; веселились и оживленно разговаривали друг с другом. Я, по-видимому, никогда раньше не слышал человеческой речи; и мог лишь смутно догадываться о том, что было сказано. На некоторых лицах, казалось, сохранялись выражения, которые вызывали невероятно отдаленные воспоминания; другие были совершенно чужими.


Теперь я шагнул через низкое окно в ярко освещенную комнату, шагнув при этом от единственного светлого момента надежды к самой черной судороге отчаяния и осознания. Кошмар наступил быстро; ибо, как только я вошел, сразу же произошла одна из самых ужасающих демонстраций, которые я когда-либо задумывал. Едва я переступил порог, как на всю компанию снизошел внезапный и необъявленный страх отвратительной интенсивности, исказивший каждое лицо и вызвавший самые ужасные крики почти из каждого горла. Бегство было всеобщим, и в шуме и панике несколько человек упали в обморок, и их утащили их безумно убегающие товарищи. Многие закрыли глаза руками и бросились вслепую и неуклюже в попытке к бегству; переворачивая мебель и натыкаясь на стены, прежде чем им удалось добраться до одной из многочисленных дверей.


Крики были шокирующими; и когда я стоял в великолепной квартире один и ошеломленный, слушая их затихающее эхо, я дрожал при мысли о том, что, возможно, невидимо скрывается рядом со мной. При поверхностном осмотре комната казалась пустой, но когда я направился к одной из ниш, мне показалось, что я уловил там чье—то присутствие - намек на движение за дверью с золотой аркой, ведущей в другую, чем-то похожую комнату. Когда я приблизился к арке, я начал более отчетливо ощущать присутствие; и затем, с первым и последним звуком, который я когда—либо издавал - жутким воем, который возмутил меня почти так же остро, как и его пагубная причина, — я созерцал во всей пугающей яркости непостижимое, неописуемое и невыразимое чудовище, которое своим простым видом превратило веселую компанию в стадо обезумевших беглецов.


Я не могу даже намекнуть, на что это было похоже, потому что это была смесь всего нечистого, сверхъестественного, нежеланного, ненормального и отвратительного. Это была омерзительная тень упадка, древности и запустения; гнилостный, сочащийся эйдолон нездорового откровения; ужасное обнажение того, что милосердная земля всегда должна была скрывать. Видит Бог, это было не от мира сего — или уже не от мира сего, — но, к своему ужасу, я увидел в его изъеденных очертаниях, обнажающих кости, злобную, отвратительную пародию на человеческий облик; а в его заплесневелой, разлагающейся одежде - невыразимое качество, от которого у меня похолодело еще больше.


Я был почти парализован, но не настолько, чтобы предпринять слабую попытку к бегству; отступление назад, которое не смогло разрушить чары, которыми безымянный, безгласный монстр держал меня. Мои глаза, околдованные стеклянными зрачками, которые отвратительно смотрели в них, отказывались закрываться; хотя они были милосердно затуманены и после первого шока показывали ужасный объект, но нечетко. Я попытался поднять руку, чтобы закрыть это зрелище, но мои нервы были настолько потрясены, что рука не могла полностью подчиниться моей воле. Попытки, однако, было достаточно, чтобы нарушить мое равновесие; так что мне пришлось, пошатываясь, сделать несколько шагов вперед, чтобы не упасть. Делая это, я внезапно и мучительно осознал близость твари-падальщика, чье отвратительное глухое дыхание, как мне показалось, я наполовину слышал. Почти обезумев, я обнаружил, что все же способен вытянуть руку, чтобы отогнать зловонное видение, которое было так близко; когда в одну катастрофическую секунду космического кошмара и адской случайности мои пальцы коснулись гниющей вытянутой лапы монстра под золотой аркой.


Я не кричал, но все дьявольские упыри, оседлавшие ночной ветер, кричали для меня, когда в ту же секунду на мой разум обрушилась единственная и мимолетная лавина уничтожающих душу воспоминаний. В ту секунду я понял все, что было; Я вспомнил о том, что было за пределами ужасного замка и деревьев, и узнал изменившееся здание, в котором я сейчас стоял; я узнал, самое ужасное из всего, нечестивую мерзость, которая стояла, ухмыляясь, передо мной, когда я убрал свои запятнанные пальцы из ее собственных.


Но в космосе есть и бальзам, и горечь, и этот бальзам - непенте. В наивысшем ужасе той секунды я забыл, что ужаснуло меня, и вспышка черной памяти исчезла в хаосе повторяющихся образов. Во сне я бежал от этой призрачной и проклятой груды, и бежал быстро и бесшумно в лунном свете. Когда я вернулся на мраморное кладбище и спустился по ступенькам, я обнаружил, что каменный люк неподвижен; но я не сожалел, потому что ненавидел старинный замок и деревья. Теперь я скачу с насмешливыми и дружелюбными упырями на ночном ветру и играю днем среди катакомб Нефрен-Ка в запечатанной и неизвестной долине Хадот у Нила. Я знаю, что свет не для меня, кроме света луны над скальными гробницами Наба, и никакое веселье не для меня, кроме безымянных пиршеств Нитокрис под Великой пирамидой; и все же в моей новой дикости и свободе я почти приветствую горечь отчуждения.


Ибо, хотя непенте успокоил меня, я всегда знаю, что я аутсайдер; незнакомец в этом столетии и среди тех, кто все еще люди. Я знал это с тех пор, как протянул пальцы к мерзости в этой огромной позолоченной раме; протянул пальцы и коснулся холодной и неподатливой поверхности полированного стекла.


Вернуться к оглавлению


Другие боги


(1921)


На вершине высочайшей из земных вершин обитают боги земли, и никому не позволяйте говорить, что он видел их. Когда-то они обитали на меньших вершинах; но люди с равнин всегда взбирались по склонам из камня и снега, загоняя богов во все более высокие горы, пока не остались только последние. Когда они покидали свои старые вершины, они забирали с собой все признаки самих себя; говорят, за исключением одного раза, когда они оставили резное изображение на поверхности горы, которую они назвали Нгранек.


Но теперь они отправились в неведомый Кадат, в холодную пустыню, где не ступала нога человека, и стали суровыми, у них нет более высокой вершины, куда можно было бы сбежать при появлении людей. Они стали суровыми, и там, где когда-то они терпели, чтобы мужчины вытесняли их, теперь они запрещают мужчинам приходить или приходящим уходить. Хорошо для людей, что они не знают о Кадате в холодной пустыне, иначе они опрометчиво стремились бы покорить его.


Иногда, когда земные боги тоскуют по дому, они посещают тихой ночью вершины, где когда-то обитали, и тихо плачут, пытаясь играть в старинной манере на памятных склонах. Люди ощущали слезы богов на Турах в белых шапках, хотя они думали, что это дождь; и слышали вздохи богов в жалобных утренних ветрах Лериона. На облачных кораблях обычно путешествуют боги, и у мудрых крестьян есть легенды, которые удерживают их от восхождения на определенные высокие вершины ночью, когда облачно, ибо боги не так снисходительны, как в старину.


В Ултаре, который лежит за рекой Скай, когда-то жил старик, страстно желавший узреть богов земли; человек, глубоко изучивший семь загадочных книг Хсана и знакомый с пнакотическими рукописями далекого и замерзшего Ломара. Его звали Барзай Мудрый, и жители деревни рассказывают о том, как он поднялся на гору в ночь странного затмения.


Барзай знал так много о богах, что мог рассказать об их приходах и уходах, и разгадал так много их секретов, что его самого считали наполовину богом. Именно он мудро посоветовал горожанам Ултара, когда они приняли свой замечательный закон против убийства кошек, и кто первым рассказал молодому священнику Аталу, куда черные кошки отправляются в полночь в канун Святого Иоанна. Барзай был сведущ в знаниях земных богов и испытывал желание взглянуть на их лица. Он верил, что его великое тайное знание богов может защитить его от их гнева, поэтому решил подняться на вершину высокого и скалистого Хатег-Кла ночью, когда он знал, что боги будут там.


Хатег-Кла находится далеко в каменистой пустыне за Хатегом, в честь которого он назван, и возвышается подобно каменной статуе в безмолвном храме. Вокруг его вершины всегда печально разыгрываются туманы, ибо туманы - это воспоминания о богах, а боги любили Хатег-Кла, когда они останавливались на нем в старые времена. Часто боги земли посещают Хатег-Кла на своих облачных кораблях, отбрасывая бледные испарения на склоны, когда они танцуют, погруженные в воспоминания, на вершине под ясной луной. Жители деревни Хатег говорят, что подниматься на Хатег-Кла вредно в любое время и смертельно опасно ночью, когда бледные испарения скрывают вершину и луну; но Барзай не обратил на них внимания, когда пришел из соседнего Ултара с молодым жрецом Аталом, который был его учеником. Атал был всего лишь сыном трактирщика и иногда испытывал страх; но отец Барзая был ландграфом, который жил в старинном замке, поэтому у него в крови не было обычных суеверий, и он только смеялся над перепуганными жильцами.


Барзай и Атал ушли из Хатега в каменистую пустыню, несмотря на молитвы крестьян, и говорили о земных богах у своих лагерных костров ночью. Много дней они путешествовали и издалека увидели величественный Хатег-Кла с его ореолом скорбного тумана. На тринадцатый день они достигли одинокого подножия горы, и Атал рассказал о своих страхах. Но Барзай был стар и образован, и у него не было страхов, поэтому он смело прокладывал путь вверх по склону, по которому ни один человек не поднимался со времен Сансу, о котором с ужасом пишут в заплесневелых пнакотических рукописях.


Путь был каменистым, и его делали опасным пропасти, утесы и падающие камни. Позже похолодало и пошел снег; и Барзай и Атал часто поскальзывались и падали, когда они рубили и тащились вверх с палками и топорами. Наконец воздух стал разреженным, и небо изменило цвет, и альпинистам стало трудно дышать; но они продолжали взбираться все выше и выше, поражаясь необычности пейзажа и волнуясь при мысли о том, что произойдет на вершине, когда взойдет луна и вокруг распространятся бледные испарения. В течение трех дней они взбирались все выше, выше и выше к крыше мира; затем они разбили лагерь, чтобы дождаться, когда луна затуманится.


Четыре ночи не было ни облачка, и луна холодно светила сквозь тонкий скорбный туман вокруг безмолвной вершины. Затем, на пятую ночь, которая была ночью полнолуния, Барзай увидел далеко на севере несколько плотных облаков и остался с Атал, чтобы наблюдать за их приближением. Плотные и величественные, они плыли, медленно и целенаправленно продвигаясь вперед; выстраиваясь вокруг пика высоко над наблюдателями и скрывая луну и вершину из виду. В течение долгого часа наблюдатели смотрели, в то время как пары кружились, а завеса облаков становилась все гуще и беспокойнее. Барзай был сведущ в знаниях земных богов и напряженно прислушивался к определенным звукам, но Атал чувствовал холод испарений и благоговейный трепет ночи и многого боялся. И когда Барзай начал взбираться выше и нетерпеливо манить, прошло много времени, прежде чем Атал последовал за ним.


Пары были такими густыми, что путь был трудным, и хотя Атал в конце концов последовал дальше, он едва мог разглядеть серую фигуру Барзая на тусклом склоне вверху в затуманенном лунном свете. Барзай вырвался очень далеко вперед и, казалось, несмотря на свой возраст, карабкался легче, чем Атал; не боясь крутизны, которая начала становиться слишком большой для любого, кроме сильного и бесстрашного человека, и не останавливаясь перед широкими черными пропастями, которые Атал едва ли мог перепрыгнуть. И так они бешено карабкались по скалам и пропастям, скользя и спотыкаясь, и иногда благоговели перед необъятностью и ужасным безмолвием унылых ледяных вершин и немых гранитных обрывов.


Очень внезапно Барзай исчез из поля зрения Атала, взбираясь на отвратительный утес, который, казалось, выпирал наружу и преграждал путь любому альпинисту, не вдохновленному земными богами. Атал был далеко внизу и планировал, что ему следует делать, когда он достигнет этого места, когда с любопытством заметил, что свет усилился, как будто безоблачная вершина и залитое лунным светом место встречи богов были совсем рядом. И пока он карабкался к выпуклой скале и освещенному небу, он испытывал страхи, более шокирующие, чем все, что он знал раньше. Затем сквозь высокие туманы он услышал голос невидимого Барзая, дико кричащего от восторга:


“Я услышал богов! Я слышал, как боги земли пели в разгуле на Хатег-Кла! Голоса богов земли известны Барзаю Пророку! Туманы рассеяны, а луна яркая, и я увижу, как боги дико танцуют на Хатег-Кла, которую они любили в юности! Мудрость Барзая сделала его более великим, чем земные боги, и против его воли их заклинания и барьеры становятся ничем; Барзай узрит богов, гордых богов, тайных богов, богов земли, которые отвергают вид людей!”


Атал не мог слышать голосов, которые слышал Барзай, но теперь он был близко к выступающему утесу и осматривал его в поисках опор для ног. Затем он услышал, как голос Барзая стал пронзительнее и громче:


“Туманы очень тонкие, и луна отбрасывает тени на склон; голоса земных богов высокие и дикие, и они боятся пришествия Барзая Мудрого, который более велик, чем они. . . . Свет луны мерцает, когда земные боги танцуют на его фоне; Я увижу танцующие формы богов, которые прыгают и воют в лунном свете . . . . Свет тусклее, и боги боятся. . . .”


Пока Барзай выкрикивал эти вещи, Атал почувствовал спектральное изменение в воздухе, как будто законы земли подчинились более великим законам; ибо, хотя путь был круче, чем когда-либо, путь вверх теперь стал устрашающе легким, и выпуклый утес не оказался препятствием, когда он достиг его и опасно заскользил по его выпуклой поверхности. Лунный свет странным образом погас, и когда Атал устремился вверх сквозь туман, он услышал, как Барзай Мудрый пронзительно кричит в тени:


“Луна темна, и боги танцуют в ночи; в небе царит ужас, ибо на луну опустилось затмение, не предсказанное ни в книгах людей, ни в книгах земных богов. ... На Хатег-Кла царит неизвестная магия, ибо крики испуганных богов превратились в смех, а ледяные склоны бесконечно вздымаются к черным небесам, куда я устремляюсь. . . . Hei! Hei! Наконец-то! В тусклом свете я вижу богов земли!”


И вот Атал, головокружительно скользя по невообразимым кручам, услышала в темноте отвратительный смех, смешанный с таким криком, какого никто другой никогда не слышал, кроме как во Флегетоне невыразимых кошмаров; крик, в котором отразились ужас и мука преследуемой жизни, упакованные в один ужасный момент:


“Другие боги! Другие боги! Боги внешнего ада, которые охраняют слабых богов земли! . . . Отвернись! . . . Возвращайся! . . . Не смотри! . . . Не видеть! . . . Месть бесконечных бездн. . . Эта проклятая яма. . . Милосердные боги земли, я падаю в небо!”


И когда Атал закрыл глаза, заткнул уши и попытался прыгнуть вниз, преодолевая ужасающее притяжение с неведомых высот, над Хатег-Кла раздался тот ужасный раскат грома, который разбудил добрых крестьян равнин и честных горожан Хатега, Нира и Ултара, и заставил их увидеть сквозь облака то странное затмение луны, которое никогда не предсказывала ни одна книга. И когда, наконец, взошла луна, Атал была в безопасности на нижних снежных склонах горы, не видя ни земных богов, ни других богов.


В заплесневелых пнакотических рукописях рассказывается, что Сансу не нашел ничего, кроме бессловесного льда и скалы, когда он взбирался на Хатег-Кла во времена юности мира. И все же, когда люди Ултара, Нира и Хатега преодолели свои страхи и днем взобрались на эту призрачную кручу в поисках Барзая Мудрого, они обнаружили высеченный в голом камне вершины любопытный циклопический символ шириной в пятьдесят локтей, как будто скала была расколота каким-то титаническим резцом. И символ был похож на тот, который ученые люди разглядели в тех ужасных частях Пнакотических рукописей, которые слишком древние, чтобы их можно было прочесть. Это они нашли.


Барзая Мудрого они так и не нашли, и святого жреца Атала так и не удалось убедить помолиться за упокой его души. Более того, по сей день жители Ултара, Нира и Хатега боятся затмений и молятся по ночам, когда бледные испарения скрывают вершину горы и луну. И над туманами Хатег-Кла земные боги иногда танцуют, погруженные в воспоминания; ибо они знают, что они в безопасности, и любят приходить из неведомого Кадата на облачных кораблях и играть по старинке, как они делали, когда земля была новой и людям не было дано забираться в недоступные места.


Вернуться к оглавлению


Музыка Эриха Занна


(1921)


Я изучил карты города с величайшей тщательностью, но так и не смог снова найти улицу Осей. Эти карты были не только современными картами, поскольку я знаю, что названия меняются. Я, напротив, глубоко погрузился во все древности этого места; и лично исследовал каждый район, независимо от названия, которое могло бы соответствовать улице, которую я знал как Рю д'Осей. Но, несмотря на все, что я сделал, остается унизительным фактом то, что я не могу найти дом, улицу или даже местность, где в последние месяцы моей бедной жизни студента-метафизика в университете я слышал музыку Эриха Занна.


Я не удивляюсь тому, что моя память нарушена; ибо мое здоровье, физическое и психическое, было серьезно подорвано в течение всего периода моего проживания на улице Осей, и я помню, что я не привел туда никого из своих немногих знакомых. Но то, что я не могу найти это место снова, является одновременно странным и озадачивающим; поскольку оно находилось в получасе ходьбы от университета и отличалось особенностями, которые вряд ли мог забыть кто-либо, кто там был. Я никогда не встречал человека, который видел улицу Осей.


Улица Осей лежала за темной рекой, окаймленной отвесными кирпичными складами с темными окнами, через которые был перекинут тяжелый мост из темного камня. Вдоль этой реки всегда было сумрачно, как будто дым соседних фабрик постоянно закрывал солнце. Река также была пропитана зловонием зла, которого я никогда больше нигде не ощущал, и которое, возможно, когда-нибудь поможет мне найти его, поскольку я сразу узнаю их. За мостом были узкие мощеные улочки с перилами; а затем начался подъем, сначала постепенный, но невероятно крутой, когда мы достигли улицы Осей.


Я никогда не видел другой улицы, такой узкой и крутой, как Рю д'Осей. Это был почти утес, закрытый для всех транспортных средств, состоящий в нескольких местах из лестничных пролетов и заканчивающийся наверху высокой стеной, увитой плющом. Его мощение было неправильной формы, иногда каменными плитами, иногда булыжниками, а иногда голой землей с пробивающейся зеленовато-серой растительностью. Дома были высокими, с остроконечными крышами, невероятно старыми и безумно кренящимися назад, вперед и вбок. Иногда противоположная пара, оба наклонялись вперед, почти пересекаясь через улицу наподобие арки; и, конечно, они удерживали большую часть света от земли внизу. Через улицу было несколько подвесных мостов от дома к дому.


Обитатели той улицы произвели на меня особое впечатление. Сначала я подумал, что это потому, что все они были молчаливыми и сдержанными; но позже решил, что это потому, что все они были очень старыми. Я не знаю, как я оказался на такой улице, но я был не в себе, когда переехал туда. Я жил во многих бедных местах, меня всегда выселяли из-за нехватки денег; пока, наконец, я не набрел на тот ветхий дом на улице д'Осей, который содержал паралитик Бландо. Это был третий дом от начала улицы и, безусловно, самый высокий из всех.


Моя комната находилась на пятом этаже; единственная обитаемая комната там, поскольку дом был почти пуст. В ночь моего приезда я услышал странную музыку, доносившуюся с остроконечной мансарды над головой, и на следующий день спросил об этом старого Бландо. Он сказал мне, что это был старый немецкий скрипач, странный немой человек, который подписывался как Эрих Занн и который играл по вечерам в дешевом театральном оркестре; добавив, что желание Занна играть по ночам после его возвращения из театра было причиной, по которой он выбрал эту высокую и изолированную комнату на чердаке, чье единственное фронтонное окно было единственной точкой на улице, откуда можно было смотреть поверх заканчивающейся стены на склон и панораму за ним.


С тех пор я слушал Занна каждую ночь, и хотя он не давал мне уснуть, меня преследовала странность его музыки. Сам мало что зная об искусстве, я все же был уверен, что ни одна из его гармоний не имела никакого отношения к музыке, которую я слышал раньше; и пришел к выводу, что он был композитором в высшей степени оригинального гения. Чем дольше я слушал, тем больше был очарован, пока через неделю не решил познакомиться со стариком.


Однажды вечером, когда он возвращался со своей работы, я перехватил Занна в коридоре и сказал ему, что хотел бы познакомиться с ним и быть с ним, когда он играет. Он был маленьким, худым, сгорбленным человеком в поношенной одежде, с голубыми глазами, гротескным, похожим на сатира лицом и почти лысой головой; и при моих первых словах казался одновременно разгневанным и испуганным. Мое очевидное дружелюбие, однако, в конце концов растопило его; и он неохотно жестом пригласил меня следовать за ним по темной, скрипучей и шаткой лестнице на чердак. Его комната, одна из двух на чердаке с крутыми потолками, находилась на западной стороне, к высокой стене, которая образовывала верхний конец улицы. Его размеры были очень велики и казались еще больше из-за его необычайной голости и запущенности. Из мебели там была только узкая железная кровать, грязный умывальник, маленький столик, большой книжный шкаф, железная пюпитр и три старомодных стула. Нотные листы были в беспорядке свалены на полу. Стены были из голых досок и, вероятно, никогда не знали штукатурки; в то время как обилие пыли и паутины заставляло это место казаться скорее заброшенным, чем обитаемым. Очевидно, мир красоты Эриха Занна лежал в каком-тодалеком космосе воображения.


Жестом пригласив меня сесть, немой человек закрыл дверь, повернул большой деревянный засов и зажег свечу, чтобы дополнить ту, которую он принес с собой. Теперь он извлек свою виолу из изъеденного молью чехла и, взяв ее, уселся в наименее неудобное из кресел. Он не пользовался пюпитром, но, не предлагая выбора и играя по памяти, более часа очаровывал меня мелодиями, которых я никогда раньше не слышал; мелодиями, которые, должно быть, были его собственного сочинения. Описать их точную природу невозможно для того, кто не разбирается в музыке. Они были своего рода фугой с повторяющимися пассажами самого захватывающего качества, но для меня были примечательны отсутствием каких-либо странных нот, которые я подслушивал из своей комнаты внизу в других случаях.


Эти навязчивые ноты я запомнил и часто неточно напевал и насвистывал про себя; поэтому, когда игрок наконец отложил смычок, я спросил его, не может ли он воспроизвести некоторые из них. Когда я начал свою просьбу, морщинистое сатироподобное лицо утратило скучающее спокойствие, которым оно обладало во время игры, и, казалось, выражало ту же любопытную смесь гнева и испуга, которую я заметил, когда впервые обратился к старику. На мгновение я был склонен прибегнуть к убеждению, довольно легкомысленно относясь к причудам старческого возраста; и даже попытался пробудить более странные чувства моего хозяина настроиться, насвистывая несколько мелодий, которые я слушал прошлой ночью. Но я продолжал в том же духе не более мгновения; ибо, когда немой музыкант узнал свистящий воздух, его лицо внезапно исказилось выражением, совершенно не поддающимся анализу, и его длинная, холодная, костлявая правая рука протянулась, чтобы заткнуть мне рот и заставить замолчать грубую имитацию. Делая это, он еще больше продемонстрировал свою эксцентричность, бросив испуганный взгляд на единственное занавешенное окно, как будто опасаясь какого-то незваного гостя — взгляд вдвойне абсурдный, поскольку чердак находился высоко и неприступно над всеми соседними крышами, это окно было единственной точкой на крутой улице, как сказал мне консьерж, откуда можно было видеть стену на вершине.


Взгляд старика напомнил мне замечание Бландо, и с некоторой капризностью я почувствовал желание окинуть взглядом широкую и головокружительную панораму залитых лунным светом крыш и городских огней за вершиной холма, которую из всех обитателей улицы д'Осей мог видеть только этот раздражительный музыкант. Я подошел к окну и хотел было раздвинуть невзрачные занавески, когда с испуганной яростью, еще большей, чем прежде, немой жилец снова набросился на меня; на этот раз он указал головой на дверь, нервно пытаясь втащить меня туда обеими руками. Теперь, испытывая глубокое отвращение к моему хозяину, я приказал ему отпустить меня и сказал, что немедленно уйду. Его хватка ослабла, и когда он увидел мое отвращение и обиду, его собственный гнев, казалось, утих. Он усилил свою ослабляющую хватку, но на этот раз в дружеской манере; усадил меня на стул, затем с видом задумчивости подошел к заваленному бумагами столу, где написал карандашом много слов на ломаном французском иностранца.


Записка, которую он в конце концов вручил мне, была призывом к терпимости и прощению. Занн сказал, что он был стар, одинок и страдал от странных страхов и нервных расстройств, связанных с его музыкой и другими вещами. Ему понравилось, что я слушал его музыку, и он хотел, чтобы я пришел снова и не обращал внимания на его эксцентричность. Но он не мог играть другим свои странные гармонии, и ему было невыносимо слышать их от другого; как и ему было невыносимо, когда кто-то другой прикасался к чему-либо в его комнате. До нашего разговора в коридоре он не знал, что я могу подслушать, как он играет в моей комнате, и теперь спросил меня, не могу ли я договориться с Бландо о том, чтобы он занял комнату на нижнем этаже, где я не мог бы слышать его ночью. Он написал, что оплатил бы разницу в арендной плате.


Когда я сидел, расшифровывая отвратительный французский, я чувствовал себя более снисходительным к старику. Он был жертвой физических и нервных страданий, как и я; и мои метафизические исследования научили меня доброте. В тишине из окна донесся слабый звук — должно быть, ставня затрещала на ночном ветру — и по какой-то причине я вздрогнул почти так же сильно, как Эрих Занн. Итак, когда я закончил читать, я пожал моему хозяину руку и удалился как друг. На следующий день Бландо предоставил мне более дорогой номер на третьем этаже, между апартаментами престарелого ростовщика и комнатой респектабельного обойщика. На четвертом этаже никого не было.


Вскоре я обнаружил, что желание Занна составить мне компанию было не так велико, как казалось, когда он убеждал меня спуститься с пятого этажа. Он не просил меня зайти к нему, а когда я позвонил, он выглядел встревоженным и играл вяло. Это всегда происходило ночью — днем он спал и никого не впускал. Моя симпатия к нему не возросла, хотя комната на чердаке и странная музыка, казалось, обладали для меня странным очарованием. У меня было странное желание посмотреть из этого окна, поверх стены и вниз по невидимому склону на сверкающие крыши и шпили, которые, должно быть, раскинулись там. Однажды я поднялся на чердак в театральные часы, когда Занн отсутствовал, но дверь была заперта.


Что мне действительно удалось сделать, так это подслушать ночную игру немого старика. Сначала я на цыпочках поднимался на свой старый пятый этаж, затем набрался смелости и поднялся по последней скрипучей лестнице на остроконечную мансарду. Там, в узком коридоре, за запертой дверью с закрытой замочной скважиной, я часто слышал звуки, которые наполняли меня неопределимым страхом — страхом смутного удивления и нависающей тайны. Не то чтобы звуки были отвратительными, потому что это было не так; но в них были вибрации, ни о чем не говорящие на этом земном шаре, и что через определенные промежутки времени они приобретали симфоническое качество, которое я с трудом мог представить как произведенное одним исполнителем. Несомненно, Эрих Занн был гением необузданной силы. Проходили недели, игра становилась все более дикой, в то время как старый музыкант приобретал все большую изможденность и скрытность, на которые жалко было смотреть. Теперь он отказывался впускать меня в любое время и избегал меня всякий раз, когда мы встречались на лестнице.


И вот однажды ночью, когда я прислушивался у двери, я услышал, как визг виолы перерос в хаотичный вавилон звуков; столпотворение, которое заставило бы меня усомниться в моем собственном трясущемся рассудке, если бы из-за зарешеченной двери не донеслось жалкое доказательство того, что ужас был реальным — ужасный, нечленораздельный крик, который может издать только немой и который поднимается только в моменты самого ужасного страха или муки. Я несколько раз постучал в дверь, но ответа не получил. После этого я ждал в темном коридоре, дрожа от холода и страха, пока не услышал слабые попытки бедного музыканта подняться с пола с помощью стула. Полагая, что он только что пришел в сознание после обморока, я возобновил свой рэп, в то же время успокаивающе выкрикивая свое имя. Я слышал, как Занн, спотыкаясь, подошел к окну и закрыл ставни и раму, затем, спотыкаясь, подошел к двери, которую он неуверенно открыл, чтобы впустить меня. На этот раз его радость от моего присутствия была настоящей; ибо его искаженное лицо светилось облегчением, когда он вцепился в мое пальто, как ребенок вцепляется в юбку матери.


Трогательно дрожа, старик силой усадил меня в кресло, в то время как сам опустился в другое, рядом с которым на полу небрежно лежали его виола и смычок. Некоторое время он сидел неактивно, странно кивая, но при этом испытывая парадоксальное впечатление напряженного и испуганного слушания. Впоследствии он, казалось, был удовлетворен и, подойдя к стулу у стола, написал короткую записку, передал ее мне и вернулся к столу, где начал писать быстро и непрерывно. В записке меня умоляли во имя милосердия и ради моего собственного любопытства подождать там, где я был, пока он подготовит полный отчет на немецком языке обо всех чудесах и ужасах, которые его окружали. Я ждал, и карандаш немого человека вылетел.


Примерно час спустя, пока я все еще ждал и пока лихорадочно исписанные листы старого музыканта все еще продолжали накапливаться, я увидел, как Занн вздрогнул, словно от намека на ужасный шок. Без сомнения, он смотрел на занавешенное окно и с дрожью прислушивался. Затем мне наполовину показалось, что я сам услышал звук; хотя это был не ужасный звук, а скорее изысканно низкая и бесконечно далекая музыкальная нота, наводившая на мысль об игроке в одном из соседних домов или в каком-то жилище за высокой стеной, поверх которой я никогда не мог заглянуть. На Занна это произвело ужасное впечатление, потому что, уронив карандаш, он внезапно поднялся, схватил свою виолу и начал разрывать ночь самой дикой игрой, которую я когда-либо слышал от его смычка, за исключением тех случаев, когда подслушивал у зарешеченной двери.


Было бы бесполезно описывать игру Эриха Занна в ту ужасную ночь. Это было ужаснее всего, что я когда-либо слышал, потому что теперь я мог видеть выражение его лица и мог понять, что на этот раз мотивом был абсолютный страх. Он пытался произвести шум; отогнать что—то или заглушить что-то - что, я не мог себе представить, хотя чувствовал, что это должно быть потрясающе. Игра становилась фантастической, бредовой и истеричной, но до последнего сохраняла качества высшего гения, которыми, как я знал, обладал этот странный старик. Я узнал воздух — это был дикий венгерский танец, популярный в театрах, и на мгновение я подумал, что впервые слышу, как Занн исполняет произведение другого композитора.


Все громче и громче, все неистовее и неистовее нарастали визг и завывание этой отчаянной виолы. Игрок обливался жутким потом и извивался, как обезьяна, постоянно лихорадочно поглядывая на занавешенное окно. В его неистовых мелодиях я почти мог видеть призрачных сатиров и вакханок, танцующих и безумно кружащихся в бурлящих безднах облаков, дыма и молний. И затем мне показалось, что я услышал более пронзительную, устойчивую ноту, которая исходила не от виолы; спокойную, обдуманную, целеустремленную, насмешливую ноту издалека, с запада.


В этот момент ставня начала дребезжать от воя ночного ветра, который поднялся снаружи, как будто в ответ на безумную игру внутри. Визжащая виола Занна теперь превзошла саму себя, издавая звуки, которые я никогда не думал, что виола может издавать. Ставень задребезжал громче, отстегнулся и начал хлопать по окну. Затем стекло сотряслось от постоянных ударов, и ворвался холодный ветер, заставив свечи затрепетать и зашуршать листами бумаги на столе, где Занн начал записывать свою ужасную тайну. Я посмотрел на Занна и увидел, что он вышел за пределы сознательного наблюдения. Его голубые глаза были выпучены, остекленели и ничего не видели, а неистовая игра превратилась в слепую, механическую, неузнаваемую оргию, которую никакое перо не могло бы даже предположить.


Внезапный порыв ветра, более сильный, чем предыдущие, подхватил рукопись и понес ее к окну. Я в отчаянии последовал за разлетающимися листами, но они исчезли прежде, чем я добрался до разбитых стекол. Затем я вспомнил свое давнее желание посмотреть из этого окна, единственного окна на улице Осей, из которого можно было увидеть склон за стеной и раскинувшийся внизу город. Было очень темно, но огни города всегда горели, и я ожидал увидеть их там среди дождя и ветра. И все же, когда я смотрел с этого самого высокого из всех фронтонов окна, смотрел, пока шипели свечи и безумная виола завывала от ночного ветра, я не видел раскинувшегося внизу города, и никаких дружелюбных огней, мерцающих на запомнившихся улицах, но только безграничную черноту пространства; невообразимое пространство, живое движением и музыкой, и не имеющее сходства ни с чем на земле. И пока я стоял там, глядя в ужасе, ветер задул обе свечи на том древнем остроконечном чердаке, оставив меня в дикой и непроницаемой темноте с хаосом и столпотворением передо мной и демоническим безумием той ночной виолы позади меня.


Я отшатнулся в темноте, не имея возможности зажечь свет, врезался в стол, опрокинул стул и, наконец, ощупью добрался до места, где чернота вопила шокирующей музыкой. Чтобы спасти себя и Эриха Занна, я мог хотя бы попытаться, какие бы силы мне ни противостояли. Однажды мне показалось, что что-то холодное коснулось меня, и я закричал, но мой крик не был слышен из-за этой отвратительной виолы. Внезапно из темноты в меня ударил безумно режущий лук, и я понял, что нахожусь рядом с игроком. Я пошарил впереди, коснулся спинки стула Занна, а затем нашел и потряс его за плечо в попытке привести его в чувство.


Он не ответил, а виола продолжала визжать, не ослабевая. Я положил руку ему на голову, чье механическое кивание я смог остановить, и прокричал ему в ухо, что мы оба должны бежать от неизвестных вещей ночи. Но он не ответил мне и не уменьшил неистовство своей невыразимой музыки, в то время как по всему чердаку странные потоки ветра, казалось, танцевали во тьме и вавилоне. Когда моя рука коснулась его уха, я вздрогнул, хотя и не знал почему — не знал почему, пока не коснулся неподвижного лица; ледяного, застывшего, не дышащего лица, стеклянные глаза которого бесполезно выпучились в пустоту. И затем, каким-то чудом найдя дверь и большой деревянный засов, я дико рванулся прочь от этого существа с остекленевшими глазами в темноте и от омерзительного воя этой проклятой виолы, ярость которой возрастала по мере того, как я погружался.


Прыгать, плыть, лететь вниз по этим бесконечным лестницам через темный дом; бездумно выбегать на узкую, крутую и древнюю улицу со ступеньками и шатающимися домами; с грохотом спускаться по ступенькам и по булыжникам к нижним улицам и гнилой реке, окруженной стеной каньона; тяжело дыша, переходить по большому темному мосту на более широкие, здоровые улицы и бульвары, которые мы знаем; все это ужасные впечатления, которые остаются со мной. И я вспоминаю, что не было ветра, и что вышла луна, и что все огни города мерцали.


Несмотря на мои самые тщательные поиски и расследования, с тех пор я так и не смог найти улицу Осей. Но я не совсем сожалею; ни об этом, ни о потере в невообразимых безднах тщательно исписанных листов, которые одни могли бы объяснить музыку Эриха Занна.


Вернуться к оглавлению


Герберт Уэст — Реаниматор


(1922)


I. Из темноты


О Герберте Уэсте, который был моим другом в колледже и в загробной жизни, я могу говорить только с крайним ужасом. Этот ужас вызван не только зловещими причинами его недавнего исчезновения, но был порожден всей природой дела его жизни и впервые приобрел острую форму более семнадцати лет назад, когда мы были на третьем курсе нашего курса в Медицинской школе Мискатоникского университета в Аркхеме. Пока он был со мной, чудо и дьявольщина его экспериментов совершенно завораживали меня, и я был его ближайшим товарищем. Теперь, когда он ушел и чары разрушены, настоящий страх усилился. Воспоминания и возможности еще более отвратительны, чем реальность.


Первый ужасный инцидент за время нашего знакомства был величайшим потрясением, которое я когда-либо испытывал, и я лишь с неохотой повторяю его. Как я уже говорил, это случилось, когда мы учились в медицинской школе, где Уэст уже приобрел дурную славу благодаря своим диким теориям о природе смерти и возможности искусственного преодоления ее. Его взгляды, которые широко высмеивались преподавателями и его сокурсниками, основывались на существенно механистической природе жизни; и касались средств для управления органическим механизмом человечество путем рассчитанного химического воздействия после сбоя естественных процессов. В своих экспериментах с различными анимационными решениями он убил и вылечил огромное количество кроликов, морских свинок, кошек, собак и обезьян, пока не стал главной помехой в колледже. Несколько раз он действительно получал признаки жизни у животных, предположительно мертвых; во многих случаях признаки насилия; но вскоре он увидел, что для совершенствования этого процесса, если это действительно возможно, потребуется целая жизнь исследований. Аналогичным образом стало ясно, что, поскольку одно и то же решение никогда не срабатывало одинаково на разных органических видах, ему понадобятся люди для дальнейшего и более специализированного прогресса. Именно здесь он впервые вступил в конфликт с властями колледжа и был отстранен от дальнейших экспериментов не менее высокопоставленным лицом, чем сам декан медицинской школы - образованным и доброжелательным доктором Алланом Хэлси, чью работу в интересах пострадавших помнит каждый старожил Аркхэма.


Я всегда был исключительно терпим к занятиям Уэста, и мы часто обсуждали его теории, чьи разветвления и следствия были почти бесконечны. Разделяя мнение Геккеля о том, что вся жизнь - это химический и физический процесс, и что так называемая “душа” - это миф, мой друг верил, что искусственное оживление мертвых может зависеть только от состояния тканей; и что, если не началось фактическое разложение, труп, полностью оснащенный органами, может с помощью подходящих мер быть восстановлен особым образом, известным как жизнь. Уэст полностью осознавал, что психическая или интеллектуальная жизнь может быть нарушена незначительным повреждением чувствительных клеток мозга, к которому может привести даже короткий период смерти. Сначала он надеялся найти реагент, который восстановил бы жизненные силы до фактического наступления смерти, и только неоднократные неудачи на животных показали ему, что естественное и искусственное жизнедеятельность несовместимы. Затем он добивался чрезвычайной свежести своих образцов, вводя свои растворы в кровь сразу после угасания жизни. Именно это обстоятельство сделало профессоров столь беспечно скептичными, поскольку они чувствовали, что настоящей смерти в любом случае не произошло. Они не остановились, чтобы рассмотреть вопрос внимательно и разумно.


Вскоре после того, как факультет запретил его работу, Уэст поделился со мной своим решением каким-либо образом добыть свежие человеческие тела и тайно продолжить эксперименты, которые он больше не мог проводить открыто. Слышать, как он обсуждает пути и средства, было довольно жутко, поскольку в колледже мы никогда сами не добывали анатомические образцы. Всякий раз, когда морг оказывался неадекватным, этим делом занимались два местных негра, и их редко допрашивали. Уэст был тогда невысоким, стройным юношей в очках с тонкими чертами лица, желтыми волосами, бледно-голубыми глазами и мягким голосом, и было странно слышать, как он рассуждает об относительных достоинствах кладбища Крайстчерч и поля поттеров. Мы, наконец, остановились на поле горшечника, потому что практически каждое тело в Крайстчерче было забальзамировано; вещь, конечно, губительная для исследований Уэста.


К тому времени я был его активным и увлеченным помощником и помогал ему принимать все его решения, не только относительно источника тел, но и относительно подходящего места для нашей отвратительной работы. Это я подумал о заброшенном фермерском доме Чэпменов за Медоу-Хилл, где мы оборудовали на первом этаже операционную и лабораторию, на каждой из которых были темные шторы, чтобы скрыть наши полуночные занятия. Место было далеко от любой дороги, и в поле зрения не было никакого другого дома, тем не менее, меры предосторожности были тем не менее необходимы; поскольку слухи о странных огнях, появившиеся случайно ночные скитальцы, вскоре навлекли бы катастрофу на наше предприятие. Было решено назвать все это химической лабораторией, если произойдет открытие. Постепенно мы оборудовали наше зловещее пристанище науки материалами, либо купленными в Бостоне, либо потихоньку позаимствованными в колледже — материалами, тщательно изготовленными до неузнаваемости только для опытных глаз, — и снабдили лопатами и кирками для многочисленных захоронений, которые нам предстояло произвести в погребе. В колледже мы использовали печь для сжигания отходов, но это оборудование было слишком дорогим для нашей несанкционированной лаборатории. Тела всегда были помехой — даже маленькие тела морских свинок, полученные в результате небольших подпольных экспериментов в комнате Уэста в пансионе.


Мы следили за местными извещениями о смерти, как упыри, поскольку наши образцы требовали особых качеств. Чего мы хотели, так это трупов, преданных земле вскоре после смерти и без искусственного сохранения; предпочтительно без пороков развития и, конечно, со всеми присутствующими органами. Жертвы несчастных случаев были нашей лучшей надеждой. В течение многих недель мы не слышали ни о чем подходящем; хотя мы разговаривали с руководством морга и больницы, якобы в интересах колледжа, так часто, как могли, не возбуждая подозрений. Мы обнаружили, что у колледжа в любом случае был первый выбор, так что, возможно, было необходимо остаться в Аркхеме на лето, когда проводились только ограниченные занятия в летней школе. В конце концов, однако, удача улыбнулась нам; ибо однажды мы услышали о почти идеальном случае на гончарном промысле; мускулистый молодой рабочий утонул всего лишь накануне утром в пруду Самнера и был похоронен за счет города без промедления или бальзамирования. В тот день мы нашли новую могилу и решили начать работу вскоре после полуночи.


Это была отвратительная задача, за которую мы взялись в темные предрассветные часы, даже несмотря на то, что в то время нам не хватало особого ужаса перед кладбищами, который мы пережили позже. Мы несли лопаты и масляные фонари, потому что, хотя в то время производились электрические фонарики, они не были такими удовлетворительными, как современные вольфрамовые приспособления. Процесс раскопок был медленным и убогим — он мог бы быть ужасно поэтичным, если бы мы были художниками, а не учеными, — и мы были рады, когда наши лопаты натыкались на дерево. Когда сосновый ящик был полностью открыт, Уэст спустился вниз и снял крышку, вытаскивая и подпирая содержимое. Я наклонился и вытащил содержимое могилы, а затем оба усердно трудились, чтобы вернуть этому месту его прежний вид. Это событие заставило нас немного понервничать, особенно застывшая форма и пустое лицо нашего первого трофея, но нам удалось убрать все следы нашего визита. Когда мы сгребли последнюю лопату земли, мы положили образец в холщовый мешок и отправились в олд-Чэпмен плейс за Мидоу-Хилл.


На импровизированном столе для препарирования в старом фермерском доме, при свете мощной ацетиленовой лампы, образец выглядел не очень призрачно. Это был крепкий и явно лишенный воображения юноша здорового плебейского типа — крупнотелый, сероглазый и с каштановыми волосами - здоровое животное без психологических тонкостей, и, вероятно, с жизненными процессами самого простого и здорового вида. Теперь, с закрытыми глазами, оно выглядело скорее спящим, чем мертвым; хотя экспертный тест моего друга вскоре не оставил сомнений на этот счет. У нас наконец-то было то, что Уэст всегда мечтал о настоящем мертвеце идеального типа, готовом к решению, подготовленном в соответствии с самыми тщательными расчетами и теориями для использования человеком. Напряжение с нашей стороны стало очень большим. Мы знали, что едва ли был шанс на что-либо похожее на полный успех, и не могли избежать отвратительных страхов перед возможными гротескными результатами частичной анимации. Особенно мы опасались разума и импульсов этого существа, поскольку в течение периода после смерти некоторые из наиболее нежных клеток мозга вполне могли подвергнуться разрушению. Я сам все еще придерживался некоторых любопытных представлений о традиционной “душе” человека и испытывал благоговейный трепет перед секретами, которые мог поведать тот, кто вернулся из мертвых. Я задавался вопросом, какие достопримечательности этот безмятежный юноша мог видеть в недоступных сферах, и что он мог бы рассказать, если бы был полностью возвращен к жизни. Но мое удивление не было ошеломляющим, поскольку по большей части я разделял материализм моего друга. Он был спокойнее меня, когда вливал большое количество своей жидкости в вену на руке трупа, немедленно надежно перевязывая разрез.


Ожидание было ужасным, но Уэст никогда не колебался. Время от времени он прикладывал свой стетоскоп к образцу и философски переносил отрицательные результаты. Примерно через три четверти часа без малейших признаков жизни он разочарованно объявил, что раствор неадекватен, но решил максимально использовать свою возможность и попробовать внести одно изменение в формулу, прежде чем избавиться от своего ужасного приза. В тот день мы вырыли могилу в подвале, и к рассвету должны были засыпать ее — потому что, хотя мы починили замок в доме , мы хотели избежать даже малейшего риска омерзительного открытия. Кроме того, тело даже приблизительно не было бы свежим на следующую ночь. Итак, взяв единственную ацетиленовую лампу в смежную лабораторию, мы оставили нашего молчаливого гостя на плите в темноте и направили все силы на приготовление нового раствора; взвешивание и измерение Вест контролировал с почти фанатичной тщательностью.


Ужасное событие произошло очень внезапно и совершенно неожиданно. Я переливал что-то из одной пробирки в другую, а Уэст возился над спиртовой лампой, которая в этом здании без газа заменяла горелку Бунзена, когда из кромешно-черной комнаты, которую мы покинули, раздалась самая ужасная и демоническая череда криков, которые кто-либо из нас когда-либо слышал. Хаос адских звуков не мог бы быть более невыразимым, если бы сама яма открылась, чтобы выпустить агонию проклятых, ибо в одной непостижимой какофонии был сосредоточен весь божественный ужас и неестественное отчаяние живой природы. Человеческим это быть не могло — не в человеческих силах издавать такие звуки — и, не думая о нашей поздней работе или ее возможном обнаружении, мы с Уэстом бросились к ближайшему окну, как раненые животные; переворачивая пробирки, лампу и реторты, и безумно прыгая в усеянную звездами бездну сельской ночи. Я думаю, мы сами кричали, когда, отчаянно спотыкаясь, брели к городу, хотя, достигнув окраины, мы напустили на себя видимость сдержанности — ровно настолько, чтобы казаться запоздалыми гуляками, возвращающимися домой после разгула.


Мы не разделились, но сумели добраться до комнаты Уэста, где мы шептались с газом до рассвета. К тому времени мы немного успокоили себя рациональными теориями и планами расследования, так что могли проспать весь день — занятия были проигнорированы. Но в тот вечер две статьи в газете, совершенно не связанные между собой, снова лишили нас сна. Старый заброшенный дом Чапменов необъяснимым образом сгорел до бесформенной кучи пепла; это мы могли понять по опрокинутой лампе. Также была предпринята попытка потревожить новую могилу на поле горшечника, как будто тщетно и без лопаты раскапывая землю. Этого мы не могли понять, потому что мы очень тщательно проверили форму.


И в течение семнадцати лет после этого Уэст часто оглядывался через плечо и жаловался на воображаемые шаги позади него. Теперь он исчез.


II. Демон-чума


Я никогда не забуду то отвратительное лето шестнадцатилетней давности, когда, подобно ядовитому африту из чертогов Эблиса, тифозный злобно крался по Аркхэму. Именно этим сатанинским бичом больше всего вспоминается тот год, ибо поистине ужас крыльями летучей мыши парил над грудами гробов на кладбище Крайстчерч; и все же для меня в то время был больший ужас — ужас, известный мне одному теперь, когда Герберт Уэст исчез.


Мы с Уэстом готовились к аспирантуре на летних курсах медицинской школы Мискатоникского университета, и мой друг приобрел широкую известность благодаря своим экспериментам, ведущим к оживлению мертвых. После научного забоя бесчисленных мелких животных причудливая работа якобы прекратилась по приказу нашего скептически настроенного декана, доктора Аллан Хэлси; хотя Уэст продолжал проводить определенные секретные испытания в своей темной комнате в пансионе и в одном ужасном и незабываемом случае перенес человеческое тело из могилы на поле горшечника в заброшенный фермерский дом за Медоу Хилл.


Я был с ним при том отвратительном событии и видел, как он вводил в неподвижные вены эликсир, который, как он думал, в некоторой степени восстановит химические и физические процессы жизни. Все закончилось ужасно — в бреду страха, который мы постепенно стали приписывать нашим собственным перенапряженным нервам, — и Уэст никогда впоследствии не мог избавиться от сводящего с ума ощущения, что его преследуют. Тело было недостаточно свежим; очевидно, что для восстановления нормальных психических качеств тело должно быть действительно очень свежим; и сожжение старого дома помешало нам похоронить это существо. Было бы лучше, если бы мы могли знать, что это было под землей.


После этого случая Уэст на некоторое время прекратил свои исследования; но по мере того, как рвение прирожденного ученого постепенно возвращалось, он снова стал назойливым к преподавателям колледжа, умоляя использовать секционный зал и свежие человеческие образцы для работы, которую он считал чрезвычайно важной. Его мольбы, однако, были совершенно напрасны; ибо решение доктора Хэлси было непреклонным, и все остальные профессора поддержали вердикт своего лидера. В радикальной теории оживления они не видели ничего, кроме незрелых причуд юного энтузиаста, чья хрупкая фигура, желтые волосы, голубые глаза в очках и мягкий голос не давали ни малейшего намека на сверхъестественную — почти дьявольскую - силу холодного мозга внутри. Я вижу его сейчас таким, каким он был тогда — и я дрожу. Он стал суровее лицом, но никогда не старел. И теперь в лечебнице Сефтон произошел несчастный случай, и Уэст исчез.


Уэст неприятно поссорился с доктором Хэлси ближе к концу нашего последнего студенческого семестра в многословном споре, который сделал меньше чести ему, чем любезному декану в плане вежливости. Он чувствовал, что был напрасно и иррационально отстал в выполнении в высшей степени великой работы; работы, которую он, конечно, мог бы вести по своему усмотрению в последующие годы, но которую он хотел начать, пока еще располагал исключительными возможностями университета. Что старейшины, придерживающиеся традиций, должны игнорировать его уникальные результаты на животных и упорствовать в своем отрицании возможность воскрешения была невыразимо отвратительной и почти непостижимой для юноши с логическим темпераментом Уэста. Только большая зрелость могла помочь ему понять хроническую умственную ограниченность типа “профессор-доктор” - продукт поколений жалкого пуританства; добрый, добросовестный, а иногда нежный и дружелюбный, но всегда ограниченный, нетерпимый, подчиненный обычаям и лишенный перспективы. Возраст проявляет больше милосердия к этим незавершенным, но благородным персонажам, чей худший реальный порок - робость, и которые в конечном счете наказываются всеобщими насмешками за их интеллектуальные грехи — такие грехи, как птолемаизм, кальвинизм, антидарвинизм, антиницшеизм и всякого рода шабашничество и законодательство о роскоши. Уэст, молодой, несмотря на свои замечательные научные познания, не отличался терпением по отношению к доброму доктору Хэлси и его эрудированным коллегам; и питал растущее негодование вкупе с желанием доказать свои теории этим тупым достойным людям каким-нибудь поразительным и драматичным образом. Как и большинство молодых людей, он предавался изощренным мечтам о мести, триумфе и окончательном великодушном прощении.


И тогда пришел бич, ухмыляющийся и смертоносный, из кошмарных пещер Тартара. Мы с Уэстом закончили школу примерно ко времени ее начала, но остались для дополнительной работы в летней школе, так что мы были в Аркхэме, когда она со всей демонической яростью обрушилась на город. Хотя мы еще не были лицензированными врачами, теперь у нас были наши степени, и нас отчаянно заставляли работать на государственной службе, поскольку число пораженных росло. Ситуация была почти неуправляемой, и смертельные случаи происходили слишком часто, чтобы местные похоронные бюро могли с ними справиться. Захоронения без бальзамирования производились в быстрой последовательности, и даже могила на кладбище Крайстчерч, принимающая гробницу, была забита гробами с неэмбальзированными мертвецами. Это обстоятельство не прошло бесследно для Уэста, который часто думал об иронии ситуации — так много свежих образцов, но ни одного для его преследуемых исследований! Мы были ужасно перегружены работой, и потрясающее умственное и нервное напряжение заставило моего друга болезненно задуматься.


Но нежные враги Уэста были не менее измучены изнурительными обязанностями. Колледж был практически закрыт, и каждый врач медицинского факультета помогал бороться с тифозной чумой. Доктор Хэлси, в частности, отличился жертвенным служением, применяя свое исключительное мастерство с беззаветной энергией к случаям, которых многие другие избегали из-за опасности или очевидной безнадежности. Не прошло и месяца, как бесстрашный дин стал популярным героем, хотя он, казалось, не подозревал о своей славе, поскольку изо всех сил старался не упасть в обморок от физической усталости и нервного истощения. Уэст не мог сдержать восхищения стойкостью своего врага, но из-за этого был еще более полон решимости доказать ему истинность своих удивительных доктрин. Воспользовавшись неразберихой как в работе колледжа, так и в муниципальных правилах здравоохранения, однажды ночью ему удалось пронести тело недавно умершего в университетскую анатомическую комнату и в моем присутствии ввести новую модификацию своего раствора. Существо на самом деле открыло глаза, но лишь уставилось в потолок взглядом леденящего душу ужаса, прежде чем впасть в инертность, из которой ничто не могло его вывести. Уэст сказал, что это было недостаточно свежо — жаркий летний воздух не благоприятствует трупам. В тот раз нас чуть не поймали до того, как мы сожгли эту штуку, и Уэст усомнился в целесообразности повторения своего дерзкого злоупотребления лабораторией колледжа.


Пик эпидемии был достигнут в августе. Мы с Уэстом были почти мертвы, а доктор Хэлси действительно умер 14-го. Все студенты присутствовали на поспешных похоронах 15-го числа и купили впечатляющий венок, хотя последний был довольно омрачен подношениями, присланными богатыми жителями Аркхэма и самим муниципалитетом. Это было почти общественное дело, поскольку декан, несомненно, был общественным благодетелем. После погребения мы все были несколько подавлены и провели вторую половину дня в баре Коммерческого дома, где Уэст, хотя и был потрясен смертью своего главного оппонента, успокоил остальных ссылками на свои печально известные теории. Большинство студентов с наступлением вечера разошлись по домам или по различным делам; но Уэст убедил меня помочь ему “сделать из этого вечер”. Хозяйка квартиры Уэста видела, как мы пришли в его комнату около двух часов ночи, с третьим мужчиной между нами; и сказала своему мужу, что мы все, очевидно, неплохо поужинали и выпили вина.


Очевидно, эта язвительная матрона была права; около 3 часов ночи весь дом был разбужен криками, доносившимися из комнаты Уэста, где, когда они взломали дверь, они обнаружили нас двоих без сознания на окровавленном ковре, избитых, поцарапанных и растерзанных, а вокруг нас были разбитые остатки бутылок и инструментов Уэста. Только открытое окно рассказывало о том, что стало с нашим нападавшим, и многие задавались вопросом, как он сам справился после потрясающего прыжка со второго этажа на лужайку, который он, должно быть, совершил. В комнате была какая-то странная одежда, но Уэст, придя в сознание сказал, что они не принадлежали незнакомцу, а были образцами, собранными для бактериологического анализа в ходе исследований передачи микробных заболеваний. Он приказал сжечь их как можно скорее в просторном камине. Полиции мы оба заявили о незнании личности нашего покойного компаньона. Он был, нервно сказал Уэст, приятным незнакомцем, которого мы встретили в каком-то баре в центре города, местоположение которого неизвестно. Мы все были довольно веселы, и мы с Уэстом не хотели, чтобы за нашим драчливым компаньоном охотились.


В ту же ночь началось действие второго аркхэмского хоррора — ужаса, который для меня затмил саму чуму. Кладбище Крайстчерч было местом ужасного убийства; сторож был забит до смерти когтями способом, не только слишком отвратительным для описания, но и вызывающим сомнение в человеческой причастности к этому деянию. Жертву видели живой значительно позже полуночи — рассвет показал невыразимую вещь. Был допрошен менеджер цирка в соседнем городе Болтон, но он поклялся, что ни одно животное никогда не сбегало из своей клетки. Те, кто нашел тело, заметили кровавый след, ведущий к принимающей могиле, где на бетоне сразу за воротами была небольшая лужица красного. Более слабый след уводил в сторону леса, но вскоре он оборвался.


Следующей ночью дьяволы танцевали на крышах Аркхэма, и неестественное безумие выло на ветру. По охваченному лихорадкой городу расползлось проклятие, которое, как говорили некоторые, было сильнее чумы, и которое, как шептали некоторые, было воплощенной демонической душой самой чумы. В восемь домов вошло безымянное существо, которое распространяло красную смерть по своему следу — всего семнадцать искалеченных и бесформенных останков тел были оставлены безгласным монстром-садистом, который выполз наружу. Несколько человек наполовину видели это в темноте и сказали, что оно было белым и походило на уродливую обезьяну или антропоморфного демона. Оно оставило после себя не совсем все, на что напало, потому что иногда оно было голодным. Число убитых было четырнадцать; три тела находились в разрушенных домах и не были живыми.


На третью ночь неистовые группы поисковиков, возглавляемые полицией, захватили его в доме на Крейн-стрит недалеко от кампуса Мискатоник. Они тщательно организовали квест, поддерживая связь с помощью телефонных станций добровольцев, и когда кто-то в районе колледжа сообщил, что слышал царапанье в закрытое ставнями окно, сеть была быстро распространена. Из-за общей тревоги и мер предосторожности было всего две жертвы, и захват был осуществлен без серьезных потерь. В конце концов, тварь была остановлена пулей, хотя и не смертельной, и ее срочно доставили в местную больницу среди всеобщего возбуждения и отвращения.


Ибо это был человек. Это было ясно, несмотря на вызывающие тошноту глаза, безмолвное обезьянничество и демоническую дикость. Они перевязали его рану и отвезли в сумасшедший дом в Сефтоне, где он шестнадцать лет бился головой о стены обитой войлоком камеры — до недавнего несчастного случая, когда он сбежал при обстоятельствах, о которых немногие любят упоминать. Что больше всего вызвало отвращение у искателей Аркхэма, так это то, что они заметили, когда лицо монстра было очищено — насмешливое, невероятное сходство с ученым и самоотверженным мучеником, который был погребен всего за три дня до этого, - покойным доктором Аллан Хэлси, общественный благотворитель и декан медицинской школы Мискатоникского университета.


К исчезнувшему Герберту Уэсту и ко мне отвращение и ужас были наивысшими. Я содрогаюсь сегодня вечером, когда думаю об этом; содрогаюсь даже сильнее, чем в то утро, когда Уэст пробормотал сквозь свои бинты,


“Черт возьми, это было недостаточно совсем свежо!”


III. Шесть выстрелов к полуночи


Необычно производить все шесть выстрелов из револьвера с большой внезапностью, когда, вероятно, было бы достаточно одного, но многое в жизни Герберта Уэста было необычным. Например, не часто молодому врачу, оканчивающему колледж, приходится скрывать принципы, которыми он руководствуется при выборе дома и офиса, но именно так было в случае с Гербертом Уэстом. Когда мы с ним получили наши степени в медицинской школе Мискатоникского университета и попытались облегчить нашу бедность, став врачами общей практики, мы очень старались не говорить, что выбрали наш дом, потому что он был довольно хорошо изолирован и как можно ближе к гончарному полю.


Такая сдержанность, как эта, редко бывает беспричинной, да и у нас на самом деле такой не было; ибо наши требования были результатом дела всей жизни, явно непопулярного. Внешне мы были всего лишь врачами, но под поверхностью скрывались цели гораздо большего и более ужасного момента - ибо сутью существования Герберта Уэста были поиски среди черных и запретных царств неизвестного, в которых он надеялся раскрыть секрет жизни и вернуть к вечному оживлению холодную глину кладбища. Для такого поиска требуются необычные материалы, среди которых свежие человеческие тела; и чтобы постоянно снабжаться этими незаменимыми вещами, нужно жить тихо и недалеко от места неофициального погребения.


Мы с Уэстом встретились в колледже, и я был единственным, кто сочувствовал его отвратительным экспериментам. Постепенно я стал его неразлучным помощником, и теперь, когда мы закончили колледж, нам нужно было держаться вместе. Нелегко было найти хорошую вакансию для двух врачей в компании, но в конце концов влияние университета обеспечило нам практику в Болтоне — фабричном городке недалеко от Аркхэма, резиденции колледжа. Камвольные фабрики Болтона - крупнейшие в долине Мискатоник, и их работники-полиглоты никогда не пользовались популярностью у местных врачей в качестве пациентов . Мы выбирали наш дом с величайшей тщательностью, остановив наконец свой выбор на довольно ветхом коттедже в конце Понд-стрит; в пяти номерах от ближайшего соседа и отделенный от местного гончарного поля лишь полоской луга, разделенной пополам узкой полосой довольно густого леса, который лежит к северу. Расстояние было больше, чем мы хотели, но мы не могли подойти ближе к дому, не перейдя на другую сторону поля, полностью за пределы фабричного района. Однако мы не были сильно недовольны, поскольку между нами и нашим зловещим источником припасов не было людей. Прогулка была немного долгой, но мы могли без помех тащить наши молчаливые экземпляры.


Наша практика с самого начала была на удивление обширной — достаточно обширной, чтобы понравиться большинству молодых врачей, и достаточно обширной, чтобы оказаться занудой для студентов, чей реальный интерес лежал в другом месте. Рабочие на мельнице отличались несколько неспокойными наклонностями; и, помимо их многочисленных естественных потребностей, их частые стычки и поножовщина давали нам много работы. Но что действительно занимало наши умы, так это секретная лаборатория, которую мы оборудовали в подвале — лаборатория с длинным столом под электрическим освещением, где в предрассветные часы мы часто вводил различные растворы Уэста в вены вещей, которые мы тащили с поля горшечника. Уэст безумно экспериментировал, чтобы найти что-то, что могло бы заново запустить жизненные движения человека после того, как они были остановлены тем, что мы называем смертью, но столкнулся с самыми ужасными препятствиями. Раствор должен был быть по-разному приготовлен для разных видов — то, что годилось бы для морских свинок, не годилось бы для людей, и разные человеческие образцы требовали значительных модификаций.


Тела должны были быть чрезвычайно свежими, иначе незначительное разложение мозговой ткани сделало бы невозможным полное воскрешение. Действительно, самой большой проблемой было достать их достаточно свежими — Уэст пережил ужасный опыт во время своих секретных исследований в колледже с трупами сомнительного происхождения. Результаты частичной или несовершенной анимации были гораздо более отвратительными, чем полные провалы, и у нас обоих сохранились страшные воспоминания о подобных вещах. Со времени нашей первой демонической сессии в заброшенном фермерском доме на Медоу Хилл в Аркхеме мы чувствовали надвигающуюся угрозу; и Уэст, хотя и был спокойным, светловолосым, голубоглазым научным автоматом во многих отношениях, часто признавался в дрожащем ощущении скрытого преследования. Он наполовину чувствовал, что за ним следят — психологический обман расшатанных нервов, усиленный неоспоримо тревожащим фактом, что по крайней мере один из наших реанимированных экземпляров был все еще жив — ужасное плотоядное существо в обитой войлоком камере в Сефтоне. Затем был еще один — наш первый, — о точной судьбе которого мы так и не узнали.


Нам повезло с образцами в Болтоне — намного лучше, чем в Аркхеме. Не прошло и недели, как мы нашли жертву несчастного случая в самую ночь похорон и заставили ее открыть глаза с удивительно рациональным выражением лица, прежде чем решение провалилось. Оно потеряло руку — если бы это было совершенное тело, мы могли бы добиться большего успеха. Между тем и следующим январем мы зафиксировали еще три; одна полная неудача, один случай заметного мускульного движения и одно довольно дрожащее существо — оно поднялось само по себе и издало звук. Затем наступил период, когда удача была невелика; захоронения прекратились, а те, что все-таки происходили, принадлежали экземплярам, либо слишком больным, либо слишком искалеченным для использования. Мы систематически отслеживали все смерти и их обстоятельства.


Однако однажды мартовской ночью мы неожиданно получили образец, который был получен не с поля поттера. В Болтоне господствующий дух пуританства объявил бокс вне закона — с обычным результатом. Тайные и плохо организованные стычки среди фабричных рабочих были обычным делом, и иногда импортировались профессиональные таланты низкого уровня. Этой поздней зимней ночью был такой матч; очевидно, с катастрофическими результатами, поскольку два робких поляка пришли к нам с бессвязными прошептанными просьбами заняться очень секретным и отчаянным делом. Мы последовали за ними в заброшенный сарай, где остатки толпы испуганных иностранцев наблюдали за безмолвной черной фигурой на полу.


Матч был между Кидом О'Брайеном — неуклюжим, а теперь трясущимся юнцом с совсем не хибернианским крючковатым носом — и Баком Робинсоном, “Гарлемский дым”. Негр был нокаутирован, и мгновенный осмотр показал нам, что он навсегда останется в таком состоянии. Он был отвратительным существом, похожим на гориллу, с ненормально длинными руками, которые я невольно назвал передними ногами, и лицом, которое навевало мысли о невыразимых тайнах Конго и ударах тамтама под призрачной луной. При жизни тело, должно быть, выглядело еще хуже - но в мире много уродливых вещей. Страх охватил всю жалкую толпу, ибо они не знали, чего потребует от них закон, если дело не замять; и они были благодарны, когда Уэст, несмотря на мою невольную дрожь, предложил тихо избавиться от этого предмета — с целью, которую я слишком хорошо знал.


Над бесснежным пейзажем заливал яркий лунный свет, но мы одели эту штуковину и понесли ее домой вдвоем по пустынным улицам и лугам, как несли подобную штуковину одной ужасной ночью в Аркхеме. Мы подошли к дому с поля сзади, вынесли образец через заднюю дверь и спустились по лестнице в подвал и подготовили его для обычного эксперимента. Наш страх перед полицией был абсурдно велик, хотя мы рассчитали время нашей поездки так, чтобы избежать встречи с одиноким патрульным этого участка.


Результат был утомительно разочаровывающим. Каким бы ужасным ни выглядел наш приз, он совершенно не реагировал на все растворы, которые мы вводили в его черную руку; растворы, приготовленные по опыту только с белыми образцами. Итак, когда час опасно приблизился к рассвету, мы поступили так же, как поступили с остальными — оттащили это существо через луга к опушке леса возле поля горшечника и похоронили его там в самой лучшей могиле, какую только могла предоставить мерзлая земля. Могила была не очень глубокой, но ничуть не уступала могиле предыдущего экземпляра — существа, которое поднялось само по себе и издало звук. При свете наших потайных фонарей мы тщательно прикрыли его листьями и засохшими лозами, совершенно уверенные, что полиция никогда не найдет его в таком темном и густом лесу.


На следующий день я все больше опасался полиции, потому что пациент принес слухи о предполагаемой драке и смерти. У Уэста был еще один источник беспокойства, поскольку днем его вызвали на дело, которое закончилось очень угрожающе. Итальянская женщина впала в истерику из-за своего пропавшего ребенка — пятилетнего мальчика, который рано утром ушел из дома и не появился к обеду, — и у нее развились симптомы, вызывающие крайнюю тревогу из-за постоянно слабого сердца. Это была очень глупая истерика, потому что мальчик часто убегал раньше; но Итальянские крестьяне чрезвычайно суеверны, и эта женщина, казалось, была так же обеспокоена предзнаменованиями, как и фактами. Около семи часов вечера она умерла, и ее обезумевший муж устроил ужасную сцену, пытаясь убить Уэста, которого он дико обвинял в том, что он не спас ей жизнь. Друзья удержали его, когда он вытащил стилет, но Уэст ушел, сопровождаемый нечеловеческими воплями, проклятиями и клятвами мести. В своем последнем несчастье парень, казалось, забыл о своем ребенке, которого все еще не было, когда наступила ночь. Поговаривали о том, чтобы прочесать лес, но большинство друзей семьи были заняты мертвой женщиной и кричащим мужчиной. В целом, нервное напряжение Уэста, должно быть, было огромным. Мысли о полиции и безумном итальянце давили тяжелым грузом.


Мы легли спать около одиннадцати, но я плохо спал. В Болтоне была удивительно хорошая полиция для такого маленького городка, и я не мог не опасаться беспорядка, который возник бы, если бы дело прошлой ночи когда-нибудь было раскрыто. Это может означать конец всей нашей местной работы — и, возможно, тюрьму как для Уэста, так и для меня. Мне не нравились те слухи о драке, которые ходили вокруг. После того, как часы пробили три, луна светила мне в глаза, но я повернулся, не вставая, чтобы опустить штору. Затем послышался постоянный стук в заднюю дверь.


Я лежал неподвижно и несколько ошеломленный, но вскоре услышал стук Уэста в мою дверь. Он был одет в халат и тапочки, а в руках у него были револьвер и электрический фонарик. По револьверу я понял, что он больше думал о сумасшедшем итальянце, чем о полиции.


“Нам лучше уйти обоим”, - прошептал он. “Не отвечать на это в любом случае не годится, и это может быть пациент — было бы как с одной из тех дур, которые пытаются воспользоваться задней дверью”.


Итак, мы оба спустились по лестнице на цыпочках, со страхом, отчасти оправданным, а отчасти тем, который исходит только из души странных предрассветных часов. Грохот продолжался, становясь несколько громче. Когда мы подошли к двери, я осторожно отодвинул засов и распахнул ее, и когда лунный свет отчетливо упал на силуэт, вырисовывавшийся там, Уэст сделал странную вещь. Несмотря на очевидную опасность привлечь к себе внимание и навлечь на наши головы ужасное полицейское расследование — вещь, которая, в конце концов, была милосердно предотвращена относительной изоляцией нашего коттеджа — мой друг внезапно, взволнованно и без необходимости разрядил все шесть обойм своего револьвера в ночного посетителя.


Ибо тот посетитель не был ни итальянцем, ни полицейским. На фоне призрачной луны отвратительно вырисовывалось гигантское уродливое существо, которое можно было представить только в ночных кошмарах — чернильно-черное привидение с остекленевшими глазами, почти на четвереньках, покрытое кусочками плесени, листьями и виноградными лозами, грязное от запекшейся крови, и с зажатым в блестящих зубах белоснежным, ужасным цилиндрическим предметом, заканчивающимся крошечной рукой.


IV. Крик мертвых


Крик мертвеца вызвал у меня тот острый и усилившийся ужас перед доктором Гербертом Уэстом, который преследовал последние годы нашего общения. Естественно, что такая вещь, как крик мертвеца, должна вызывать ужас, поскольку это явно не приятное или обычное явление; но я привык к подобным переживаниям, следовательно, пострадал в этом случае только из-за особых обстоятельств. И, как я уже подразумевал, я испугался не самого мертвеца.


Герберт Уэст, чьим коллегой и ассистентом я был, обладал научными интересами, выходящими далеко за рамки обычной рутины деревенского врача. Вот почему, открывая свою практику в Болтоне, он выбрал уединенный дом неподалеку от поля поттеров. Если коротко и грубо, то единственным всепоглощающим интересом Уэста было тайное изучение феноменов жизни и ее прекращения, ведущее к оживлению мертвых посредством инъекций возбуждающего раствора. Для этого ужасного эксперимента был необходим постоянный запас очень свежих человеческих тел; очень свежий, потому что даже малейшее разложение безнадежно повреждало структуру мозга, и человеческий, потому что мы обнаружили, что раствор нужно было готовить по-разному для разных типов организмов. Множество кроликов и морских свинок было убито и подвергнуто лечению, но их след был вслепую. Уэст никогда полностью не преуспевал, потому что ему никогда не удавалось добыть труп достаточно свежим. Чего он хотел, так это тел, из которых только что ушла жизненная сила; тел, каждая клетка которых была бы неповрежденной и способной снова получить импульс к тому способу движения, который называется жизнью. Была надежда, что эту вторую, искусственную жизнь можно было бы сделать вечной путем повторения инъекции, но мы узнали, что обычная естественная жизнь не отреагирует на это действие. Чтобы установить искусственное движение, естественная жизнь должна быть вымершей — образцы должны быть очень свежими, но по-настоящему мертвыми.


Удивительный поиск начался, когда мы с Уэстом были студентами медицинской школы Мискатоникского университета в Аркхеме, впервые ярко осознав полностью механическую природу жизни. Это было семь лет назад, но сейчас Уэст выглядел едва ли на день старше — он был невысоким, светловолосым, чисто выбритым, с мягким голосом и в очках, и лишь случайный блеск холодных голубых глаз говорил о закаляющемся и растущем фанатизме его персонажа под давлением его ужасных расследований. Наши переживания часто были отвратительными до крайности; результаты дефектной реанимации, когда куски кладбищенской глины были гальванизированы в болезненное, неестественное и безмозглое движение различными модификациями жизненно важного раствора.


Одно существо издало душераздирающий вопль; другое яростно восстало, избило нас обоих до потери сознания и шокирующим образом взбесилось, прежде чем его смогли поместить за решетку приюта; еще одно, отвратительное африканское чудовище, выбралось из своей неглубокой могилы и совершило подвиг — Уэсту пришлось застрелить этот объект. Мы не могли получить тела, достаточно свежие, чтобы проявлять какие-либо следы разума при реанимации, поэтому волей-неволей создавали безымянные ужасы. Было тревожно думать, что один, возможно, двое из наших монстров все еще живы — эта мысль смутно преследовала нас, пока, наконец, Уэст не исчез при ужасающих обстоятельствах. Но во время крика в подвальной лаборатории изолированного коттеджа в Болтоне наши страхи были подчинены нашему беспокойству за чрезвычайно свежие образцы. Уэст был более алчным, чем я, так что мне почти казалось, что он смотрит с завистью на любое очень здоровое живое телосложение.


Это было в июле 1910 года, когда неудача с образцами начала меняться. Я надолго гостил у своих родителей в Иллинойсе и по возвращении застал Уэста в состоянии необычайного восторга. Он взволнованно сказал мне, что, по всей вероятности, решил проблему свежести с помощью подхода с совершенно новой точки зрения — искусственного сохранения. Я знал, что он работал над новым и в высшей степени необычным составом для бальзамирования, и не был удивлен, что это получилось хорошо; но пока он не объяснил детали, я был несколько озадачен тем, как такой компаунд мог бы помочь в нашей работе, поскольку нежелательная несвежесть образцов была в значительной степени вызвана задержкой, возникшей до того, как мы их доставили. Это, как я теперь видел, Уэст ясно осознавал; создавая свой бальзамирующий состав для будущего, а не немедленного использования, и доверяя судьбе снова предоставить какой-нибудь совсем недавний и непогребенный труп, как это было много лет назад, когда мы получили негра, убитого в боях за приз в Болтоне. Наконец-то судьба была благосклонна, так что в этот раз в секретной подвальной лаборатории лежал труп, разложение которого ни при какой возможности не могло начаться. Что произойдет при реанимации, и можем ли мы надеяться на возрождение разума и рассудка, Уэст не рискнул предсказать. Эксперимент должен был стать вехой в наших исследованиях, и он приберег новое тело для моего возвращения, чтобы оба могли наблюдать за зрелищем привычным образом.


Уэст рассказал мне, как он получил образец. Это был энергичный человек; хорошо одетый незнакомец, только что сошедший с поезда и направлявшийся заключить какое-то соглашение с Болтонскими камвольными заводами. Прогулка по городу была долгой, и к тому времени, когда путешественник остановился у нашего коттеджа, чтобы спросить дорогу к фабрикам, его сердце было сильно перегружено. Он отказался от стимулятора и внезапно упал замертво всего мгновение спустя. Тело, как и следовало ожидать, показалось Уэсту посланным небом подарком. В своей короткой беседе незнакомец ясно дал понять, что он неизвестен в Болтоне, и обыск его карманов впоследствии показал, что это некто Роберт Ливитт из Сент-Луиса, по-видимому, без семьи, которая могла бы немедленно навести справки о его исчезновении. Если бы этого человека нельзя было вернуть к жизни, никто бы не знал о нашем эксперименте. Мы закопали наши материалы в густой полосе леса между домом и полем гончара. Если бы, с другой стороны, его можно было восстановить, наша слава была бы блистательной и неизменной. Итак, Уэст без промедления ввел в запястье тела состав, который сохранит его свежим для использования после моего прибытия. Вопрос о предположительно слабом сердце, который, на мой взгляд, поставил под угрозу успех нашего эксперимента, похоже, не сильно беспокоил Уэста. Он надеялся, наконец, получить то, чего никогда не получал раньше — вновь зажженную искру разума и, возможно, нормальное, живое существо.


Итак, ночью 18 июля 1910 года мы с Гербертом Уэстом стояли в подвальной лаборатории и смотрели на белую, безмолвную фигуру под ослепительным дуговым светом. Бальзамирующий состав подействовал необычайно хорошо, поскольку, когда я зачарованно смотрел на крепкий каркас, который пролежал две недели, не коченея, я был тронут желанием получить от Уэста заверения в том, что это существо действительно мертво. Это заверение он дал достаточно охотно, напомнив мне, что оживляющий раствор никогда не использовался без тщательных тестов на жизнеспособность, поскольку он не мог бы оказать никакого эффекта, если бы присутствовала хоть капля первоначальной жизнеспособности. Когда Уэст приступил к предварительным шагам, я был впечатлен огромной сложностью нового эксперимента; сложностью настолько огромной, что он не мог довериться руке менее деликатной, чем его собственная. Запретив мне прикасаться к телу, он сначала ввел лекарство в запястье рядом с тем местом, которое проколола его игла при введении бальзамирующего состава. Это, по его словам, должно было нейтрализовать соединение и привести систему к нормальному расслаблению, чтобы оживляющий раствор мог свободно действовать при введении. Немного позже, когда изменение и легкая дрожь, казалось, затронули мертвые конечности, Уэст с силой прижал к дергающемуся лицу предмет, похожий на подушку, и не убирал его до тех пор, пока труп не стал казаться спокойным и готовым к нашей попытке оживления. Теперь бледный энтузиаст провел несколько последних формальных тестов на абсолютную безжизненность, удалился удовлетворенный и, наконец, ввел в левую руку точно отмеренное количество жизненного эликсира, приготовленного днем с большей тщательностью, чем мы использовали со времен колледжа, когда наши подвиги были новыми и пробовали ощупью. Я не могу выразить дикое, затаившее дыхание ожидание, с которым мы ждали результатов по этому первому действительно свежему образцу — первому, которого мы могли разумно ожидать, который откроет свои уста в разумной речи, возможно, чтобы рассказать о том, что он видел за пределами непостижимой пропасти.


Уэст был материалистом, не верил ни в какую душу и приписывал всю работу сознания телесным феноменам; следовательно, он не искал раскрытия отвратительных секретов из бездн и каверн за барьером смерти. Я не был полностью не согласен с ним теоретически, но все же придерживался смутных инстинктивных остатков примитивной веры моих предков; так что я не мог не смотреть на труп с определенной долей благоговения и ужасного ожидания. Кроме того, я не мог извлечь из своей памяти тот отвратительный, нечеловеческий вопль, который мы слышали в ту ночь, когда мы проводили наш первый эксперимент на заброшенном фермерском доме в Аркхеме.


Прошло совсем немного времени, прежде чем я увидел, что попытка не была полным провалом. Легкий румянец появился на щеках, доселе белых как мел, и разлился под удивительно густой щетиной песочного цвета бороды. Уэст, державший руку на пульсе на левом запястье, внезапно многозначительно кивнул; и почти одновременно на зеркале, наклоненном над ртом тела, появилась дымка. Последовало несколько спазматических мышечных движений, а затем слышимое дыхание и видимое движение грудной клетки. Я посмотрел на закрытые веки, и мне показалось, что я заметил дрожь. Затем веки открылись, показав глаза, которые были серыми, спокойными и живыми, но все еще неразумными и даже не любопытными.


В момент фантастического порыва я шептал вопросы в покрасневшие уши; вопросы о других мирах, память о которых, возможно, все еще присутствует. Последующий ужас изгнал их из моей головы, но я думаю, что последнее, что я повторил, было: “Где ты был?” Я еще не знаю, ответили мне или нет, потому что из рта правильной формы не вырвалось ни звука; но я знаю, что в тот момент я твердо решил, что тонкие губы беззвучно шевелились, образуя слоги, которые я бы произнес как “только сейчас”, если бы эта фраза обладала каким-либо смыслом или уместностью. В тот момент, как я уже сказал, я был в восторге от убежденность в том, что одна великая цель была достигнута; и что впервые оживший труп произнес внятные слова, движимый действительным разумом. В следующий момент не было сомнений в триумфе; не было сомнений в том, что решение действительно выполнило, по крайней мере временно, свою миссию по восстановлению разумной и внятной жизни среди мертвых. Но в этом триумфе ко мне пришел величайший из всех ужасов — ужас не от того, что говорило, а от поступка, свидетелем которого я был, и от человека, с которым соединились мои профессиональные судьбы.


Ибо это совсем свежее тело, наконец-то придя в полное и ужасающее сознание, с расширенными глазами при воспоминании о своей последней сцене на земле, выбросило свои неистовые руки в борьбе не на жизнь, а на смерть с воздухом; и внезапно рухнув во второе и окончательное растворение, из которого не могло быть возврата, выкрикнуло крик, который вечно будет звучать в моем измученном мозгу:


“Помогите! Отвали, ты, проклятый маленький белобрысый дьяволенок — держи эту проклятую иглу подальше от меня!”


V. Ужас из теней


Многие мужчины рассказывали об отвратительных вещах, не упомянутых в печати, которые происходили на полях сражений Великой войны. Некоторые из этих событий повергали меня в обморок, другие вызывали у меня конвульсии опустошительной тошноты, в то время как третьи заставляли меня дрожать и оглядываться назад, в темноту; и все же, несмотря на худшие из них, я верю, что могу сам рассказать о самой отвратительной вещи из всех — шокирующем, неестественном, невероятном ужасе, исходящем от теней.


В 1915 году я был врачом в звании первого лейтенанта в канадском полку во Фландрии, одним из многих американцев, которые предшествовали правительству в этой гигантской борьбе. Я пошел в армию не по собственной инициативе, а скорее как естественный результат призыва человека, чьим незаменимым помощником я был, — знаменитого специалиста-хирурга из Бостона доктора Герберта Уэста. Доктор Уэст страстно желал получить шанс послужить хирургом на большой войне, и когда представился шанс, он взял меня с собой почти против моей воли. Были причины, по которым я был бы рад позволить войне разлучить нас; причины, по которым я находил медицинскую практику и дружеское общение с Уэстом все более и более раздражающими; но когда он отправился в Оттаву и благодаря влиянию коллеги добился медицинской комиссии в звании майора, я не смог устоять перед властным убеждением одного человека, решившего, что я должен сопровождать его в моем обычном качестве.


Когда я говорю, что доктор Уэст страстно желал участвовать в битве, я не имею в виду, что он был либо от природы воинственным, либо беспокоился о безопасности цивилизации. Всегда ледяная интеллектуальная машина; худощавый, светловолосый, голубоглазый и в очках; я думаю, он втайне насмехался над моими случайными проявлениями воинственного энтузиазма и упреками в пассивном нейтралитете. Было, однако, кое-что, чего он хотел во Фландрии, охваченной войной; и чтобы добиться этого, ему пришлось принять военный облик. То, чего он хотел, было не тем, чего хотят многие люди, а чем-то, связанным со своеобразной отраслью медицинской науки, которой он выбрал совершенно тайно следовать и в которой он достиг удивительных, а иногда и отвратительных результатов. На самом деле это было не что иное, как обильный запас свежеубитых людей на каждой стадии расчленения.


Герберту Уэсту нужны были свежие тела, потому что делом его жизни было воскрешение мертвых. Эта работа не была известна модной клиентуре, которая так быстро завоевала его славу после прибытия в Бостон; но была слишком хорошо известна мне, который был его ближайшим другом и единственным помощником со старых времен в медицинской школе Мискатоникского университета в Аркхеме. Именно в те студенческие годы он начал свои ужасные эксперименты, сначала на маленьких животных, а затем на человеческих телах, полученных шокирующим образом. Был раствор, который он ввел в жилы мертвых существ, и если они были достаточно свежими, они реагировали странным образом. У него было много проблем с поиском правильной формулы, поскольку было обнаружено, что каждый тип организма нуждается в стимуле, специально приспособленном к нему. Ужас преследовал его, когда он размышлял о своих частичных неудачах; безымянные вещи, являющиеся результатом несовершенных решений или недостаточно свежих тел. Определенное количество этих неудачников остались в живых — один был в сумасшедшем доме, в то время как другие исчезли — и когда он думал о мыслимых, но практически невозможных событиях, он часто дрожал под своей обычной флегматичностью.


Уэст вскоре понял, что абсолютная свежесть была главным требованием для получения полезных образцов, и соответственно прибегнул к устрашающим и неестественным методам похищения тел. В колледже и во время нашей ранней совместной практики в фабричном городке Болтон мое отношение к нему было в значительной степени восхищенным; но по мере того, как росла его смелость в методах, у меня начал появляться гложущий страх. Мне не понравилось, как он смотрел на здоровые живые тела; а затем произошел кошмарный сеанс в подвальной лаборатории, когда я узнал, что определенный образец был живым телом, когда он его добыл. Это был первый раз, когда он смог возродить качество рационального мышления в трупе; и его успех, достигнутый такой отвратительной ценой, полностью ожесточил его.


О его методах за прошедшие пять лет я не осмеливаюсь говорить. Я был привязан к нему чистой силой страха и стал свидетелем зрелищ, которые не смог бы повторить ни один человеческий язык. Постепенно я начал находить самого Герберта Уэста более ужасным, чем все, что он делал, — именно тогда до меня дошло, что его некогда нормальное научное рвение к продлению жизни незаметно выродилось в простое болезненное и омерзительное любопытство и тайное чувство живописности склепа. Его интерес превратился в адское и извращенное пристрастие ко всему отталкивающе и дьявольски ненормальному; он спокойно злорадствовал над искусственными чудовищами, которые заставили бы большинство здоровых людей упасть замертво от страха и отвращения; он стал, за своей бледной интеллектуальностью, привередливым Бодлером физического эксперимента — вялым Элагабалом гробниц.


Опасности он встречал непоколебимо; преступления он совершал невозмутимо. Я думаю, кульминационный момент наступил, когда он доказал свою точку зрения о том, что разумная жизнь может быть восстановлена, и искал новые миры для завоевания, экспериментируя с оживлением отделенных частей тел. У него были дикие и оригинальные идеи о независимых жизненно важных свойствах органических клеток и нервной ткани, отделенных от естественных физиологических систем; и он достиг некоторых отвратительных предварительных результатов в виде никогда не умирающей, искусственно питаемой ткани, полученной из почти вылупившихся яиц неописуемой тропической рептилии. Два биологических момента, которые он чрезвычайно стремился разрешить — во-первых, возможно ли какое-либо количество сознания и рациональных действий без головного мозга, исходящих из спинного мозга и различных нервных центров; и, во-вторых, может ли существовать какой-либо вид эфирной, неосязаемой связи, отличной от материальных клеток, для соединения хирургически разделенных частей того, что ранее было единым живым организмом. Вся эта исследовательская работа требовала огромных запасов свежеубитого человеческого мяса — и именно поэтому Герберт Уэст вступил в Великую войну.


Фантастическая, невыразимая вещь произошла однажды в полночь поздно в марте 1915 года в полевом госпитале за линией фронта в Сент-Элуа. Я даже сейчас задаюсь вопросом, могло ли это быть чем-то иным, кроме демонического сна в бреду. У Уэста была частная лаборатория в восточной комнате временного здания, похожего на сарай, которую ему выделили под его предлогом, что он разрабатывает новые и радикальные методы лечения до сих пор безнадежных случаев нанесения увечий. Там он работал как мясник среди своих кровавых изделий — я никогда не мог привыкнуть к легкомыслию, с которым он обращался с определенными вещами и классифицировал их. Временами он действительно делал совершал чудеса хирургии для солдат; но его главные наслаждения были менее публичного и филантропического характера, требуя многих объяснений звуков, которые казались необычными даже среди этого столпотворения проклятых. Среди этих звуков были частые револьверные выстрелы — конечно, не редкость на поле боя, но явно необычные в больнице. Оживленные образцы доктора Уэста не были предназначены для длительного существования или большой аудитории. Помимо человеческих тканей, Уэст использовал большую часть эмбриональных тканей рептилий, которые он культивировал с такими необычными результатами. Это было лучше, чем человеческий материал для поддержания жизни в бесформенных фрагментах, и теперь это было главным занятием моего друга. В темном углу лаборатории, над странной инкубационной горелкой, он держал большой закрытый чан, полный этого клеточного вещества рептилий; которое размножалось и раздувалось отвратительно.


В ночь, о которой я рассказываю, у нас был великолепный новый образец — человек, одновременно физически сильный и с таким высоким уровнем интеллекта, что чувствительность нервной системы была гарантирована. Это было довольно иронично, потому что он был офицером, который помог Уэсту получить его назначение, и который теперь должен был стать нашим сотрудником. Более того, в прошлом он в некоторой степени тайно изучал теорию воскрешения под руководством Уэста. Майор сэр Эрик Морленд Клэпхэм-Ли, д.с.О., был лучшим хирургом в нашей дивизии и был спешно направлен в сектор Сент-Элуа , когда новости о тяжелых боях достигли штаба. Он прилетел на аэроплане, пилотируемом бесстрашным лейтенантом. Рональд Хилл, только для того, чтобы быть сбитым прямо над местом назначения. Падение было впечатляющим и ужасным; Хилл был неузнаваем впоследствии, но в результате крушения великий хирург был почти обезглавлен, но в остальном цел и невредим. Уэст жадно схватил безжизненное существо, которое когда-то было его другом и соучеником; и я содрогнулся, когда он закончил отсекать голову, поместил ее в свой адский чан с мясистой тканью рептилии, чтобы сохранить ее для будущего эксперименты, и приступил к обработке обезглавленного тела на операционном столе. Он ввел новую кровь, соединил определенные вены, артерии и нервы на обезглавленной шее и закрыл ужасное отверстие приживленной кожей с неопознанного образца, на котором была офицерская форма. Я знал, чего он хотел — посмотреть, может ли это высокоорганизованное тело без головы проявлять какие-либо признаки ментальной жизни, которые отличали сэра Эрика Морленда Клэпхема-Ли. Когда-то изучавший реанимацию, этот безмолвный сундук теперь был жестоко призван служить ее примером.


Я все еще вижу Герберта Уэста в зловещем электрическом свете, когда он вводил свой оживляющий раствор в руку обезглавленного тела. Сцену, которую я не могу описать — я бы упал в обморок, если бы попытался это сделать, потому что в комнате, полной засекреченных предметов погребального обихода, царит безумие, на скользком полу почти по щиколотку крови и более мелких человеческих останков, а отвратительные аномалии рептилий разрастаются, пузырятся и запекаются над мерцающим голубовато-зеленым пятном тусклого пламени в дальнем углу черных теней.


Образец, как неоднократно отмечал Уэст, обладал великолепной нервной системой. От этого многого ожидали; и когда начало появляться несколько судорожных движений, я мог видеть лихорадочный интерес на лице Уэста. Я думаю, он был готов увидеть доказательство своего все более укрепляющегося мнения о том, что сознание, разум и личность могут существовать независимо от мозга - что у человека нет центрального связующего духа, но это просто машина из нервной материи, каждая секция которой более или менее завершена сама по себе. В одной триумфальной демонстрации Уэст собирался низвести тайну жизни до категории мифа. Тело теперь дергалось более энергично, и под нашими жадными взглядами начало ужасающим образом вздыматься. Руки тревожно зашевелились, ноги вытянулись, и различные мышцы сократились в отталкивающем подобии корчей. Затем безголовое существо раскинуло руки в жесте, который безошибочно был выражением отчаяния — разумного отчаяния, очевидно, достаточного, чтобы доказать любую теорию Герберта Уэста. Конечно, нервы напоминали о последнем поступке этого человека в жизни; борьбе за освобождение от падающего аэроплана.


Что последовало за этим, я никогда точно не узнаю. Возможно, это была всего лишь галлюцинация от шока, вызванного в тот момент внезапным и полным разрушением здания в результате катаклизма немецкого артиллерийского огня — кто может это опровергнуть, поскольку мы с Уэстом были единственными выжившими? Уэсту нравилось думать так до его недавнего исчезновения, но были времена, когда он не мог; потому что было странно, что у нас обоих были одинаковые галлюцинации. Само по себе отвратительное происшествие было очень простым, примечательным только тем, что оно подразумевало.


Тело на столе поднялось с помощью слепых и ужасных усилий ощупью, и мы услышали звук. Я бы не назвал этот звук голосом, ибо он был слишком ужасен. И все же его тембр был не самым ужасным в нем. Ни то, ни другое не было его посланием — оно просто кричало: “Прыгай, Рональд, ради Бога, прыгай!” Ужасной вещью был ее источник.


Ибо это исходило из большого закрытого чана в том омерзительном углу, где ползали черные тени.


VI. Могила-Легионы


Когда доктор Герберт Уэст исчез год назад, бостонская полиция тщательно допросила меня. Они подозревали, что я что-то утаиваю, и, возможно, подозревали более серьезные вещи; но я не мог сказать им правду, потому что они бы в это не поверили. Они действительно знали, что Уэст был связан с деятельностью, в которую обычные люди не верили; ибо его отвратительные эксперименты по оживлению мертвых тел долгое время были слишком масштабными, чтобы допускать совершенную секретность; но последняя, сокрушающая душу катастрофа содержала элементы демонической фантазии, которые заставляют даже меня сомневаться в реальности того, что я видел.


Я был ближайшим другом Уэста и единственным доверенным помощником. Мы встретились много лет назад, в медицинской школе, и с самого начала я разделял его ужасные исследования. Он медленно пытался усовершенствовать раствор, который, будучи введен в вены недавно умершего, восстанавливал бы жизнь; работа, требующая большого количества свежих трупов и, следовательно, включающая самые неестественные действия. Еще более шокирующими были результаты некоторых экспериментов — ужасные массы плоти, которые были мертвы, но которые Уэст пробудил к слепой, безмозглой, вызывающей тошноту анимации. Это были обычные результаты, ибо для того, чтобы пробудить разум, необходимо было иметь образцы настолько абсолютно свежие, чтобы никакое разложение не могло повлиять на нежные клетки мозга.


Эта потребность в очень свежих трупах была моральным падением Уэста. Их было трудно достать, и в один ужасный день он заполучил свой образец, пока тот был еще жив и полон сил. Борьба, игла и мощный алкалоид превратили его в очень свежий труп, и эксперимент удался на краткий и запоминающийся момент; но Уэст вышел с огрубевшей душой и ожесточенными глазами, которые иногда с какой-то отвратительной и расчетливой оценкой поглядывали на людей с особенно чувствительным мозгом и особенно крепким телосложением. Под конец я стал остро бояться Уэста, потому что он начал смотреть на меня таким образом. Люди, казалось, не замечали его взглядов, но они заметили мой страх; и после его исчезновения использовали это как основу для некоторых абсурдных подозрений.


Уэст, на самом деле, боялся больше, чем я; ибо его отвратительные занятия влекли за собой жизнь, полную скрытности и страха перед каждой тенью. Отчасти он боялся полиции; но иногда его нервозность была более глубокой и туманной, затрагивая определенные неописуемые вещи, в которые он вложил болезненную жизнь и из которых он не видел, как эта жизнь уходит. Обычно он заканчивал свои эксперименты с револьвером, но несколько раз у него не получалось достаточно быстро. Был тот первый экземпляр, на нарезной могиле которого позже были замечены следы когтей. Было также то, что Тело профессора Аркхема, которое совершало каннибальские поступки до того, как было схвачено и неопознанным образом брошено в камеру сумасшедшего дома в Сефтоне, где оно билось о стены в течение шестнадцати лет. О большинстве других, возможно, сохранившихся результатов говорить было не так просто — ибо в последующие годы научное рвение Уэста выродилось в нездоровую и фантастическую манию, и он потратил свое главное умение на оживление не целых человеческих тел, а отдельных их частей или частей, соединенных с органической материей, отличной от человеческой. Ко времени его исчезновения это стало дьявольски отвратительным; о многих экспериментах нельзя было даже намекнуть в печати. Великая война, во время которой мы оба служили хирургами, усилила эту сторону Запада.


Говоря, что страх Уэста перед его образцами был туманным, я имею в виду, в частности, его сложную природу. Отчасти это произошло просто из-за знания о существовании таких безымянных монстров, в то время как другая часть возникла из-за предчувствия телесных повреждений, которые они могли бы при определенных обстоятельствах нанести ему. Их исчезновение добавило ужаса ситуации — из них всех Уэст знал местонахождение только одного, жалкой твари из психушки. Затем был более тонкий страх — очень фантастическое ощущение, возникшее в результате любопытного эксперимента в канадской армии в 1915 году. Уэст, в разгар жестокой битвы, имел реанимировал майора сэра Эрика Морленда Клэпхема-Ли, д.С.О., коллегу-врача, который знал о его экспериментах и мог бы их повторить. Голова была удалена, чтобы можно было исследовать возможности квазиразумной жизни в туловище. Точно так же, как здание было уничтожено немецким снарядом, был достигнут успех. Туловище двигалось разумно; и, что невероятно рассказывать, мы оба были до тошноты уверены, что членораздельные звуки исходили из отделенной головы, когда она лежала в темном углу лаборатории. Оболочка была милосердна, в некотором смысле, но Уэст никогда не мог быть уверен так, как ему хотелось, что мы двое были единственными выжившими. Он обычно высказывал пугающие предположения о возможных действиях безголового врача, обладающего способностью воскрешать мертвых.


Последние покои Уэста находились в почтенном элегантном доме с видом на одно из старейших мест захоронения в Бостоне. Он выбрал это место по чисто символическим и фантастически эстетическим соображениям, поскольку большинство захоронений относится к колониальному периоду и, следовательно, мало пригодится ученому, ищущему очень свежие тела. Лаборатория находилась в подвале, тайно построенном привезенными рабочими, и содержала огромную печь для сжигания отходов для тихой и полной утилизации таких тел или фрагментов и синтетических имитаций тел, которые могли остаться от нездоровые эксперименты и нечестивые развлечения владельца. Во время раскопок этого подвала рабочие наткнулись на какую-то чрезвычайно древнюю каменную кладку; несомненно, связанную со старым захоронением, но все же слишком глубокую, чтобы соответствовать какой-либо известной гробнице в нем. После ряда вычислений Уэст решил, что это представляло собой некую потайную комнату под гробницей Авериллов, где последнее погребение было произведено в 1768 году. Я был с ним, когда он изучал закись азота, капающие стены, обнаженные лопатами и мотыгами рабочих люди, и был готов к ужасному трепету, который сопровождал раскрытие вековых могильных тайн; но впервые новая робость Уэста победила его естественное любопытство, и он проявил свою дегенеративную сущность, приказав оставить каменную кладку нетронутой и заштукатурить. Так оно и оставалось до той последней адской ночи; часть стен секретной лаборатории. Я говорю о декадансе Запада, но должен добавить, что это было чисто ментальное и неосязаемое явление. Внешне он был тем же самым до последнего — спокойным, холодным, худощавым и светловолосым, с голубыми глазами в очках и общим обликом юноши, которого годы и страхи, казалось, никогда не изменят. Он казался спокойным, даже когда думал о той изрытой когтями могиле и оглядывался через плечо; даже когда он думал о плотоядном существе, которое грызло бары Сефтона.


Конец Герберта Уэста начался однажды вечером в нашем совместном кабинете, когда он переводил свой любопытный взгляд с газеты на меня. Странный заголовок бросился ему в глаза со смятых страниц, и казалось, что безымянный коготь титана протянулся вниз через шестнадцать лет. Что-то страшное и невероятное произошло в лечебнице Сефтон в пятидесяти милях отсюда, ошеломив соседей и поставив в тупик полицию. Ранним утром группа молчаливых людей вошла на территорию, и их лидер разбудил слуг. Он был грозным военным фигура, которая говорила, не шевеля губами, и чей голос казался почти чревовещательным, связанным с огромным черным футляром, который он нес. Его невыразительное лицо было красивым до лучезарной красоты, но шокировало суперинтенданта, когда на него упал свет из холла — потому что это было восковое лицо с глазами из раскрашенного стекла. С этим человеком произошел какой-то безымянный несчастный случай. Более крупный мужчина направлял его шаги; отталкивающая громадина, чье синеватое лицо, казалось, наполовину изъедено какой-то неизвестной болезнью. Говорящий попросил о заключении под стражу монстра-каннибала, совершенного из Аркхема шестнадцать лет назад; и, получив отказ, подал сигнал, который ускорил шокирующий бунт. Демоны избили, растоптали и искусали каждого служителя, который не убежал; убив четверых и, наконец, преуспев в освобождении монстра. Те жертвы, которые могли вспомнить это событие без истерики, клялись, что существа действовали не столько как люди, сколько как немыслимые автоматы, управляемые лидером с восковым лицом. К тому времени, когда удалось вызвать помощь, все следы людей и их безумной атаки исчезли.


С момента прочтения этой статьи до полуночи Уэст сидел почти парализованный. В полночь раздался звонок в дверь, заставивший его испуганно вздрогнуть. Все слуги спали на чердаке, поэтому я открыла на звонок. Как я уже говорил полиции, на улице не было никакого фургона; но только группа странно выглядящих фигур, несущих большую квадратную коробку, которую они поставили в коридоре после того, как один из них проворчал крайне неестественным голосом: “Экспресс—предоплата”. Они вышли из дома нетвердой поступью, и пока я смотрел им вслед, у меня возникла странная идея, что они поворачивают к древнему кладбищу, на котором задняя часть дома примыкала. Когда я захлопнул за ними дверь, Уэст спустился вниз и посмотрел на коробку. Он был площадью около двух футов и носил настоящее имя Уэста и нынешний адрес. На нем также была надпись: “От Эрика Морленда Клэпхема-Ли, Сент-Элуа, Фландрия”. Шесть лет назад во Фландрии обстрелянный госпиталь попал в обезглавленное реанимированное туловище доктора Клапама-Ли и в отделенную голову, которая —возможно — издавала членораздельные звуки.


Уэст даже сейчас не был взволнован. Его состояние было еще более ужасным. Он быстро сказал: “Это конец - но давайте сожжем — это”. Мы отнесли это в лабораторию — слушали. Я не помню многих подробностей — вы можете представить себе мое душевное состояние, — но было бы жестокой ложью утверждать, что я отправил в мусоросжигательную печь тело Герберта Уэста. Мы оба вставили целую неоткрытую деревянную коробку, закрыли дверцу и включили электричество. В конце концов, из коробки тоже не доносилось никаких звуков.


Именно Уэст первым заметил осыпающуюся штукатурку на той части стены, где была замазана кладка древней гробницы. Я собирался убежать, но он остановил меня. Затем я увидел маленькое черное отверстие, почувствовал отвратительный ледяной ветер и почувствовал запах кладбищенских недр разлагающейся земли. Не было слышно ни звука, но как раз в этот момент погас электрический свет, и я увидел очертания на фоне какого-то фосфоресцирования нижнего мира орды молчаливо трудящихся существ, которые могло создать только безумие — или что похуже —. Их очертания были человеческими, получеловеческими, частично человеческими, и совсем не люди — орда была гротескно разнородной. Они тихо, один за другим, убирали камни из столетней стены. И затем, когда брешь стала достаточно большой, они вышли в лабораторию гуськом; во главе с крадущимся существом с красивой восковой головой. Нечто вроде чудовища с безумными глазами, стоящего за лидером, овладело Гербертом Уэстом. Уэст не сопротивлялся и не произнес ни звука. Затем они все набросились на него и разорвали на куски у меня на глазах, унося осколки в то подземное хранилище сказочных мерзостей. Голову Уэста унес воскоголовый лидер, который носил форму канадского офицера. Когда оно исчезло, я увидел, что голубые глаза за очками отвратительно сверкали от первого прикосновения неистовых, видимых эмоций.


Утром слуги нашли меня без сознания. Уэст исчез. В печи для сжигания был только неопознанный пепел. Детективы допрашивали меня, но что я могу сказать? Трагедию Сефтона они не свяжут с Уэстом; ни это, ни люди с ящиком, существование которых они отрицают. Я рассказал им о склепе, и они указали на неповрежденную оштукатуренную стену и засмеялись. Поэтому я больше ничего им не сказал. Они подразумевают, что я безумец или убийца — вероятно, я сумасшедший. Но я, возможно, не был бы сумасшедшим, если бы эти проклятые легионы гробниц не были такими безмолвными.


Вернуться к оглавлению


Гипнос


(1922)


Для С. Л.


“По поводу сна, этого зловещего приключения всех наших ночей, мы можем сказать, что люди ежедневно ложатся спать с дерзостью, которая была бы непостижима, если бы мы не знали, что это результат незнания опасности”.


—Baudelaire.


Пусть милосердные боги, если таковые действительно существуют, охранят те часы, когда никакая сила воли или наркотик, изобретенный хитростью человека, не смогут удержать меня от бездны сна. Смерть милосердна, ибо из нее нет возврата, но с тем, кто вернулся из самых нижних чертогов ночи, изможденным и знающим, мир покоится вовеки. Глупцом, которым я был, погружаясь с такой несанкционированной смелостью в тайны, в которые не должен был проникать ни один человек; глупцом или богом, которым был он — мой единственный друг, который вел меня и шел передо мной, и который в конце концов впал в ужас, который, возможно, все еще будет моим.


Мы встретились, я помню, на железнодорожной станции, где он был центром толпы вульгарно любопытствующих. Он был без сознания, упав в своего рода конвульсиях, которые придали его хрупкому, одетому в черное телу странную жесткость. Я думаю, что ему тогда было около сорока лет, потому что на лице были глубокие морщины, бледном и со впалыми щеками, но овальном и действительно красивом; а также седина в густых, вьющихся волосах и маленькой окладистой бородке, которая когда-то была самой глубокой иссиня-черной. Его лоб был белым, как мрамор Пентеликуса, и почти божественной высоты и ширины. Я сказал себе со всем пылом скульптора, что этот человек был статуей фавна из античной Эллады, выкопанной из руин храма и каким-то образом оживленной в наш душный век только для того, чтобы почувствовать холод и давление разрушительных лет. И когда он открыл свои огромные, запавшие и дико светящиеся черные глаза, я понял, что отныне он будет моим единственным другом — единственный друг того, у кого никогда раньше не было друга — ибо я видел, что такие глаза, должно быть, в полной мере видели величие и ужас царств за пределами обычного сознания и реальности; царств, которые я лелеял в воображении, но тщетно искал. Итак, когда я разогнал толпу, я сказал ему, что он должен пойти со мной домой и быть моим учителем и лидером в непостижимых тайнах, и он согласился, не сказав ни слова. Позже я обнаружил, что его голос был музыкой — музыкой глубоких виол и кристаллических сфер. Мы часто разговаривали по ночам, и днем, когда я вырезал его бюсты и миниатюрные головы из слоновой кости, чтобы увековечить различные выражения его лица.


О наших исследованиях невозможно говорить, поскольку они имели столь слабую связь с чем-либо в мире, каким его представляют себе живые люди. Они принадлежали к той более обширной и ужасающей вселенной смутной сущности и сознания, которая лежит глубже материи, времени и пространства, и о существовании которой мы подозреваем только в определенных формах сна — тех редких снах за пределами сновидений, которые никогда не приходят к обычным людям и лишь раз или два в жизни людей с богатым воображением. Космос нашего бодрствующего знания, рожденный из такой вселенной, как пузырь, рожденный из трубка шута касается его только так, как пузырь может коснуться своего сардонического источника, когда его засасывает обратно прихоть шута. Образованные люди мало подозревают об этом и в основном игнорируют. Мудрецы толковали сны, и боги смеялись. Один человек с восточными глазами сказал, что все время и пространство относительны, и люди рассмеялись. Но даже этот человек с восточными глазами сделал не более чем подозрение. Я желал и пытался сделать больше, чем подозревал, и мой друг попытался и частично преуспел. Затем мы оба попробовали вместе и с помощью экзотических наркотиков навевали ужасные и запретные сны в башне-студии старого поместья в седом Кенте.


Среди мук этих последующих дней есть главная из мук — нечленораздельность. То, что я узнал и увидел в те часы нечестивых исследований, никогда не может быть передано — из-за отсутствия символов или предложений на любом языке. Я говорю это потому, что от начала до конца наши открытия касались только природы ощущений; ощущения не соотносились ни с каким впечатлением, которое способна воспринять нервная система нормального человечества. Это были ощущения, но внутри них лежали невероятные элементы времени и пространства — вещи, которые в основе своей не обладают отчетливым и определенным существованием. Человеческое высказывание может лучше всего передать общий характер наших переживаний, назвав их погружениями или взлетами; ибо в каждый период откровения какая-то часть нашего разума смело отрывалась от всего реального и присутствующего, стремительно проносясь по воздуху над шокирующими, неосвещенными и наводящими страх пропастями, а иногда прорываясь через определенные хорошо заметные и типичные препятствия, которые можно описать только как вязкие, неотесанные облака или пары. В этих черных и бестелесных полетах мы иногда были одни, а иногда вместе. Когда мы были вместе, мой друг всегда был далеко впереди; Я мог осознать его присутствие, несмотря на отсутствие формы, с помощью своего рода изобразительной памяти, благодаря которой его лицо представлялось мне золотистым от странного света и пугающим своей сверхъестественной красотой, его аномально юными щеками, его горящими глазами, его олимпийским челом, а также его оттеняющими волосами и отросшей бородой.


О ходе времени мы не вели записей, ибо время стало для нас простейшей иллюзией. Я знаю только, что, должно быть, здесь было замешано что-то очень необычное, поскольку мы в конце концов стали удивляться, почему мы не стареем. Наши рассуждения были нечестивыми и всегда ужасно амбициозными — ни один бог или демон не мог бы стремиться к открытиям и завоеваниям, подобным тем, которые мы планировали шепотом. Я дрожу, когда говорю о них, и не осмеливаюсь быть откровенным; хотя я скажу, что мой друг однажды написал на бумаге желание, которое он не осмелился высказать своим языком, и которое заставило я сжигаю бумагу и испуганно смотрю в окно на усыпанное блестками ночное небо. Я намекну — только намекну, — что у него были замыслы, которые включали в себя правление видимой вселенной и многое другое; замыслы, по которым земля и звезды двигались бы по его команде, и судьбы всех живых существ были бы в его руках. Я утверждаю — я клянусь, — что я не разделял этих экстремальных устремлений. Все, что мой друг мог сказать или написать об обратном, должно быть ошибочным, ибо я не настолько сильный человек, чтобы рисковать неприличной войной в неприличных сферах, с помощью которых только и можно достичь успеха.


Была ночь, когда ветры из неведомых пространств неудержимо закружили нас в безграничный вакуум за пределами всякой мысли и сущности. На нас нахлынули восприятия самого сводящего с ума непередаваемого рода; восприятия бесконечности, которые в то время приводили нас в восторг, но которые сейчас частично утрачены в моей памяти, а частично неспособны быть представлены другим. Вязкие препятствия были преодолены в быстрой последовательности, и, наконец, я почувствовал, что мы перенеслись в царства более отдаленные, чем те, которые мы знали ранее. Мой друг был значительно впереди, когда мы погрузились в этот удивительный океан девственного эфира, и я мог видеть зловещее ликование на его плавающем, светящемся, слишком юном лице-воспоминании. Внезапно это лицо потускнело и быстро исчезло, и на короткое время я обнаружил, что меня спроецировали на препятствие, которое я не мог преодолеть. Это было похоже на другие, но неизмеримо более плотная; липкая масса, если такие термины можно применить к аналогичным качествам в нематериальной сфере.


Я чувствовал, что меня остановил барьер, который мой друг и лидер успешно преодолел. Борясь с собой заново, я подошел к концу наркотического сна и открыл свои физические глаза на студию "башня", в противоположном углу которой полулежало бледное и все еще бессознательное тело моего товарища по сновидению, странно изможденное и дико красивое, когда луна проливала золотисто-зеленый свет на его мраморные черты. Затем, после короткого перерыва, фигура в углу зашевелилась; и да сохранят милосердные небеса от моего взгляда и звука еще что-то подобное тому, что произошло передо мной. Я не могу передать вам, как он кричал, или какие виды недоступного ада на секунду блеснули в черных глазах, обезумевших от страха. Я могу только сказать, что я потерял сознание и не шевелился, пока он сам не пришел в себя и не встряхнул меня, мечтая о том, чтобы кто-нибудь уберег меня от ужаса и опустошения.


Это был конец наших добровольных поисков в пещерах сна. Охваченный благоговением, потрясенный и зловещий, мой друг, побывавший за барьером, предупредил меня, что мы никогда больше не должны рисковать в этих мирах. О том, что он видел, он не осмеливался рассказать мне; но он сказал из своей мудрости, что мы должны спать как можно меньше, даже если наркотики были необходимы, чтобы не дать нам уснуть. То, что он был прав, я вскоре узнал по невыразимому страху, который охватывал меня всякий раз, когда терялось сознание. После каждого короткого и неизбежного сна я казался старше, в то время как мой друг старел с быстротой, почти шокирующей. Отвратительно видеть, как образуются морщины и волосы белеют почти на глазах. Наш образ жизни теперь полностью изменился. До сих пор, насколько я знаю, он был отшельником — его истинное имя и происхождение никогда не слетали с его губ, — но теперь мой друг обезумел от страха одиночества. Ночью он не был бы один, и компания нескольких человек не успокоила бы его. Единственное облегчение он получал в кутежах самого общего и шумного рода; так что несколько собраний молодежи и весельчаков были нам неизвестны. Наша внешность и возраст, казалось, в большинстве случаев вызывали насмешки , что меня сильно возмущало, но что мой друг считал меньшим злом, чем одиночество. Особенно он боялся оставаться на улице один, когда светили звезды, и если его вынуждали к этому, он часто украдкой поглядывал на небо, как будто за ним охотилось какое-то чудовищное существо. Он не всегда смотрел на одно и то же место в небе — в разное время это казалось другим местом. Весенними вечерами на северо-востоке было бы низко. Летом это было бы почти над головой. Осенью это было бы на северо-западе. Зимой это было бы на востоке, но в основном, если бы в предрассветные часы. Вечера середины зимы казались ему наименее ужасными. Только через два года я связал этот страх с чем-то конкретным; но затем я начал понимать, что он, должно быть, смотрит на особое место на небесном своде, положение которого в разное время соответствовало направлению его взгляда — место, приблизительно обозначенное созвездием Северная корона.


Теперь у нас была студия в Лондоне, мы никогда не расставались, но и никогда не обсуждали те дни, когда мы стремились проникнуть в тайны нереального мира. Мы были в возрасте и ослабли от употребления наркотиков, рассеянности и нервного перенапряжения, и редеющие волосы и борода моего друга стали снежно-белыми. Наша свобода от долгого сна была удивительной, ибо мы редко поддавались тени, которая теперь стала такой страшной угрозой, более часа или двух за раз. Затем наступил январь с туманом и дождем, когда деньги иссякли, а наркотики было трудно купить. Мои статуи и головы из слоновой кости все они были проданы, и у меня не было средств для покупки новых материалов или энергии для их изготовления, даже если бы я ими обладал. Мы ужасно страдали, и однажды ночью мой друг погрузился в глубокий сон, от которого я не смог его пробудить. Я как сейчас могу вспомнить эту сцену — пустынную, черную, как смоль, студию на чердаке под карнизом, где хлещет дождь; тиканье одиноких часов; воображаемое тиканье наших часов, когда они лежали на туалетном столике; скрип какого-то качающегося ставня в отдаленной части дома; некоторые отдаленные городские шумы, приглушенные туманом и пространством; и, что хуже всего, глубокое, ровное, зловещее дыхание моего друга на диване - ритмичное дыхание, которое, казалось, отмеряло моменты божественного страха и агония для его духа, блуждающего в сферах запретных, невообразимых и отвратительно отдаленных.


Напряжение моего бдения стало гнетущим, и дикая череда тривиальных впечатлений и ассоциаций пронеслась в моем почти расстроенном уме. Я услышал, как где-то пробили часы — не наши, потому что это были не бьющие часы, — и моя болезненная фантазия нашла в этом новую отправную точку для праздных блужданий. Часы—время—пространство-бесконечность - и затем мое воображение вернулось к местному, когда я размышлял о том, что даже сейчас, за крышей, туманом, дождем и атмосферой, на северо-востоке поднимается Северная корона. Северная корона, которой, казалось, страшился мой друг и чей мерцающий полукруг звезд, должно быть, даже сейчас невидимо светится сквозь неизмеримые бездны эфира. Внезапно мои лихорадочно чувствительные уши, казалось, уловили новый и совершенно отчетливый компонент в мягкой смеси усиленных наркотиками звуков - низкий и чертовски настойчивый вой, доносящийся очень издалека; гудящий, шумящий, насмешливый, зовущий с северо—востока.


Но это был не тот отдаленный вой, который лишил меня рассудка и наложил на мою душу такую печать страха, которую, возможно, никогда в жизни не удастся снять; не тот, который вызвал крики и конвульсии, заставившие жильцов и полицию взломать дверь. Это было не то, что я услышал, а то, что я видел; ибо в той темной, запертой, со ставнями и занавешенной комнате из черного северо-восточного угла появился столб ужасного красно—золотого света - столб, который не нес с собой никакого сияния, чтобы рассеять тьму, но который струился только на склоненную голову беспокойно спящего, вызывая в отвратительном повторении сияющее и странно юное лицо-воспоминание, каким я знал его в снах о бездонном пространстве и свободном времени, когда мой друг проник за барьер в те тайные, сокровенные и запретные пещеры кошмара .


И пока я смотрел, я увидел, как голова поднялась, черные, влажные и глубоко запавшие глаза открылись в ужасе, а тонкие, затененные губы приоткрылись, как будто для крика, слишком страшного, чтобы быть произнесенным. В этом ужасном и гибком лице, когда оно сияло бестелесным, сияющим и обновленным в темноте, обитало больше абсолютного, переполняющего, раздирающего мозг страха, чем все остальные небеса и земля когда-либо открывали мне. Не было произнесено ни слова среди отдаленного звука, который становился все ближе и ближе, но когда я проследил за безумным взглядом лица-воспоминания вдоль этого проклятого вала свет к его источнику, источнику, откуда также исходил скулеж, я тоже на мгновение увидел то, что увидел он, и упал со звоном в ушах в том припадке визга и эпилепсии, который вызвал жильцов и полицию. Я никогда не мог сказать, как бы я ни старался, что на самом деле я видел; не могло сказать и неподвижное лицо, потому что, хотя оно, должно быть, видело больше, чем я, оно никогда больше не заговорит. Но я всегда буду остерегаться насмешливого и ненасытного Гипноса, повелителя сна, ночного неба и безумных амбиций знания и философии.


Что именно произошло, неизвестно, ибо не только мой собственный разум был выбит из колеи странной и отвратительной вещью, но и другие были заражены забывчивостью, которая не может означать ничего, кроме безумия. Они говорили, не знаю, по какой причине, что у меня никогда не было друга, но что искусство, философия и безумие наполнили всю мою трагическую жизнь. Жильцы и полиция в ту ночь успокаивали меня, и доктор ввел мне что-то, чтобы успокоить меня, и никто не видел, какое кошмарное событие произошло. Мой пораженный друг не внушил им жалости, но то, что они нашли на диване в студии, заставило их воздать мне хвалу, от которой меня затошнило, а теперь и славу, которую я отвергаю в отчаянии, часами сидя, лысый, седобородый, сморщенный, парализованный, помешанный на наркотиках и сломленный, обожая и молясь предмету, который они нашли.


Ибо они отрицают, что я продал последнюю свою скульптуру, и с восторгом указывают на вещь, которую сияющий луч света оставил холодной, окаменевшей и лишенной выражения. Это все, что осталось от моего друга; друга, который привел меня к безумию и крушению; богоподобная голова из такого мрамора, какой могла дать только древняя Эллада, юная юностью, которая вне времени, с красивым бородатым лицом, изогнутыми улыбающимися губами, олимпийским челом и густыми локонами, развевающимися и увенчанными маком. Говорят, что это навязчивое лицо из воспоминаний вылеплено с моего собственного, каким оно было в двадцать пять лет, но на мраморном основании высечено единственное имя буквами Аттики -’ΟΠΝΟΣ.


Вернуться к оглавлению


Что приносит Луна


(1922)


Я ненавижу луну — я боюсь ее - потому что, когда она освещает определенные сцены, знакомые и любимые, это иногда делает их незнакомыми и отвратительными.


Это было призрачным летом, когда луна освещала старый сад, по которому я бродил; призрачное лето наркотических цветов и влажных морей листвы, которые приносят дикие и многоцветные сны. И когда я проходил мимо мелкого кристально чистого ручья, я увидел необычную рябь, подернутую желтым светом, как будто эти спокойные воды были втянуты непреодолимыми течениями в странные океаны, которых нет в мире. Тихие и искрящиеся, яркие и зловещие, эти проклятые луной воды спешили, я не знал куда; в то время как с затопленных берегов белые цветы лотоса трепетали один за другим на одуряющем ночном ветру и в отчаянии падали в поток, ужасно кружась под арочным резным мостом, и смотрели назад со зловещей покорностью спокойных, мертвых лиц.


И когда я бежал вдоль берега, раздавливая спящие цветы неосторожными ногами и постоянно сходя с ума от страха перед неизвестными вещами и соблазна мертвых лиц, я увидел, что саду не было конца под этой луной; ибо там, где днем были стены, теперь простирались только новые виды деревьев и дорожек, цветов и кустарников, каменных идолов и пагод, и изгибы подсвеченного желтым потока мимо травянистых берегов и под гротескными мостами из мрамора. И губы мертвых лиц-лотосов печально прошептали и повелели мне следовать, и я не прекращал своих шагов, пока ручей не превратился в реку и не влился среди зарослей колышущегося тростника и пляжей с блестящим песком в берег огромного и безымянного моря.


Над этим морем сияла ненавистная луна, и над его непроницаемыми волнами витали странные ароматы. И когда я увидел, как исчезают лица-лотосы, я возжелал сетей, чтобы я мог поймать их и узнать от них секреты, которые луна принесла в ночь. Но когда луна склонилась к западу и тихий прилив отступил от угрюмого берега, я увидел в этом свете старые шпили, которые волны почти обнажили, и белые колонны, украшенные гирляндами зеленых морских водорослей. И зная, что в это затонувшее место пришли все умершие, я дрожал и не желал снова разговаривать с лицами лотоса.


И все же, когда я увидел вдалеке в море черного кондора, спускающегося с неба в поисках отдыха на огромном рифе, я хотел бы задать ему вопрос, и спросить его о тех, кого я знал, когда они были живы. Я бы спросил его об этом, если бы он не был так далеко, но он был очень далеко, и его совсем не было видно, когда он приблизился к тому гигантскому рифу.


Итак, я наблюдал за отливом при заходящей луне и видел, как блестят шпили, башни и крыши того мертвого, мокрого города. И пока я смотрел, мои ноздри пытались зажмуриться от всепоглощающего зловония мертвых мира сего; ибо поистине, в этом незанятом и забытом месте собралась вся плоть церковных дворов, которую пухлые морские черви могли обглодать и насытиться.


Над этими ужасами злая луна теперь висела очень низко, но пухлым морским червям не нужна луна, чтобы питаться. И когда я наблюдал за рябью, которая говорила о извивающихся червях внизу, я почувствовал новый холод издалека, откуда улетел кондор, как будто моя плоть ощутила ужас прежде, чем мои глаза увидели это.


И моя плоть дрожала не без причины, потому что, когда я поднял глаза, я увидел, что вода отступила очень низко, обнажив большую часть огромного рифа, край которого я видел раньше. И когда я увидел, что этот риф был всего лишь черной базальтовой короной шокирующего эйкона, чей чудовищный лоб теперь сиял в тусклом лунном свете и чьи мерзкие копыта, должно быть, копошат адскую жижу милями ниже, я кричал и кричал, чтобы скрытое лицо не поднялось над водами, и чтобы скрытые глаза не посмотрели на меня после того, как эта злобная и предательская желтая луна ускользнет.


И чтобы избежать этого безжалостного явления, я с радостью и без колебаний нырнул на вонючие отмели, где среди заросших сорняками стен и затонувших улиц жирные морские черви пируют мертвецами мира.


Вернуться к оглавлению


Азатот


(1922)


Когда на мир обрушилась старость, и удивление покинуло умы людей; когда серые города вздымали к дымчатым небесам высокие башни, мрачные и уродливые, в тени которых никто не мог мечтать о солнце или весенних цветущих лугах; когда познание сорвало с земли ее мантию красоты, и поэты воспевали не что иное, как искаженные призраки, увиденные затуманенными и обращенными внутрь глазами; когда все это сбылось, и детские надежды ушли навсегда, был человек, который ушел из жизни в поисках того, куда унесли мечты мира. сбежал.


Об имени и местопребывании этого человека написано очень мало, поскольку они принадлежали только к миру бодрствования; однако говорят, что и то, и другое было неясным. Достаточно знать, что он жил в городе с высокими стенами, где царили бесплодные сумерки, и что он весь день трудился среди тени и суматохи, возвращаясь вечером домой в комнату, единственное окно которой выходило не на поля и рощи, а на тусклый двор, куда другие окна смотрели в тупом отчаянии. Из этого окна можно было видеть только стены и окна, за исключением тех случаев, когда далеко высовываешься и вглядываешься в пролетающие маленькие звезды. И поскольку простые стены и окна вскоре должны были свести с ума человека, который много мечтает и читает, обитатель той комнаты использовал ночь за ночью, чтобы высовываться и всматриваться наверх, чтобы мельком увидеть какой-то фрагмент вещей за пределами мира бодрствования и серости высоких городов. Спустя годы он начал называть медленно плывущие звезды по именам и в воображении следовать за ними, когда они с сожалением скрывались из виду; пока, наконец, его взору не открылись многие тайные перспективы, о существовании которых обычный глаз не подозревает. И однажды ночью огромная пропасть была преодолена, и призрачные небеса опустились к окну одинокого наблюдателя, чтобы слиться со спертым воздухом его комнаты и сделать его частью их сказочного чуда.


В ту комнату пришли бурные потоки фиолетовой полуночи, сверкающие золотой пылью; вихри пыли и огня, вырывающиеся из предельных пространств и насыщенные ароматами из-за пределов миров. Там разливались океаны опиатов, освещенные солнцами, которых глаз, возможно, никогда не увидит, и имеющие в своих водоворотах странных дельфинов и морских нимф неизъяснимых глубин. Бесшумная бесконечность закружилась вокруг мечтателя и унесла его прочь, даже не коснувшись тела, которое напряженно высунулось из одинокого окна; и в течение дней, не подсчитанных в человеческих календарях, приливы далеких сфер мягко уносили его присоединиться к мечтам, к которым он стремился; к мечтам, которые люди потеряли. И в течение многих циклов они нежно оставляли его спящим на зеленом берегу восходящего солнца; зеленом берегу, благоухающем цветами лотоса и украшенном красными камалотами.


Вернуться к оглавлению


Собака


(1922)


В моих измученных ушах непрестанно звучит кошмарное жужжание и хлопанье крыльев и слабый, отдаленный лай какой-то гигантской гончей. Это не сон — боюсь, это даже не безумие, — ибо слишком многое уже произошло, чтобы вселять в меня эти милосердные сомнения. Сент-Джон - искалеченный труп; я один знаю почему, и мое знание таково, что я собираюсь вышибить себе мозги из страха, что меня искалечат таким же образом. По неосвещенным и безграничным коридорам жуткой фантазии проносится черная, бесформенная Немезида, которая толкает меня к самоуничтожению.


Да простят небеса безрассудство и болезненность, которые привели нас обоих к столь чудовищной судьбе! Утомленные обыденностью прозаического мира, где даже радости романтики и приключений быстро пресыщаются, Сент-Джон и я с энтузиазмом следили за каждым эстетическим и интеллектуальным движением, которое обещало передышку от нашей разрушительной скуки. Загадки символистов и экстазы прерафаэлитов - все это было нашим в свое время, но каждое новое настроение слишком рано утрачивало свою увлекательную новизну и привлекательность. Только мрачная философия декадентов могла удержать нас, и это мы нашли действенным, только постепенно увеличивая глубину и дьявольщину наших проникновений. Бодлер и Гюисманс вскоре устали от острых ощущений, пока, наконец, для нас не остались только более прямые стимулы неестественных личных переживаний и приключений. Именно эта ужасная эмоциональная потребность привела нас в конечном счете к тому отвратительному курсу, о котором даже в моем нынешнем страхе я упоминаю со стыдом и робостью — к этой отвратительной крайности человеческого гнева, отвратительной практике разграбления могил.


Я не могу раскрыть подробности наших шокирующих экспедиций или хотя бы частично перечислить худшие из трофеев, украшающих безымянный музей, который мы приготовили в большом каменном доме, где мы вместе жили, одни и без слуг. Наш музей был богохульным, немыслимым местом, где с сатанинским вкусом невротических виртуозов мы собрали вселенную ужаса и разложения, чтобы возбудить наши пресыщенные чувства. Это была секретная комната, далеко-далеко под землей; где огромные крылатые демоны, вырезанные из базальта и оникса, изрыгали из широко оскаленных пастей странный зеленый и оранжевый свет, и скрытые пневматические трубы закручивались в калейдоскопические танцы смерти, линии красных погребальных предметов рука об руку вплетались в объемные черные драпировки. Через эти трубки по желанию проникали запахи, которых больше всего жаждало наше настроение; иногда аромат бледных погребальных лилий, иногда наркотический ладан воображаемых восточных святилищ царственно усопших, а иногда — как я содрогаюсь, вспоминая это! — ужасающая, поднимающая настроение вонь непокрытой могилы.


Вдоль стен этой отталкивающей камеры были расставлены ящики с античными мумиями, чередующиеся с миловидными, живыми телами, идеально набитыми и обработанными искусством таксидермиста, и с надгробиями, найденными на старейших кладбищах мира. В нишах тут и там находились черепа всех форм и головы, сохранившиеся на различных стадиях разложения. Там можно было бы найти гниющие, лысые макушки знаменитых аристократов и свежие, сияющие золотом головы только что похороненных детей. Там были статуи и картины, все на дьявольские сюжеты, а некоторые выполнены Св. Джон и я. В закрытом портфеле, переплетенном в дубленую человеческую кожу, хранились некоторые неизвестные и безымянные рисунки, которые, по слухам, создал Гойя, но не осмелился признать. Там были отвратительные музыкальные инструменты, струнные, медные и деревянные духовые, на которых Сент-Джон и я иногда создавали диссонансы изысканной болезненности и какодемонической омерзительности; в то время как во множестве инкрустированных шкафов черного дерева покоилось самое невероятное и невообразимое разнообразие награбленного из гробниц, когда-либо собранного человеческим безумием и извращенностью. Именно об этой добыче я не должен говорить — слава Богу, у меня хватило смелости уничтожить ее задолго до того, как я подумал о самоубийстве сам.


Хищнические экскурсии, во время которых мы собирали наши неописуемые сокровища, всегда были художественно запоминающимися событиями. Мы не были вульгарными упырями, но работали только при определенных условиях настроения, пейзажа, окружающей среды, погоды, времени года и лунного света. Эти развлечения были для нас самой изысканной формой эстетического выражения, и мы придавали их деталям особую техническую тщательность. Неподходящий час, резкий световой эффект или неуклюжие манипуляции с влажным дерном почти полностью уничтожили бы для нас то экстатическое возбуждение, которое последовало за эксгумацией какой-нибудь зловещей, ухмыляющейся тайны земли. Наши поиски новых сцен и пикантных условий были лихорадочными и ненасытными — Сент-Джон всегда был лидером, и именно он проложил путь, наконец, к тому насмешливому, этому проклятому месту, которое принесло нам нашу отвратительную и неизбежную гибель.


Какой злой рок заманил нас на то ужасное кладбище в Голландии? Я думаю, что это были темные слухи и легенды, рассказы о человеке, похороненном на пять столетий, который в свое время сам был упырем и украл могущественную вещь из могущественной гробницы. Я могу вспомнить сцену в эти последние минуты — бледная осенняя луна над могилами, отбрасывающая длинные ужасные тени; гротескные деревья, угрюмо склоняющиеся навстречу запущенной траве и осыпающимся плитам; огромные легионы странно колоссальных летучих мышей, которые летали на фоне луны; древний плющ, увитый черч, указывающий огромным призрачным пальцем в багровое небо; фосфоресцирующие насекомые, которые танцевали, как костры смерти, под тисами в дальнем углу; запахи плесени, растительности и менее объяснимых вещей, которые слабо смешивались с ночным ветром с дальних болот и морей; и, что хуже всего, слабый глубокий лай какой-то гигантской гончей, которую мы не могли ни увидеть, ни определенно определить, где она. Когда мы услышали это предложение о лае, мы содрогнулись, вспомнив рассказы крестьян; ибо тот, кого мы искали, столетия назад был найден на этом самом месте, разорванный и искалеченный когтями и зубами какого-то невыразимого зверя.


Я вспомнил, как мы копались в могиле этого упыря нашими лопатами, и как мы трепетали при виде самих себя, могилы, бледной наблюдающей луны, ужасных теней, гротескных деревьев, гигантских летучих мышей, старинной церкви, танцующих костров смерти, тошнотворных запахов, мягко стонущего ночного ветра и странного, полуслышанного, бесцельного воя, в объективном существовании которого мы едва ли могли быть уверены. Затем мы наткнулись на вещество, более твердое, чем влажная плесень, и увидели гниющий продолговатый ящик, покрытый минеральными отложениями из долгое время нетронутой земли. Он был невероятно жестким и толстым, но таким старым, что мы, наконец, открыли его и насладились тем, что в нем содержалось.


Многое — поразительно многое — осталось от объекта, несмотря на то, что прошло пятьсот лет. Скелет, хотя и раздавленный местами челюстями твари, которая его убила, держался с удивительной твердостью, и мы злорадствовали над чистым белым черепом, его длинными крепкими зубами и безглазыми глазницами, которые когда-то пылали от погребальной лихорадки, подобной нашей. В гробу лежал амулет любопытного и экзотического дизайна, который, по-видимому, носили на шее спящего. Это была странно условная фигура крадущейся крылатой гончей, или сфинкса с полукожьей мордой, и была изящно вырезана в старинной восточной манере из маленького кусочка зеленого нефрита. Выражение его черт было в высшей степени отталкивающим, от него одновременно веяло смертью, скотством и злобой. Вокруг основания была надпись иероглифами, которые ни Сент-Джон, ни я не могли идентифицировать; а внизу, подобно печати мастера, был выгравирован гротескный и внушительный череп.


Сразу же после того, как мы увидели этот амулет, мы поняли, что должны обладать им; что только это сокровище было нашим логичным спасением из многовековой могилы. Даже если бы его очертания были незнакомы, мы бы пожелали этого, но, присмотревшись повнимательнее, мы увидели, что он не был полностью незнакомым. Это действительно было чуждо всему искусству и литературе, которые знают здравомыслящие и уравновешенные читатели, но мы распознали в нем то, на что намекал в запрещенном Некрономиконе безумного араба Абдула Альхазреда; ужасный символ души трупоедческого культа недоступного Ленга в Центральной Азии. Мы слишком хорошо проследили зловещие черты, описанные старым арабским демонологом; черты, писал он, взятые из какого-то неясного сверхъестественного проявления душ тех, кто досаждал мертвым и грыз их.


Схватив предмет из зеленого нефрита, мы в последний раз взглянули на побелевшее лицо его владельца с глазами-пещерами и заделали могилу так, как нашли ее. Когда мы поспешили покинуть это отвратительное место, украденный амулет в кармане Сент-Джона, нам показалось, что мы увидели, как летучие мыши целыми телами спускаются на землю, которую мы так недавно разграбили, словно в поисках какой-то проклятой и нечестивой пищи. Но осенняя луна светила слабо и бледно, и мы не могли быть уверены. Точно так же, когда на следующий день мы отплывали из Голландии домой, нам показалось, что мы слышали слабый отдаленный лай какой-то гигантской гончей на заднем плане. Но осенний ветер стонал печально и вяло, и мы не могли быть уверены.


II.


Менее чем через неделю после нашего возвращения в Англию начали происходить странные вещи. Мы жили как отшельники; лишенные друзей, одни и без слуг в нескольких комнатах старинного особняка на унылой и малолюдной пустоши; так что стук посетителей редко беспокоил наши двери. Теперь, однако, нас беспокоило то, что, казалось, было частым возней по ночам, не только у дверей, но и у окон, как верхних, так и нижних. Однажды нам показалось, что большое непрозрачное тело затемняло окно библиотеки, когда светила луна " Альхазреда, и в другой раз нам показалось, что мы слышали жужжащий или хлопающий звук неподалеку. В каждом случае расследование ничего не выявило, и мы начали приписывать происходящее одному лишь воображению — тому самому странно расстроенному воображению, которое все еще продолжало звучать в наших ушах слабым далеким воем, который, как нам показалось, мы слышали на кладбище Голландской церкви. Нефритовый амулет теперь покоился в нише в нашем музее, и иногда мы зажигали перед ним свечи со странным ароматом. Мы много читали об этом в "Некрономиконе о его свойствах и об отношении душ упырей к объектам, которые он символизировал; и были обеспокоены тем, что мы прочитали. Затем пришел ужас.


В ночь с 24 на 19 сентября... я услышал стук в дверь моей комнаты. Представив, что это церковь Святого Иоанна, я попросил стучащего войти, но в ответ услышал только пронзительный смех. В коридоре никого не было. Когда я пробудил Сент-Джона ото сна, он заявил о полном неведении об этом событии и забеспокоился не меньше меня. Именно в ту ночь слабый, отдаленный вой над болотами стал для нас определенной и страшной реальностью. Четыре дня спустя, когда мы оба были в скрытом музее, раздался тихий, осторожный скрежет в единственную дверь , которая вела к потайной лестнице в библиотеку. Теперь наша тревога разделилась, потому что, помимо нашего страха перед неизвестным, мы всегда испытывали страх, что наша ужасная коллекция может быть обнаружена. Погасив все огни, мы направились к двери и внезапно распахнули ее; после чего мы почувствовали необъяснимый порыв воздуха и услышали, как будто удаляясь, странную комбинацию шелеста, хихиканья и членораздельной болтовни. Были ли мы сумасшедшими, во сне или в здравом уме, мы не пытались определить. Мы только осознали, с самыми мрачными из опасений, что кажущаяся бестелесной болтовня, вне всякого сомнения, была на голландском языке.


После этого мы жили в нарастающем ужасе и восхищении. В основном мы придерживались теории, что мы совместно сходим с ума от нашей жизни, полной неестественных волнений, но иногда нам больше нравилось представлять себя жертвами какого-то ползучего и ужасающего рока. Причудливые проявления стали теперь слишком частыми, чтобы их можно было сосчитать. Наш одинокий дом, казалось, был наполнен присутствием какого-то злобного существа, природу которого мы не могли угадать, и каждую ночь этот демонический вой разносился над продуваемой всеми ветрами пустошью, все громче и громче. 29 октября мы обнаружили на мягкой земле под окном библиотеки серию следов, которые совершенно невозможно описать. Они были такими же загадочными, как полчища огромных летучих мышей, которые в беспрецедентном и все возрастающем количестве населяли старую усадьбу.


Ужас достиг кульминации 18 ноября, когда Сент-Джон, возвращаясь домой после наступления темноты с далекой железнодорожной станции, был схвачен каким-то ужасным плотоядным существом и разорван на клочки. Его крики достигли дома, и я поспешил к ужасной сцене как раз вовремя, чтобы услышать жужжание крыльев и увидеть неясный черный облачный силуэт на фоне восходящей луны. Мой друг умирал, когда я заговорил с ним, и он не смог связно ответить. Все, что он мог сделать, это прошептать: “Амулет — эта проклятая штука—” Затем он рухнул, инертная масса искалеченной плоти.


Я похоронил его в следующую полночь в одном из наших запущенных садов и пробормотал над его телом один из дьявольских ритуалов, которые он любил при жизни. И когда я произносил последнюю демоническую фразу, я услышал вдали, на болотах, слабый лай какой-то гигантской гончей. Взошла луна, но я не осмеливался взглянуть на нее. И когда я увидел на тускло освещенной пустоши широкую расплывчатую тень, перебегающую от холма к холму, я закрыл глаза и бросился лицом вниз на землю. Когда я встал, дрожа, не знаю, сколько времени спустя, я, пошатываясь, вошел в дом и сделал шокирующие поклоны перед хранимым амулетом из зеленого нефрита.


Теперь, боясь жить одному в древнем доме на болотах, я на следующий день отбыл в Лондон, забрав с собой амулет, предварительно уничтожив в огне и похоронив остальную часть нечестивой коллекции в музее. Но через три ночи я снова услышал лай, и не прошло и недели, как я почувствовал на себе чужой взгляд всякий раз, когда было темно. Однажды вечером, когда я прогуливался по набережной Виктории, чтобы подышать свежим воздухом, я увидел черную фигуру, заслонившую одно из отражений ламп в воде. Пронесся ветер, более сильный, чем ночной, и я понял, что то, что случилось с Сент Джон должен скоро случиться со мной.


На следующий день я тщательно завернул амулет из зеленого нефрита и отплыл в Голландию. Какого милосердия я мог бы добиться, вернув вещь ее безмолвному, спящему владельцу, я не знал; но я чувствовал, что должен, по крайней мере, попытаться предпринять какой-либо предположительно логичный шаг. Что это была за собака и почему она преследовала меня, оставалось неясным вопросом; но я впервые услышал лай на том древнем кладбище, и каждое последующее событие, включая предсмертный шепот Сент-Джона, служило для того, чтобы связать проклятие с кражей амулета. Соответственно, я погрузился в глубочайшие бездны отчаяния , когда в гостинице в Роттердаме я обнаружил, что воры лишили меня этого единственного средства спасения.


В тот вечер лай был громким, а утром я прочитал о безымянном деянии в самом мерзком квартале города. Чернь была в ужасе, ибо на жилище злодеев обрушилась красная смерть, превосходящая самое отвратительное предыдущее преступление в округе. В убогом воровском притоне целая семья была разорвана в клочья неизвестной тварью, которая не оставила следов, и окружающие всю ночь слышали сквозь обычный шум пьяных голосов слабую, глубокую, настойчивую ноту, похожую на лай гигантской гончей.


И вот, наконец, я снова стоял на том нездоровом церковном дворе, где бледная зимняя луна отбрасывала отвратительные тени, и голые деревья угрюмо склонялись навстречу увитой морозом траве и потрескавшимся плитам, и увитая плющом церковь насмешливо указывала пальцем на недружелюбное небо, а ночной ветер маниакально завывал над замерзшими болотами и ледяными морями. Теперь лай был очень слабым и совсем прекратился, когда я приблизился к древней могиле, которую я когда-то осквернил, и спугнул ненормально большую орду летучих мышей, которые с любопытством кружили вокруг нее.


Я не знаю, зачем я пошел туда, разве что помолиться или бормотать безумные мольбы и извинения спокойному белому существу, которое лежало внутри; но, какова бы ни была моя причина, я атаковал полузамерзший дерн с отчаянием, частично моим, а частично господствующей воли вне меня. Раскопки прошли намного легче, чем я ожидал, хотя в какой-то момент я столкнулся со странным перерывом; когда тощий стервятник спикировал с холодного неба и яростно клевал землю на могиле, пока я не убил его ударом своей лопаты. Наконец я добрался до гниющей продолговатой коробки и снял влажную крышку от закиси азота. Это последний рациональный поступок, который я когда-либо совершал.


Ибо скорчившееся внутри этого гроба столетней давности, в объятиях плотно сбитой кошмарной свиты огромных, жилистых спящих летучих мышей, было костлявым существом, которое мы с моим другом ограбили; не чистым и безмятежным, каким мы видели его тогда, но покрытым запекшейся кровью и клочьями чужеродной плоти и волос, и разумно пялившимся на меня фосфоресцирующими глазницами и острыми обескровленными клыками, криво зияющими в насмешку над моей неизбежной гибелью. И когда из этих оскаленных челюстей вырвался глубокий, сардонический оскал, как у какой-то гигантской гончей, и я увидел, что в окровавленных, грязных когтях он держит потерянный и судьбоносный амулет из зеленого нефрита, я просто по-идиотски закричал и убежал, мои крики вскоре растворились в раскатах истерического смеха.


Безумие оседлает звездный ветер. . . когти и зубы, заточенные на столетиях трупов . . . сочащаяся смертью Вакханалия летучих мышей из черных, как ночь, руин погребенных храмов Велиала . . . . Теперь, когда лай этого мертвого, бесплотного чудовища становится все громче и громче, а скрытое жужжание и хлопанье этих проклятых паутинных крыльев кружит все ближе и ближе, я буду искать своим револьвером забвения, которое является моим единственным убежищем от неназванного и безымянного.


Вернуться к оглавлению


Затаившийся страх


(1922)


I. Тень на дымоходе


В ту ночь, когда я отправился в заброшенный особняк на вершине горы Бури, чтобы найти затаившийся страх, в воздухе раздавался раскат грома. Я был не одинок, ибо безрассудство тогда не смешивалось с той любовью к гротеску и ужасу, которая превратила мою карьеру в серию поисков странных ужасов в литературе и в жизни. Со мной были двое верных и мускулистых мужчин, за которыми я послал, когда пришло время; мужчины, долгое время связанные со мной в моих ужасных исследованиях из-за их особой физической подготовки.


Мы тихо выехали из деревни из-за репортеров, которые все еще ошивались поблизости после жуткой паники, охватившей месяц назад, — кошмарной подкрадывающейся смерти. Позже, я думал, они могли бы помочь мне; но тогда я не хотел их. Молю Бога, чтобы я позволил им разделить поиски, чтобы мне, возможно, не пришлось так долго хранить тайну в одиночестве; выносить это в одиночестве из страха, что мир назовет меня сумасшедшим или сам сойдет с ума от демонического подтекста всего этого. Теперь, когда я все равно рассказываю это, чтобы размышления не превратили меня в маньяка, я пожалел, что никогда не скрывал этого. Ибо я, и только я, знаю, какой страх таился на этой призрачной и пустынной горе.


В маленьком автомобиле мы покрыли мили первобытного леса и холмов, пока лесистый подъем не остановил нас. Местность выглядела более чем обычно зловещей, когда мы рассматривали ее ночью и без привычных толп исследователей, так что у нас часто возникало искушение использовать ацетиленовую фару, несмотря на то, что это могло привлечь внимание. После наступления темноты пейзаж не был здоровым, и я думаю, что заметил бы его болезненность, даже если бы не знал о том ужасе, который там царил. Из диких существ не было ни одного — они мудры, когда смерть пристально смотрит на них. Древние, иссеченные молнией деревья казались неестественно большими и искривленными, а другая растительность - неестественно густой и буйной, в то время как любопытные холмики и кочки на заросшей сорняками, изъеденной фульгуритом земле напомнили мне змей и черепа мертвецов, раздутые до гигантских размеров.


Страх таился на горе Бури более века. Это я сразу узнал из газетных сообщений о катастрофе, которая впервые привлекла внимание всего мира к этому региону. Это место представляет собой отдаленную, уединенную возвышенность в той части Катскиллских гор, куда когда-то слабо и мимолетно проникла голландская цивилизация, оставив после себя лишь несколько разрушенных особняков и выродившееся скваттерское население, населяющее жалкие деревушки на изолированных склонах. Нормальные существа редко посещали местность, пока не была сформирована полиция штата, и даже сейчас ее патрулируют лишь нечастые солдаты. Страх, однако, является старой традицией во всех соседних деревнях; поскольку это главная тема в простых разговорах бедных дворняг, которые иногда покидают свои долины, чтобы обменять плетеные вручную корзины на такие примитивные предметы первой необходимости, которые они не могут ни подстрелить, ни вырастить, ни изготовить.


Затаившийся страх обитал в покинутом особняке Мартенсов, который венчал высокую, но постепенную возвышенность, чья подверженность частым грозам дала ей название гора Бури. Более ста лет старинный каменный дом, окруженный рощей, был предметом невероятно диких и чудовищно отвратительных историй; историй о безмолвной колоссальной подкрадывающейся смерти, которая летом крадется за границей. С жалобной настойчивостью скваттеры рассказывали истории о демоне, который захватывал одиноких путников после наступления темноты, либо уносил их, либо оставлял в ужасном состоянии обглоданных останков; иногда они шептались о кровавых следах, ведущих к отдаленному особняку. Некоторые говорили, что гром вызвал затаившийся страх из его обиталища, в то время как другие говорили, что гром был его голосом.


Никто за пределами лесной глуши не поверил этим разнообразным и противоречивым историям с их бессвязными, экстравагантными описаниями едва видимого дьявола; тем не менее, ни один фермер или сельский житель не сомневался, что особняк Мартенсов населяли жуткие привидения. Местная история не допускала подобных сомнений, хотя следователи, посетившие здание после какой-нибудь особенно яркой истории о скваттерах, никогда не находили никаких призрачных свидетельств. Бабушки рассказывали странные мифы о призраке Мартенса; мифы, касающиеся самой семьи Мартенс, ее странного наследственного различия в глазах, ее долгой, неестественной истории и убийства, которое наложило на нее проклятие.


Ужас, который привел меня на сцену, был внезапным и зловещим подтверждением самых диких легенд горцев. Однажды летней ночью, после грозы беспрецедентного насилия, сельская местность была охвачена паническим бегством скваттеров, которое не могло быть вызвано простым заблуждением. Жалкие толпы туземцев визжали и скулили от обрушившегося на них неописуемого ужаса, и в них никто не сомневался. Они не видели этого, но слышали такие крики из одной из своих деревень, что поняли, что пришла крадущаяся смерть.


Утром граждане и полицейские штата последовали за дрожащими горцами к месту, куда, по их словам, пришла смерть. Смерть действительно была там. Земля под одной из деревень скваттеров провалилась после удара молнии, уничтожив несколько вонючих лачуг; но на этот материальный ущерб наложилось органическое опустошение, которое сделало его незначительным. Из возможных 75 аборигенов, населявших это место, не было видно ни одного живого экземпляра. Неупорядоченная земля была покрыта кровью и человеческими останками слишком ярко демонстрируя разрушительные действия зубов и когтей демона; и все же ни один видимый след не уводил от места бойни. С тем, что причиной должно быть какое-то отвратительное животное, все быстро согласились; и ни один язык теперь не возобновил обвинение в том, что такие загадочные смерти были просто грязными убийствами, обычными в декадентских сообществах. Это обвинение было возобновлено только тогда, когда было обнаружено, что около 25 человек из предполагаемого населения пропали без вести мертвыми; и даже тогда было трудно объяснить убийство пятидесяти из половины этого числа. Но факт оставался фактом: летней ночью с небес упала молния и оставила мертвую деревню, чьи трупы были ужасно искалечены, изжеваны и исцарапаны когтями.


Оживленная сельская местность сразу же связала этот ужас с особняком Мартенсов с привидениями, хотя населенные пункты находились более чем в трех милях друг от друга. Солдаты были настроены более скептически; они лишь случайно включили особняк в свои расследования и вообще отказались от него, когда обнаружили, что он совершенно безлюден. Деревенские жители, однако, обследовали местность с бесконечной тщательностью; переворачивали все в доме, проверяли пруды и ручьи, вырубали кусты и прочесывали близлежащие леса. Все было напрасно; пришедшая смерть не оставила никаких следов, кроме самого разрушения.


На второй день поисков дело было полностью освещено в газетах, чьи репортеры наводнили гору Бури. Они описали это очень подробно и дали множество интервью, чтобы пролить свет на историю ужаса, рассказанную местными бабушками. Сначала я вяло следил за рассказами, потому что я знаток ужасов; но через неделю я уловил атмосферу, которая странно взволновала меня, так что 5 августа 1921 года я зарегистрировался среди репортеров, которые заполнили отель в Леффертс-Корнерс, ближайшей деревне к Темпест-Маунтин и признали штаб-квартиру поисковиков. Еще три недели, и рассеяние репортеров дало мне свободу начать ужасное исследование, основанное на мельчайших расспросах и обзорах, которыми я тем временем занимался.


Итак, в эту летнюю ночь, под отдаленные раскаты грома, я вышел из бесшумной машины и с двумя вооруженными спутниками поднялся на последние, покрытые насыпями склоны горы Темпест, отбрасывая лучи электрического фонарика на призрачные серые стены, которые начали проступать сквозь гигантские дубы впереди. В этом болезненном ночном одиночестве и слабом меняющемся освещении огромная, похожая на коробку груда обнаруживала неясные намеки на ужас, которые день не мог раскрыть; и все же я не колебался, поскольку пришел с яростной решимостью проверить идею. Я верил, что гром вызвал демона смерти из какого-то устрашающего тайного места; и будь этот демон твердой сущностью или испаряющимся мором, я намеревался увидеть это.


Я тщательно обыскал руины раньше, следовательно, хорошо знал свой план; выбрав местом своего бдения старую комнату Яна Мартен-се, убийство которого так важно в сельских легендах. Я неуловимо чувствовал, что квартира этой древней жертвы лучше всего подходит для моих целей. Комната, площадью около двадцати квадратных футов, содержала, как и в других комнатах, некоторый хлам, который когда-то был мебелью. Она находилась на втором этаже, в юго-восточном углу дома, и имела огромное восточное окно и узкое южное окно, оба без стекол или ставен. Напротив большого окна находился огромный голландский камин с изразцами, изображающими блудного сына, на которых изображены сюжеты из Священных Писаний, а напротив узкого окна стояла просторная кровать, встроенная в стену.


По мере того, как приглушенный деревьями гром становился все громче, я приводил в порядок детали моего плана. Сначала я прикрепил бок о бок к выступу большого окна три веревочные лестницы, которые я принес с собой. Я знал, что они достигли подходящего места на траве снаружи, потому что я проверил их. Затем мы втроем притащили из другой комнаты широкую кровать с балдахином и придвинули ее сбоку к окну. Обложив его еловыми ветками, все теперь опирались на него с обнаженными автоматами, двое расслабились, пока третий наблюдал. С какой бы стороны демон ни пришел, наш потенциальный побег был обеспечен. Если он исходил изнутри дома, у нас были приставные лестницы к окну; если снаружи, то дверь и лестница. Судя по прецеденту, мы не думали, что это будет преследовать нас далеко даже в худшем случае.


Я смотрел с полуночи до часу дня, когда, несмотря на зловещий дом, незащищенное окно и приближающийся гром и молнию, я почувствовал необычайную сонливость. Я находился между двумя моими спутниками: Джордж Беннетт стоял у окна, а Уильям Тоби - у камина. Беннетт спал, очевидно, почувствовав ту же аномальную сонливость, что и я, поэтому я назначил Тоби на следующую вахту, хотя даже он кивал. Любопытно, как пристально я наблюдал за этим камином.


Усиливающийся гром, должно быть, повлиял на мои сны, потому что за короткое время, пока я спал, ко мне пришли апокалиптические видения. Однажды я частично проснулся, вероятно, потому, что спящий у окна беспокойно положил руку мне на грудь. Я не был достаточно бодр, чтобы видеть, выполняет ли Тоби свои обязанности стража, но чувствовал отчетливую тревогу на этот счет. Никогда прежде присутствие зла так остро не угнетало меня. Позже я, должно быть, снова заснул, потому что именно из призрачного хаоса выскочил мой разум, когда ночь стала отвратительной с воплями, превосходящими все, что было в моем прежнем опыте или воображении.


В этом вопле сокровенная душа человеческого страха и агонии безнадежно и безумно царапалась в эбеновые врата забвения. Я пробудился к красному безумию и насмешке над дьявольщиной, по мере того как все дальше и дальше в невообразимых далях эта фобия и кристальная тоска отступали и отдавались эхом. Света не было, но по пустому пространству справа от меня я понял, что Тоби ушел, одному Богу известно, куда. Поперек моей груди все еще лежала тяжелая рука спящего слева от меня.


Затем последовал разрушительный удар молнии, который потряс всю гору, осветил самые темные склепы седой рощи и расколол патриарха искривленных деревьев. Во время демонической вспышки чудовищного огненного шара спящий внезапно встрепенулся, в то время как яркий свет из-за окна ярко отбросил его тень на дымоход над камином, от которого мои глаза никогда не отрывались. То, что я все еще жив и в здравом уме, - это чудо, которое я не могу постичь. Я не могу постичь этого, ибо тень на той трубе принадлежала не Джорджу Беннету или какому-либо другому человеческому существу, а богохульной аномалии из самых нижних кратеров ада; безымянной, бесформенной мерзости, которую ни один разум не смог бы полностью охватить и ни одно перо не смогло бы даже частично описать. В следующую секунду я был один в проклятом особняке, дрожа и бормоча что-то невнятное. Джордж Беннетт и Уильям Тоби не оставили никаких следов, даже борьбы. О них больше никогда не слышали.


II. Прохожий в бурю


В течение нескольких дней после того ужасного происшествия в окруженном лесом особняке я лежал, измученный нервами, в своем гостиничном номере в Леффертс Корнерс. Я не помню точно, как мне удалось добраться до автомобиля, завести его и незамеченным проскользнуть обратно в деревню; ибо у меня не сохранилось никаких отчетливых впечатлений, кроме деревьев-титанов с дикими руками, демонического бормотания грома и харонианских теней на фоне низких холмов, которые усеивали местность.


Пока я дрожал и размышлял о том, как отбрасывается эта разрушающая мозг тень, я знал, что наконец—то вытащил наружу один из величайших ужасов земли - одну из тех безымянных напастей внешних пустот, слабый демонический скрежет которых мы иногда слышим на самом дальнем краю космоса, но от которых наше собственное ограниченное видение дало нам милосердный иммунитет. Тень, которую я видел, я едва осмеливался анализировать или идентифицировать. Что-то лежало между мной и окном той ночью, но я вздрагивал всякий раз, когда не мог отбросить инстинкт классифицировать это. Если бы оно только рычало, или лаяло, или хихикало - даже это смягчило бы чудовищную отвратительность. Но это было так тихо. На моей груди покоилась тяжелая рука или передняя нога. . . . Очевидно, это было органическое вещество или когда-то было органическим. . . . Ян Мартенс, в комнату которого я вторгся, был похоронен на кладбище рядом с особняком. . . . Я должен найти Беннетта и Тоби, если они живы. . . Почему оно выбрало их, а меня оставило напоследок? . . . Сонливость так удушлива, а сны так ужасны. . . .


За короткое время я понял, что должен рассказать кому-нибудь свою историю или полностью сломаюсь. Я уже решил не прекращать поиски затаившегося страха, ибо в моем опрометчивом невежестве мне казалось, что неопределенность хуже просветления, каким бы ужасным ни оказалось последнее. Соответственно, я решил в своем уме, каким образом лучше поступить; кого выбрать для моих откровений и как выследить существо, которое уничтожило двух мужчин и отбросило кошмарную тень.


Моими главными знакомыми в Леффертс-Корнерс были приветливые репортеры, из которых несколько все еще оставались, чтобы собрать последние отголоски трагедии. Именно из них я решил выбрать коллегу, и чем больше я размышлял, тем больше мое предпочтение склонялось к некоему Артуру Манро, темноволосому, худощавому мужчине лет тридцати пяти, чье образование, вкус, интеллект и темперамент - все, казалось, указывало на то, что он не связан общепринятыми идеями и опытом.


Однажды днем в начале сентября Артур Манро выслушал мою историю. Я с самого начала видел, что он был заинтересован и сочувствовал мне, и когда я закончил, он проанализировал и обсудил эту вещь с величайшей проницательностью и рассудительностью. Более того, его совет был в высшей степени практичным; ибо он рекомендовал отложить операции в особняке Мартенс до тех пор, пока мы не сможем подкрепиться более подробными историческими и географическими данными. По его инициативе мы прочесали местность в поисках информации об ужасной семье Мартенсов и обнаружили человека, который обладал удивительно ярким дневником предков. Мы также подробно поговорили с теми горными дворнягами, которые не убежали от ужаса и неразберихи на более отдаленные склоны, и договорились предварить нашу кульминационную задачу — исчерпывающий и окончательный осмотр особняка в свете его подробной истории — столь же исчерпывающим и окончательным исследованием мест, связанных с различными трагедиями из легенды о скваттерах.


Результаты этого исследования поначалу были не очень поучительными, хотя наша таблица из них, казалось, выявила довольно значительную тенденцию; а именно, что количество зарегистрированных ужасов было намного больше в районах, либо сравнительно близких к дому, которого избегали, либо соединенных с ним участками болезненно истощенного леса. Были, это правда, исключения; действительно, ужас, который привлек внимание всего мира, произошел в безлесном пространстве, удаленном как от особняка, так и от любого соседнего леса.


Что касается природы и внешнего вида затаившегося страха, то от испуганных и безмозглых обитателей лачуг ничего нельзя было добиться. На одном дыхании они назвали это змеей и великаном, громовым дьяволом и летучей мышью, стервятником и ходячим деревом. Мы, однако, сочли себя вправе предположить, что это был живой организм, очень восприимчивый к электрическим штормам; и хотя некоторые истории предполагали наличие крыльев, мы полагали, что его отвращение к открытым пространствам делало передвижение по суше более вероятной теорией. Единственной вещью, действительно несовместимой с последней точкой зрения, была скорость, с которой существо, должно быть, путешествовало, чтобы совершить все приписываемые ему деяния.


Когда мы узнали сквоттеров лучше, мы нашли их удивительно симпатичными во многих отношениях. Они были простыми животными, плавно спускающимися по эволюционной шкале из-за своего неудачного происхождения и отупляющей изоляции. Они боялись чужаков, но постепенно привыкли к нам; в конце концов, оказали огромную помощь, когда мы разобрали все заросли и разнесли все перегородки особняка в поисках таящегося страха. Когда мы попросили их помочь нам найти Беннетта и Тоби, они были по-настоящему огорчены; потому что они хотели помочь нам, но знали, что эти жертвы так же полностью исчезли из мира, как и их собственные пропавшие люди. Мы, конечно, были полностью убеждены в том, что огромное количество из них действительно было убито и вывезено, точно так же, как издавна истреблялись дикие животные; и мы с опаской ждали, когда произойдут новые трагедии.


К середине октября мы были озадачены отсутствием прогресса. Благодаря ясным ночам не было случаев демонической агрессии, и полнота наших тщетных поисков дома и страны почти заставила нас рассматривать затаившийся страх как нематериальную силу. Мы боялись, что наступят холода и остановят наши исследования, поскольку все согласились с тем, что демон зимой обычно вел себя тихо. Таким образом, в нашем последнем дневном осмотре деревушки, которую посетили ужасы, была какая-то спешка и отчаяние; деревушка, ныне покинутая из-за страхов скваттеров.


Злополучная деревушка скваттеров не имела названия, но долгое время стояла в защищенной, хотя и безлесной расщелине между двумя возвышенностями, называемыми соответственно Коун-Маунтин и Мейпл-Хилл. Это было ближе к Мейпл-Хилл, чем к Конусной горе, некоторые из примитивных жилищ действительно были землянками на склоне бывшей возвышенности. Географически он находился примерно в двух милях к северо-западу от подножия горы Темпест и в трех милях от особняка оук-герт. Что касается расстояния между деревней и особняком, то целых две мили с четвертью со стороны деревни были полностью открытая местность; равнина, имеющая довольно ровный характер, за исключением некоторых низких, похожих на змеи холмов, и имеющая в качестве растительности только траву и редкие сорняки. Рассматривая эту топографию, мы, наконец, пришли к выводу, что демон, должно быть, пришел через гору Конус, лесистое южное продолжение которой простиралось на небольшом расстоянии от самого западного отрога горы Темпест. Подъем почвы, который мы окончательно проследили, произошел из-за оползня с Мейпл-Хилл, высокого одинокого расщепленного дерева, сбоку от которого ударила молния, вызвавшая дьявола.


Когда в двадцатый раз или больше мы с Артуром Манро детально обследовали каждый дюйм оскверненной деревни, мы были полны определенного уныния в сочетании со смутными и новыми страхами. Было крайне странно, даже когда ужасные и сверхъестественные вещи были обычным делом, столкнуться с такой совершенно невежественной сценой после таких ошеломляющих событий; и мы двигались под свинцовым, темнеющим небом с тем трагическим бесцельным рвением, которое является результатом совместного чувства тщетности и необходимости действия. Наша забота была крайне тщательной; мы снова вошли в каждый коттедж , снова обыскали каждую землянку на склоне холма в поисках тел, каждый колючий участок прилегающего склона снова осмотрели в поисках логовищ и пещер, но все безрезультатно. И все же, как я уже сказал, смутные новые страхи угрожающе нависли над нами; как будто гигантские грифоны с крыльями летучей мыши невидимо сидели на горных вершинах и злобно смотрели глазами Абаддона, которые смотрели на межкосмические пропасти.


По мере приближения дня становилось все труднее что-либо видеть; и мы услышали раскаты грозы, собирающейся над Темпест-Маунтин. Этот звук в такой местности, естественно, взволновал нас, хотя и меньше, чем это было бы ночью. Как бы то ни было, мы отчаянно надеялись, что шторм продлится до наступления темноты; и с этой надеждой свернули с наших бесцельных поисков на склоне холма к ближайшей населенной деревушке, чтобы собрать группу скваттеров в качестве помощников в расследовании. Какими бы робкими они ни были, несколько молодых людей были достаточно вдохновлены нашим покровительственным руководством, чтобы пообещать такую помощь.


Однако мы едва успели повернуться, когда обрушилась такая ослепляющая пелена проливного дождя, что укрытие стало необходимостью. Чрезвычайная, почти ночная темнота неба заставляла нас печально спотыкаться, но, руководствуясь частыми вспышками молний и нашим мельчайшим знанием деревни, мы вскоре добрались до наименее пористой хижины из всех; разнородная комбинация бревен и досок, все еще существующая дверь и единственное крошечное окно которой выходили на Мейпл-Хилл. Заперев за собой дверь от ярости ветра и дождя, мы поставили на место грубый оконный ставень, который наши частые поиски подсказали нам, где найти. Сидеть там на шатких ящиках в кромешной тьме было уныло, но мы курили трубки и время от времени посветливали своими карманными фонариками. Время от времени мы могли видеть молнии сквозь щели в стене; днем было так невероятно темно, что каждая вспышка была чрезвычайно яркой.


Бурное бдение с содроганием напомнило мне мою ужасную ночь на горе Бури. Мой разум обратился к тому странному вопросу, который продолжал повторяться с тех пор, как произошел кошмар; и снова я задался вопросом, почему демон, приближаясь к трем наблюдателям либо из окна, либо изнутри, начал с мужчин с каждой стороны и оставил среднего человека до последнего, когда огненный шар титана отпугнул его. Почему оно не забирало своих жертв в естественном порядке, со мной вторым, с какой бы стороны оно ни приближалось? С помощью каких далеко простирающихся щупалец оно стало добычей? Или он знал, что я был лидером, и спас меня от участи похуже, чем у моих товарищей?


В разгар этих размышлений, как будто драматически подстроенных, чтобы усилить их, неподалеку упала ужасающая вспышка молнии, сопровождаемая звуком скользящей земли. В то же время волчий ветер усилился до демонических крещендо воя. Мы были уверены, что на одинокое дерево на Мейпл-Хилл снова обрушился удар, и Манро встал со своего ящика и подошел к крошечному окошку, чтобы убедиться в повреждении. Когда он опустил ставню, ветер и дождь оглушительно завыли внутри, так что я не мог расслышать, что он сказал; но я подождал, пока он высунулся наружу и попытался постичь природное столпотворение.


Постепенно стихающий ветер и рассеивающаяся необычная темнота сообщили об уходе шторма. Я надеялся, что это продлится до ночи, чтобы помочь нашим поискам, но украдкой пробивающийся солнечный луч из дыры в сучке позади меня исключил вероятность такой вещи. Предложив Манро, что нам лучше включить немного света, даже если хлынет еще больше ливней, я отодвинул засов и открыл грубую дверь. Земля снаружи представляла собой необычную массу грязи и луж, со свежими кучами земли от небольшого оползня; но я не увидел ничего, что оправдывало бы интерес, заставивший моего спутника молча высунуться из окна. Подойдя к тому месту, где он прислонился, я коснулся его плеча; но он не пошевелился. Затем, когда я игриво встряхнул его и развернул лицом к себе, я почувствовал удушающие усики ракового ужаса, корни которого уходили в безграничное прошлое и бездонные пропасти ночи, что витает за пределами времени.


Ибо Артур Манро был мертв. И на том, что осталось от его изжеванной головы, больше не было лица.


III. Что означал Красный свет


Ночью 8 ноября 1921 года, измученной бурей, с фонарем, отбрасывающим могильные тени, я стоял, одиноко и по-идиотски копая могилу Яна Мартенса. Я начал копать днем, потому что надвигалась гроза, и теперь, когда стемнело и гроза разразилась над маниакально густой листвой, я был рад.


Я полагаю, что мой разум был частично расстроен событиями, произошедшими с 5 августа; тень демона в особняке, общее напряжение и разочарование, и то, что произошло в "Гамлете" во время октябрьской бури. После этого я вырыл могилу для того, чью смерть я не мог понять. Я знал, что другие тоже не могли понять, так что пусть они думают, что Артур Манро ушел в сторону. Они искали, но ничего не нашли. Скваттеры, возможно, и поняли бы, но я не осмелился пугать их еще больше. Я сам казался странно бессердечным. Тот шок в особняке что-то сделал с моим мозгом, и я мог думать только о поисках ужаса, который теперь вырос в моем воображении до катастрофических размеров; поисках, которые судьба Артура Манро заставила меня поклясться хранить в молчании и уединении.


Одной сцены моих раскопок было бы достаточно, чтобы вывести из равновесия любого обычного человека. Зловещие первобытные деревья нечестивых размеров, возраста и гротескности склонились надо мной, как колонны какого-то адского храма друидов; заглушая гром, утихомиривая пронизывающий ветер и пропуская лишь небольшой дождь. За покрытыми шрамами стволами на заднем плане, освещаемые слабыми вспышками отфильтрованных молний, возвышались влажные, увитые плющом камни заброшенного особняка, в то время как несколько ближе был заброшенный голландский сад, дорожки и клумбы которого были загрязнены белым грибковым, зловонная, переедающая растительность, которая никогда не видела дневного света. И ближе всего было кладбище, где деформированные деревья раскидывали безумные ветви, когда их корни смещали неосвященные плиты и высасывали яд из того, что лежало внизу. Время от времени, под коричневым покровом листьев, которые гнили и гноились в допотопной лесной тьме, я мог проследить зловещие очертания некоторых из тех низких холмов, которые характеризовали регион, пронизанный молнией.


История привела меня к этой архаичной могиле. История, действительно, была всем, что у меня было после того, как все остальное закончилось высмеиванием сатанизма. Теперь я верил, что затаившийся страх - это не материальная вещь, а призрак с волчьими клыками, оседлавший полуночную молнию. И я полагал, из-за множества местных традиций, которые я раскопал в ходе наших поисков с Артуром Манро, что призрак принадлежал Яну Мартенсу, который умер в 1762 году. Вот почему я по-идиотски копался в его могиле.


Особняк Мартенсов был построен в 1670 году Герритом Мартенсом, богатым торговцем из Нового Амстердама, которому не нравились меняющиеся порядки при британском правлении, и он построил это великолепное жилище на отдаленной лесной вершине, чье нехоженое уединение и необычный пейзаж пришлись ему по вкусу. Единственным существенным разочарованием, с которым я столкнулся на этом сайте, было то, что касалось распространенности сильных гроз летом. Выбирая холм и строя свой особняк, Мейнхеер Мартенсэ объяснял эти частые природные вспышки какой-то особенностью года; но со временем он понял, что местность особенно подвержена подобным явлениям. В конце концов, обнаружив, что эти штормы вредны для его здоровья, он оборудовал подвал, в который мог укрыться от их самого дикого столпотворения.


О потомках Геррита Мартенса известно меньше, чем о нем самом; поскольку все они были воспитаны в ненависти к английской цивилизации и обучены избегать тех колонистов, которые приняли ее. Их жизнь была чрезвычайно уединенной, и люди заявляли, что из-за изоляции им стало трудно говорить и понимать. Внешне все были отмечены своеобразным наследственным различием глаз; один обычно был голубым, а другой карим. Их социальные контакты становились все меньше и меньше, пока, наконец, они не вступили в браки с многочисленным классом прислуги в поместье. Многие из многолюдной семьи деградировали, переехали через долину и слились с беспородным населением, которое позже породило жалких скваттеров. Остальные угрюмо придерживались своего родового особняка, становясь все более замкнутыми и неразговорчивыми, но при этом нервно реагируя на частые грозы.


Большая часть этой информации достигла внешнего мира через молодого Яна Мартенса, который из-за какого-то беспокойства вступил в колониальную армию, когда новости о съезде в Олбани достигли Темпест Маунтин. Он был первым из потомков Геррита, повидавшим многое в мире; и когда он вернулся в 1760 году после шести лет кампании, его отец, дяди и братья ненавидели его как чужака, несмотря на его непохожие на Мартен глаза. Он больше не мог разделять особенности и предрассудки мартенсеев, в то время как сами горные грозы не опьяняли его так, как раньше. Вместо этого его окружение угнетало его; и он часто писал другу в Олбани о планах покинуть отцовский кров.


Весной 1763 года Джонатан Гиффорд, друг Яна Мартенса из Олбани, стал обеспокоен молчанием своего корреспондента; особенно ввиду условий и ссор в особняке Мартенсов. Полный решимости лично навестить Яна, он отправился в горы верхом на лошади. В его дневнике говорится, что он добрался до Темпест Маунтин 20 сентября, обнаружив особняк в ужасном состоянии. Угрюмые Куницы со странными глазами, чей нечистый животный облик шокировал его, сказали ему прерывистым гортанным голосом, что Ян мертв. Они настаивали, что прошлой осенью в него ударила молния; и теперь он лежал погребенный за заброшенными затонувшими садами. Они показали посетителю могилу, бесплодную и лишенную надгробий. Что’то в манерах Мартенсов вызвало у Гиффорда чувство отвращения и подозрительности, и неделю спустя он вернулся с лопатой и мотыгой, чтобы исследовать место захоронения. Он нашел то, что ожидал — череп, раздробленный жестоко, как будто от жестоких ударов, — поэтому, вернувшись в Олбани, он открыто обвинил Мартенсесов в убийстве их родственника.


Юридических доказательств не хватало, но история быстро распространилась по сельской местности; и с того времени Мартенсесы подверглись остракизму со стороны всего мира. Никто не хотел иметь с ними дела, и их отдаленное поместье избегали как проклятое место. Каким-то образом им удавалось жить независимо за счет продуктов своего поместья, поскольку случайные огни, мелькавшие с далеких холмов, свидетельствовали об их постоянном присутствии. Эти огни были замечены еще в 1810 году, но ближе к концу они стали очень редкими.


Тем временем вокруг особняка и горы вырос свод дьявольских легенд. Этого места избегали с удвоенным усердием, и его окружили всеми перешептываемыми мифами, которые могла предложить традиция. Он оставался незанятым до 1816 года, когда скваттеры заметили продолжающееся отсутствие огней. В то время группа проводила расследование, обнаружив дом заброшенным и частично в руинах.


Скелетов поблизости не было, так что можно было предположить скорее отъезд, чем смерть. Клан, казалось, покинул страну несколько лет назад, и импровизированные пентхаусы показывали, насколько многочисленным он стал до своей миграции. Его культурный уровень упал очень низко, о чем свидетельствуют ветхая мебель и разбросанные столовые приборы, которые, должно быть, были давно брошены, когда их владельцы уехали. Но хотя страшные Куницы исчезли, страх перед домом с привидениями продолжался; и стал очень острым, когда среди горных декадентов возникли новые и странные истории. Там оно и стояло; покинутое, внушающее страх и связанное с мстительным призраком Яна Мартенса. Она все еще стояла там в ту ночь, когда я копал могилу Яна Мартенса.


Я описал свое затянувшееся копание как идиотизм, и таковым оно действительно было в книге "Объект и метод". Гроб Яна Мартенса вскоре откопали — теперь в нем были только пыль и селитра, — но в ярости от желания эксгумировать его призрак я неразумно и неуклюже копался под тем местом, где он лежал. Бог знает, что я ожидал найти — я только чувствовал, что копаюсь в могиле человека, чей призрак бродил по ночам.


Невозможно передать, какой чудовищной глубины я достиг, когда моя лопата, а вскоре и ноги, пробили почву под ногами. Событие, при данных обстоятельствах, было потрясающим; поскольку в существовании здесь подземного пространства мои безумные теории получили ужасное подтверждение. Из-за моего небольшого падения погас фонарь, но я достал карманный электрический фонарь и осмотрел небольшой горизонтальный туннель, который бесконечно уходил в обоих направлениях. Она была достаточно велика, чтобы через нее мог протиснуться человек; и хотя ни один здравомыслящий человек в то время не попытался бы это сделать, я забыл об опасности, разуме и чистоте в своей целеустремленной лихорадке, чтобы раскопать затаившийся страх. Выбрав направление к дому, я опрометчиво забрался в узкую нору; продвигаясь вперед вслепую и быстро, и лишь изредка зажигая лампу, которую держал перед собой.


Каким языком можно описать зрелище человека, затерянного в бесконечно бездонной земле; копошащегося, извивающегося, хрипящего; безумно карабкающегося по затонувшим извилинам незапамятной тьмы без представления о времени, безопасности, направлении или определенном объекте? В этом есть что-то отвратительное, но это то, что я сделал. Я делал это так долго, что жизнь превратилась в далекое воспоминание, и я стал одним целым с кротами и личинками ночных глубин. Действительно, только случайно после бесконечных корчей я включил свою забытую электрическую лампу, так что она зловеще засияла вдоль углубления в слежавшемся суглинке, которое тянулось и изгибалось впереди.


Я карабкался таким образом в течение некоторого времени, так что моя батарея разрядилась очень низко, когда проход внезапно резко наклонился вверх, изменив способ моего продвижения. И когда я поднял взгляд, то без подготовки увидел вдали два блестящих демонических отражения моей гаснущей лампы; два отражения, светящиеся губительным и безошибочно узнаваемым сиянием и вызывающие сводящие с ума туманные воспоминания. Я остановился автоматически, хотя у меня не хватило ума отступить. Глаза приблизились, но от существа, которое их носило, я смог различить только коготь. Но какой коготь! Затем далеко над головой я услышал слабый грохот, который я узнал. Это был дикий горный гром, доведенный до истерической ярости — должно быть, я некоторое время полз вверх, так что поверхность была теперь совсем рядом. И пока гремел приглушенный гром, эти глаза все еще смотрели с бессмысленной злобой.


Слава Богу, я тогда не знал, что это было, иначе я должен был умереть. Но меня спас тот самый гром, который вызвал это, потому что после отвратительного ожидания с невидимого внешнего неба разразился один из тех частых ударов в гору, последствия которых я замечал тут и там в виде всполохов потревоженной земли и фульгуритов различных размеров. С циклопической яростью он прорвался сквозь почву над этой проклятой ямой, ослепив и оглушив меня, но не полностью погрузив в кому.


В хаосе скользящей, смещающейся земли я беспомощно цеплялся и барахтался, пока дождь на мою голову не придал мне устойчивости, и я увидел, что выбрался на поверхность в знакомом месте; крутом, безлесом месте на юго-западном склоне горы. Периодически вспыхивающие молнии освещали развороченную землю и остатки любопытного невысокого холмика, который тянулся вниз с поросшего лесом более высокого склона, но в хаосе не было ничего, что указывало бы на мое место выхода из смертоносных катакомб. В моем мозгу царил такой же хаос, как и на земле, и когда далекий красный отблеск озарил ландшафт с юга, я с трудом осознал, через какой ужас мне пришлось пройти.


Но когда два дня спустя скваттеры рассказали мне, что означал красный свет, я почувствовал больший ужас, чем тот, который вызвали плесневая нора, коготь и глаза; больший ужас из-за ошеломляющих последствий. В деревушке в двадцати милях от нас оргия страха последовала за ударом молнии, который поднял меня над землей, и безымянное существо упало с нависающего дерева в хижину со слабой крышей. Это сделало свое дело, но скваттеры в ярости подожгли хижину, прежде чем она смогла сбежать. Оно совершало это действие в тот самый момент, когда земля обрушилась на существо с когтями и глазами.


IV. Ужас в глазах


Не может быть ничего нормального в сознании того, кто, зная то, что знал я об ужасах горы Бури, стал бы в одиночку искать скрывающийся там страх. То, что по крайней мере два воплощения страха были уничтожены, послужило лишь слабой гарантией умственной и физической безопасности в этом Ахероне многообразного дьяволизма; тем не менее, я продолжал свои поиски с еще большим рвением, поскольку события и откровения становились все более чудовищными.


Когда через два дня после моего ужасного ползания по тому склепу с глазами и когтями я узнал, что некое существо злобно парило в двадцати милях от меня в то самое мгновение, когда глаза уставились на меня, я испытал настоящие конвульсии страха. Но этот испуг был настолько смешан с удивлением и манящей гротескностью, что это было почти приятное ощущение. Иногда, в муках кошмара, когда невидимые силы кружат тебя над крышами странных мертвых городов к оскаленной пропасти Ниша, это облегчение и даже восторг - дико закричать и добровольно броситься вместе с отвратительным водоворотом гибели во сне в какую бы бездонную пропасть ни разверзлась. Так было и с кошмаром наяву о горе Бури; открытие, что в этом месте обитали два монстра, вызвало у меня, в конечном счете, безумное желание погрузиться в саму землю проклятого региона и голыми руками выкопать смерть, которая выглядывала из каждого дюйма ядовитой почвы.


При первой возможности я посетил могилу Яна Мартенса и тщетно копал там, где копал раньше. Какой-то обширный обвал уничтожил все следы подземного хода, в то время как дождь смыл обратно в котлован столько земли, что я не мог сказать, насколько глубоко я копал в тот день. Я также совершил трудное путешествие в отдаленную деревушку, где было сожжено смертоносное существо, и получил небольшую компенсацию за свои хлопоты. В пепле роковой хижины я нашел несколько костей, но, по-видимому, ни одной кости монстра. Скваттеры сказали, что у твари была только одна жертва; но в этом я посчитал их неточными, поскольку, помимо целого черепа человеческого существа, был еще один фрагмент кости, который, по-видимому, определенно когда-то принадлежал человеческому черепу. Хотя было замечено быстрое падение монстра, никто не мог точно сказать, на что было похоже это существо; те, кто видел его мельком, называли его просто дьяволом. Исследуя огромное дерево, где оно пряталось, я не смог различить никаких отличительных знаков. Я пытался найти какую-нибудь тропу в Шварцвальд, но на этот раз не смог вынести вида этих болезненно больших стволов или тех огромных змееподобных корней, которые так злобно извивались, прежде чем погрузиться в землю.


Моим следующим шагом было с микроскопической тщательностью пересмотреть заброшенную деревушку, куда смерть пришла в наибольшем изобилии и где Артур Манро увидел то, чего он никогда не смог бы описать. Хотя мои тщетные предыдущие поиски были чрезвычайно тщетными, теперь у меня были новые данные для проверки; ибо мое ужасное ползание по могиле убедило меня, что по крайней мере одна из фаз чудовища была подземным существом. На этот раз, четырнадцатого ноября, мои поиски касались главным образом склонов Конусной горы и Мейпл-Хилл, откуда открывается вид на злополучную деревушку, и я уделил особое внимание рыхлой земле в районе оползня на последнем возвышении.


День моих поисков ничего не прояснил, и наступили сумерки, когда я стоял на Мейпл-Хилл, глядя вниз на деревушку и через долину на гору Темпест. Был великолепный закат, и теперь взошла луна, почти полная, заливая серебряным потоком равнину, далекий горный склон и любопытные низкие холмы, которые возвышались тут и там. Это была мирная аркадная сцена, но, зная, что она скрывает, я возненавидел ее. Я ненавидел насмешливую луну, лицемерную равнину, гноящуюся гору и те зловещие холмы. Мне все казалось зараженным отвратительной заразой и вдохновленным пагубным союзом с искаженными скрытыми силами.


Вскоре, когда я рассеянно смотрел на залитую лунным светом панораму, мой взгляд привлекло нечто необычное в природе и расположении определенного топографического элемента. Не обладая какими-либо точными знаниями в области геологии, я с самого начала заинтересовался странными холмами и возвышенностями этого региона. Я заметил, что они были довольно широко распространены вокруг горы Темпест, хотя на равнине их было меньше, чем на самой вершине холма, где доисторическое оледенение, несомненно, встретило более слабое противодействие своим поразительным и фантастическим капризам. Теперь, в свете низкой луны, отбрасывающей длинные причудливые тени, меня с силой поразило, что различные точки и линии системы курганов имеют особое отношение к вершине горы Темпест. Эта вершина, несомненно, была центром, от которого бесконечно и нерегулярно расходились линии или ряды точек, как будто нездоровый особняк Мартенсов выпустил видимые щупальца ужаса. Идея таких щупалец вызвала у меня необъяснимый трепет, и я остановился, чтобы проанализировать причину, по которой я поверил, что эти холмы - ледниковый феномен.


Чем больше я анализировал, тем меньше верил, и против моего вновь открытого разума начали биться гротескные и ужасные аналогии, основанные на поверхностных аспектах и на моем опыте под землей. Прежде чем я осознал это, я произносил про себя безумные и бессвязные слова: “Боже мой! . . . Кротовьи норы . . . проклятое место, должно быть, напичкано пчелиными сотами . . . сколько ... той ночью в особняке . . . сначала они забрали Беннетта и Тоби . . . с каждой стороны от нас. . . .”Затем я отчаянно копался в насыпи, которая простиралась ближе всего ко мне; копал отчаянно, дрожа, но почти ликуя; копал и, наконец, громко закричал от каких-то неуместных эмоций, когда наткнулся на туннель или нору, точно такую же, через которую я прополз в ту, другую демоническую ночь.


После этого я вспоминаю бег с лопатой в руке; отвратительный бег по освещенным луной, отмеченным холмами лугам и через зараженные, крутые пропасти леса с привидениями на склонах холмов; прыжки, крики, задыхание, скачки к ужасному особняку Мартенсов. Я вспоминаю, как безрассудно копался во всех частях заросшего шиповником подвала; копал, чтобы найти сердцевину и центр этой злобной вселенной курганов. И тогда я вспоминаю, как я смеялся, когда наткнулся на проход; дыру в основании старого дымохода, где росли густые сорняки и отбрасывали причудливые тени в свете одинокой свечи, которая случайно оказалась у меня с собой. Что все еще оставалось внизу, в этом адском улье, скрываясь и ожидая, когда гром пробудит его, я не знал. Двое были убиты; возможно, на этом все закончилось. Но все еще оставалась та жгучая решимость добраться до самой сокровенной тайны страха, который я снова стал считать определенным, материальным и органичным.


Мои нерешительные размышления, исследовать ли проход в одиночку и немедленно с моим карманным фонариком или попытаться собрать группу скваттеров для поисков, были прерваны через некоторое время внезапным порывом ветра снаружи, который задул свечу и оставил меня в кромешной тьме. Луна больше не светила сквозь щели и отверстия надо мной, и с чувством роковой тревоги я услышал зловещий и многозначительный раскат приближающегося грома. Путаница связанных идей овладела моим мозгом, заставив меня ощупью вернуться в самый дальний угол подвала. Мои глаза, однако, не отрывались от ужасного отверстия в основании дымохода; и я начал замечать крошащиеся кирпичи и нездоровые сорняки, когда слабые отблески молнии проникли сквозь лес снаружи и осветили щели в верхней части стены. Каждую секунду меня охватывала смесь страха и любопытства. Что бы вызвала буря — или осталось ли что-нибудь, что она могла бы вызвать? Руководствуясь вспышкой молнии, я устроился за густыми зарослями, сквозь которые я мог видеть отверстие, оставаясь незамеченным.


Если небеса будут милостивы, однажды они сотрут из моего сознания то, что я видел, и позволят мне спокойно прожить свои последние годы. Теперь я не могу спать по ночам и вынужден принимать опиаты, когда гремит гром. Существо пришло внезапно и без предупреждения; демон, похожий на крысу, вынырнувший из отдаленных и невообразимых ям, адское пыхтение и сдавленное хрюканье, а затем из этого отверстия под дымоходом вырвался поток многочисленной и прокаженной жизни — отвратительный, порожденный ночью поток органического разложения, более опустошающе отвратительный, чем самые черные заклинания смертного безумия и нездоровья. Бурлящее, кипящее, вздымающееся, пузырящееся, как змеиная слизь, оно поднималось вверх и вытекало из этой зияющей дыры, распространяясь подобно септической заразе и вытекая из подвала в каждой точке выхода — вытекая наружу, чтобы рассеяться по проклятым полуночным лесам и посеять страх, безумие и смерть.


Бог знает, сколько их было — должно быть, тысячи. Видеть их поток в этой слабой, прерывистой молнии было шокирующе. Когда они поредели настолько, что их можно было разглядеть как отдельные организмы, я увидел, что они были карликовыми, деформированными волосатыми дьяволами или обезьянами — чудовищными и дьявольскими карикатурами на обезьянье племя. Они были так отвратительно молчаливы; едва раздался визг, когда один из последних отставших с навыком долгой практики повернулся, чтобы привычным способом приготовить еду более слабому товарищу. Другие подхватили то, что осталось, и съели с аппетитом, от которого текли слюнки. Затем, несмотря на мое оцепенение страха и отвращения, мое болезненное любопытство восторжествовало; и когда последнее из чудовищ в одиночку выползло из преисподней неизвестного кошмара, я выхватил свой автоматический пистолет и выстрелил в него под прикрытием грома.


Визжащие, скользящие, стремительные тени красного вязкого безумия, гоняющиеся друг за другом по бесконечным, залитым кровью коридорам пурпурного переливчатого неба. . . бесформенные фантомы и калейдоскопические мутации омерзительной, запоминающейся сцены; леса чудовищных раскормленных дубов со змеиными корнями, извивающимися и высасывающими безымянные соки из земли, кишащей миллионами дьяволов-каннибалов; похожие на холмы щупальца, нащупывающие подземные ядра полипозных извращений . . . безумная молния над злокачественными увитые плющом стены и демонические аркады утопали в грибовидной растительности. . . . Благодарение Небесам за инстинкт, который бессознательно привел меня в места, где живут люди; в мирную деревню, которая спала под спокойными звездами на ясном небе.


За неделю я оправился достаточно, чтобы послать в Олбани за бандой людей, которые должны были взорвать особняк Мартенсов и всю вершину горы Темпест динамитом, заделать все обнаруженные курганные норы и уничтожить некоторые переутомленные деревья, само существование которых казалось оскорблением здравомыслия. Я мог бы немного поспать после того, как они сделали это, но настоящий покой никогда не наступит, пока я помню эту безымянную тайну затаившегося страха. Это будет преследовать меня, ибо кто может сказать, что истребление завершено, и что аналогичные явления не существуют по всему миру? Кто может, с моими знаниями, думать о неизвестных пещерах земли без кошмарного страха перед будущими возможностями? Я не могу видеть колодец или вход в метро без содрогания . . . Почему врачи не могут дать мне что-нибудь, чтобы я заснул, или по-настоящему успокоить мой мозг, когда он гремит?


То, что я увидел в свете моего фонарика после того, как я выстрелил в невыразимый беспорядочно разбросанный объект, было настолько простым, что прошла почти минута, прежде чем я понял и впал в бред. Объект вызывал тошноту; грязная белесая горилла с острыми желтыми клыками и спутанным мехом. Это был конечный продукт дегенерации млекопитающих; ужасающий результат изолированного размножения и каннибальского питания над и под землей; воплощение всего рычащего хаоса и ухмыляющегося страха, которые скрываются за жизнью. Он смотрел на меня, когда умирал, и его глаза обладали тем же странным качеством, которое отличало те другие глаза, которые смотрели на меня под землей и будили туманные воспоминания. Один глаз был голубым, другой карим. Это были непохожие друг на друга глаза Мартенсов из старых легенд, и в одном затопляющем катаклизме безмолвного ужаса я понял, что стало с той исчезнувшей семьей; ужасным и сошедшим с ума от грома домом Мартенсов.


Вернуться к оглавлению


Крысы в стенах


(1923)


16 июля 1923 года я переехал в Эксхэм Прайори после того, как последний рабочий закончил свои труды. Восстановление было колоссальной задачей, ибо от заброшенного здания мало что осталось, кроме похожих на ракушки руин; и все же, поскольку это была резиденция моих предков, я не позволил расходам остановить меня. Это место не было заселено со времен правления Джеймса Первого, когда трагедия чрезвычайно отвратительной, хотя и во многом необъяснимой природы сразила хозяина, пятерых его детей и нескольких слуг; и изгнала под облаком подозрений и ужаса жителей третий сын, мой прямой прародитель и единственный оставшийся в живых из ненавистного рода. Поскольку этот единственный наследник был объявлен убийцей, имущество вернулось к короне, и обвиняемый не предпринял никаких попыток оправдать себя или вернуть свою собственность. Потрясенный каким-то ужасом, большим, чем страх перед совестью или законом, и выражающий лишь неистовое желание стереть древнее здание из своего поля зрения и памяти, Уолтер де ла Поер, одиннадцатый барон Экшем, бежал в Виргинию и там основал семью, которая к следующему столетию стала известна как Делапор.


Монастырь Эксэм оставался незанятым, хотя позже был передан поместьям семьи Норрис и много изучался из-за его необычно сложной архитектуры; архитектура, включающая готические башни, покоящиеся на саксонском или романском фундаменте, фундамент которого, в свою очередь, был еще более раннего ордена или смеси орденов — римского и даже друидического или местного кимрикского, если легенды говорят правду. Этот фундамент был очень необычным сооружением, сливаясь с одной стороны с твердым известняком обрыва, с края которого монастырь смотрел на пустынный долина в трех милях к западу от деревни Анчестер. Архитекторы и антиквары любили рассматривать эту странную реликвию забытых веков, но деревенские жители ненавидели ее. Они ненавидели это сотни лет назад, когда там жили мои предки, и они ненавидели это сейчас, когда оно покрылось мхом и плесенью заброшенности. Я и дня не пробыл в Анчестере, как понял, что происходил из проклятого дома. А на этой неделе рабочие взорвали Эксхемский монастырь и заняты уничтожением следов его фундамента.


Голую статистику моей родословной я всегда знал, вместе с тем фактом, что мой первый американский предок прибыл в колонии под странным предлогом. Однако о деталях я оставался в полном неведении благодаря политике умолчания, которой всегда придерживались Делапоры. В отличие от наших соседей-плантаторов, мы редко хвастались предками-крестоносцами или другими героями средневековья и Возрождения; также не было передано никакой традиции, за исключением того, что, возможно, было записано в запечатанном конверте, оставленном перед Гражданской войной каждым сквайром своему старшему сыну для посмертного вскрытия. Слава, которой мы дорожили, была достигнута после переселения; слава гордой и благородной, хотя и несколько замкнутой и необщительной линии Виргинии.


Во время войны наши состояния были разрушены, и все наше существование изменилось из-за сожжения Карфакса, нашего дома на берегах реки Джеймс. Мой дед, преклонных лет, погиб во время этого зажигательного гнева, а вместе с ним и конверт, который связывал всех нас с прошлым. Я могу вспомнить тот пожар сегодня таким, каким я видел его тогда, в возрасте семи лет, когда федеральные солдаты кричали, женщины визжали, а негры выли и молились. Мой отец служил в армии, защищая Ричмонд, и после многих формальностей нас с матерью пропустили через линию фронта, чтобы присоединиться к нему. Когда война закончилась, мы все переехали на север, откуда приехала моя мать; и я возмужал, достиг среднего возраста и максимального богатства как флегматичный янки. Ни мой отец, ни я никогда не знали, что содержалось в нашей наследственной оболочке, и по мере того, как я погружался в серость деловой жизни Массачусетса, я потерял всякий интерес к тайнам, которые, очевидно, таились в глубине моего генеалогического древа. Если бы я подозревал об их природе, с какой радостью я бы оставил Эксхэм Прайори с его мхом, летучими мышами и паутиной!


Мой отец умер в 1904 году, но без какого-либо послания, чтобы оставить его мне или моему единственному ребенку, Альфреду, десятилетнему мальчику без матери. Именно этот мальчик изменил порядок сведений о семье; ибо, хотя я мог высказать ему только шутливые предположения о прошлом, он написал мне о некоторых очень интересных легендах предков, когда последняя война привела его в Англию в 1917 году в качестве офицера авиации. Очевидно, у Делапоров была красочная и, возможно, зловещая история, для друга моего сына, капитана. Эдвард Норрис из Королевского летного корпуса, жил рядом с семьей посидеть в Анчестере и рассказать о некоторых крестьянских суевериях, с которыми мало кто из романистов мог сравниться по дикости и невероятности. Сам Норрис, конечно, не принимал их всерьез; но они позабавили моего сына и послужили хорошим материалом для его писем ко мне. Именно эта легенда определенно привлекла мое внимание к моему трансатлантическому наследию и побудила меня принять решение приобрести и отреставрировать фамильный особняк, который Норрис показал Альфреду в живописном запустении и предложил выручить за него на удивление разумную сумму, поскольку нынешним владельцем был его собственный дядя.


Я купил Экшем Прайори в 1918 году, но почти сразу же был отвлечен от своих планов реставрации возвращением моего сына-инвалида-калеки. В течение двух лет, что он жил, я не думал ни о чем, кроме его заботы, даже передав свой бизнес под руководство партнеров. В 1921 году, когда я почувствовал себя осиротевшим и потерявшим цель, уже немолодым промышленником на пенсии, я решил провести оставшиеся годы со своей новой собственностью. Посетив Анчестер в декабре, я был принят капитаном. Норрис, пухлый, дружелюбный молодой человек, который много думал о моем сыне и заручился его помощью в сборе планов и анекдотов для руководства в предстоящей реставрации. Сам Эксхемский монастырь я рассматривал без эмоций, нагромождение шатких средневековых руин, покрытых лишайниками и испещренных грачиными гнездами, опасно возвышающихся над пропастью и лишенных полов или других внутренних элементов, за исключением каменных стен отдельных башен.


По мере того, как я постепенно восстанавливал облик здания таким, каким оно было, когда мой предок покинул его более трех столетий назад, я начал нанимать рабочих для реконструкции. В каждом случае я был вынужден выезжать за пределы непосредственной близости, поскольку жители деревни Анчестер испытывали почти невероятный страх и ненависть к этому месту. Это чувство было настолько велико, что иногда передавалось сторонним работникам, вызывая многочисленные случаи дезертирства; в то время как его сфера, по-видимому, включала как приорат, так и его древнюю семью.


Мой сын сказал мне, что его несколько избегали во время его визитов, потому что он был поэтом, и теперь я сам подвергался ненавязчивому остракизму по той же причине, пока не убедил крестьян, как мало я знал о своем происхождении. Уже тогда они угрюмо невзлюбили меня, так что мне пришлось собирать большинство деревенских традиций при посредничестве Норриса. Чего люди, возможно, не могли простить, так это того, что я пришел восстановить символ, столь отвратительный для них; ибо, рационально или нет, они рассматривали Экшем Прайори не что иное, как пристанище демонов и оборотней.


Собрав воедино рассказы, которые Норрис собрал для меня, и дополнив их рассказами нескольких ученых, которые изучали руины, я пришел к выводу, что Эксхемский монастырь стоял на месте доисторического храма; друидического или до-друидического сооружения, которое, должно быть, было современником Стоунхенджа. Мало кто сомневался в том, что там совершались неописуемые обряды; и ходили неприятные рассказы о переносе этих обрядов в поклонение Кибеле, которое ввели римляне. Надписи, все еще видимые в подвале, содержали такие безошибочно узнаваемые буквы, как “DIV . . . OPS . . . MAGNA. МАТ ... “ знак Великой Матери, чье темное поклонение некогда тщетно запрещалось римским гражданам. Анчестер был лагерем третьего легиона Августа, о чем свидетельствуют многие останки, и говорили, что храм Кибелы был великолепен и переполнен поклоняющимися, которые совершали безымянные церемонии по приказу фригийского жреца. Рассказы добавили, что падение старой религии не положило конец оргиям в храме, но что священники продолжали жить в новой вере без реальных изменений. Подобным образом было сказано, что обряды не исчезли с римской властью, и что определенные "среди саксов" дополнили то, что осталось от храма, и придали ему те основные очертания, которые он впоследствии сохранил, превратив его в центр культа, которого боялась половина гептархии. Около 1000 г. н.э. это место упоминается в хронике как солидный каменный монастырь, в котором располагался странный и могущественный монашеский орден, окруженный обширными садами, которым не нужны были стены, чтобы не пускать испуганное население. Он так и не был разрушен датчанами, хотя после нормандского завоевания, должно быть, сильно пришел в упадок; поскольку не было никаких препятствий, когда Генрих Третий даровал это место моему предку, Гилберту де ла Поеру, первому барону Экшаму, в 1261 году.


О моей семье до этой даты не поступало никаких сообщений о злодеяниях, но тогда, должно быть, произошло что-то странное. В одной хронике есть упоминание о де ла Поэре как “проклятом Богом” в 1307 году, в то время как деревенские легенды не рассказывали ничего, кроме зла и безумного страха, о замке, который вырос на фундаменте старого храма и монастыря. Рассказы у камина были самого ужасного описания, еще более ужасного из-за их испуганной сдержанности и туманной уклончивости. Они представляли моих предков как расу наследственных демонов, рядом с которыми Жиль де Рец и маркиз де Сад показались бы самыми настоящими тироссами, и шепотом намекали на их ответственность за случайные исчезновения жителей деревни на протяжении нескольких поколений.


Худшими персонажами, по-видимому, были бароны и их прямые наследники; по крайней мере, о них больше всего говорили шепотом. Было сказано, что наследник с более здоровыми наклонностями рано и таинственно умер бы, чтобы освободить место другому, более типичному отпрыску. Казалось, что в семье существовал внутренний культ, возглавляемый главой дома и иногда закрытый для нескольких членов. Очевидно, что основой этого культа был темперамент, а не происхождение, поскольку в него вступили несколько человек, вступивших в брак с семьей. Леди Маргарет Тревор из Корнуолла, жена Годфри, второго сына пятого барона, стала любимым отравителем детей по всей сельской местности и демонической героиней особенно ужасной старой баллады, которая еще не исчезла недалеко от границы с Уэльсом. В "балладах" также сохранилась, хотя и не иллюстрирующая тот же момент, отвратительная история о леди Мэри де ла Пер, которая вскоре после замужества с графом Шрусфилдом была убита им и его матерью, причем оба убийцы получили отпущение грехов и благословение священника, которому они признались в том, что не осмелились повторить миру.


Эти мифы и баллады, типичные для грубых суеверий, вызвали у меня сильное отвращение. Их настойчивость и их применение к столь длинной линии моих предков были особенно раздражающими; в то время как обвинения в чудовищных привычках оказались неприятно напоминающими один известный скандал моих непосредственных предков — случай с моим двоюродным братом, молодым Рэндольфом Делапором из Карфакса, который отправился к неграм и стал священником вуду после возвращения с Мексиканской войны.


Меня гораздо меньше беспокоили более туманные рассказы о воплях и завываниях в бесплодной, продуваемой всеми ветрами долине под известняковым утесом; о кладбищенском зловонии после весенних дождей; о барахтающемся, визжащем белом существе, на которое однажды ночью наступила лошадь сэра Джона Клэйва в пустынном поле; и о слуге, который сошел с ума от того, что он увидел в приорате при полном свете дня. Эти вещи были избитыми призрачными знаниями, а я в то время был ярко выраженным скептиком. Рассказы об исчезнувших крестьянах было меньше поводов для пренебрежения, хотя они и не особенно значимы ввиду средневековых обычаев. Излишнее любопытство означало смерть, и не одна отрубленная голова была публично выставлена на бастионах — ныне стертых — вокруг Эксхемского монастыря.


Несколько рассказов были чрезвычайно живописны и заставили меня пожалеть, что в юности я не изучал больше сравнительной мифологии. Например, существовало поверье, что легион дьяволов с крыльями летучей мыши каждую ночь устраивал шабаш ведьм в приорате — легион, пропитание которого могло бы объяснить непропорциональное изобилие грубых овощей, собранных в обширных садах. И, что ярче всего, это была драматическая эпопея о крысах — бегущей армии отвратительных паразитов, которая вырвалась из замка через три месяца после трагедии, обрекшей его на дезертирство, — тощей, грязной, прожорливой армии, которая сметала все перед собой и пожирала домашнюю птицу, кошек, собак, свиней, овец и даже двух несчастных человеческих существ, прежде чем ее ярость иссякла. Вокруг этой незабываемой армии грызунов вращается целый отдельный цикл мифов, ибо она рассеялась по деревенским домам и принесла с собой проклятия и ужасы.


Таковы были знания, которые обрушились на меня, когда я со старческим упрямством продвигался к завершению работы по восстановлению дома моих предков. Ни на мгновение не следует воображать, что эти рассказы сформировали мое основное психологическое окружение. С другой стороны, меня постоянно хвалил и поощрял капитан. Норрис и антиквары, которые окружали меня и помогали мне. Когда работа была выполнена, более чем через два года после ее начала, я рассматривал большие комнаты, обшитые деревянными панелями стены, сводчатые потолки, окна со средниками и широкие лестницы с гордостью, которая полностью компенсировала огромные расходы на реставрация. Каждый атрибут средневековья был искусно воспроизведен, и новые детали идеально сочетались с оригинальными стенами и фундаментом. Престол моих отцов был завершен, и я с нетерпением ждал возможности, наконец, вернуть местную славу линии, которая закончилась на мне. Я бы поселился здесь постоянно и доказал, что Поэт (поскольку я снова принял оригинальное написание имени) не обязательно должен быть исчадием ада. Мой комфорт, возможно, был усилен тем фактом, что, хотя Экшем Прайори был обставлен в средневековом стиле, его интерьер был на самом деле совершенно новым и свободным от старых паразитов и старых призраков.


Как я уже говорил, я переехал 16 июля 1923 года. Мое домашнее хозяйство состояло из семи слуг и девяти кошек, последние виды которых я особенно люблю. Моему старшему коту, “Человеку-ниггеру”, было семь лет, и он приехал со мной из моего дома в Болтоне, штат Массачусетс; других я приобрел, живя с капитаном. Семья Норриса во время восстановления монастыря. В течение пяти дней наша рутина протекала с предельным спокойствием, мое время было потрачено в основном на систематизацию старых семейных данных. Теперь я получил несколько весьма обстоятельных отчетов о последней трагедии и бегстве Уолтера де ла Пера, которые, как я предполагал, являются вероятным содержанием наследственной бумаги, утерянной при пожаре в Карфаксе. Оказалось, что моего предка с большим основанием обвинили в том, что он убил всех остальных членов своей семьи, за исключением четырех сообщников-слуг, во время их сна, примерно через две недели после шокирующего открытия, которое полностью изменило его поведение, но о котором он, кроме как косвенно, никому не рассказал, за исключением, возможно, слуг, которые помогали ему, а затем скрылись за пределами досягаемости.


Это преднамеренное убийство, в котором участвовали отец, три брата и две сестры, было в значительной степени одобрено жителями деревни, и закон относился к нему настолько снисходительно, что его исполнитель с честью, невредимым и неприкрытым добрался до Вирджинии; общее мнение, передаваемое шепотом, состояло в том, что он очистил землю от извечного проклятия. Какое открытие побудило меня к столь ужасному поступку, я едва ли мог даже предположить. Уолтер де ла Поэр, должно быть, годами знал зловещие истории о своей семье, так что этот материал не мог дать ему нового импульса. Был ли он, в таком случае, свидетелем какого-то ужасающего древнего ритуала или наткнулся на какой-то пугающий и разоблачающий символ в приорате или его окрестностях? В Англии о нем говорили, что он был застенчивым, мягким юношей. В Вирджинии он казался не столько суровым или ожесточенным, сколько измученным и встревоженным. В дневнике другого джентльмена-авантюриста, Фрэнсиса Харли из Беллвью, о нем говорилось как о человеке непревзойденной справедливости, чести и деликатности.


22 июля произошел первый инцидент, который, хотя в то время от него слегка отмахнулись, приобретает сверхъестественное значение в связи с более поздними событиями. Это было настолько просто, что было почти незначительно, и, возможно, не могло быть замечено при данных обстоятельствах; ибо следует напомнить, что, поскольку я находился в здании, практически свежем, за исключением стен, и окруженном хорошо сбалансированным штатом сервиторов, опасения были бы абсурдными, несмотря на местность. Что я потом вспомнил, так это просто следующее — что мой старый черный кот, настроения которого я так хорошо знаю, был, несомненно, бдительным и встревоженным до такой степени, которая совершенно не соответствовала его природному характеру. Он бродил из комнаты в комнату, беспокойный и встревоженный, и постоянно принюхивался к стенам, которые составляли часть старого готического здания. Я понимаю, как банально это звучит — как неизбежная собака в истории о привидениях, которая всегда рычит, прежде чем ее хозяин увидит фигуру, укрытую простыней, — и все же я не могу последовательно подавлять это.


На следующий день слуга пожаловался на беспокойство всех кошек в доме. Он пришел ко мне в мой кабинет, высокую западную комнату на втором этаже, с изогнутыми сводами, панелями из черного дуба и тройным готическим окном, выходящим на известняковый утес и пустынную долину; и даже когда он говорил, я видел приземистую фигуру негра, ползущего вдоль западной стены и царапающего новые панели, которые покрывали древний камень. Я сказал мужчине, что, должно быть, от старой каменной кладки исходит какой-то необычный запах или эманация, неощутимая для человеческих чувств, но влияющая на чувствительные органы кошек даже сквозь новую отделку из дерева. Я искренне верил в это, и когда парень предположил о присутствии мышей, я упомянул, что там не было крыс в течение трехсот лет, и что даже полевых мышей в окружающей местности вряд ли можно было найти за этими высокими стенами, где они, как известно, никогда не забредали. В тот день я зашел к капитану. Норрис, и он заверил меня, что было бы совершенно невероятно, чтобы полевые мыши наводнили монастырь таким внезапным и беспрецедентным образом.


В ту ночь, обойдясь, как обычно, без камердинера, я удалился в комнату в западной башне, которую я выбрал в качестве своей собственной, куда можно было попасть из кабинета по каменной лестнице и короткой галерее — первая частично старинная, вторая полностью отреставрированная. Эта комната была круглой, очень высокой и без деревянных панелей, увешанная коврами, которые я сам выбрал в Лондоне. Увидев, что этот негр был со мной, я закрыл тяжелую готическую дверь и удалился при свете электрических лампочек, которые так искусно заменяли свечи, наконец выключив свет и опустившись на резную кровать с балдахином на четырех столбиках, с почтенным котом на его обычном месте у моих ног. Я не задергивал шторы, но пристально смотрел в узкое северное окно, к которому был обращен. В небе появилось подозрение на полярное сияние, и изящные узоры окна были приятно очерчены.


В какой-то момент я, должно быть, тихо заснул, потому что я помню отчетливое ощущение выхода из странных снов, когда кот резко встрепенулся из своего спокойного положения. Я видел его в слабом сиянии полярного сияния, голова наклонена вперед, передние лапы на моих лодыжках, а задние вытянуты позади. Он напряженно смотрел на точку на стене несколько к западу от окна, точку, которая, на мой взгляд, ничем не выделялась, но на которую теперь было направлено все мое внимание. И пока я наблюдал, я знал, что этот ниггер не был напрасно взволнован. Действительно ли аррас переместился, я не могу сказать. Я думаю, что это повлияло, очень незначительно. Но в чем я могу поклясться, так это в том, что за этим я слышал тихое, отчетливое шуршание, как будто крыс или мышей. Через мгновение кот всем телом прыгнул на закрывающий гобелен, своим весом придавив поврежденную часть к полу и обнажив влажную древнюю каменную стену, кое-где залатанную реставраторами и лишенную каких-либо следов пребывания грызунов. Человек-негр бегал взад и вперед по полу у этой части стены, цепляясь когтями за упавшие ковры и, по-видимому, время от времени пытаясь просунуть лапу между стеной и дубовым полом. Он ничего не нашел и через некоторое время устало вернулся на свое место у моих ног. Я не двигался, но я больше не спал той ночью.


Утром я расспросил всех слуг и обнаружил, что никто из них не заметил ничего необычного, за исключением того, что кухарка помнила действия кошки, которая отдыхала у нее на подоконнике. Этот кот завыл в какой-то неизвестный час ночи, разбудив кухарку как раз вовремя, чтобы она увидела, как он целенаправленно выбегает через открытую дверь вниз по лестнице. Я задремал до полудня, а после полудня снова зашел к капитану. Норрис, который чрезвычайно заинтересовался тем, что я ему рассказал. Странные происшествия — такие незначительные, но такие любопытные — взывали к его чувству живописности и вызвали у него ряд воспоминаний о местных легендах о привидениях. Мы были искренне озадачены присутствием крыс, и Норрис одолжил мне несколько ловушек и Пэрис грин, которые я велел слугам расставить в стратегически важных местах, когда я вернусь.


Я рано лег спать, мне очень хотелось спать, но меня преследовали сны самого ужасного рода. Мне казалось, что я смотрю вниз с огромной высоты на сумеречный грот, по колено в грязи, где белобородый демон-свинопас своим посохом гонял стадо грибовидных, вялых животных, чей вид наполнил меня невыразимым отвращением. Затем, когда свинопас остановился и кивнул над своей задачей, могучий рой крыс дождем обрушился на вонючую бездну и стал добычей как зверей, так и человека.


От этого потрясающего видения меня внезапно разбудили движения Негра, который, как обычно, спал у меня в ногах. На этот раз мне не пришлось задаваться вопросом об источнике его рычания и шипения и о страхе, который заставил его вонзить когти в мою лодыжку, не осознавая их эффекта; ибо со всех сторон комнаты стены были наполнены тошнотворными звуками — отвратительным ползанием прожорливых гигантских крыс. Теперь не было полярного сияния, чтобы показать состояние арраса — упавшая секция которого была заменена, — но я не был слишком напуган, чтобы включить свет.


Когда лампочки вспыхнули ярким светом, я увидел отвратительную дрожь по всему гобелену, заставляющую несколько необычные рисунки исполнять своеобразный танец смерти. Это движение исчезло почти сразу, а вместе с ним и звук. Вскочив с кровати, я потыкал в подрамник длинной ручкой грелки, которая стояла рядом, и приподнял одну секцию, чтобы посмотреть, что лежит под ней. Не было ничего, кроме залатанной каменной стены, и даже кот утратил свое напряженное осознание ненормального присутствия. Когда я исследовал круглую ловушку, которая была установлена в комнате, я обнаружил, что все отверстия защелкнулись, хотя от того, что было поймано и сбежало, не осталось и следа.


О дальнейшем сне не могло быть и речи, поэтому, зажег свечу, я открыл дверь и вышел в галерею к лестнице в свой кабинет, Негр следовал за мной по пятам. Однако, прежде чем мы достигли каменных ступеней, кот метнулся вперед меня и исчез в древнем пролете. Когда я сам спускался по лестнице, я внезапно осознал звуки в большой комнате внизу; звуки природы, которые невозможно было перепутать. Стены, обшитые дубовыми панелями, кишели крысами, они сновали туда-сюда, в то время как Человек-негр носился повсюду с яростью сбитого с толку охотника. Достигнув дна, я включил свет, который на этот раз не заставил шум стихнуть. Крысы продолжали свой бунт, мечась с такой силой и отчетливостью, что я наконец смог придать их движениям определенное направление. Эти существа, в количестве, по-видимому, неисчерпаемом, были вовлечены в одно грандиозное переселение с непостижимых высот на какую-то глубину, мыслимо или непостижимо находящуюся ниже.


Теперь я услышал шаги в коридоре, и в следующий момент двое слуг распахнули массивную дверь. Они обыскивали дом в поисках какого-то неизвестного источника беспокойства, который поверг всех кошек в рычащую панику и заставил их стремительно спуститься на несколько лестничных пролетов и с воем сесть на корточки перед закрытой дверью в подвал. Я спросил их, слышали ли они крыс, но они ответили отрицательно. И когда я повернулся, чтобы привлечь их внимание к звукам на панелях, я понял, что шум прекратился. С двумя мужчинами я спустился к двери в подвал, но обнаружил, что кошки уже разбежались. Позже я решил исследовать склеп внизу, но пока я просто обошел ловушки. Все были освобождены, но у всех не было арендаторов. Убедившись, что никто, кроме меня и кошек, не слышал крыс, я просидел в своем кабинете до утра, глубоко задумавшись и вспоминая каждый обрывок легенды, который мне удалось раскопать о здании, в котором я жил.


Я немного поспал до полудня, откинувшись на спинку единственного удобного библиотечного кресла, которое не смог изгнать мой средневековый план меблировки. Позже я позвонил капитану. Норрис, который приходил и помогал мне исследовать подвал. Абсолютно ничего предосудительного найдено не было, хотя мы не могли подавить трепет от осознания того, что это хранилище было построено руками римлян. Каждая низкая арка и массивная колонна были римскими — не в испорченном романском стиле неуклюжих саксов, но в строгом и гармоничном классицизме эпохи Цезарей; действительно, стены изобиловали надписями, знакомыми антикварам, которые неоднократно исследовали это место, — такими, как “P.GETAE. РЕКВИЗИТ . . . ТЕМП . . . ДОНА. . .” и “Л. PRAEC . . . VS . . . PONTIFI . . . ATYS . . .”


Упоминание об Атисе заставило меня вздрогнуть, поскольку я читал Катулла и кое-что знал об отвратительных обрядах восточного бога, поклонение которому так сильно смешивалось с поклонением Кибеле. Норрис и я при свете фонарей пытались интерпретировать странные и почти стертые рисунки на некоторых каменных блоках неправильной прямоугольной формы, которые обычно считаются алтарями, но ничего не смогли с ними поделать. Мы вспомнили, что один рисунок, своего рода лучистое солнце, по мнению студентов, подразумевал не римское происхождение, предполагая, что эти алтари были просто переняты римскими священниками из какого-то более древнего и, возможно, аборигенного храма на том же месте. На одном из этих блоков были какие-то коричневые пятна, которые заставили меня задуматься. Самый большой, в центре комнаты, имел определенные особенности на верхней поверхности, которые указывали на его связь с огнем — вероятно, всесожжения.


Таково было зрелище в том склепе, перед дверью которого выли кошки и где мы с Норрисом теперь решили провести ночь. Слуги принесли кушетки, которым было сказано не обращать внимания на любые ночные действия кошек, и Человек-Негр был допущен как для помощи, так и для общения. Мы решили сохранить большую дубовую дверь — современную копию с прорезями для вентиляции — плотно закрытой; и, позаботившись об этом, мы удалились с все еще горящими фонарями, чтобы ожидать, что может произойти.


Хранилище находилось очень глубоко в фундаменте монастыря и, несомненно, далеко внизу, на склоне вздымающегося известнякового утеса, возвышающегося над пустынной долиной. В том, что это было целью драчливых и необъяснимых крыс, я не мог сомневаться, хотя почему, я не мог сказать. Пока мы лежали там в ожидании, я обнаружил, что мое бодрствование иногда смешивалось с наполовину оформившимися снами, из которых меня выводили беспокойные движения кошки у моих ног. Эти сны не были полезными, но ужасно походили на тот, который я видел прошлой ночью. Я снова увидел сумеречный грот и свинопаса с его неприличными грибообразными животными, барахтающимися в грязи, и когда я смотрел на эти вещи, они казались ближе и отчетливее — настолько отчетливыми, что я почти мог различить их черты. Затем я заметил дряблые черты лица одного из них — и проснулся с таким криком, что Человек-Негр вскочил, в то время как капитан Дж. Норрис, который не спал, довольно рассмеялся. Норрис, возможно, смеялся бы больше — или, возможно, меньше, — если бы знал, что именно заставило меня закричать. Но я не помнил себя до более позднего времени. Абсолютный ужас часто милосердным образом парализует память.


Норрис разбудил меня, когда начались явления. Из того же ужасного сна меня вывело его нежное встряхивание и призыв прислушаться к кошкам. Действительно, было что послушать, ибо за закрытой дверью на верхней площадке каменных ступеней был настоящий кошмар кошачьих воплей и царапанья, в то время как Человек-негр, не обращая внимания на своих сородичей снаружи, возбужденно бегал вокруг голых каменных стен, в которых я слышал тот же вавилонский бег крыс, который беспокоил меня прошлой ночью.


Острый ужас теперь поднялся во мне, потому что здесь были аномалии, которые ничто нормальное не могло объяснить. Эти крысы, если не порождения безумия, которое я разделял только с кошками, должно быть, роют норы и скользят в римских стенах, которые я считал твердыми известняковыми блоками ... если, возможно, воздействие воды на протяжении более чем семнадцати столетий не проело извилистых туннелей, которые тела грызунов проделали чистыми и просторными . . . . Но даже в этом случае призрачный ужас был не меньшим; ибо, если это были живые паразиты, почему Норрис не слышал их отвратительного шума? Почему он убеждал меня посмотреть "Человека-негра" и послушать кошек снаружи, и почему он дико и смутно догадывался о том, что могло их возбудить?


К тому времени, когда я сумел рассказать ему, настолько рационально, насколько мог, о том, что, как мне казалось, я слышал, мои уши донесли до меня последнее угасающее впечатление суеты; которая отступала все ниже, глубоко под этим самым глубоким из подвалов, пока не стало казаться, что весь утес внизу кишит рыщущими крысами. Норрис был не так скептичен, как я ожидал, но вместо этого казался глубоко тронутым. Он жестом показал мне, чтобы я заметил, что кошки у двери прекратили свой крик, как будто считая крыс пропавшими; в то время как у Человека-Негра с новой силой вспыхнуло беспокойство, и он отчаянно царапал когтями основание большого каменного алтаря в центре комнаты, который был ближе к кушетке Норриса, чем моя.


В тот момент мой страх перед неизвестным был очень велик. Произошло нечто поразительное, и я увидел, что капитан. Норрис, более молодой, полный и, по-видимому, более материалистичный от природы человек, был затронут не меньше меня — возможно, из-за своего пожизненного и близкого знакомства с местной легендой. В данный момент мы ничего не могли сделать, кроме как наблюдать за старым черным котом, который с убывающим рвением царапал лапой основание алтаря, время от времени поднимая глаза и мяукая мне в той убедительной манере, которую он использовал, когда хотел, чтобы я оказал ему какую-нибудь услугу.


Теперь Норрис поднес фонарь поближе к алтарю и осмотрел место, где Черномазый копался; молча опустившись на колени и соскребая лишайники столетий, которые соединяли массивный доримский блок с мозаичным полом. Он ничего не нашел и уже собирался отказаться от своих усилий, когда я заметил тривиальное обстоятельство, которое заставило меня содрогнуться, хотя оно не подразумевало ничего большего, чем я уже вообразил. Я рассказал ему об этом, и мы оба смотрели на его почти незаметное проявление с пристальностью зачарованного открытия и признания. Дело было только в том, что пламя фонаря, установленного рядом с алтарем, слегка, но определенно мерцало от притока воздуха, которого оно раньше не получало, и который, несомненно, шел из щели между полом и алтарем, где Норрис соскребал лишайники.


Мы провели остаток ночи в ярко освещенном кабинете, нервно обсуждая, что нам делать дальше. Открытие того, что под этой проклятой кучей находится некий склеп глубже, чем самая глубокая из известных римских каменных кладок, — некий склеп, о котором не подозревали любопытные антиквары трех столетий, — было бы достаточным, чтобы взволновать нас без какого-либо зловещего подтекста. Как бы то ни было, очарование стало двояким; и мы остановились в сомнении, то ли прекратить наши поиски и навсегда покинуть монастырь из суеверной осторожности, то ли удовлетворить наше жажда приключений и отвага перед любыми ужасами, которые могут поджидать нас в неизведанных глубинах. К утру мы пришли к компромиссу и решили отправиться в Лондон, чтобы собрать группу археологов и ученых, способных справиться с этой тайной. Следует упомянуть, что перед тем, как покинуть подвал, мы тщетно пытались передвинуть центральный алтарь, в котором теперь узнали ворота в новую яму безымянного страха. Какая тайна открыла бы врата, более мудрым людям, чем мы, пришлось бы искать.


В течение многих дней в Лондоне капитан Дж. Норрис и я представили наши факты, догадки и легендарные анекдоты пяти выдающимся авторитетам, всем людям, которым можно было доверять в отношении любых семейных разоблачений, которые могли бы стать результатом будущих исследований. Мы обнаружили, что большинство из них мало склонны к насмешкам, но вместо этого крайне заинтересованы и искренне сочувствуют. Вряд ли нужно перечислять их всех, но я могу сказать, что среди них был сэр Уильям Бринтон, чьи раскопки в Троаде в свое время взволновали большую часть мира. Когда мы все садились в поезд на Анчестер, я чувствовал, что балансирую на грани ужасных откровений, ощущение, символизируемое атмосферой траура среди многих американцев в связи с неожиданной смертью президента на другом конце света.


Вечером 7 августа мы добрались до монастыря Эксэм, где слуги заверили меня, что ничего необычного не произошло. Кошки, даже старый негр, вели себя совершенно спокойно; и ни одна ловушка в доме не захлопнулась. Мы должны были начать осмотр на следующий день, в ожидании чего я выделил хорошо оборудованные комнаты для всех моих гостей. Я сам уединялся в своей собственной башне, с Негром у моих ног. Сон пришел быстро, но меня преследовали отвратительные сны. Было видение римского пира, подобного Трималхионскому, с ужасом на накрытом блюде. Затем последовала эта проклятая, повторяющаяся вещь о свинопасе и его грязном стаде в сумеречном гроте. И все же, когда я проснулся, было совсем светло, и в доме внизу слышались обычные звуки. Крысы, живые или призрачные, не беспокоили меня; и Человек-негр спокойно спал. Спустившись вниз, я обнаружил, что такое же спокойствие царило и в других местах; состояние, которое один из собравшихся ученых — парень по имени Торнтон, преданный психическому — довольно нелепо объяснил тем фактом, что мне сейчас показали то, что определенные силы хотели мне показать.


Теперь все было готово, и в 11 часов утра вся наша группа из семи человек, неся мощные электрические прожекторы и землеройные инструменты, спустилась в подвал и заперла за собой дверь на засов. Человек-негр был с нами, поскольку исследователи не нашли повода презирать его возбудимость и действительно были озабочены тем, чтобы он присутствовал при неясных проявлениях грызунов. Мы лишь мельком обратили внимание на римские надписи и неизвестные рисунки алтаря, поскольку трое ученых уже видели их, и все знали их характеристики. Особое внимание было уделено важному центральному алтарю, и в течение часа сэр Уильям Бринтон заставил его откинуться назад, уравновешенный каким-то неизвестным видом противовеса.


Теперь открылся такой ужас, который захлестнул бы нас, если бы мы не были готовы. Через почти квадратное отверстие в выложенном плиткой полу, на каменных ступенях, настолько сильно истертых, что они представляли собой чуть больше наклонной плоскости в центре, виднелось жуткое скопление человеческих или получеловеческих костей. Те, которые сохранили свое словосочетание скелеты, демонстрировали состояние панического страха, и на всех были следы грызунов. Черепа обозначали не что иное, как крайний идиотизм, кретинизм или примитивную полуобезьяну. Над адски замусоренными ступенями изгибался нисходящий проход, по-видимому, высеченный в твердой скале и пропускающий поток воздуха. Этот поток был не внезапным и вредным порывом, как из закрытого хранилища, а прохладным бризом с примесью свежести. Мы не стали долго останавливаться, а, дрожа, начали расчищать проход вниз по ступенькам. Именно тогда сэр Уильям, осматривая тесаные стены, сделал странное замечание, что проход, судя по направлению штрихов, должно быть, был высечен снизу.


Сейчас я должен быть очень обдуманным и выбирать слова.


Спустившись на несколько ступенек среди обглоданных костей, мы увидели, что впереди был свет; не какое-то мистическое свечение, но отфильтрованный дневной свет, который мог исходить только из неизвестных трещин в скале, возвышающейся над пустынной долиной. То, что такие трещины ускользнули от внимания извне, вряд ли было чем-то примечательным, поскольку долина не только совершенно необитаема, но и утес такой высокий и извилистый, что только аэронавт мог детально изучить его поверхность. Еще несколько шагов, и у нас буквально перехватило дыхание от того, что мы увидели; так буквально, что Торнтон, исследователь экстрасенсов, фактически потерял сознание на руках ошеломленного человека, который стоял позади него. Норрис, с его пухлым лицом, совершенно белым и дряблым, просто нечленораздельно вскрикнул; в то время как я думаю, что то, что я сделал, это ахнул или зашипел и прикрыл глаза. Мужчина позади меня — единственный из группы старше меня - прохрипел избитое “Боже мой!” самым надтреснутым голосом, который я когда-либо слышал. Из семи образованных людей только сэр Уильям Бринтон сохранил самообладание; это в большей степени его заслуга, потому что он возглавлял группу и, должно быть, первым увидел это зрелище.


Это был сумеречный грот огромной высоты, простиравшийся дальше, чем мог видеть любой глаз; подземный мир безграничной тайны и ужасного предположения. Там были здания и другие архитектурные остатки — одним испуганным взглядом я увидел причудливый узор курганов, дикий круг монолитов, римские руины с низким куполом, раскидистые саксонские постройки и раннеанглийское деревянное здание — но все это казалось ничтожным по сравнению с омерзительным зрелищем, представляемым общей поверхностью земли. На несколько ярдов вокруг ступеней простиралось безумное нагромождение человеческих костей, или костей, по крайней мере, таких же человеческих, как те, что на ступеньках. Подобно пенистому морю, они простирались, некоторые разваливались на части, но другие полностью или частично сочленялись как скелеты; эти последние неизменно находились в позах демонического безумия, либо отбиваясь от какой-то угрозы, либо хватаясь за другие формы с каннибальскими намерениями.


Когда доктор Траск, антрополог, опустился до классификации черепов, он обнаружил разложившуюся смесь, которая совершенно сбила его с толку. По шкале эволюции они были в основном ниже пилтдаунского человека, но в каждом случае определенно людьми. Многие были высшего сорта, и очень немногие были черепами в высшей степени и чувствительно развитых типов. Все кости были обглоданы, в основном крысами, но немного и другими получеловеческими водилами. К ним было примешано множество крошечных костей крыс — павших членов смертоносной армии, завершившей древнюю эпопею.


Я удивляюсь, что хоть один человек среди нас выжил и сохранил рассудок в тот ужасный день открытия. Ни Хоффман, ни Гюисманс не смогли бы представить сцену более дико невероятную, более безумно отталкивающую или более готически гротескную, чем сумеречный грот, через который мы семеро брели, пошатываясь; каждый натыкался на откровение за откровением и пытался на время отвлечься от мыслей о событиях, которые, должно быть, происходили там триста лет, или тысячу, или две тысячи, или десять тысяч лет назад. Это было преддверие ада, и бедный Торнтон снова упал в обморок, когда Траск сказал ему, что некоторые из скелетов, должно быть, спустились как четвероногие в течение последних двадцати или более поколений.


Ужас нагромождался на ужас, когда мы начали интерпретировать архитектурные остатки. Четвероногие существа — с их случайными рекрутами из класса двуногих — содержались в каменных загонах, из которых они, должно быть, вырвались в своем последнем бреду голода или крысиного страха. Их были огромные стада, очевидно, откармливаемые грубыми овощами, остатки которых можно было найти в виде ядовитого силоса на дне огромных каменных бункеров, более древних, чем Рим. Теперь я знал, почему у моих предков было такое изобилие садов — если бы, боже мой, я мог забыть! О назначении стад мне не нужно было спрашивать.


Сэр Уильям, стоя со своим прожектором среди римских руин, перевел вслух самый шокирующий ритуал, который я когда-либо знал; и рассказал о диете допотопного культа, который обнаружили жрецы Кибелы и смешали со своим собственным. Норрис, привыкший к окопам, не мог ходить прямо, когда выходил из английского здания. Это была мясная лавка и кухня — он ожидал этого, — но это было слишком - видеть знакомые английские принадлежности в таком месте и читать там знакомые английские граффити, некоторые из которых появились совсем недавно, в 1610 году. Я не мог войти в это здание — в то здание, деятельность демонов которого была остановлена только кинжалом моего предка Уолтера де ла Поэра.


То, во что я отважился войти, было низкое саксонское здание, дубовая дверь которого упала, и там я обнаружил ужасный ряд из десяти каменных камер с ржавыми прутьями. У троих были жильцы, все скелеты высокого качества, а на костлявом указательном пальце одного я нашел кольцо-печатку с моим собственным гербом. Сэр Уильям нашел склеп с гораздо более старыми камерами под римской часовней, но эти камеры были пусты. Под ними был низкий склеп с ящиками с формально расположенными костями, на некоторых из них были вырезаны ужасные параллельные надписи на латыни, греческом и языке фригии. Тем временем доктор Траск вскрыл один из доисторических курганов и извлек на свет черепа, которые были немного больше человеческими, чем у гориллы, и на которых была неописуемая идеографическая резьба. Сквозь весь этот ужас мой кот невозмутимо шествовал рядом. Однажды я увидел его, чудовищно восседающего на вершине горы костей, и задумался о тайнах, которые могли скрываться за его желтыми глазами.


Постигнув в некоторой степени ужасные откровения этой сумеречной области — области, столь отвратительно предвещаемой моим повторяющимся сном, — мы обратились к той, казалось бы, безграничной глубине полуночной пещеры, куда не мог проникнуть ни один луч света со скалы. Мы никогда не узнаем, какие незрячие стигийские миры зияют за тем небольшим расстоянием, которое мы прошли, ибо было решено, что подобные тайны не приносят пользы человечеству. Но поблизости было много всего, что могло поглотить нас, ибо мы не успели уйти далеко, как прожекторы высветили ту проклятую бесконечность ям, в которых пировали крысы, и внезапная нехватка пополнения которых заставила армию прожорливых грызунов сначала напасть на живые стада голодающих существ, а затем вырваться из монастыря в той исторической оргии опустошения, которую крестьяне никогда не забудут.


Боже! эти черные от падали ямы с распиленными костями и вскрытыми черепами! Эти кошмарные пропасти, забитые костями питекантропоидов, кельтов, римлян и англичан бесчисленных неосвященных веков! Некоторые из них были полными, и никто не может сказать, насколько глубокими они были когда-то. Другие были все еще бездонны для наших прожекторов и населены безымянными фантазиями. Что, подумал я, о несчастных крысах, которые натыкались на такие ловушки среди мрака своих поисков в этом ужасном Тартаре?


Однажды моя нога поскользнулась возле ужасно зияющего края, и у меня был момент экстатического страха. Должно быть, я долго размышлял, потому что не мог видеть никого из группы, кроме пухлого капитана. Норрис. Затем из того чернильного, безграничного, далекого далека донесся звук, который, как мне казалось, я знал; и я увидел, как мой старый черный кот пронесся мимо меня, как крылатый египетский бог, прямо в безграничную пропасть неизвестности. Но я не сильно отставал, потому что еще через секунду сомнений не осталось. Это была жуткая суета тех крыс, рожденных дьяволом, вечно ищущих новые ужасы, и решивших привести меня даже к тем ухмыляющимся пещерам в центре земли, где Ньярлатхотеп, безумный безликий бог, слепо воет под дудку двух аморфных идиотов-флейтистов.


Мой прожектор погас, но я все равно бежал. Я слышал голоса, и вопли, и эхо, но превыше всего мягко поднималась та нечестивая, коварная суета; мягко поднимаясь, поднимаясь, как окоченевший раздутый труп мягко поднимается над маслянистой рекой, которая течет под бесконечными ониксовыми мостами к черному, гнилостному морю. Что—то врезалось в меня - что-то мягкое и пухлое. Должно быть, это были крысы; вязкая, студенистая, ненасытная армия, которая пирует мертвыми и живыми . . . . Почему крысы не должны есть поэта, как Поэт ест запрещенные вещи? . , , Война съела моего мальчика, черт бы их всех побрал. , , и янки сожрали Карфакса пламенем и сожгли дедушку Делапора и тайну ... Нет, нет, говорю вам, я не тот демонический свинопас из сумеречного грота! Это было не жирное лицо Эдварда Норриса на той дряблой, грибовидной штуке! Кто сказал, что я поэт? Он жил, но мой мальчик умер! . . . Должен ли Норрис владеть землями де ля Поэр? . . . Это вуду, говорю тебе. . . эта пятнистая змея. . . Будь ты проклят, Торнтон, я научу тебя падать в обморок от того, что делает моя семья! . . . Кровь, ты, вонючка, я научу тебя, как извергать ... вольде ты свинкнул меня, тильке висс? . . . Великая мать! Великая мать! . . . Атис . . . Диа ад агайд ад аоданн . . . агус бас дунах орт! Дхолас Донаса мертв, агус леат-са! . . . Унгл . . . унгл . . . рррлх . . . чччч . . .


Они говорят, что это то, что я сказал, когда они нашли меня в темноте через три часа; нашли меня, скорчившегося в темноте над пухлым, наполовину съеденным телом капитана. Норрис, с моим собственным котом, прыгающим и рвущим мне горло. Теперь они взорвали Эксхэм Прайори, забрали у меня моего негра-Мужчину и заперли меня в этой зарешеченной комнате в Хэнвелле со страшными перешептываниями о моей наследственности и опыте. Торнтон в соседней комнате, но они не дают мне с ним поговорить. Они также пытаются скрыть большинство фактов, касающихся монастыря. Когда я говорю о бедном Норрисе, они обвиняют меня в отвратительном поступке, но они должны знать, что я этого не делал. Они должны знать, что это были крысы; скользкие, снующие крысы, чей беготня никогда не даст мне уснуть; крысы-демоны, которые мчатся за обивкой в этой комнате и манят меня к большим ужасам, чем я когда-либо знал; крысы, которых они никогда не смогут услышать; крысы, крысы в стенах.


Вернуться к оглавлению


Безымянный


(1923)


Поздним вечером осеннего дня мы сидели на полуразрушенной могиле семнадцатого века на старом кладбище в Аркхеме и размышляли о безымянном. Глядя на гигантскую иву в центре кладбища, ствол которой почти поглотил древнюю плиту с неразборчивыми надписями, я сделал фантастическое замечание о призрачном и неописуемом питании, которое, должно быть, высасывают колоссальные корни из этой седой земли-склепа; когда мой друг пожурил меня за подобную чепуху и сказал, что, поскольку никаких погребений здесь не происходило более года, столетие, ничто не могло существовать, чтобы питать дерево иным способом, кроме обычного. Кроме того, добавил он, мои постоянные разговоры о “безымянных“ и ”невыразимых" вещах были очень ребяческим приемом, вполне соответствующим моему низкому положению как автора. Я слишком любил заканчивать свои рассказы видами или звуками, которые парализовывали способности моих героев и оставляли их без мужества, слов или ассоциаций, чтобы рассказать о том, что они пережили. Мы познаем вещи, сказал он, только с помощью наших пяти чувств или нашей религиозной интуиции; поэтому совершенно невозможно ссылаться на какой-либо объект или зрелище, которые не могут быть ясно изображены с помощью твердых определений факта или правильных доктрин теологии — предпочтительно доктрин конгрегационалистов, с какими бы изменениями традиция и сэр Артур Конан Дойл ни предлагали.


С этим другом, Джоэлом Мэнтоном, я часто вяло спорил. Он был директором Восточной средней школы, родился и вырос в Бостоне и разделял самодовольную глухоту Новой Англии к тонким обертонам жизни. Это была его точка зрения, что только наши нормальные, объективные переживания обладают каким-либо эстетическим значением, и что дело художника не столько в том, чтобы вызывать сильные эмоции действием, экстазом и изумлением, сколько в том, чтобы поддерживать спокойный интерес и оценку с помощью точных, подробных описаний повседневных событий. Особенно возражал ли он к моей озабоченности мистическим и необъяснимым; ибо, хотя он верит в сверхъестественное гораздо полнее, чем я, он не признал бы, что это достаточно банально для литературной обработки. То, что разум может находить величайшее удовольствие в побегах с ежедневной беговой дорожки и в оригинальных и драматических комбинациях образов, обычно вбрасываемых привычкой и усталостью в избитые шаблоны реального существования, было чем-то практически невероятным для его ясного, практичного и логичного интеллекта. Для него все вещи и чувства имели фиксированные размеры, свойства, причины и следствия; и хотя он смутно знал, что разум иногда содержит видения и ощущения гораздо менее геометрической, поддающейся классификации и практической реализации природы, он считал себя вправе проводить произвольную черту и исключать из судебного разбирательства все, что не может быть пережито и понято средним гражданином. Кроме того, он был почти уверен, что на самом деле ничего не может быть “безымянным”. Для него это звучало неразумно.


Хотя я хорошо осознавал тщетность образных и метафизических аргументов против самодовольства ортодоксального жителя солнца, что-то в сцене этой дневной беседы подтолкнуло меня к большему, чем обычно, соперничеству. Крошащиеся шиферные плиты, патриархальные деревья и столетние крыши старого города, населенного ведьмами, которые простирались вокруг, все это объединилось, чтобы пробудить мой дух в защиту моей работы; и вскоре я уже наносил удары по собственной стране врага. На самом деле было нетрудно начать контратаку, ибо Я знал, что Джоэл Мэнтон на самом деле наполовину придерживался многих старушечьих суеверий, которые искушенные люди давно переросли; веры в появление умирающих в отдаленных местах и в впечатления, оставленные старыми лицами в окнах, через которые они смотрели всю свою жизнь. Отдавая должное этим нашептываниям сельских бабушек, я теперь настаивал, доказывал веру в существование спектральных веществ на земле отдельно от их материальных аналогов и после них. Это доказывало способность верить в явления, выходящие за рамки всех обычных представлений; ибо если мертвый человек может передавать его видимый или осязаемый образ на другом конце света или на протяжении веков, как может быть абсурдным предполагать, что заброшенные дома полны странных разумных существ или что старые кладбища кишат ужасным, нетелесным разумом поколений? И поскольку дух, чтобы вызывать все приписываемые ему проявления, не может быть ограничен никакими законами материи, почему экстравагантно представлять психически ожившие мертвые вещи в формах — или отсутствии форм, — которые должны быть для человеческих зрителей совершенно и ужасающе “безымянными”? “Здравый смысл” в размышлениях на эти темы, с некоторой теплотой заверил я своего друга, - это просто глупое отсутствие воображения и гибкости ума.


Приближались сумерки, но ни у кого из нас не было желания прекращать разговор. Мэнтон, казалось, не был впечатлен моими доводами и стремился опровергнуть их, будучи уверен в своих собственных мнениях, которые, несомненно, привели его к успеху как учителя; в то время как я был слишком уверен в своих позициях, чтобы бояться поражения. Опускались сумерки, и в некоторых отдаленных окнах слабо мерцал свет, но мы не двигались. Наше сиденье на могиле было очень удобным, и я знал, что мой прозаичный друг не стал бы возражать против похожей на пещеру трещины в древней, вырванной с корнем кирпичной кладке прямо за нами или против полной черноты пятна, вызванной вмешательством шатающегося, заброшенного дома семнадцатого века между нами и ближайшей освещенной дорогой. Там, в темноте, на той расколотой могиле возле заброшенного дома, мы говорили о “безымянном”, и после того, как мой друг закончил насмехаться, я рассказал ему об ужасных доказательствах, стоящих за историей, над которой он насмехался больше всего.


Мой рассказ назывался “Окно на чердак” и появился в январском номере Whispers за 1922 год.Во многих местах, особенно на Юге и Тихоокеанском побережье, они убрали журналы с прилавков из-за жалоб глупых молокососов; но Новая Англия не испытала восторга и просто пожала плечами в ответ на мою экстравагантность. Утверждалось, что с самого начала это было биологически невозможно; просто еще одно из тех безумных деревенских бормотаний, которые Коттон Мэзер был достаточно легковерен, чтобы вложить в свою хаотичную Magnalia Christi Americana, и настолько плохо удостоверенный, что даже он не рискнул назвать местность, где произошел этот ужас. А что касается того, как я усилил голые наброски старого мистика — это было совершенно невозможно и характерно для взбалмошного и умозрительного писаки! Мэзер действительно рассказывал о рождении существа, но никому, кроме дешевого любителя сенсаций, не пришло бы в голову, что оно вырастет, будет заглядывать по ночам в окна людей и будет спрятано на чердаке дома, во плоти и в духе, пока кто-нибудь не увидит его в окне столетия спустя и не сможет описать, отчего его волосы поседели. Все это было вопиющей дрянью, и мой друг Мэнтон не замедлил настоять на этом факте. Затем я рассказал ему, что я нашел в старом дневнике, который велся между 1706 и 1723 годами, обнаруженном среди семейных бумаг менее чем в миле от того места, где мы сидели; это, а также несомненную реальность шрамов на груди и спине моего предка, описанных в дневнике. Я рассказал ему также о страхах других людей в этом регионе и о том, как они передавались шепотом из поколения в поколение; и о том, что никакое мифическое безумие не пришло к мальчику, который в 1793 году вошел в заброшенный дом, чтобы исследовать определенные следы, предположительно находящиеся там.


Это была сверхъестественная вещь — неудивительно, что чувствительные студенты содрогаются от пуританской эпохи в Массачусетсе. Так мало известно о том, что происходило под поверхностью — так мало, и все же такое ужасное нагноение, когда оно гнилостно всплывает в случайных омерзительных проблесках. Колдовской ужас - это ужасный луч света на то, что кипело в раздавленных мозгах людей, но даже это мелочь. Не было красоты; не было свободы — мы можем видеть это по архитектурным и бытовым остаткам и ядовитым проповедям стесненных богословов. И под этой проржавевшей железной смирительной рубашкой скрывалась невнятная отвратительность, извращенность и дьяволизм. Здесь, поистине, был апофеоз безымянного.


Коттон Мэзер в своей демонической шестой книге, которую никто не должен читать после наступления темноты, не стесняясь в выражениях, обрушил свою анафему. Суровый, как еврейский пророк, и лаконично невозмутимый, каким не мог быть никто с его времен, он рассказал о звере, который произвел на свет то, что было больше, чем зверь, но меньше, чем человек — существо с поврежденным глазом — и о кричащем пьяном негодяе, которого повесили за то, что у него был такой глаз. Об этом он откровенно рассказал, но без намека на то, что было после. Возможно, он не знал, или, возможно, он знал, но не осмеливался сказать. Другие знали, но не осмеливались рассказать — нет публичного намека на то, почему они шептались о замке на двери, ведущей на чердачную лестницу в доме бездетного, сломленного, озлобленного старика, который установил плиту из чистого сланца у заброшенной могилы, хотя можно проследить достаточно уклончивых легенд, чтобы кровь застыла в жилах.


Все это есть в том родовом дневнике, который я нашел; все приглушенные намеки и тайные рассказы о вещах, которые поврежденный глаз видел в окнах ночью или на пустынных лугах возле леса. Что-то настигло моего предка на дороге в темной долине, оставив на его груди следы рогов и обезьяноподобных когтей на спине; и когда они искали отпечатки в затоптанной пыли, они обнаружили смешанные следы раздвоенных копыт и отдаленно антропоидных лап. Однажды почтовый служащий сказал, что видел старика, который гнался и звал ужасное скачущее безымянное существо на Медоу Хилл в за несколько часов до рассвета при слабом лунном свете многие ему поверили. Конечно, был странный разговор однажды ночью в 1710 году, когда бездетного, сломленного старика похоронили в склепе за его собственным домом на виду у плиты из чистого сланца. Они так и не отперли дверь на чердак, но оставили весь дом таким, каким он был, испуганным и покинутым. Когда оттуда доносились звуки, они шептались и дрожали; и надеялись, что замок на той чердачной двери был крепким. Затем они перестали надеяться, когда в доме священника произошел ужас, не оставив ни души живой или невредимой. С годами легенды приобретают призрачный характер — я полагаю, что это существо, если оно было живым существом, должно было умереть. Воспоминание оставалось отвратительным — тем более отвратительным, что оно было таким секретным.


Во время этого повествования мой друг Мэнтон стал очень молчаливым, и я видел, что мои слова произвели на него впечатление. Он не засмеялся, когда я сделал паузу, но спросил вполне серьезно о мальчике, который сошел с ума в 1793 году и который, предположительно, был героем моего рассказа. Я рассказал ему, почему мальчик пошел в тот заброшенный дом, которого избегали, и заметил, что ему должно быть интересно, поскольку он верит, что окна хранят скрытые образы тех, кто сидел за ними. Мальчик пошел посмотреть на окна того ужасного чердака из-за рассказов о том, что за ними видели, и вернулся, безумно крича.


Мэнтон оставался задумчивым, когда я говорил это, но постепенно вернулся к своему аналитическому настрою. Он допустил ради аргументации, что какой-то неестественный монстр действительно существовал, но напомнил мне, что даже самое болезненное извращение природы не обязательно должно быть безымянным или научно неописуемым. Я восхищался его ясностью и настойчивостью и добавил еще несколько откровений, которые я собрал среди пожилых людей. Я разъяснил, что эти более поздние легенды о призраках связаны с чудовищными явлениями, более страшными, чем может быть что-либо органическое; явления гигантских звероподобных форм, иногда видимых, а иногда только осязаемых, которые плавали безлунными ночами и посещали старый дом, склеп за ним и могилу, где рядом с неразборчивой плитой проросло молодое деревце. Независимо от того, забодали или задушили людей до смерти такие видения или нет, как рассказывается в неподтвержденных традициях, они произвели сильное и стойкое впечатление; и все же очень пожилые туземцы испытывали мрачный страх, хотя последние два поколения в значительной степени забыли — возможно, умирали из-за того, что о них не думали. Более того, поскольку речь шла об эстетической теории, если психические эманации человеческих существ являются гротескными искажениями, то какое связное представление могло бы выразить или изобразить столь гротескную и печально известную туманность как призрак пагубного, хаотического извращения, само по себе являющегося нездоровым богохульством против Природы? Созданный мертвым мозгом гибридного кошмара, разве такой туманный ужас не стал бы во всей отвратительной правде изысканно, вопиюще безымянным?


Час, должно быть, уже очень поздний. Мимо меня пролетела на редкость бесшумная летучая мышь, и я полагаю, что она задела и Мэнтона, потому что, хотя я не мог его видеть, я почувствовал, как он поднял руку. Вскоре он заговорил.


“Но тот дом с мансардным окном все еще стоит и заброшен?”


“Да”, - ответил я. “Я видел это”.


“И вы нашли там что—нибудь - на чердаке или где-нибудь еще?”


“Наверху, под карнизом, было несколько костей. Возможно, они были тем, что увидел тот мальчик — если бы он был чувствительным, ему не понадобилось бы ничего в оконном стекле, чтобы вывести его из себя. Если все они произошли от одного и того же объекта, то это, должно быть, было истеричное, бредовое чудовище. Было бы богохульством оставлять такие кости в мире, поэтому я вернулся с мешком и отнес их в могилу за домом. Там было отверстие, куда я мог их выбросить. Не думайте, что я был дураком — вы должны были видеть этот череп. У него были четырехдюймовые рога, но лицо и челюсть были чем-то похожи на ваши и мои ”.


Наконец-то я почувствовал настоящую дрожь, пробежавшую по телу Мэнтона, который подошел совсем близко. Но его любопытство не было сдержано.


“А как насчет оконных стекол?”


“Они все ушли. Одно окно полностью лишилось рамы, а в другом не было и следа стекла в маленьких ромбовидных отверстиях. Они были такими — старые решетчатые окна, которые вышли из употребления до 1700 года. Я не верю, что у них было стекло в течение ста лет или больше — возможно, мальчик разбил их, если он зашел так далеко; легенда не говорит.”


Мэнтон снова задумался.


“Я бы хотел увидеть этот дом, Картер. Где это? Стекло или не стекло, я должен это немного исследовать. И могила, куда вы положили эти кости, и другая могила без надписи — все это, должно быть, немного ужасно ”.


“Ты действительно видел это — пока не стемнело”.


Мой друг был взволнован больше, чем я подозревал, ибо при этом прикосновении к безобидной театральности он невротически отпрянул от меня и фактически вскрикнул с каким-то судорожным вздохом, который высвободил напряжение предыдущего подавления. Это был странный крик, и тем более ужасный, что на него был дан ответ. Поскольку это все еще отдавалось эхом, я услышал скрип в непроглядной тьме и понял, что в том проклятом старом доме рядом с нами открывается решетчатое окно. И поскольку все остальные рамы давно упали, я знал, что это была ужасная рама без стекол того демонического чердачного окна.


Затем с того же ужасного направления налетел ядовитый порыв вонючего, холодного воздуха, за которым последовал пронзительный вопль прямо рядом со мной в этой шокирующей расколотой гробнице человека и монстра. В следующее мгновение я был сбит с моей ужасной скамьи дьявольским ударом какого-то невидимого существа титанических размеров, но неопределенной природы; меня сбили с ног, распластавшись на изъеденной корнями земле этого отвратительного кладбища, в то время как из могилы доносился такой сдавленный рев вздохов и жужжания, что мое воображение населило лишенный лучей мрак мильтоновскими легионами уродливых проклятых. Налетел вихрь иссушающего, ледяного ветра, а затем раздался грохот расшатывающихся кирпичей и штукатурки; но я, к счастью, потерял сознание, прежде чем смог понять, что это значит.


Мэнтон, хотя и меньше меня, более вынослив; потому что мы открыли глаза почти в одно и то же мгновение, несмотря на его более серьезные травмы. Наши кушетки стояли рядом, и через несколько секунд мы поняли, что находимся в больнице Святой Марии. Служители сгруппировались вокруг в напряженном любопытстве, стремясь помочь нашей памяти, рассказав нам, как мы туда попали, и вскоре мы услышали о фермере, который нашел нас в полдень на пустынном поле за Медоу Хилл, в миле от старого захоронения, на месте, где, как считается, стояла древняя скотобойня. У Мэнтона были две злокачественные раны в груди и несколько менее серьезных порезов или выбоин на спине. Я не был так серьезно ранен, но был покрыт рубцами и ушибами самого непонятного характера, включая отпечаток раздвоенного копыта. Было очевидно, что Мэнтон знал больше, чем я, но он ничего не сказал озадаченным и заинтересованным врачам, пока не узнал, каковы были наши травмы. Затем он сказал, что мы стали жертвами злобного быка, хотя это животное было трудно определить и объяснить.


После того, как врачи и медсестры ушли, я прошептал благоговейный вопрос:


“Боже милостивый, Мэнтон, но что это было? Эти шрамы — это было так?”


И я был слишком ошеломлен, чтобы ликовать, когда он прошептал в ответ то, чего я наполовину ожидал—


“Нет, все было совсем не так.Это было повсюду — желатин— слизь - и все же у этого были формы, тысячи форм ужаса, которые невозможно вспомнить. Там были глаза — и порок. Это была яма—водоворот - высшая мерзость. Картер, это был безымянный!”


Вернуться к оглавлению


Фестиваль


(1923)


“Efficiunt Daemones, ut quae non sunt, sic tamen

quasi sint, conspicienda hominibus exhibeant.”


—Лактанций.


Я был далеко от дома, и чары восточного моря были на мне. В сумерках я услышал, как он бьется о камни, и я знал, что он находится прямо за холмом, где вьющиеся ивы корчились на фоне проясняющегося неба и первых вечерних звезд. И поскольку мои отцы призвали меня в старый город за его пределами, я двинулся дальше по мелкому, недавно выпавшему снегу по дороге, которая одиноко поднималась туда, где среди деревьев мерцал Альдебаран; к очень древнему городу, которого я никогда не видел, но о котором часто мечтал.


Это были Святки, которые люди называют Рождеством, хотя в глубине души они знают, что они старше, чем Вифлеем и Вавилон, старше, чем Мемфис и человечество. Это были Святки, и я, наконец, прибыл в древний приморский город, где жил мой народ и устраивал праздники в давние времена, когда праздники были запрещены; где также они повелели своим сыновьям устраивать праздники раз в столетие, чтобы память о первобытных тайнах не была забыта. Мой народ был древним, и были древними даже тогда, когда эта земля была заселена триста лет назад. И они были странными, потому что они пришли как темный, скрытный народ из опиумных южных садов орхидей и говорили на другом языке, прежде чем выучили язык голубоглазых рыбаков. И теперь они были рассеяны и разделяли только ритуалы мистерий, которые никто из живущих не мог понять. Я был единственным, кто вернулся той ночью в старый рыбацкий городок, как велела легенда, ибо помнят только бедные и одинокие.


Затем за гребнем холма я увидел Кингспорт, морозно раскинувшийся в сумерках; заснеженный Кингспорт с его древними флюгерами и шпилями, коньками и дымовыми трубами, причалами и маленькими мостиками, ивами и кладбищами; бесконечные лабиринты крутых, узких, кривых улиц и головокружительный центральный пик, увенчанный церковью, которого не посмело коснуться время; бесконечные лабиринты колониальных домов, нагроможденных и разбросанных по всем углам и уровням, как детские кубики в беспорядке; древность, парящая на серых крыльях над побеленные зимой фронтоны и конические крыши; фонари-вентиляторы и окна с маленькими стеклами одно за другим вспыхивают в холодных сумерках, соединяясь с Орионом и архаичными звездами. И о гниющие причалы билось море; скрытное, незапамятное море, из которого в незапамятные времена вышли люди.


Рядом с дорогой на ее гребне поднималась еще более высокая вершина, унылая и продуваемая всеми ветрами, и я увидел, что это было место захоронения, где черные надгробия отвратительно торчали из снега, как гнилые ногти гигантского трупа. Дорога без печати была очень пустынной, и иногда мне казалось, что я слышу отдаленный ужасный скрип, как от виселицы на ветру. В 1692 году четверых моих родственников повесили за колдовство, но я не знал, где именно.


Пока дорога спускалась по склону, обращенному к морю, я прислушивался к веселым звукам вечерней деревни, но не услышал их. Затем я подумал о времени года и почувствовал, что у этих старых пуритан вполне могут быть незнакомые мне рождественские обычаи, полные безмолвной молитвы у домашнего очага. И после этого я не прислушивался к веселью и не высматривал путников, а продолжал идти мимо тихих освещенных фермерских домов и тенистых каменных стен туда, где вывески старинных магазинов и морских таверн поскрипывали на соленом бризе, а гротескные дверные молотки с колоннами блестели на пустынных, немощеных улочках в свете маленьких занавешенных окон.


Я видел карты города и знал, где найти дом моего народа. Мне было сказано, что меня должны знать и приветствовать, ибо деревенские легенды живут долго; поэтому я поспешил через Бэк-стрит в Серкл-Корт и по свежевыпавшему снегу по единственной в городе мощеной плитняком мостовой туда, где Грин-лейн выходит за здание рынка. Старые карты все еще были в порядке, и у меня не было проблем; хотя в Аркхеме, должно быть, солгали, когда сказали, что тележки добирались до этого места, поскольку я не видел провода над головой. Снег в любом случае скрыл бы рельсы. Я был рад, что выбрал прогулку, потому что белая деревня казалась очень красивой с холма; и теперь мне не терпелось постучать в дверь моего народа, седьмого дома слева на Грин-лейн, со старинной остроконечной крышей и выступающим вторым этажом, все построено до 1650 года.


Когда я вошел в дом, в нем горел свет, и по алмазным оконным стеклам я увидел, что он, должно быть, поддерживался в очень близком к античному состоянии. Верхняя часть нависала над узкой, заросшей травой улицей и почти соприкасалась с нависающей частью дома напротив, так что я находился почти в туннеле, а низкий каменный порог был совершенно свободен от снега. Там не было тротуара, но у многих домов были высокие двери, к которым вели двойные ступеньки с железными перилами. Это была странная сцена, и поскольку я был чужаком в Новой Англии, я никогда не знал ничего подобного раньше. Хотя это и понравилось мне, я бы насладился этим больше, если бы там были следы на снегу, и люди на улицах, и несколько окон без задернутых штор.


Когда я застучал архаичным железным молотком, я наполовину испугался. Во мне нарастал некоторый страх, возможно, из-за странности моего наследия, и унылости вечера, и странной тишины в этом старом городе со странными обычаями. И когда на мой стук ответили, я был полностью напуган, потому что я не слышал никаких шагов до того, как дверь со скрипом открылась. Но я боялся недолго, потому что у старика в халате и тапочках, стоявшего в дверях, было мягкое лицо, которое меня успокоило; и хотя он делал знаки, что он немой, он написал причудливое и древнее приветствие с помощью стилуса и восковой таблички, которые он носил с собой.


Он поманил меня в низкую, освещенную свечами комнату с массивными выступающими стропилами и темной, жесткой, скудной мебелью семнадцатого века. Прошлое там было ярким, потому что не было упущено ни одного атрибута. Там был камин, похожий на пещеру, и прялка, за которой спиной ко мне сидела согнутая пожилая женщина в просторной накидке и глубоком чепце навыпуск, молча прядущая, несмотря на праздничный сезон. Неопределенная сырость, казалось, витала в этом месте, и я удивился, что огонь не должен был пылать. Кресло с высокой спинкой выходило на ряд занавешенных окон слева и, казалось, было занято, хотя я не был уверен. Мне не все понравилось в том, что я увидел, и я снова почувствовал страх, который у меня был. Этот страх становился сильнее от того, что раньше уменьшало его, ибо чем больше я смотрел на невыразительное лицо старика, тем больше меня ужасала сама его невыразительность. Глаза не двигались, а кожа была слишком похожа на воск. Наконец я убедился, что это было вовсе не лицо, а дьявольски хитрая маска. Но дряблые руки в необычных перчатках добродушно написали на табличке и сказали мне, что я должен немного подождать, прежде чем меня можно будет отвести к месту фестиваля.


Указав на стул, стол и стопку книг, старик сейчас же выйти из комнаты, и, когда я сел читать, я увидел, что книги были старые и заплесневелые, и что они включали в себя старые Morryster дикий Marvells науки, Грозный Saducismus Triumphatus Иосифа Glanvill, опубликованный в 1681 году, Шокирующая Daemonolatreia из Ремигия, напечатанная в 1595 году в Лионе, и, что хуже всего, табу Некрономикон безумного араба Абдула Альхазред, в Олаус Червякусов’ запретный латинский перевод; книга, которую я никогда не видел, но о котором я слышала чудовищные вещи прошептал. Никто не заговорил со мной, но я мог слышать скрип вывесок на ветру снаружи и жужжание колеса, когда пожилая женщина в чепце продолжала свое молчаливое прядение, прядение. Я думал, что комната, книги и люди очень болезненные и вызывающие беспокойство, но поскольку старая традиция моих отцов призывала меня на странные пиршества, я решил ожидать странных вещей. Итак, я попытался читать, и вскоре меня охватил трепет от того, что я нашел в этом проклятом Некрономикон; мысль и легенда, слишком отвратительные для здравомыслия или сознания. Но мне не понравилось, когда мне показалось, что я услышал, как закрывается одно из окон, выходящих на сад, как будто его украдкой открыли. Казалось, что это следует за жужжанием, которое не исходило от прялки старой женщины. Однако это было не так уж много, потому что старая женщина вращалась очень сильно, и старые часы били. После этого у меня пропало ощущение, что на скамье были люди, и я читал сосредоточенно и с содроганием, когда старик вернулся, обутый в свободный антикварный костюм, и сел на ту самую скамью, так что я не мог его видеть. Ожидание, безусловно, было нервным, а богохульная книга в моих руках сделала его вдвойне нервным. Однако, когда пробило одиннадцать, старик встал, скользнул к массивному резному сундуку в углу и достал два плаща с капюшонами; один из которых он надел, а другой набросил на старую женщину, которая прекратила свое монотонное прядение. Затем они оба направились к наружной двери; женщина, неуклюже ползущая, и старик, взяв в руки ту самую книгу, которую я читал, поманив меня, когда он натягивал капюшон на это неподвижное лицо или маску.


Мы вышли в безлунную и извилистую сеть этого невероятно древнего города; вышли, когда огни в занавешенных окнах исчезли один за другим, и Собачья Звезда злобно смотрела на толпу фигур в капюшонах и плащах, которые бесшумно высыпали из каждого дверного проема и образовали чудовищные процессии вверх по этой улице, мимо скрипучих вывесок и допотопных фронтонов, соломенных крыш и окон с ромбовидными стеклами; пробираясь обрывистыми переулками, где ветхие дома накладывались друг на друга и рушились, скользя по открытым дворам и церковным дворам, где могучие люди бродили по улицам. качающиеся фонари создавали жуткие пьянящие созвездия.


Среди этой притихшей толпы я следовал за своими безмолвными гидами; меня подталкивали локтями, которые казались неестественно мягкими, и давили грудями и животами, которые казались ненормально мясистыми; но я никогда не видел лиц и не слышал ни слова. Выше, выше, выше скользили зловещие колонны, и я увидел, что все путешественники сходились, направляясь к своего рода средоточию безумных переулков на вершине высокого холма в центре города, где возвышалась большая белая церковь. Я увидел это с гребня дороги, когда смотрел на Кингспорт в сгущающихся сумерках, и это заставило меня вздрогнуть, потому что Альдебаран, казалось, на мгновение балансировал на призрачном шпиле.


Вокруг церкви было открытое пространство; частично церковный двор с призрачными колоннами, а частично наполовину мощеная площадь, почти очищенная от снега ветром, и вдоль нее стояли нездорово архаичные дома с остроконечными крышами и нависающими фронтонами. Огни смерти танцевали над гробницами, открывая ужасные виды, хотя, как ни странно, не отбрасывали никаких теней. Миновав церковный двор, где не было домов, я мог заглянуть за вершину холма и наблюдать за мерцанием звезд над гаванью, хотя город был невидим в темноте. Лишь время от времени фонарь ужасно подпрыгивал на извилистых аллеях, направляясь обогнать толпу, которая теперь безмолвно втягивалась в церковь. Я подождал, пока толпа просочится в черный дверной проем, и пока все отставшие не последуют за мной. Старик тянул меня за рукав, но я был полон решимости быть последним. Затем я, наконец, ушел, зловещий мужчина и старая прядильщица были передо мной. Переступая порог этого кишащего храма неведомой тьмы, я обернулся один раз, чтобы взглянуть на внешний мир, когда фосфоресцирование церковного двора отбрасывало болезненный отсвет на мостовую на вершине холма. И когда я это сделал, я содрогнулся. Ибо, хотя ветер не оставил много снега, на дорожке возле двери все же осталось несколько пятен; и при этом мимолетном взгляде назад моим встревоженным глазам показалось, что на них нет следов проходящих ног, даже моих.


Церковь была едва освещена всеми фонарями, которые вошли в нее, поскольку большая часть толпы уже исчезла. Они устремились по проходу между высокими белыми скамьями к люку в подвалах, который отвратительно распахнулся прямо перед кафедрой, и теперь бесшумно протискивались внутрь. Я молча последовал за ним вниз по истертым ступенькам в сырой, удушливый склеп. Хвост этой извилистой вереницы ночных марширующих казался очень ужасным, и когда я увидел, как они, извиваясь, пробираются к почтенной могиле, они показались мне еще более ужасными. Затем я заметил, что в полу гробницы было отверстие, по которому скользила толпа, и через мгновение мы все спускались по зловещей лестнице из грубо отесанного камня; узкой винтовой лестнице, влажной и странно пахнущей, которая бесконечно спускалась в недра холма мимо однообразных стен из стекающих каменных блоков и крошащегося раствора. Это был тихий, шокирующий спуск, и после ужасного перерыва я заметил, что стены и ступени менялись по своей природе, как будто высеченные из цельной скалы. Что больше всего беспокоило меня, так это то, что мириады шагов не производили звука и не создавали эха. После более чем эонов спуска я увидел несколько боковых проходов или нор, ведущих из неизвестных глубин тьмы в эту шахту ночной тайны. Вскоре их стало чрезмерно много, подобно нечестивым катакомбам безымянной угрозы; и их едкий запах разложения стал совершенно невыносимым. Я знал, что мы, должно быть, спустились через гору и оказались под землей самого Кингспорта, и я содрогнулся от того, что город должен быть таким старым и кишащим подземным злом.


Затем я увидел зловещее мерцание бледного света и услышал коварный плеск лишенных солнца вод. Я снова вздрогнул, потому что мне не нравилось то, что принесла ночь, и я горько пожалел, что никакой праотец не призвал меня на этот первобытный обряд. По мере того, как ступени и проход становились шире, я услышал другой звук, тонкую, скулящую насмешку над слабенькой флейтой; и внезапно передо мной расстилалась безграничная перспектива внутреннего мира — обширный, покрытый грибами берег, освещенный изрыгающим столбом болезненного зеленоватого пламени и омываемый широкой маслянистой рекой, которая вытекала из страшных и неожиданных бездн, чтобы влиться в самые черные пропасти незапамятного океана.


Теряя сознание и задыхаясь, я смотрел на этот неосвященный Эребус с гигантскими поганками, прокаженным огнем и слизистой водой и видел толпы в плащах, образующие полукруг вокруг пылающего столба. Это был святочный обряд, более древний, чем человек, и которому было суждено пережить его; изначальный обряд солнцестояния и обещание весны за снегами; обряд огня и вечнозеленых растений, света и музыки. И в Стигийском гроте я видел, как они совершали ритуал, и поклонялись нездоровому столбу пламени, и бросали в воду пригоршни, выдолбленные из вязкой растительности, которая зеленела в хлоротическом сиянии. Я видел это, и я увидел что-то бесформенное, сидящее на корточках вдали от света, громко дудящее на флейте; и когда это существо дудело, мне показалось, что я услышал вредные приглушенные трепыхания в зловонной темноте, где я не мог видеть. Но что напугало меня больше всего, так это этот пылающий столб; вулканически извергающийся из глубин глубоких и непостижимых, не отбрасывающий теней, как должно быть здоровое пламя, и покрывающий азотистый камень наверху отвратительной, ядовитой зеленью. Ибо во всем этом бурлящем горении не было тепла, а только грохот смерти и разложения.


Человек, который привел меня, теперь извивался в точке, расположенной прямо рядом с отвратительным пламенем, и делал жесткие церемониальные движения полукругом, к которому стоял лицом. На определенных этапах ритуала они выражали пресмыкающиеся поклоны, особенно когда он держал над головой тот отвратительный Некрономикон, который он взял с собой; и я разделял все поклоны, потому что меня призвали на этот фестиваль писания моих предков. Затем старик подал сигнал полуразличимому в темноте флейтисту, который вслед за этим сменил свое слабое гудение на чуть более громкое гудение в другой тональности, вызвав при этом ужас, немыслимый и неожиданный. От этого ужаса я почти опустился на покрытую лишайниками землю, охваченный страхом не перед этим и не перед каким-либо другим миром, а только перед безумными пространствами между звездами.


Из невообразимой черноты, за гангренозным сиянием этого холодного пламени, из Тартарских лиг, через которые эта маслянистая река катилась, жуткая, неслыханная и неожиданная, ритмично выпрыгивала орда ручных, обученных, гибридных крылатых существ, которых ни один здравый глаз никогда не смог бы полностью охватить, или здравый мозг никогда полностью не запомнил. Они не были ни воронами, ни кротами, ни канюками, ни муравьями, ни летучими мышами-вампирами, ни разложившимися человеческими существами; но чем-то, чего я не могу и не должен вспоминать. Они безвольно плелись вперед, наполовину используя свои перепончатые лапы, наполовину перепончатые крылья; и когда они достигли толпы празднующих, фигуры в капюшонах схватили их, сели на них верхом и ускакали один за другим вдоль берегов этой неосвещенной реки, в ямы и галереи паники, где ядовитые источники питают ужасные и не обнаруживаемые водопады.


Старая прядильщица ушла с толпой, а старик остался только потому, что я отказался, когда он жестом предложил мне взять животное и ехать верхом, как остальные. Когда я, пошатываясь, поднялся на ноги, я увидел, что бесформенный флейтист скатился с глаз долой, но два зверя терпеливо стояли рядом. Пока я медлил, старик достал свой стилус и планшет и написал, что он был истинным наместником моих отцов, которые основали святочное богослужение в этом древнем месте; что было решено, что я должен вернуться, и что самые сокровенные мистерии еще предстоит совершить. Он написал это очень древним почерком, и, когда я все еще колебался, он достал из своего свободного халата кольцо с печаткой и часы, оба с моим фамильным гербом, чтобы доказать, что он был тем, за кого себя выдавал. Но это было ужасное доказательство, потому что из старых бумаг я знал, что эти часы были похоронены вместе с моим пра-пра-пра-прадедушкой в 1698 году.


Вскоре старик откинул капюшон и указал на семейное сходство в своем лице, но я только вздрогнул, потому что был уверен, что это лицо было просто дьявольской восковой маской. Барахтающиеся животные теперь беспокойно царапали лишайники, и я увидел, что старик сам был почти таким же беспокойным. Когда одно из существ начало ковылять и удаляться, он быстро повернулся, чтобы остановить это; так что внезапность его движения сорвала восковую маску с того, что должно было быть его головой. И затем, поскольку положение этого кошмара преградило мне путь к каменной лестнице, по которой мы спустились, я бросился в маслянистую подземную реку, которая бурлила где-то в морских пещерах; бросился в этот гниющий сок внутренних ужасов земли, прежде чем безумие моих криков смогло обрушить на меня все легионы склепов, которые могли скрывать эти чумные пропасти.


В больнице мне сказали, что на рассвете меня нашли полузамерзшим в гавани Кингспорта, цепляющимся за дрейфующий лонжерон, который случайно был послан, чтобы спасти меня. Они сказали мне, что прошлой ночью я свернул не на ту развилку горной дороги и упал со скал в Ориндж-Пойнт; они сделали вывод по отпечаткам, найденным на снегу. Я ничего не мог сказать, потому что все было неправильно. Все было неправильно: широкое окно, из которого открывался вид на море крыш, из которых лишь примерно каждая пятая была древней, и звук тележек и моторов на улицах внизу. Они настаивали, что это Кингспорт, и я не мог этого отрицать. Когда я впал в бред, услышав, что больница находится рядом со старым церковным кладбищем на Сентрал-Хилл, меня отправили в больницу Святой Марии в Аркхеме, где за мной могли бы лучше ухаживать. Мне там понравилось, потому что врачи придерживались широких взглядов и даже оказали на меня свое влияние, добыв тщательно сохраненный экземпляр вызывающего возражения "Некрономикона" Альхазреда из библиотеки Мискатоникского университета. Они сказали что-то о “психозе” и согласились, что мне лучше выбросить из головы любые беспокоящие навязчивые идеи.


Итак, я снова прочитал эту отвратительную главу и содрогнулся вдвойне, потому что это действительно было для меня не ново. Я видел это раньше, пусть следы расскажут, что они могут; и где это было, я это видел, лучше забыть. В часы бодрствования не было никого, кто мог бы напомнить мне об этом; но мои сны полны ужаса из-за фраз, которые я не осмеливаюсь цитировать. Я осмелюсь процитировать только один абзац, переведенный на такой английский, какой я могу извлечь из неуклюжей низкой латыни.


“Самые нижние пещеры, - писал безумный араб, - не предназначены для понимания глазами, которые видят; ибо их чудеса странны и ужасающи. Проклята земля, где мертвые мысли живут новыми и странно телесными, и зол разум, который не удерживается головой. Мудро сказал Ибн Шакабао, что счастлива могила, где не лежал ни один волшебник, и счастлив город ночью, все волшебники которого превратились в пепел. Ибо ходят старые слухи, что душа дьявола, купленная Хейстом, не извлекается из его погребальной глины, но откармливается и наставляет тот самый червь, который гложет; пока из разложения не зародится ужасная жизнь, и тупые падальщики земли не станут коварными, чтобы досаждать ей, и не раздуются чудовищно, чтобы досаждать ей. Там, где должно хватить пор земли, тайно выкапываются огромные ямы, и существа научились ходить, которые должны были бы ползать.”


Вернуться к оглавлению


Покинутый дом


(1924)


Я.


Даже в величайших из ужасов ирония редко отсутствует. Иногда это входит непосредственно в структуру событий, в то время как иногда это относится только к их случайному положению среди людей и мест. Последний тип великолепно иллюстрируется случаем в древнем городе Провиденс, где в конце сороковых годов часто останавливался Эдгар Аллан По во время своего безуспешного ухаживания за одаренной поэтессой, миссис Уитмен. По обычно останавливался в особняке на Бенефит—стрит - переименованной гостинице "Золотой шар", под крышей которой укрылись Вашингтон, Джефферсон и Лафайет, — и его любимая прогулка вела на север по той же улице к миссис Дом Уитмена и соседнее кладбище Сент-Джонса на склоне холма, чьи скрытые надгробия восемнадцатого века имели для него особое очарование.


Ирония заключается вот в чем. Во время этой прогулки, так много раз повторявшейся, величайший в мире мастер ужасного и причудливого был вынужден пройти мимо определенного дома на восточной стороне улицы; темного, устаревшего строения, примостившегося на круто поднимающемся склоне холма, с большим неухоженным двором, построенным в те времена, когда регион был частично открытой местностью. Не похоже, что он когда-либо писал или говорил об этом, и нет никаких доказательств того, что он даже заметил это. И все же этот дом для двух человек, обладающих определенной информацией, равен или превосходит по ужасу самую дикую фантазию гения, который так часто проходил мимо него неосознанно, и стоит, откровенно ухмыляясь, как символ всего невыразимо отвратительного.


Дом был — и, если уж на то пошло, остается — такого рода, чтобы привлекать внимание любопытных. Первоначально здание представляло собой ферму или полуферму, оно соответствовало колониальным линиям средней части Новой Англии середины восемнадцатого века — процветающий тип с остроконечной крышей, с двумя этажами и мансардой без мансард, а также с дверным проемом в георгианском стиле и внутренней отделкой панелями, продиктованными развитием вкуса того времени. Он выходил окнами на юг, причем один фронтонный конец был заглублен до нижних окон на поднимающемся на восток холме, а другой выходил до фундамента в сторону улицы. Его строительство более полутора веков назад сопровождалось разметкой и выпрямлением дороги в этом особом районе; ведь Бенефит-стрит — сначала называвшаяся Бэк-стрит — была проложена в виде дорожки, вьющейся среди кладбищ первых поселенцев, и выпрямилась только тогда, когда перевезли тела на Северное кладбище, что дало приличную возможность срезать старые семейные участки.


Вначале западная стена проходила примерно в двадцати футах над обрывистой лужайкой от проезжей части; но расширение улицы примерно во время Революции срезало большую часть промежуточного пространства, обнажив фундамент, так что пришлось возвести кирпичную стену подвала, в результате чего глубокий подвал вышел фасадом на улицу с дверью и двумя окнами над землей, недалеко от новой линии общественного транспорта. Когда сто лет назад был проложен тротуар, последнее пространство между ними было убрано; и По во время своих прогулок, должно быть, видел только отвесный подъем из тускло-серого кирпича вровень с тротуаром, увенчанный на высоте десяти футов старинной дранкой собственно дома.


Территория, похожая на ферму, простиралась очень глубоко вверх по холму, почти до Уитон-стрит. Пространство к югу от дома, примыкающее к Бенефит-стрит, было, конечно, значительно выше существующего уровня тротуара, образуя террасу, ограниченную высокой стеной из сырого, замшелого камня, пронизанную крутым пролетом узких ступеней, которые вели внутрь между поверхностями, похожими на каньоны, к верхней части облезлого газона, шатким кирпичным стенам и запущенным садам, чьи разобранные цементные урны, ржавые чайники, свалившиеся со штативов из сучковатых палок, и подобная атрибутика выделяли потрепанную непогодой входную дверь с ее разбитым вентиляционным окном, гниющие ионные пилястры и извилистый треугольный фронтон.


То, что я слышал в юности о доме, которого избегали, было просто тем, что там умирали люди в пугающе большом количестве. Как мне сказали, именно поэтому первоначальные владельцы съехали примерно через двадцать лет после постройки этого места. Это было явно нездорово, возможно, из-за сырости и грибкового роста в подвале, общего тошнотворного запаха, сквозняков в коридорах или качества воды из колодца и насоса. Эти вещи были достаточно плохими, и это было все, что завоевало веру среди людей, которых я знал. Только записные книжки моего дяди-антиквара, доктора Элихью Уиппл, наконец, раскрыл мне более темные, расплывчатые предположения, которые сформировали скрытое течение фольклора среди старых слуг и простого люда; предположения, которые никогда не распространялись далеко и которые были в значительной степени забыты, когда Провиденс превратился в мегаполис с постоянно меняющимся современным населением.


Общий факт таков, что солидная часть сообщества никогда не считала этот дом в каком-либо реальном смысле “населенным привидениями”. Не было широко распространенных историй о бряцающих цепях, холодных потоках воздуха, погашенных огнях или лицах в окне. Экстремисты иногда говорили, что дому “не повезло”, но даже они не заходили дальше этого. Что действительно не подлежит сомнению, так это то, что ужасающая доля людей умерла там; или, точнее, уже там умерла, поскольку после некоторых странных событий более шестидесяти лет назад здание опустело из-за полной невозможности арендовать его. Не все эти люди были внезапно отрезаны по какой-то одной причине; скорее, казалось, что их жизненная сила была коварно подорвана, так что каждый из них умер раньше от той склонности к слабости, которая могла быть у него от природы. А те, кто не умер, в той или иной степени страдали анемией или чахоткой, а иногда и снижением умственных способностей, что плохо сказывалось на целебности здания. Следует добавить, что соседние дома казались совершенно свободными от вредных свойств.


Это все, что я знал до того, как мои настойчивые расспросы побудили моего дядю показать мне записи, которые в конце концов подтолкнули нас обоих к нашему отвратительному расследованию. В моем детстве заброшенный дом был пуст, с бесплодными, искривленными и ужасными старыми деревьями, высокой, странно бледной травой и кошмарно уродливыми сорняками во дворе с высокими террасами, где никогда не задерживались птицы. Мы, мальчишки, наводняли это место, и я до сих пор помню свой юношеский ужас не только перед болезненной странностью этой зловещей растительности, но и перед жуткой атмосферой и запахом полуразрушенный дом, в незапертую входную дверь которого часто входили в поисках содрогания. Окна с небольшими стеклами были в основном разбиты, и безымянная атмосфера запустения витала вокруг ненадежных панелей, шатких внутренних ставен, отслаивающихся обоев, осыпающейся штукатурки, шатких лестниц и тех фрагментов разбитой мебели, которые все еще оставались. Пыль и паутина придавали свой оттенок страха; и действительно храбрым был мальчик, который добровольно поднимался по лестнице на чердак, обширное помещение со стропилами, освещенное только маленькими мерцающими окнами в торцах фронтона и заполненное грудой обломков сундуков, стульев и прялок, которые за бесконечные годы хранения превратились в саван и гирлянды чудовищных и адских форм.


Но, в конце концов, чердак был не самой ужасной частью дома. Это был сырой подвал, который почему-то вызывал у нас сильнейшее отвращение, несмотря на то, что он находился полностью над землей со стороны улицы, и только тонкая дверь и кирпичная стена с окнами отделяли его от оживленного тротуара. Мы едва знали, преследовать ли это в призрачном очаровании или избегать этого ради наших душ и нашего здравомыслия. Во-первых, неприятный запах в доме был там сильнее всего; а во-вторых, нам не понравились белые грибковые наросты, которые иногда поднимался в дождливую летнюю погоду с твердого земляного пола. Эти грибы, гротескно похожие на растительность во дворе снаружи, были поистине ужасны по своим очертаниям; отвратительные пародии на поганки и индийские трубки, подобных которым мы никогда не видели ни в какой другой ситуации. Они быстро разлагались и на какой-то стадии слегка фосфоресцировали; так что ночные прохожие иногда говорили о ведьминых кострах, пылающих за разбитыми стеклами окон, распространяющих зловоние.


Мы никогда — даже в наших самых безумных настроениях на Хэллоуин — не посещали этот подвал ночью, но во время некоторых наших дневных посещений могли заметить фосфоресцирование, особенно когда день был темным и сырым. Была также более тонкая вещь, которую, как нам часто казалось, мы обнаружили — очень странная вещь, которая, однако, была в лучшем случае просто наводящей на размышления. Я имею в виду своего рода мутный беловатый узор на земляном полу — расплывчатый, подвижный налет плесени или селитры, который, как нам иногда казалось, мы могли проследить среди редких грибковых зарослей возле огромного камина на кухне в подвале. Время от времени нас поражало, что это пятно имело сверхъестественное сходство со сложенной вдвое человеческой фигурой, хотя обычно такого родства не существовало, и часто там вообще не было белесого налета. В один дождливый день, когда эта иллюзия казалась феноменально сильной, и когда, вдобавок, мне показалось, что я мельком увидел нечто вроде тонкого, желтоватого, мерцающего испарения, поднимающегося от закиси азота к зияющему камину, я поговорил об этом со своим дядей. Он улыбнулся этому странному самомнению, но, казалось, его улыбка была окрашена воспоминаниями. Позже я услышал, что похожее представление вошло в некоторые дикие древние сказки простого народа — представление, аналогично намекающее на омерзительные, волчьи формы, которые принимает дым из большой трубы, и странные контуры, которые принимают некоторые извилистые древесные корни, пробивающиеся в подвал сквозь расшатанные камни фундамента.


II.


Только когда я стал взрослым, мой дядя разложил передо мной заметки и данные, которые он собрал относительно покинутого дома. Доктор Уиппл был здравомыслящим, консервативным врачом старой школы и, несмотря на весь свой интерес к этому месту, не стремился поощрять молодые мысли о ненормальном. Его собственный взгляд, постулирующий просто здание и местоположение явно антисанитарных качеств, не имел ничего общего с ненормальностью; но он понимал, что сама живописность, которая вызвала его собственный интерес, в изощренном уме мальчика вызвала бы всевозможные ужасные ассоциации воображения.


Доктор был холостяком; седовласый, чисто выбритый, старомодный джентльмен и известный местный историк, который часто ломал копье с такими противоречивыми хранителями традиций, как Сидни С. Райдер и Томас У. Бикнелл. Он жил с одним слугой в георгианской усадьбе с дверным молотком и ступеньками с железными перилами, устрашающе балансируя на крутом подъеме по Норт-Корт-стрит рядом со старинным кирпичным зданием суда и колонии, где его дед — двоюродный брат знаменитого капера, капитан Дж. Уиппл, который сжег вооруженную шхуну Его Величества Гаспи в 1772 году — 4 мая 1776 года проголосовал в законодательном органе за независимость колонии Род-Айленд. Вокруг него, в сырой библиотеке с низким потолком, с покрытыми плесенью белыми панелями стенами, тяжелым резным камином и окнами с небольшими стеклами, затененными виноградной лозой, были реликвии и записи его древней семьи, среди которых было много сомнительных намеков на заброшенный дом на Бенефит-стрит. Это место заражения находится недалеко — благо проходит уступом прямо над зданием суда вдоль крутого холма, на который взобралось первое поселение.


Когда, в конце концов, мои настойчивые приставания и годы взросления вызвали у моего дяди накопленные знания, которые я искал, передо мной лежала довольно странная хроника. Каким бы многословным, статистическим и уныло-генеалогическим ни было кое-что из этого, через все это проходила непрерывная нить мрачного, цепкого ужаса и сверхъестественной недоброжелательности, которая произвела на меня впечатление даже больше, чем на доброго доктора. Отдельные события странным образом сочетались друг с другом, и, казалось бы, несущественные детали таили в себе множество отвратительных возможностей. Во мне росло новое и жгучее любопытство, по сравнению с которым мое мальчишеское любопытство было слабый и зачаточный. Первое откровение привело к исчерпывающему исследованию и, наконец, к тому отчаянному поиску, который оказался таким катастрофическим для меня и моих близких. Ибо, наконец, мой дядя настоял на том, чтобы присоединиться к поискам, которые я начал, и после определенной ночи в том доме он не ушел со мной. Я одинок без этой нежной души, чьи долгие годы были наполнены только честью, добродетелью, хорошим вкусом, благожелательностью и ученостью. Я воздвиг мраморную урну в память о нем в Сент Кладбище церкви Джона — место, которое любил По, — скрытая роща гигантских ив на холме, где могилы и надгробия тихо ютятся между седой громадой церкви и домами и банковскими стенами Бенефит-стрит.


История дома, открывающаяся в лабиринте дат, не выявила никаких следов зловещего ни в его строительстве, ни в процветающей и почтенной семье, которая его построила. И все же с самого начала был очевиден налет бедствия, который вскоре приобрел угрожающее значение. Тщательно составленный отчет моего дяди начался со строительства сооружения в 1763 году и сопровождал тему с необычным количеством деталей. Кажется, в доме, которого избегали, сначала жили Уильям Харрис и его жена Роби Декстер со своими детьми, Элкана, родившаяся в 1755 году, Эбигейл, родившаяся в 1757 году, Уильям-младший., родившийся в 1759 году, и Рут, родившаяся в 1761 году. Харрис был крупным торговцем и моряком в Вест-Индской торговле, связанным с фирмой Обадии Брауна и его племянников. После смерти Брауна в 1761 году новая фирма "Николас Браун и Ко." назначила его капитаном брига водоизмещением 120 тонн "Пруденс", построенного в Провиденсе, что позволило ему построить новую усадьбу, о которой он мечтал с тех пор, как женился.


Выбранное им место — недавно выровненная часть новой и фешенебельной Задней улицы, которая тянулась вдоль склона холма над многолюдным Чипсайдом, — соответствовало всем желаниям, и здание соответствовало местоположению. Это было лучшее, что могли позволить средства среднего достатка, и Харрис поспешил переехать до рождения пятого ребенка, которого ожидала семья. Этот ребенок, мальчик, появился на свет в декабре; но родился мертвым. И ни один ребенок не родился живым в этом доме в течение полутора столетий.


В апреле следующего года среди детей случилась болезнь, и Эбигейл и Рут умерли до истечения месяца. Доктор Джоб Айвз диагностировал болезнь как какую-то детскую лихорадку, хотя другие утверждали, что это было скорее просто истощение или спад. В любом случае, это казалось заразным, потому что Ханна Боуэн, одна из двух служанок, умерла от этого в июне следующего года. Эли Лиддисон, другой слуга, постоянно жаловался на слабость; и вернулся бы на ферму своего отца в Рехоботе, если бы не внезапная привязанность к Мехитабель Пирс, которая была нанята, чтобы сменить Ханну. Он умер в следующем году — действительно печальный год, поскольку он ознаменовал смерть самого Уильяма Харриса, ослабленного климатом Мартиники, где его профессия удерживала его в течение значительного периода времени в течение предыдущего десятилетия.


Овдовевшая Роби Харрис так и не оправилась от шока, вызванного смертью ее мужа, и кончина ее первенца Элканы два года спустя стала последним ударом по ее рассудку. В 1768 году она стала жертвой легкой формы безумия и с тех пор была прикована к верхней части дома; ее старшая незамужняя сестра, Мерси Декстер, переехала сюда, чтобы взять на себя заботу о семье. Мерси была простой, костлявой женщиной огромной силы; но ее здоровье заметно пошатнулось со времени ее появления. Она была безмерно предана своей несчастной сестре и имела особое привязанность к своему единственному оставшемуся в живых племяннику Уильяму, который из крепкого младенца превратился в болезненного, веретенообразного мальчика. В этом году умерла служанка Мехитабель, а другой слуга, Законсервированный Смит, ушел без внятных объяснений — или, по крайней мере, только с несколькими дикими историями и жалобой на то, что ему не понравился запах этого места. Какое-то время Мерси не могла больше рассчитывать на помощь, поскольку семь смертей и случай безумия, произошедшие в течение пяти лет, начали приводить в движение массу слухов у камина, которые позже стали такими причудливыми. В конечном счете, однако, она получила новых слуг из другого города: Энн Уайт, угрюмую женщину из той части Северного Кингстауна, которая теперь стала поселком Эксетер, и способного бостонца по имени Зенас Лоу.


Именно Энн Уайт первой придала определенную форму зловещим пустым разговорам. Милосердию следовало бы подумать получше, прежде чем нанимать кого-либо из страны Нусенек-Хилл, поскольку этот отдаленный уголок лесной глуши был тогда, как и сейчас, средоточием самых неприятных суеверий. Не далее как в 1892 году община Эксетера эксгумировала мертвое тело и церемониально сожгла его сердце, чтобы предотвратить определенные предполагаемые посещения, наносящие ущерб общественному здоровью и спокойствию, и можно представить точку зрения той же секции в 1768 году. Язычок Энн был пагубно острым, и через несколько месяцев Мерси уволила ее, заменив верной и дружелюбной амазонкой из Ньюпорта, Марией Роббинс.


Тем временем бедняжка Роби Харрис в своем безумии дала волю мечтам и воображению самого отвратительного рода. Временами ее крики становились невыносимыми, и в течение долгих периодов она издавала ужасные вопли, из-за которых ее сыну пришлось временно поселиться у его двоюродного брата Пелега Харриса на Пресвитерианской аллее рядом со зданием нового колледжа. После этих визитов мальчику, казалось, становилось лучше, и если бы Мерси была столь же мудра, сколь благонамеренна, она позволила бы ему постоянно жить с Пелегом. Просто то, что миссис Харрис кричала в припадках насилия, традиция не решается сказать; или, скорее, представляет такие экстравагантные рассказы, что они сводят на нет сами себя из-за абсолютного абсурда. Конечно, звучит абсурдно слышать, что женщина, получившая образование только в зачатках французского, часто часами кричала на грубой идиоматической форме этого языка, или что тот же самый человек, одинокий и охраняемый, дико жаловался на пристально смотрящее существо, которое кусало и грызло ее. В 1772 году умер слуга Зенас, и когда миссис Харрис услышала об этом, она рассмеялась с шокирующим восторгом, совершенно ей чуждым. В следующем году она сама умерла и была похоронена на Северном кладбище рядом со своим мужем.


После начала конфликта с Великобританией в 1775 году Уильям Харрис, несмотря на свои неполные шестнадцать лет и слабое телосложение, сумел завербоваться в Наблюдательную армию под командованием генерала Грина; и с того времени его здоровье и престиж неуклонно росли. В 1780 году, будучи капитаном вооруженных сил Род-Айленда в Нью-Джерси под командованием полковника Энджелла, он встретил Фиби Хэтфилд из Элизабеттауна и женился на ней, которую привез в Провиденс после его почетной отставки в следующем году.


Возвращение молодого солдата не было событием, полным счастья. Дом, это правда, все еще был в хорошем состоянии; а улица была расширена и сменила название с Бэк-стрит на Бенефит-стрит. Но некогда крепкое тело Мерси Декстер претерпело печальный и любопытный упадок, так что теперь она была сутулой и жалкой фигурой с глухим голосом и приводящей в замешательство бледностью — качествами, в исключительной степени присущими единственной оставшейся служанке Марии. Осенью 1782 года Фиби Харрис родила мертворожденную дочь, и пятнадцатого мая следующего года Мерси Декстер распрощалась с полезной, строгой и добродетельной жизнью.


Уильям Харрис, наконец-то полностью убедившийся в радикально нездоровой природе своего жилища, теперь предпринял шаги к тому, чтобы покинуть его и закрыть навсегда. Обеспечив временное жилье для себя и своей жены в недавно открывшейся гостинице "Золотой шар", он организовал строительство нового, более красивого дома на Вестминстер-стрит, в растущей части города за Большим мостом. Там, в 1785 году, родился его сын Дюти; и там семья жила до тех пор, пока наступление коммерции не вынудило их вернуться за реку и перевалить через холм на Энджелл-стрит, в более новый жилой район Ист-Сайд, где покойный Арчер Харрис построил свой роскошный, но отвратительный особняк с французской крышей в 1876 году. Уильям и Фиби оба умерли от эпидемии желтой лихорадки в 1797 году, но Дюти воспитывался его двоюродным братом Рэтбоуном Харрисом, сыном Пелега.


Рэтбоун был практичным человеком и снял дом на Бенефит-стрит, несмотря на желание Уильяма оставить его пустующим. Он считал своим долгом перед своим подопечным максимально использовать все имущество мальчика, и при этом его не волновали смерти и болезни, которые вызывали так много перемен жильцов, или неуклонно растущее отвращение, с которым обычно относились к дому. Вероятно, он почувствовал только досаду, когда в 1804 году городской совет приказал ему окурить это место серой, дегтем и камфорной смолой в связи с широко обсуждаемыми смертями четырех человек, предположительно вызванными тогдашней эпидемией лихорадки. Они сказали, что в этом месте стоял лихорадочный запах.


Сам дежурный был невысокого мнения о доме, поскольку вырос в капера и с отличием служил на "Виджиланте" под командованием капитана Дж. Кахун в войне 1812 года. Он вернулся невредимым, женился в 1814 году и стал отцом в ту памятную ночь 23 сентября 1815 года, когда сильный шторм разогнал воды залива по половине города и провел высокий шлюп высоко по Вестминстер-стрит, так что его мачты почти касались окон Харриса в символическом подтверждении того, что новый мальчик, Добро пожаловать, был сыном моряка.


Добро Пожаловать не пережил своего отца, но дожил до славной гибели во Фредериксберге в 1862 году. Ни он, ни его сын Арчер не знали о заброшенном доме ничего, кроме неприятности, которую почти невозможно снять — возможно, из-за затхлости и тошнотворного запаха неухоженной старости. Действительно, он так и не был сдан в аренду после серии смертей, кульминацией которых стал 1861 год, которые волнение войны, как правило, оставляло в тени. Кэррингтон Харрис, последний представитель мужской линии, знал это место только как заброшенный и несколько живописный центр легенд, пока я не рассказал ему о своем опыте. Он намеревался снести его и построить на этом месте жилой дом, но после моего рассказа решил оставить его стоять, установить водопровод и сдать в аренду. У него также до сих пор не возникало трудностей с поиском жильцов. Ужас прошел.


III.


Можно легко представить, как сильно на меня повлияли "Анналы Харрисов". В этой непрерывной записи, как мне показалось, таилось постоянное зло, превосходящее все, что я знал в Природе; зло, явно связанное с домом, а не с семьей. Это впечатление подтверждалось менее систематизированным набором разнородных данных моего дяди — легендами, переписанными из сплетен слуг, вырезками из газет, копиями свидетельств о смерти коллег-врачей и тому подобным. Всего этого материала, который я не могу надеяться привести, поскольку мой дядя был неутомимый антиквар и очень глубоко интересуюсь "Покинутым домом"; но я могу сослаться на несколько доминирующих моментов, которые привлекают внимание тем, что они повторяются во многих сообщениях из разных источников. Например, сплетни о слугах были практически единодушны в приписывании грибковому и зловонному погребу членом дома, обладавшим огромным превосходством в дурном влиянии. Были слуги, особенно Энн Уайт, которые не пользовались кухней в подвале, и по крайней мере три четко определенные легенды были связаны со странными квазичеловеческими или дьявольскими очертаниями, которые принимали корни деревьев и пятна плесени в этом регионе. Эти последние рассказы глубоко заинтересовали меня из-за того, что я видел в детстве, но я чувствовал, что большая часть значения в каждом случае была в значительной степени затемнена дополнениями из общего запаса местных знаний о привидениях.


Энн Уайт, с ее эксетерским суеверием, обнародовала самую экстравагантную и в то же время наиболее последовательную историю; утверждая, что под домом, должно быть, похоронен один из тех вампиров — мертвых, которые сохраняют свою телесную форму и питаются кровью или дыханием живых, — чьи отвратительные легионы ночью отправляют свои хищные формы или духи за пределы дома. Чтобы уничтожить вампира, нужно, как говорят бабушки, эксгумировать его и сжечь сердце или, по крайней мере, воткнуть кол в этот орган; и упорная настойчивость Энн в проведении обыска под подвалом сыграла заметную роль в ее выписке.


Ее рассказы, однако, завоевали широкую аудиторию и были приняты с большей готовностью, потому что дом действительно стоял на земле, когда-то использовавшейся для захоронений. Для меня их интерес зависел не столько от этого обстоятельства, сколько от того, каким особым образом они сочетались с некоторыми другими вещами — жалобой уходящего слуги Консервированного Смита, который жил раньше Энн и никогда о ней не слышал, о том, что ночью у него “перехватило дыхание”; свидетельствами о смерти жертв лихорадки 1804 года, выданными доктором Чед Хопкинс и показ четырех умерших, у которых всем необъяснимо не хватало крови; и неясные отрывки из бреда бедняжки Роби Харрис, где она жаловалась на острые зубы полупрозрачного существа с остекленевшими глазами.


Несмотря на то, что я свободен от необоснованных суеверий, эти вещи вызвали у меня странное ощущение, которое было усилено парой разрозненных газетных вырезок, касающихся смертей в избегаемом доме — одна из "Провиденс Газетт" и "Кантри Джорнэл" от 12 апреля 1815 года, а другая из "Дейли Транскрипт энд Кроникл" от 27 октября 1845 года - каждая из которых подробно описывала ужасающие обстоятельства, дублирование которых было замечательным. Кажется, что в обоих случаях умирающий человек, в 1815 году добрая пожилая леди по имени Стаффорд и в 1845 году школьный учитель средних лет по имени Элеазар Дерфи, преобразился ужасным образом; он смотрел остекленевшим взглядом и пытался перегрызть горло лечащему врачу. Однако еще более загадочным был последний случай, который положил конец аренде дома — серия смертей от анемии, которым предшествовало прогрессирующее безумие, когда пациент коварно покушался на жизнь своих родственников, нанося надрезы на шее или запястье.


Это было в 1860 и 1861 годах, когда мой дядя только начал свою медицинскую практику; и перед отъездом на фронт он много слышал об этом от своих старших коллег-специалистов. Действительно необъяснимым было то, каким образом жертвы — невежественные люди, поскольку дурно пахнущий и всеми избегаемый дом теперь нельзя было сдавать никому другому, — бормотали проклятия на французском, языке, который они, возможно, ни в какой степени не изучали. Это наводило на мысль о бедном Роби Харрисе, жившем почти столетие назад, и так тронуло моего дядю, что он начал коллекционировать исторические данные о доме после прослушивания, спустя некоторое время после его возвращения с войны, рассказа доктора Дж. Чейз и Уитмарш. Действительно, я мог видеть, что мой дядя глубоко задумался над этим предметом, и что он был рад моему собственному интересу — непредубежденному и сочувствующему интересу, который позволил ему обсуждать со мной вопросы, над которыми другие бы просто посмеялись. Его фантазия не заходила так далеко, как моя, но он чувствовал, что это место было редким по своим творческим возможностям и достойно упоминания как источник вдохновения в области гротеска и макабры.


Со своей стороны, я был расположен отнестись ко всему предмету с глубокой серьезностью и сразу же начал не только анализировать свидетельства, но и накапливать как можно больше. Я много раз разговаривал с пожилым Арчером Харрисом, тогдашним владельцем дома, до его смерти в 1916 году; и получил от него и его все еще оставшейся в живых незамужней сестры Элис подлинное подтверждение всех семейных данных, собранных моим дядей. Когда, однако, я спросил их, какую связь с Францией или ее языком мог иметь дом, они признались, что были так же откровенно сбиты с толку и невежественны, как и я. Арчер ничего не знал, и все, что мисс Харрис могла сказать, это то, что старая аллюзия, о которой слышал ее дедушка, дежурный Харрис, могла бы пролить немного света. Старый моряк, который на два года пережил гибель своего сына Добро Пожаловать в бою, сам не знал легенду; но вспоминал, что его первая няня, престарелая Мария Роббинс, казалось, смутно осознавала что-то, что могло придать сверхъестественное значение французскому бреду Роби Харрис, который она так часто слышала в последние дни этой несчастной женщины. Мария жила в доме отверженных с 1769 года до переезда семьи в 1783 году и видела, как умерла Мерси Декстер. Однажды она намекнула Дежурному ребенку на несколько необычные обстоятельства в последние минуты жизни Мерси, но он вскоре совсем забыл об этом, за исключением того, что это было нечто необычное. Более того, внучка с трудом вспомнила даже это. Она и ее брат не столько интересовались домом, сколько сыном Арчера Кэррингтоном, нынешним владельцем, с которым я поговорил после моего опыта.


Исчерпав всю информацию о семье Харрисов, которую она могла предоставить, я обратил свое внимание на ранние городские записи и деяния с рвением более глубоким, чем то, которое мой дядя иногда проявлял в той же работе. Чего я хотел, так это исчерпывающей истории этого места с самого его заселения в 1636 году — или даже раньше, если удастся раскопать какую-нибудь легенду индейцев Наррагансетта, чтобы снабдить ее данными. Вначале я обнаружил, что эта земля была частью длинной полосы земельного участка, первоначально предоставленной Джону Трокмортону; одной из многих подобных полос начинается на Городской улице у реки и тянется вверх по холму до линии, примерно соответствующей современной Хоуп-стрит. Позже участок Трокмортонов, конечно, был сильно разделен; и я стал очень усердным в отслеживании того участка, через который позже проходила Бэк-или Бенефит-стрит. Действительно, ходили слухи, что это было кладбище Трокмортон; но когда я более тщательно изучил записи, я обнаружил, что все могилы были рано перенесены на Северное кладбище на Потакет-Уэст-роуд.


Затем внезапно я наткнулся — по редкой случайности, поскольку этого не было в основном массиве записей и его можно было легко пропустить — на то, что пробудило мое самое горячее рвение, вписываясь в несколько самых странных этапов дела. Это была запись об аренде в 1697 году небольшого участка земли Этьену Руле и его жене. Наконец-то появился французский элемент — этот и еще один более глубокий элемент ужаса, который название вызвало в воображении из самых темных уголков моего странного и разнородного чтения, — и я лихорадочно изучал планировку местности, какой она была раньше прорубание и частичное выпрямление Бэк-стрит между 1747 и 1758 годами. Я обнаружил то, чего наполовину ожидал, что там, где сейчас стоял заброшенный дом, Руле разбили свое кладбище за одноэтажным коттеджем с мансардой, и что никаких записей о каком-либо перемещении могил не существовало. Документ, действительно, заканчивался большой путаницей; и я был вынужден обыскать Историческое общество Род-Айленда и библиотеку Шепли, прежде чем смог найти местную дверь, которую могло бы открыть имя Этьен Руле. В конце концов я действительно что-то нашел; что-то такого неопределенного, но чудовищного значения, что я немедленно приступил к исследованию подвала самого покинутого дома с новой и взволнованной тщательностью.


Казалось, что рулетки прибыли в 1696 году из Восточного Гринвича, вниз по западному берегу залива Наррагансетт. Они были гугенотами из Кауда и столкнулись с большим сопротивлением, прежде чем выборные из Провиденса позволили им поселиться в городе. Непопулярность преследовала их в Восточном Гринвиче, куда они прибыли в 1686 году, после отмены Нантского эдикта, и ходили слухи, что причина неприязни простиралась не только за расовые и национальные предрассудки или земельные споры, в которые были вовлечены другие французские поселенцы в соперничестве с англичанами, которое не смог подавить даже губернатор Андрос. Но их ярый протестантизм — слишком ярый, как шептались некоторые, — и их очевидное бедствие, когда их фактически изгнали из деревни вниз по заливу, вызвали сочувствие отцов города. Здесь чужакам было предоставлено убежище; а смуглый Этьен Руле, менее способный к сельскому хозяйству, чем к чтению странных книг и рисованию странных диаграмм, получил должность клерка на складе у пристани Пардона Тиллингхаста, далеко к югу на Таун-стрит. Однако позже произошел какой—то бунт - возможно, сорок лет спустя, после смерти старого Руле, — и после этого, казалось, никто ничего не слышал об этой семье.


На протяжении столетия и более, как оказалось, "Рулетс" хорошо помнили и часто обсуждали как яркие эпизоды из тихой жизни морского порта Новой Англии. Сын Этьена Поль, угрюмый парень, чье сумасбродное поведение, вероятно, спровоцировало бунт, уничтоживший семью, был особенно источником спекуляций; и хотя Провиденс никогда не разделяла паники своих соседей-пуритан по поводу колдовства, старые жены открыто намекали, что его молитвы не были произнесены в надлежащее время и не были направлены к надлежащему объекту. Все это, несомненно, легло в основу легенда, известная старой Марии Роббинс. Какое отношение это имело к французскому бреду Роби Харрис и других обитателей отвергнутого дома, могло определить только воображение или будущие открытия. Я задавался вопросом, многие ли из тех, кто знал легенды, осознали ту дополнительную связь с ужасным, которую дало мне мое обширное чтение; тот зловещий пункт в "анналах болезненного ужаса", который рассказывает о существе Жаке Руле, из Кауда, который в 1598 году был приговорен к смерти как демониак, но впоследствии спасен от костра парижским парламентом и заключен в сумасшедший дом. Он был найден покрытым кровью и кусками плоти в лесу, вскоре после того, как пара волков убила и растерзала мальчика. Было замечено, как один волк ускакал невредимым. Несомненно, милая семейная сказка со странным значением названия и места; но я решил, что сплетники из Провиденса, как правило, не могли знать об этом. Если бы они знали, совпадение имен вызвало бы какие—то решительные и напуганные действия - действительно, не могли ли его ограниченные перешептывания ускорить финальный бунт, который изгнал руле из города?


Теперь я посещал проклятое место все чаще; изучал нездоровую растительность в саду, исследовал все стены здания и исследовал каждый дюйм земляного пола подвала. Наконец, с разрешения Кэррингтона Харриса я вставил ключ в заброшенную дверь, ведущую из подвала прямо на Бенефит-стрит, предпочитая иметь более непосредственный доступ к внешнему миру, чем могли предоставить темная лестница, холл первого этажа и парадная дверь. Там, где болезненность таилась наиболее густо, я искал и тыкал долгими днями, когда солнечный свет проникал сквозь затянутые паутиной окна над землей, а чувство безопасности исходило от незапертой двери, которая располагала меня всего в нескольких футах от безмятежного тротуара снаружи. Ничто новое не вознаградило мои усилия — только та же удручающая затхлость и слабые намеки на ядовитые запахи и закись азота на полу — и я полагаю, что многие прохожие, должно быть, с любопытством наблюдали за мной через разбитые стекла.


В конце концов, по предложению моего дяди, я решил попробовать это место ночью; и однажды в ненастную полночь провел лучом электрического фонарика по заплесневелому полу с его жуткими формами и искаженными, наполовину фосфоресцирующими грибами. В тот вечер это место странно удручило меня, и я был почти готов, когда увидел — или подумал, что увидел — среди белесых отложений особенно четкое определение “сжавшейся формы”, которую я подозревал с детства. Его прозрачность была поразительной и беспрецедентной — и пока я смотрел, мне казалось, что я снова вижу тонкий, желтоватый, мерцающий выдох, который поразил меня в тот дождливый день много лет назад.


Над антропоморфным пятном плесени у камина поднимался он; тонкий, болезненный, почти светящийся пар, который, пока он висел, дрожащий от сырости, казалось, приобретал смутные и шокирующие очертания, постепенно переходя в туманный распад и поднимаясь в черноту огромного дымохода, оставляя за собой зловоние. Это было действительно ужасно, и тем более для меня из-за того, что я знал об этом месте. Отказываясь бежать, я наблюдал, как оно исчезает — и пока я наблюдал, я почувствовал, что оно, в свою очередь, жадно наблюдает за мной глазами, которые скорее можно вообразить, чем увидеть. Когда я рассказал об этом своему дяде, он был сильно возбужден; и после напряженного часа размышлений пришел к определенному и решительному решению. Взвесив в уме важность вопроса и значимость нашего отношения к нему, он настоял, чтобы мы оба испытали — и, если возможно, уничтожили - ужас дома совместной ночью или ночами агрессивного бдения в этом затхлом и заросшем грибками подвале.


IV.


В среду, 25 июня 1919 года, после надлежащего уведомления Кэррингтона Харриса, которое не включало предположений относительно того, что мы ожидали найти, мы с дядей перенесли в покинутый дом два складных стула и раскладную раскладушку вместе с каким-то научным механизмом большего веса и сложности. Их мы разместили в подвале на день, завесив окна бумагой и планируя вернуться вечером для нашего первого бдения. Мы заперли дверь, ведущую из подвала на первый этаж; и, имея ключ от внешней двери подвала, мы были готовы оставить наше дорогое и хрупкое оборудование, которое мы приобрели тайно и за большие деньги, на столько дней, сколько могло потребоваться для продолжения наших бдений. Это был наш замысел - засиживаться вместе допоздна, а затем бодрствовать поодиночке до рассвета в течение двух часов, сначала я, а затем мой компаньон; неактивный член клуба отдыхает на раскладушке.


Естественное лидерство, с которым мой дядя приобрел инструменты в лабораториях Университета Брауна и Оружейной на Крэнстон-стрит и инстинктивно взял на себя руководство нашим предприятием, было замечательным комментарием к потенциальной жизнестойкости и сопротивляемости человека восьмидесяти одного года. Элихью Уиппл жил в соответствии с гигиеническими законами, которые он проповедовал как врач, и, если бы не то, что случилось позже, сегодня было бы здесь в полной силе. Только два человека подозревают, что произошло на самом деле — Кэррингтон Харрис и я. Я должен был рассказать Харрису потому что он владел домом и заслуживал знать, что из него вышло. Кроме того, мы говорили с ним перед началом наших поисков; и я чувствовал, что после ухода моего дяди он поймет и поможет мне в некоторых жизненно необходимых публичных разъяснениях. Он сильно побледнел, но согласился помочь мне и решил, что теперь будет безопасно арендовать дом.


Утверждать, что мы не нервничали в ту дождливую ночь просмотра, было бы преувеличением, грубым и нелепым. Как я уже сказал, мы ни в коем случае не были по-детски суеверны, но научное изучение и размышления научили нас, что известная вселенная трех измерений охватывает ничтожную долю всего космоса вещества и энергии. В этом случае подавляющее большинство свидетельств из многочисленных достоверных источников указывало на упорное существование определенных сил огромной мощи и, насколько это касается человеческой точки зрения , исключительной злобности. Сказать, что мы действительно верили в вампиров или оборотней, было бы неосторожным заявлением. Скорее следует сказать, что мы не были готовы отрицать возможность некоторых незнакомых и неклассифицированных модификаций жизненной силы и разреженной материи, очень редко существующих в трехмерном пространстве из-за его более тесной связи с другими пространственными единицами, но достаточно близких к границе нашего собственного, чтобы время от времени предоставлять нам проявления, которые мы, из-за отсутствия надлежащей точки обзора, можем никогда не надеяться понять.


Короче говоря, нам с дядей казалось, что неопровержимый ряд фактов указывал на какое-то сохраняющееся влияние в отвергнутом доме; его можно проследить до того или иного из неблагосклонных французских поселенцев двумя столетиями ранее и оно все еще действует благодаря редким и неизвестным законам движения атомов и электронов. Что семья Руле обладала ненормальной привязанностью к внешним кругам сущности — темным сферам, которые для нормальных людей вызывают только отвращение и ужас, — казалось, доказывает их записанная история. Не привели ли тогда беспорядки тех тридцатых годов прошлого века в движение определенные кинетические паттерны в болезненном мозгу одного или нескольких из них — в частности, зловещего Поля Руле, — которые непонятным образом пережили тела, убитые и похороненные толпой, и продолжали функционировать в каком-то многомерном пространстве вдоль первоначальных силовых линий, определяемых неистовой ненавистью к вторгшемуся сообществу?


Такая вещь, конечно, не была физической или биохимической невозможностью в свете новой науки, которая включает теории относительности и внутриатомного взаимодействия. Можно легко представить себе чуждое ядро вещества или энергии, бесформенное или иное, поддерживаемое жизнью за счет незаметных или нематериальных изъятий из жизненной силы или телесных тканей и жидкостей других, более ощутимо живых существ, в которые оно проникает и с тканью которых оно иногда полностью сливается. Это может быть активно враждебным, или это может быть продиктовано просто слепыми мотивами самосохранения. В любом случае такой монстр обязательно должен быть в нашей схеме вещей аномалией и незваным гостем, искоренение которого составляет первостепенную обязанность каждого человека, не являющегося врагом жизни, здоровья и здравомыслия мира.


Что ставило нас в тупик, так это наше полное незнание того аспекта, в котором мы могли бы столкнуться с этой вещью. Ни один здравомыслящий человек даже не видел этого, и немногие когда-либо чувствовали это определенно. Это может быть чистая энергия — форма, эфирная и находящаяся вне сферы субстанции, — или она может быть частично материальной; некая неизвестная и двусмысленная масса пластичности, способная по желанию изменяться до туманных приближений твердого, жидкого, газообразного или тонко-неоднородного состояний. Антропоморфное пятно плесени на полу, форма желтоватого пара и изгиб древесных корней в некоторых старых сказаниях - все это указывало, по крайней мере, на отдаленную и напоминающую связь с человеческим обликом; но насколько репрезентативным или постоянным могло быть это сходство, никто не мог сказать с какой-либо уверенностью.


Мы изобрели два вида оружия для борьбы с ним; большую и специально приспособленную трубку Крукса, работающую от мощных аккумуляторных батарей и снабженную своеобразными экранами и отражателями, на случай, если она окажется неосязаемой и противостоять ей могут только сильно разрушительные эфирные излучения, и пару военных огнеметов типа тех, что использовались в мировой войне, на случай, если она окажется частично материальной и подверженной механическому разрушению — ибо, подобно суеверным экзетерским крестьянам, мы были готовы выжечь сердце этой штуки, если бы сердце существовало, чтобы гореть. Весь этот агрессивный механизм мы установили в подвале в местах, тщательно расположенных по отношению к кроватке и стульям, а также к месту перед камином, где плесень приняла странные формы. Это наводящее на размышления пятно, между прочим, было едва заметно, когда мы расставляли нашу мебель и инструменты, и когда мы вернулись тем вечером для настоящего бдения. На мгновение я наполовину усомнился, что когда-либо видел это в более определенно очерченной форме — но потом я подумал о легендах.


Наше бдение в подвале началось в 10 часов вечера по переходу на летнее время, и по мере того, как оно продолжалось, мы не обнаружили никаких признаков соответствующих изменений. Слабый, отфильтрованный свет от потревоженных дождем уличных фонарей снаружи и слабое фосфоресцирование от отвратительных грибков внутри высвечивали мокрый камень стен, с которого исчезли все следы побелки; сырой, зловонный и покрытый плесенью твердый земляной пол с его отвратительными грибками; гниющие остатки того, что когда-то было табуретками, стульями и столами и другой, еще более бесформенной мебелью; тяжелые доски и массивные балки первый этаж над головой; ветхая дощатая дверь, ведущая к мусорным бакам и камерам под другими частями дома; крошащаяся каменная лестница с разрушенными деревянными перилами; и грубый, похожий на пещеру камин из почерневшего кирпича, где ржавые железные фрагменты свидетельствовали о прошлом присутствии крючков, вилок, вертела, крана и дверцы жаровни — все это, а также наша аскетичная раскладушка и складные стулья, и тяжелая и сложная разрушительная техника, которую мы привезли с собой.


Мы, как и в моих собственных предыдущих исследованиях, оставили дверь на улицу незапертой; так что прямой и практичный путь к бегству мог быть открыт в случае проявлений, с которыми мы не в силах справиться. Это была наша идея, что наше продолжающееся ночное присутствие вызовет наружу какую бы то ни было злобную сущность, скрывающуюся там; и что, будучи подготовленными, мы могли бы избавиться от этой твари тем или иным из предоставленных нами средств, как только мы распознали и достаточно понаблюдали за ней. Сколько времени может потребоваться, чтобы вызвать и погасить это существо, мы понятия не имели. Нам также пришло в голову, что наше предприятие было далеко не безопасным; ибо никто не мог сказать, в какой силе может появиться эта штука. Но мы сочли, что игра стоит риска, и вступили в нее в одиночку и без колебаний, сознавая, что обращение за помощью извне только выставит нас на посмешище и, возможно, сведет на нет всю нашу цель. Таково было наше настроение, когда мы разговаривали — далеко за полночь, пока нарастающая сонливость моего дяди не заставила меня напомнить ему лечь и поспать два часа.


Что-то похожее на страх сковало меня, когда я сидел там в предрассветные часы в одиночестве — я говорю "в одиночестве", потому что тот, кто сидит у спящего, действительно одинок; возможно, более одинок, чем он может себе представить. Мой дядя тяжело дышал, его глубокие вдохи и выдохи сопровождались шумом дождя снаружи и перемежались еще одним раздражающим звуком отдаленного капания воды внутри — потому что в доме было отвратительно сыро даже в сухую погоду, а в этот шторм он определенно напоминал болото. Я изучал неплотную старинную кладку стен в грибковом свете и слабые лучи, проникавшие с улицы через зашторенные окна; и однажды, когда зловонная атмосфера этого места, казалось, вот-вот вызовет у меня тошноту, я открыл дверь и посмотрел вверх и вниз по улице, наслаждаясь знакомыми видами и вдыхая ноздрями полезный воздух. По-прежнему не происходило ничего, что могло бы вознаградить меня за наблюдение; и я несколько раз зевнул, усталость взяла верх над дурными предчувствиями.


Затем мое внимание привлекло шевеление моего дяди во сне. Он несколько раз беспокойно ворочался на койке во второй половине первого часа, но теперь он дышал с необычной неровностью, время от времени испуская вздох, в котором было немало признаков сдавленного стона. Я направил на него свой электрический фонарик и обнаружил, что его лицо отвернуто, поэтому, встав и перейдя на другую сторону койки, я снова посветил фонариком, чтобы посмотреть, не кажется ли ему, что ему больно. То, что я увидел, поразило меня больше всего, учитывая его относительную тривиальность. Должно быть, это была просто ассоциация какого-то странного обстоятельства со зловещей природой нашего местоположения и миссии, поскольку, конечно, само по себе это обстоятельство не было пугающим или неестественным. Просто выражение лица моего дяди, без сомнения, нарушенное странными снами, вызванными нашей ситуацией, выдавало значительное волнение и казалось совсем не характерным для него. Его обычным выражением было доброе и воспитанное спокойствие, тогда как сейчас, казалось, в нем боролись самые разные эмоции. Я думаю, в целом, что именно это разнообразие больше всего беспокоило меня. Мой дядя, когда он задыхался и метался во все возрастающем волнении и с глазами, которые теперь начали открываться, казался не одним, а многими людьми, и наводил на мысль о странном свойстве отчуждения от самого себя.


Внезапно он начал бормотать, и мне не понравился вид его рта и зубов, когда он говорил. Слова были сначала неразличимы, а затем — с потрясающим вздрогом — я узнал в них нечто такое, что наполнило меня ледяным страхом, пока я не вспомнил широту образования моего дяди и бесконечные переводы, которые он делал из антропологических и антикварных статей в "Ревю де Монд". Ибо достопочтенный Элихью Уиппл бормотал по-французски, и несколько фраз, которые я мог различить, казалось, были связаны с самыми мрачными мифами, которые он когда-либо заимствовал из знаменитого парижского журнала.


Внезапно на лбу спящего выступила испарина, и он резко вскочил, наполовину проснувшись. Путаница французского сменилась криком на английском, и хриплый голос взволнованно прокричал: “Мое дыхание, мое дыхание!” Затем пробуждение стало полным, и с возвращением выражения лица к нормальному состоянию мой дядя схватил меня за руку и начал рассказывать сон, суть значения которого я мог только предполагать со своего рода благоговением.


Он, по его словам, выплыл из очень обычной серии картин-снов в сцену, странность которой не была связана ни с чем, что он когда-либо читал. Это было от мира сего, и все же не от него — призрачная геометрическая путаница, в которой можно было разглядеть элементы знакомых вещей в самых незнакомых и тревожащих сочетаниях. Было высказано предположение о странно беспорядочных картинах, наложенных одна на другую; расположение, в котором основы времени, а также пространства казались растворенными и смешанными самым нелогичным образом. В этом калейдоскопическом вихре фантастических образов время от времени возникали моментальные снимки, если можно так выразиться, исключительной четкости, но необъяснимой разнородности.


Однажды моему дяде показалось, что он лежит в небрежно вырытой открытой яме, а на него сверху вниз хмуро смотрит толпа сердитых лиц, обрамленных растрепанными локонами и треуголками. И снова ему показалось, что он находится внутри дома — по-видимому, старого дома, — но детали и обитатели постоянно менялись, и он никогда не мог быть уверен в лицах или мебели, или даже в самой комнате, поскольку двери и окна казались такими же постоянно меняющимися, как и более предположительно подвижные объекты. Это было странно — чертовски странно — и мой дядя говорил почти застенчиво, как будто наполовину ожидая, что ему не поверят, когда он заявил, что многие из странных лиц безошибочно переносили черты семьи Харрис. И все это время у него было личное ощущение удушья, как будто какое-то всепроникающее присутствие распространилось по его телу и пыталось овладеть его жизненными процессами. Я содрогнулся при мысли об этих жизненно важных процессах, изношенных восемьюдесятью одним годом непрерывного функционирования, в конфликте с неизвестными силами, которых вполне могла бы бояться самая молодая и сильная система; но в другой момент подумал, что сны - это всего лишь сны, и что эти неприятные видения могут быть, в лучшем случае, не более чем реакцией моего дяди на исследования и ожидания, которые в последнее время заполнили наши умы, исключая все остальное.


Беседа, кроме того, вскоре развеяла мое чувство странности; и со временем я уступил своим зевкам и пришел мой черед дремать. Мой дядя казался теперь очень бодрым и приветствовал свой период наблюдения, даже несмотря на то, что кошмар разбудил его намного раньше отведенных ему двух часов. Сон овладел мной быстро, и меня сразу же стали преследовать сны самого тревожного рода. В своих видениях я ощущал космическое и бездонное одиночество; враждебность, нахлынувшая со всех сторон на какую-то тюрьму, где я был заключен. Я казался связанным, с кляпом во рту, и меня дразнили эхом отдающиеся крики далеких толп, которые жаждали моей крови. Лицо моего дяди возникло у меня с менее приятными ассоциациями, чем в часы бодрствования, и я вспоминаю множество тщетных усилий и попыток закричать. Это был не из приятных снов, и ни на секунду я не пожалел о гулком крике, который прорвался сквозь барьеры сна и отбросил меня к резкому и испуганному пробуждению, в котором каждый реальный объект перед моими глазами предстал с более чем естественной четкостью и реальностью.


V.


Я лежал лицом в сторону от кресла моего дяди, так что в этой внезапной вспышке пробуждения я видел только дверь на улицу, окно, расположенное севернее, и стену, пол и потолок в северной части комнаты, все это с болезненной яркостью запечатлелось в моем мозгу при свете, более ярком, чем свечение грибов или лучи с улицы снаружи. Это был не сильный или даже довольно сильный свет; конечно, недостаточно сильный, чтобы прочитать обычную книгу. Но это отбрасывало тень от меня и кроватки на пол, и имело желтоватый, проникающая сила, которая намекала на вещи более могущественные, чем светимость. Это я воспринял с нездоровой остротой, несмотря на то, что два других моих чувства подверглись жестокой атаке. Ибо в моих ушах звенели отголоски этого шокирующего крика, в то время как мои ноздри бунтовали от зловония, заполнившего это место. Мой разум, столь же бдительный, как и мои чувства, распознал серьезную необычность; и почти автоматически я вскочил и развернулся, чтобы схватить разрушительные инструменты, которые мы оставили направленными на заплесневелое место перед камином. Когда я обернулся, я ужаснулся тому, что должен был увидеть; ибо крик был в голосе моего дяди, и я не знал, от какой угрозы мне придется защищать его и себя.


И все же, в конце концов, зрелище было хуже, чем я боялся. Есть ужасы за ужасами, и это было одним из тех ядер всего мыслимого безобразия, которое космос приберегает, чтобы уничтожить немногих проклятых и несчастных. Из покрытой грибами земли поднялся пар, похожий на труп - светлый, желтый и пораженный болезнью, который пузырился и поднимался на гигантскую высоту, приобретая смутные очертания получеловека-полумонстра, сквозь которые я мог видеть дымоход и камин за ним. Это были сплошные глаза — волчьи и насмешливые - и морщинистая, похожая на насекомое голова, растворившаяся вверху, чтобы тонкая струйка тумана, которая гнилостно клубилась и, наконец, исчезла в дымоходе. Я говорю, что видел эту вещь, но только в сознательной ретроспективе я когда-либо определенно проследил ее проклятый подход к форме. В то время это было для меня всего лишь бурлящим, тускло фосфоресцирующим облаком грибовидной мерзости, обволакивающим и растворяющимся до отвратительной пластичности единственный объект, на котором было сосредоточено все мое внимание. Этим объектом был мой дядя — достопочтенный Элихью Уиппл, — который с чернеющими и разлагающимися чертами лица злобно смотрел на меня и что-то невнятно бормотал, и протянул истекающие кровью когти, чтобы разорвать меня в ярости, которую вызвал этот ужас.


Это было чувство рутины, которое удерживало меня от того, чтобы сойти с ума. Я тренировал себя, готовясь к решающему моменту, и слепая тренировка спасла меня. Признавая, что клокочущее зло не является субстанцией, недоступной материи или материальной химии, и поэтому игнорируя огнемет, который маячил слева от меня, я включил ток аппарата с трубкой Крукса и сфокусировал на этой сцене бессмертного богохульства сильнейшие эфирные излучения, которые человеческое искусство может вызвать из пространств и флюидов Природы. Появилась голубоватая дымка и неистовое шипение, и желтоватое свечение стало тусклее для моих глаз. Но я увидел, что полумрак был всего лишь контрастным, и что волны от машины не имели никакого эффекта.


Затем, посреди этого демонического зрелища, я увидел новый ужас, который вызвал крики на моих губах и заставил меня, пошатываясь, направиться к незапертой двери на тихую улицу, не заботясь о том, какие ненормальные ужасы я выпустил в мир, или какие мысли или суждения людей я навлек на свою голову. В этой тусклой смеси синего и желтого облик моего дяди начал превращаться в тошнотворное разжижение, сущность которого не поддается никакому описанию, и в ходе которого на его исчезающем лице произошли такие изменения личности, какие может постичь только безумие. Он был одновременно дьяволом и толпой, склепом и зрелищем. Освещенное смешанными и неуверенными лучами, это студенистое лицо приняло дюжину - десятки—сотни — аспектов; ухмыляясь, оно опустилось на землю на тело, которое таяло, как жир, в карикатурном подобии легионов странных и все же не странных.


Я увидел черты линии Харриса, мужские и женские, взрослые и инфантильные, и другие черты, старые и молодые, грубые и утонченные, знакомые и незнакомые. На секунду мелькнула испорченная подделка под миниатюру бедной безумной Роби Харрис, которую я видел в Музее Школы дизайна, а в другой раз мне показалось, что я уловил костлявый образ Мерси Декстер, которую я вспомнил с картины в доме Кэррингтона Харриса. Это было невероятно страшно; ближе к концу, когда любопытная смесь лиц слуги и ребенка замелькала рядом с покрытым грибками полом, где растекалась лужа зеленоватого жира, казалось, что изменяющиеся черты боролись сами с собой и стремились сформировать контуры, подобные контурам доброго лица моего дяди. Мне нравится думать, что он существовал в тот момент, и что он пытался попрощаться со мной. Мне кажется, я икнул на прощание из своего собственного пересохшего горла, когда, пошатываясь, вышел на улицу; тонкая струйка жира вытекла за мной через дверь на залитый дождем тротуар.


Остальное туманно и чудовищно. На промокшей улице никого не было, и во всем мире не было никого, кому я осмелился бы рассказать. Я бесцельно брел на юг мимо Колледж-хилл и Атенеума, вниз по Хопкинс-стрит и через мост в деловой район, где высокие здания, казалось, охраняли меня, как современные материальные вещи охраняют мир от древнего и нездорового удивления. Затем серый влажный рассвет появился с востока, очертив силуэт архаичного холма и его почтенных шпилей и поманив меня туда, где моя ужасная работа была все еще незакончена. И в конце концов я пошел, мокрый, без шляпы и ошеломленный утренним светом, и вошел в ту ужасную дверь на Бенефит-стрит, которую я оставил приоткрытой и которая все еще загадочно распахивалась на виду у первых домовладельцев, с которыми я не осмеливался заговорить.


Жир исчез, потому что заплесневелый пол был пористым. А перед камином не было и следа гигантской согнутой фигуры в селитре. Я посмотрел на раскладушку, стулья, инструменты, свою забытую шляпу и пожелтевшую соломенную шляпу моего дяди. Ошеломление было самым сильным, и я едва мог вспомнить, что было сном, а что реальностью. Затем мысли вернулись, и я понял, что был свидетелем вещей более ужасных, чем мне снились. Сев, я попытался предположить, насколько мне позволяло здравомыслие, что именно произошло и как я мог бы положить конец этому ужасу, если бы он действительно был реальным. казалось, что это не материя, ни эфир, ни что-либо другое, постижимое смертным разумом. Что же тогда, как не некая экзотическая эманация; какой-нибудь вампирский пар, о котором рассказывают жители Эксетера, скрывающийся на определенных церковных дворах? Я почувствовал, что это ключ к разгадке, и снова посмотрел на пол перед камином, где плесень и селитра приняли странные формы. Через десять минут мое решение было принято, и, взяв шляпу, я отправился домой, где принял ванну, поел и отдал по телефону заказ на кирку, лопату, военный противогаз и шесть канистр серной кислоты, которые должны были быть доставлены на следующее утро к двери подвала заброшенного дома на Бенефит-стрит. После этого я попытался уснуть; и, потерпев неудачу, провел часы за чтением и сочинением бессмысленных стихов, чтобы разрядить свое настроение.


В 11 часов утра на следующий день я начал копать. Стояла солнечная погода, и я был рад этому. Я все еще был один, потому что, как бы сильно я ни боялся неизвестного ужаса, которого искал, еще больший страх вызывала мысль о том, чтобы рассказать кому-нибудь. Позже я рассказал Харрису только по чистой необходимости и потому, что он слышал странные истории от пожилых людей, которые так мало располагали его к вере. Когда я ворошил вонючую черную землю перед камином, моя лопата выделяла вязкий желтый ихор из белых грибов, которые она срезала, я дрожал от сомнительных мыслей о том, что я мог бы обнаружить. Некоторые тайны внутренней земли не приносят пользы человечеству, и эта, как мне показалось, одна из них.


Моя рука заметно дрожала, но я все же углубился; через некоторое время я уже стоял в большой яме, которую я проделал. По мере углубления ямы, которая была площадью около шести квадратных футов, зловоние усиливалось; и у меня исчезли все сомнения в моем скором контакте с адским существом, чьи эманации проклинали дом более полутора столетий. Я задавался вопросом, на что это было бы похоже — какими были бы его форма и содержание, и насколько большим он мог бы стать за долгие века высасывания жизни. Наконец я выбрался из ямы и разогнал скопившуюся грязь, затем расставил большие емкости с кислотой вокруг и около двух сторон, чтобы при необходимости я мог быстро слить их все в отверстие. После этого я высыпал землю только вдоль двух других сторон; работая медленнее и надевая противогаз по мере того, как запах усиливался. Я был почти сбит с толку близостью к безымянному существу на дне ямы.


Внезапно моя лопата наткнулась на что-то более мягкое, чем земля. Я вздрогнул и сделал движение, как будто хотел вылезти из ямы, которая теперь была такой же глубокой, как моя шея. Затем ко мне вернулась смелость, и я соскреб еще больше грязи при свете электрического фонарика, который я предоставил. Поверхность, которую я обнаружил, была рыбообразной и стекловидной — что-то вроде полусгнившего застывшего желе с намеком на прозрачность. Я поскреб дальше и увидел, что это имеет форму. Там был разлом, где часть вещества была свернута. Открытая область была огромной и примерно цилиндрической; как гигантская мягкая бело-голубая печная труба, разделенная пополам, ее самая большая часть была около двух футов в диаметре. Я царапал еще сильнее, а затем резко выпрыгнул из ямы и подальше от этой мерзкой штуки; яростно откручивая и наклоняя тяжелые контейнеры и выплескивая их разъедающее содержимое один за другим в эту пропасть склепа и на немыслимую аномалию, чей гигантский локоть я видел.


Ослепляющий водоворот зеленовато-желтого пара, который бурно поднялся из той дыры, когда хлынули потоки кислоты, никогда не изгладится из моей памяти. Повсюду на холме люди рассказывают о желтом дне, когда ядовитые и ужасные пары поднимались от заводских отходов, сбрасываемых в реку Провиденс, но я знаю, как они ошибаются относительно источника. Они рассказывают также об отвратительном реве, который в то же время исходил из какой-то неисправной водопроводной или газовой магистрали под землей, — но опять же, я мог бы исправить их, если бы осмелился. Это было невыразимо шокирующе, и я не понимаю, как я это пережил. Я действительно потерял сознание после того, как опорожнил четвертую бутылку, с которой мне пришлось обращаться после того, как пары начали проникать через мою маску; но когда я пришел в себя, я увидел, что из отверстия не выходит никаких свежих паров.


Два оставшихся контейнера я высыпал без особого результата, и через некоторое время почувствовал, что можно безопасно засыпать землю обратно в яму. Были сумерки, прежде чем я закончил, но страх покинул это место. Сырость была менее зловонной, и все странные грибы засохли до вида безвредного сероватого порошка, который пеплом разлетелся по полу. Один из самых нижних ужасов земли исчез навсегда; и если ад и существует, то он, наконец, получил демоническую душу неосвященного существа. И, сбивая последней лопаткой плесень, я пролил первую из многих слез, которыми я искренне отдал дань памяти моего любимого дяди.


Следующей весной в террасном саду заброшенного дома больше не росли бледная трава и странные сорняки, и вскоре после этого Кэррингтон Харрис снял это место. Он все еще призрачен, но его необычность завораживает меня, и я почувствую смешанное с облегчением странное сожаление, когда его снесут, чтобы освободить место для безвкусного магазина или вульгарного жилого дома. На старых бесплодных деревьях во дворе начали появляться маленькие сладкие яблоки, а в прошлом году птицы свили гнезда на их сучковатых ветвях.


Вернуться к оглавлению


Ужас в Ред Хуке


(1925)


“В нас есть таинства зла, так же как и добра, и мы живем и движемся, по моему убеждению, в неизвестном мире, месте, где есть пещеры, тени и обитатели сумерек. Возможно, что человек может иногда возвращаться на путь эволюции, и я верю, что ужасное знание еще не умерло ”.


Arthur Machen.


Я.


Не так много недель назад на углу улицы в деревне Паскоуг, штат Род-Айленд, высокий, крепко сложенный и здоровый на вид пешеход вызвал много размышлений странным поведением. Он, по-видимому, спускался с холма по дороге из Чепачета; и, наткнувшись на небольшой участок, повернул налево, на главную улицу, где несколько скромных деловых кварталов передают городской колорит. В этот момент, без видимой провокации, он совершил свой поразительный промах; секунду странно смотрел на самого высокого из здания перед ним, а затем, с серией испуганных, истерических воплей, переходящих в неистовый бег, который закончился тем, что он споткнулся и упал на следующем перекрестке. Подобранный и отряхнутый умелыми руками, он был найден в сознании, органически невредимым и, очевидно, излеченным от своего внезапного нервного приступа. Он пробормотал несколько смущенных объяснений, связанных с напряжением, которому он подвергся, и, опустив взгляд, повернул обратно по дороге Чепачет, устало скрывшись из виду, ни разу не оглянувшись назад. Это был странный инцидент с таким крупным, крепким мужчиной с нормальными чертами лица и способной внешностью, и странность не уменьшилась от замечаний случайного прохожего, который узнал в нем постояльца хорошо известной молочной фабрики на окраине Чепаче.


Как выяснилось, он был детективом нью-йоркской полиции по имени Томас Ф. Мэлоун, который сейчас находится в длительном отпуске на лечении после какой-то непропорционально тяжелой работы по ужасному местному делу, драматизацию которого придал несчастный случай. Во время рейда, в котором он участвовал, произошло обрушение нескольких старых кирпичных зданий, и что-то в массовой гибели как заключенных, так и его товарищей особенно потрясло его. В результате он приобрел острый и аномальный ужас перед любыми зданиями, даже отдаленно предлагая те, которые упали, так что в конце концов специалисты по психологии запретили ему видеть такие вещи на неопределенный период. Полицейский врач, у родственников которого были родственники в Чепаче, назвал эту причудливую деревушку с деревянными домами в колониальном стиле идеальным местом для психологического выздоровления; и туда отправился страдалец, пообещав никогда не выходить на выложенные кирпичом улицы больших деревень, пока ему должным образом не посоветует специалист по Вунсокетам, с которым его связали. Эта прогулка в Паскоуг за журналами была ошибкой, и пациент заплатил испугом, синяками и унижением за свое непослушание.


Так много знали сплетники из Чепаче и Паскоуга; и так много, также, верили самые образованные специалисты. Но Малоун сначала рассказал специалистам гораздо больше, прекратив только тогда, когда увидел, что его удел - полное недоверие. После этого он хранил молчание, вообще не протестуя, когда все были согласны с тем, что разрушение некоторых убогих кирпичных домов в районе Ред-Хук в Бруклине и последовавшая за этим гибель многих храбрых офицеров нарушили его нервное равновесие. Все говорили, что он слишком усердно работал, пытаясь очистить эти гнезда беспорядок и насилие; по совести говоря, некоторые черты были достаточно шокирующими, и неожиданная трагедия стала последней каплей. Это было простое объяснение, которое мог понять каждый, и поскольку Малоун не был простым человеком, он понял, что ему лучше позволить этому быть достаточным. Намекать людям, лишенным воображения, на ужас, превосходящий все человеческие представления — ужас домов, кварталов и городов, пораженных проказой и раком, наполненных злом, притащенным из более древних миров, — значило бы просто приглашать в обитую войлоком камеру вместо безмятежной деревенской жизни, а Малоун был здравомыслящим человеком, несмотря на свой мистицизм. У него было далекое видение странных и потаенных вещей, присущее кельту, но острый взгляд логика на внешне неубедительное; сочетание, которое завело его далеко за сорок два года его жизни и поместило в странные места для выпускника Дублинского университета, родившегося на вилле в георгианском стиле недалеко от Феникс-парка.


И теперь, когда он пересматривал то, что он видел, чувствовал и постиг, Малоун был доволен тем, что не поделился секретом того, что могло превратить бесстрашного бойца в дрожащего невротика; что могло превратить старые кирпичные трущобы и моря темных, утонченных лиц в кошмар и жуткое предзнаменование. Это был бы не первый случай, когда его ощущения были бы вынуждены оставаться необъяснимыми — ибо разве сам его акт погружения в многоязычную бездну преступного мира Нью-Йорка не был причудой, не поддающейся разумному объяснению? Что мог бы он рассказать о прозаичности античного колдовства и гротескных чудесах, различимых чувствительным глазам среди ядовитого котла, где все разнообразные отбросы нездоровых эпох смешивают свой яд и увековечивают свои непристойные ужасы? Он видел адское зеленое пламя тайного чуда в этом вопиющем, уклончивом хаосе внешней жадности и внутреннего богохульства и мягко улыбался, когда все знакомые ему жители Нью-Йорка насмехались над его экспериментом в полицейской работе. Они были очень остроумны и циничны, высмеивая его фантастическое стремление к непознаваемым тайнам и уверяя его, что в эти дни Нью-Йорк в нем не было ничего, кроме дешевизны и вульгарности. Один из них поставил ему крупную сумму на то, что он не сможет — несмотря на множество острых высказываний в его честь в Dublin Review — даже написать по-настоящему интересную историю о нью-йоркской низости; и теперь, оглядываясь назад, он понял, что космическая ирония оправдала слова пророка, тайно опровергнув их легкомысленный смысл. Этот ужас, увиденный наконец, не мог стать историей — ибо, как и книга, цитируемая немецким авторитетом Эдгаром По, “es lässt sich nicht lesen", он не позволяет себя читать”.


II.


Для Малоуна ощущение скрытой тайны в существовании присутствовало всегда. В юности он чувствовал скрытую красоту и экстаз вещей и был поэтом; но бедность, горе и изгнание обратили его взор в более мрачных направлениях, и он трепетал от обвинений во зле в окружающем мире. Повседневная жизнь стала для него фантасмагорией жутких этюдов с тенями; то сверкающих и плотоядных со скрытой гнилью, как в лучшей манере Бердсли, то намекающих на ужасы, скрывающиеся за самыми обычными формами и объектами, как в более утонченных и менее очевидных работах Гюстава Доре. Он часто считал милосердием то, что большинство людей с высоким интеллектом глумятся над сокровенными тайнами; ибо, утверждал он, если бы высшие умы когда-либо были приведены в самый полный контакт с секретами, сохраняемыми древними и низменными культами, возникающие в результате аномалии вскоре не только разрушили бы мир, но и угрожали бы самой целостности Вселенной. Все эти размышления, без сомнения, были нездоровыми, но острая логика и глубокое чувство юмора умело компенсировали это. Малоун был удовлетворен тем, что позволил своим представлениям оставаться наполовину подсмотренными и запретными видениями, с которыми можно было легко поиграть; и истерика пришла только тогда, когда долг швырнул его в ад откровений, слишком внезапных и коварных, чтобы их избежать.


В течение некоторого времени его направляли в участок на Батлер-стрит в Бруклине, когда до его сведения дошло дело Ред Хук. Ред-Хук - это лабиринт гибридной нищеты недалеко от древней набережной напротив Губернаторского острова, с грязными шоссе, взбирающимися на холм от причалов к тому возвышению, где обветшалые участки улиц Клинтон и Корт отходят к Боро-холлу. Его дома в основном кирпичные, построенные с первой четверти до середины девятнадцатого века, а некоторые из более темных переулков и закоулков украшены тем очаровательным антиквариатом вкус, который обычное чтение заставляет нас называть “диккенсовским”. Население - безнадежный клубок и загадка; сирийские, испанские, итальянские и негритянские элементы вторгаются друг в друга, а фрагменты скандинавского и американского поясов лежат неподалеку. Это вавилон звуков и грязи, издающий странные крики в ответ на плеск маслянистых волн о его грязные пирсы и чудовищные органные литании портовых свистков. Здесь давным-давно обитала более яркая картина, с ясноглазыми моряками на нижних улицах и со вкусом обставленными домами, где большие дома тянутся вдоль холма. Можно проследить остатки этого былого счастья в аккуратных формах зданий, редких изящных церквях и свидетельствах оригинального искусства и фона в отдельных деталях тут и там - истертый лестничный пролет, обшарпанный дверной проем, пара потрепанных декоративных колонн или пилястр или фрагмент некогда зеленой зоны с погнутыми и проржавевшими железными перилами. Дома, как правило, состоят из цельных блоков, и время от времени возникает многооконный купол, рассказывающий о днях, когда домочадцы капитанов и судовладельцев наблюдали за морем.


Из этого клубка материального и духовного разложения богохульства на сотне диалектов обрушиваются на небо. Орды бродяг с криками и песнями бродят по переулкам и магистралям, случайные вороватые руки внезапно гасят свет и опускают шторы, а смуглые, изъязвленные грехом лица исчезают из окон, когда посетители пробираются внутрь. Полицейские отчаиваются в порядке или реформе и стремятся скорее воздвигнуть барьеры, защищающие внешний мир от заразы. На лязг патруля отвечает своего рода призрачная тишина, и такая заключенные в том виде, в каком они взяты, никогда не общительны. Видимые преступления столь же разнообразны, как и местные диалекты, и охватывают весь спектр - от контрабанды рома и запрещенных иностранцев через различные стадии беззакония и темных пороков до убийств и увечий в их самых отвратительных обличьях. То, что эти видимые связи не участились, не делает чести соседям, если только способность к сокрытию не является искусством, требующим признания. В Ред-Хук входит больше людей, чем покидает его — или, по крайней мере, больше, чем покидает его со стороны суши, — и те, кто не болтлив, с наибольшей вероятностью покинут его.


Малоун обнаружил в таком положении вещей слабый запах тайн, более ужасный, чем любой из грехов, осуждаемых гражданами и оплакиваемых священниками и филантропами. Как человек, объединивший воображение с научным знанием, он сознавал, что современные люди в условиях беззакония имеют сверхъестественную тенденцию повторять самые темные инстинктивные паттерны примитивной дикости полуобезьян в своей повседневной жизни и выполнении ритуалов; и он часто с содроганием антрополога наблюдал за скандирующими, проклинающими процессии молодых людей с затуманенными глазами и оспинами, которые прокладывали себе путь в темном маленьком городке. часы утра. Группы этих молодых людей можно было видеть постоянно; иногда в злобных бдениях на углах улиц, иногда в дверных проемах, устрашающе играющих на дешевых музыкальных инструментах, иногда в одурманенной дремоте или неприличных диалогах за столиками кафетерия возле Боро-холла, а иногда в беседах шепотом у грязных такси, остановленных у высоких крыльцов разрушающихся старых домов с плотно закрытыми ставнями. Они охладили и очаровали его больше, чем он осмеливался признаться своим коллегам в полиции, поскольку он, казалось, видел в них некую чудовищную нить тайной преемственности; какую-то дьявольскую, загадочную и древний образец, совершенно выходящий за рамки и ниже грязной массы фактов, привычек и мест обитания, перечисленных с такой добросовестной технической тщательностью полицией. Внутренне он чувствовал, что они, должно быть, наследники какой-то шокирующей и изначальной традиции; разделители униженных и сломанных остатков культов и церемоний, более древних, чем человечество. Их согласованность и определенность предполагали это, и это проявлялось в странном подозрении к порядку, которое скрывалось за их убогим беспорядком. Он не напрасно читал такие трактаты, как мисс Мюррей Культ ведьм в Западной Европе; и знал, что до недавних лет среди крестьян и скрытного люда, несомненно, сохранялась ужасная и тайная система собраний и оргий, происходящая от темных религий, предшествовавших арийскому миру, и фигурирующая в популярных легендах как Черные мессы и шабаши ведьм. Что эти адские пережитки древней туранско-азиатской магии и культов плодородия даже сейчас были полностью мертвы, он ни на мгновение не мог предположить, и он часто задавался вопросом, насколько старше и насколько чернее самых худших из пересказываемых историй некоторые из них могли быть на самом деле.


III.


Именно случай с Робертом Сайдамом привел Малоуна в самое сердце событий в Ред Хуке. Сайдам был образованным отшельником из старинной голландской семьи, изначально обладавший едва ли независимыми средствами и обитавший в просторном, но плохо сохранившемся особняке, который его дед построил во Флэтбуше, когда эта деревня была немногим больше приятной группы коттеджей в колониальном стиле, окружавших увитую плющом Реформатскую церковь со шпилем и ее огороженным железными перилами двором с нидерландскими надгробиями. В своем одиноком доме, расположенном в стороне от Мартенс-стрит, посреди двора почтенного деревья, Судам читал и размышлял около шести десятилетий, за исключением периода поколением ранее, когда он отплыл в старый свет и оставался там вне поля зрения в течение восьми лет. Он не мог позволить себе слуг и допускал лишь немногих посетителей в свое абсолютное уединение; избегал близких дружеских отношений и принимал своих редких знакомых в одной из трех комнат на первом этаже, которые он содержал в порядке, — обширной библиотеке с высокими потолками, стены которой были плотно заставлены потрепанными книгами тяжеловесного, архаичного и слегка отталкивающего вида. Рост города и его окончательное поглощение Бруклином район ничего не значил для Сайдама, и он все меньше и меньше значил для города. Пожилые люди все еще указывали на него на улицах, но для большинства недавнего населения он был просто странным, тучным стариком, чьи неопрятные седые волосы, щетинистая борода, блестящая черная одежда и трость с золотым набалдашником вызывали у него насмешливый взгляд и ничего более. Малоун не знал его в лицо, пока долг не призвал его к этому делу, но слышал о нем косвенно как о действительно глубоком авторитете в области средневековых суеверий, и однажды лениво хотел посмотреть его вышедшую из печати брошюру о каббале и легенде о Фаусте, которую друг процитировал по памяти.


Судам стал “делом”, когда его дальние и единственные родственники добивались судебного решения о его вменяемости. Внешнему миру их действие казалось внезапным, но на самом деле было предпринято только после длительного наблюдения и печальных дебатов. Это было основано на определенных странных изменениях в его речи и привычках; диких ссылках на надвигающиеся чудеса и необъяснимых посещениях сомнительной репутации бруклинских кварталов. С годами он становился все более и более убогим и теперь бродил повсюду, как настоящий нищенствующий; время от времени униженные друзья видели его на станциях метро или слоняющимся без дела по скамейкам около Боро-холла, беседуя с группами смуглых, зловещего вида незнакомцев. Когда он говорил, это было бормотание о неограниченных силах, почти находящихся в пределах его досягаемости, и повторение со знающими ухмылками таких мистических слов или имен, как “Сефирот”, “Ашмодай” и “Самаэль”. Судебный процесс показал, что он тратил свой доход и основную сумму на покупку любопытных томов, привезенных из Лондона и Парижа, и на содержание убогой подвальной квартиры в районе Ред-Хук, где он проводил почти каждую ночь, принимая странные делегации разношерстных хулиганов и иностранцы, и, по-видимому, проводят какую-то церемониальную службу за зелеными жалюзи на потайных окнах. Детективы, которым было поручено следить за ним, сообщили о странных криках, песнопениях и топоте ног, доносившихся из этих ночных ритуалов, и содрогнулись от их своеобразного экстаза и самозабвения, несмотря на обычность странных оргий в этом промокшем районе. Однако, когда дело дошло до слушания, Судаму удалось сохранить свою свободу. Перед судьей его манеры стали вежливыми и разумными, и он свободно признал странность поведение и экстравагантный стиль речи, в который он впал из-за чрезмерной преданности учебе и изысканиям. По его словам, он был занят исследованием определенных деталей европейской традиции, которые требовали самого тесного контакта с иностранными группами и их песнями и народными танцами. Представление о том, что какое-то низкопробное тайное общество охотилось на него, на что намекали его родственники, было явно абсурдным; и показывало, насколько печально ограниченным было их понимание его и его работы. Восторжествовав своими спокойными объяснениями, ему позволили беспрепятственно удалиться; а платные детективы Сайдамов, Корлеаров и Ван-Брантов были отозваны со смиренным отвращением.


Именно здесь в дело вступил альянс федеральных инспекторов и полиции, вместе с ними Малоун. Представители закона с интересом наблюдали за действиями Сайдама, и во многих случаях им приходилось прибегать к помощи частных детективов. В этой работе выяснилось, что новые сообщники Суйдама были одними из самых черных и порочных преступников окольных переулков Ред Хука, и что по крайней мере треть из них были известными и неоднократно совершавшими преступления в области воровства, беспорядков и ввоза нелегальных иммигрантов. Действительно, это было бы не слишком многое можно сказать о том, что особый круг старого ученого почти идеально совпадал с худшей из организованных группировок, которые контрабандой вывозили на берег некие безымянные и неклассифицированные азиатские отбросы, мудро возвращенные островом Эллис. В кишащих трущобах Паркер-Плейс —впоследствии переименованной—, где у Сайдама была квартира в подвале, выросла очень необычная колония неклассифицированных раскосоглазых людей, которые использовали арабский алфавит, но были красноречиво отвергнуты огромной массой сирийцев на Атлантик-авеню и вокруг нее. Их всех могли депортировать из-за отсутствия верительных грамот, но законничество продвигается медленно, и никто не беспокоит Ред Хук, если к этому не вынуждает публичность.


Эти существа посещали полуразрушенную каменную церковь, использовавшуюся по средам как танцевальный зал, которая возвышала свои готические контрфорсы недалеко от самой мерзкой части набережной. Номинально это было католическое место; но священники по всему Бруклину отрицали значимость этого места и его подлинность, и полицейские соглашались с ними, когда прислушивались к звукам, которые оно издавало по ночам. Малоуну часто казалось, что он слышал ужасные надтреснутые басовые ноты из спрятанного глубоко под землей органа, когда церковь стояла пустой и неосвещенной, в то время как все наблюдатели боялись визга и барабанного боя, сопровождавших видимые службы. Сайдам, когда его спросили, сказал, что, по его мнению, ритуал был каким-то пережитком несторианского христианства, смешанного с шаманизмом Тибета. Большинство людей, как он предположил, были монголоидного происхождения, происходили откуда-то из Курдистана или около него - и Малоун не мог не вспомнить, что Курдистан - это земля езидов, последних выживших персидских дьяволопоклонников. Как бы то ни было, шумиха вокруг расследования в Сайдаме убедила в том, что эти несанкционированные новички наводняли Ред-Хук во все возрастающем количестве; проникнув через какой-то морской заговор, не раскрытый налоговыми инспекторами и полиция гавани, наводнившая Паркер-Плейс и быстро распространяющаяся вверх по холму, и встреченная с любопытным братством другими разнообразными жителями региона. Их приземистые фигуры и характерные прищуренные физиономии, гротескно сочетающиеся с кричащей американской одеждой, все чаще появлялись среди бездельников и бандитов-кочевников района Боро-Холл; пока, наконец, не было сочтено необходимым подсчитать их численность, установить их источники и занятия и найти, если возможно, способ задержать их и доставить соответствующим иммиграционным властям. Для выполнения этой задачи Малоун был назначен по соглашению федеральных сил и городских властей, и когда он начал свой опрос в Ред-Хуке, он чувствовал себя балансирующим на грани безымянных ужасов, с потрепанной, неопрятной фигурой Роберта Сайдама в качестве архидемона и противника.


IV.


Методы полиции разнообразны и изобретательны. Малоун посредством ненавязчивых прогулок, осторожно-непринужденных бесед, своевременных предложений спиртного из кармана и рассудительных диалогов с перепуганными заключенными узнал много отдельных фактов о движении, облик которого стал таким угрожающим. Новоприбывшие действительно были курдами, но на диалекте, неясном и сбивающем с толку точную филологию. Те из них, кто работал, жили в основном докерами и нелицензированными разносчиками, хотя часто подавали в греческих ресторанах и обслуживали угловые газетные киоски. Однако у большинства из них не было видимых средств к существованию; и они, очевидно, были связаны с преступным миром, из которых контрабанда и “бутлегерство” были наименее неописуемыми. Они прибыли на пароходах, по-видимому, грузовых судах-бродягах, и были тайком выгружены безлунными ночами в гребных лодках, которые прокрались под определенную пристань и последовали по скрытому каналу к секретному подземному бассейну под домом. Эту пристань, канал и дом Малоун не смог определить, поскольку воспоминания его информаторов были чрезвычайно путаными, в то время как их речь в значительной степени превосходила даже самые способные переводчики; он также не смог получить никаких реальных данных о причинах их систематического ввоза. Они были скрытны относительно точного места, откуда они пришли, и никогда не были достаточно застигнуты врасплох, чтобы раскрыть агентства, которые искали их и направляли их курс. Действительно, у них развилось что-то вроде острого испуга, когда их спросили о причинах их присутствия. Гангстеры других пород были столь же неразговорчивы, и самое большее, что удалось выяснить, это то, что какой-то бог или великое духовенство пообещали им неслыханные силы, сверхъестественную славу и правление в чужой стране.


Присутствие как новичков, так и старых гангстеров на тщательно охраняемых ночных собраниях Суйдама было очень регулярным, и полиция вскоре узнала, что бывший отшельник арендовал дополнительные квартиры для размещения гостей, которые знали его пароль; в конце концов, он занял целых три дома и постоянно укрывал многих своих странных компаньонов. Теперь он проводил мало времени в своем доме во Флэтбуше, очевидно, уходя и возвращаясь только для того, чтобы получить и вернуть книги; и его лицо и манеры достигли ужасающей степени дикости. Малоун дважды брал у него интервью, но каждый раз получал резкий отказ. По его словам, он ничего не знал ни о каких таинственных заговорах или движениях; и понятия не имел, как курды могли проникнуть или чего они хотели. Его делом было беспрепятственное изучение фольклора всех иммигрантов округа; делом, к которому полицейские не имели законного отношения. Малоун упомянул о своем восхищении старой брошюрой Суйдама о Каббале и других мифах, но смягчение старика было лишь кратковременным. Он почувствовал вторжение и недвусмысленно дал отпор своему посетителю; пока Малоун не удалился с отвращением и не обратился к другим каналам информации.


Что бы раскопал Малоун, если бы он продолжал работать над этим делом, мы никогда не узнаем. Как бы то ни было, глупый конфликт между городскими и федеральными властями приостановил расследование на несколько месяцев, в течение которых детектив был занят другими заданиями. Но он ни на мгновение не терял интереса и не переставал изумляться тому, что начало происходить с Робертом Сайдамом. Как раз в то время, когда волна похищений и исчезновений охватила Нью-Йорк, неопрятный ученый предпринял метаморфозу, столь же поразительную, сколь и абсурдную. Однажды его видели возле Боро-Холла с чисто выбритым лицом, хорошо подстриженными волосами и со вкусом безукоризненно одетым, и каждый последующий день в нем замечалось какое-то неясное улучшение. Он постоянно сохранял свою новую щепетильность, добавил к ней необычный блеск в глазах и четкость речи и начал мало-помалу избавляться от полноты, которая так долго уродовала его. Теперь его часто принимают моложе его возраста, он приобрел упругость шага и жизнерадостность поведения, чтобы соответствовать новой традиции, и продемонстрировал любопытное потемнение волос, которое почему-то не предполагало окрашивания. Шли месяцы, он начал одеваться все менее и менее консервативно и, наконец, удивил своих новых друзей, отремонтировав свой особняк во Флэтбуше, который он открыл для серии приемов, пригласив всех знакомых, которых он мог вспомнить, и оказав особый прием полностью прощенным родственникам, которые так недавно искали его сдержанности. Некоторые пришли из любопытства, другие из чувства долга; но все были внезапно очарованы зарождающейся грацией и учтивостью бывшего отшельника. Он утверждал, что выполнил большую часть порученной ему работы; и, только что унаследовав кое-какую собственность от полузабытого европейского друга, собирался провести оставшиеся годы в более яркой второй молодости, которую ему дали легкость, забота и диета. Все реже и реже его видели в Ред-Хуке, и все больше и больше он вращался в обществе, в котором родился. Полицейские отметили тенденцию гангстеров собираться в старой каменной церкви и танцевальном зале, а не в подвальной квартире на Паркер-плейс, хотя последняя и ее недавние пристройки все еще были переполнены пагубной жизнью.


Затем произошли два инцидента — достаточно далекие друг от друга, но оба вызвали большой интерес к делу, как его представлял Малоун. Одним из них было негромкое объявление в "Игл" о помолвке Роберта Сайдама с мисс Корнелией Герритсен из Бейсайда, молодой женщиной с прекрасным положением, находящейся в дальнем родстве с пожилой избранницей жениха; в то время как другим был рейд городской полиции в танцевальном зале церкви после сообщения о том, что в одном из окон подвала на секунду показалось лицо похищенного ребенка. Малоун участвовал в этом рейде и с особой тщательностью изучил это место, находясь внутри. Ничего не было найдено — фактически, здание было совершенно пустынным, когда его посетили, — но чувствительный кельт был смутно обеспокоен многими вещами в интерьере. Там были грубо раскрашенные панно, которые ему не нравились, — панно, на которых были изображены священные лица с необычно мирскими и сардоническими выражениями, и которые иногда позволяли себе вольности, которые даже чувство приличия мирянина едва ли могло одобрить. Тогда ему тоже не понравилась греческая надпись на стене над кафедрой; древнее заклинание, на которое он однажды наткнулся в дублинском колледже и которое гласило, переведенное буквально,


“О друг и спутник ночи, ты, кто радуется собачьему лаю и пролитой крови, кто бродит среди теней среди гробниц, кто жаждет крови и наводит ужас на смертных, Горго, Мормо, тысячеликая луна, благосклонно смотри на наши жертвы!”


Когда он прочитал это, он содрогнулся и смутно подумал о надтреснутых басовых нотах органа, которые, как ему казалось, он слышал под церковью в определенные ночи. Он снова вздрогнул, увидев ржавчину на краю металлической чаши, стоявшей на алтаре, и нервно остановился, когда его ноздри, казалось, уловили странное и отвратительное зловоние откуда-то по соседству. Это воспоминание об органе преследовало его, и он исследовал подвал с особым усердием, прежде чем уйти. Это место было ему очень ненавистно; и все же, в конце концов, были ли богохульные панели и надписи чем-то большим, чем просто грубость, совершенная невеждой?


Ко времени свадьбы Сайдама эпидемия похищений стала популярным газетным скандалом. Большинство жертв были маленькими детьми из низших классов, но растущее число исчезновений вызвало чувство сильнейшей ярости. Журналы требовали от полиции действий, и снова участок на Батлер-стрит послал своих людей в Ред-Хук за уликами, открытиями и преступниками. Малоун был рад снова выйти на след и гордился тем, что совершил налет на один из домов на Паркер-Плейс в Сайдаме. Там, действительно, не было найдено ни одного украденного ребенка , несмотря на рассказы о криках и красном поясе, подобранном в окрестностях; но картины и грубые надписи на облупленных стенах большинства комнат и примитивная химическая лаборатория на чердаке - все это помогло убедить детектива в том, что он напал на след чего-то потрясающего. Картины были ужасающими — отвратительные монстры всех форм и размеров и пародии на человеческие очертания, которые невозможно описать. Надпись была красной и варьировалась от арабских до греческих, римских и еврейских букв. Малоун не смог прочесть большую часть из этого, но то, что он расшифровал, было достаточно зловещим и каббалистическим. Один часто повторяемый девиз был написан на чем-то вроде искаженного эллинистического греческого и наводил на мысль о самых ужасных демонических воплощениях александрийского декаданса:


ХЕЛЬ • ХЕЛОЙМ • СОТЕР • ЭММАНВЕЛЬ • САВАОФ • АГЛА • ТЕТРАГРАММАТОН • АГИРОС • ОТЕОС • ИШИРОС • АТАНАТОС • ИЕХОВА • ВА • АДОНАЙ • САДАЙ • ГОМОВСИЯ • МЕССИЯ • ЭШЕРЕХЕЙЕ.


Круги и пентаграммы вырисовывались со всех сторон и, несомненно, говорили о странных верованиях и устремлениях тех, кто жил здесь в такой убогости. В подвале, однако, была найдена самая странная вещь — груда настоящих золотых слитков, небрежно прикрытых куском мешковины, на блестящих поверхностях которых были те же странные иероглифы, которые также украшали стены. Во время рейда полиция столкнулась лишь с пассивным сопротивлением со стороны косоглазых азиатов, которые толпились у каждой двери. Не найдя ничего существенного, им пришлось оставить все как было; но начальник участка написал Сайдаму записку, в которой советовал ему внимательно присмотреться к характеру своих арендаторов и протеже ввиду растущего общественного шума.


V.


Затем была июньская свадьба и великая сенсация. Около полудня во Флэтбуше было весело в течение часа, и на улицах возле старой голландской церкви, где тент тянулся от двери до шоссе, толпились автомобили с вымпелами. Ни одно местное мероприятие никогда не превосходило свадьбу Суйдам-Герритсен по тону и масштабу, и вечеринка, которая сопровождала жениха и невесту на пирс Кунард, была если не самой шикарной, то, по крайней мере, достойной страницей в светской хронике. В пять часов раздались прощальные взмахи, и тяжелый лайнер отошел от длинного пирса, медленно развернулся носом к морю, бросил буксир и направился к расширяющимся водным пространствам, которые вели к чудесам старого света. Ночью внешняя гавань была очищена, и припозднившиеся пассажиры смотрели на звезды, мерцающие над незагрязненным океаном.


То ли "бродячий пароход", то ли "крик" привлекли внимание первыми, никто не может сказать. Возможно, они происходили одновременно, но подсчитывать бесполезно. Крик раздался из каюты "Суйдам", и матрос, который взломал дверь, возможно, рассказал бы ужасные вещи, если бы он сразу же не сошел с ума окончательно — как бы то ни было, он визжал громче, чем первые жертвы, и после этого бегал, жеманясь, по судну, пока его не поймали и не заковали в кандалы. Корабельный врач, который вошел в каюту и включил свет мгновением позже, не сошел с ума, но никому не рассказывал о том, что он видел, до тех пор, пока впоследствии не переписался с Мэлоуном в Чепачете. Это было убийство—удушение — но не нужно говорить, что след от когтя на миссис Горло Сайдам не могло принадлежать ее мужу или какой-либо другой человеческой руке, или что на белой стене на мгновение вспыхнула ненавистным красным легенда, которая, позже скопированная по памяти, кажется, была не чем иным, как устрашающими халдейскими буквами слова “ЛИЛИТ”. Нет необходимости упоминать об этих вещах, потому что они исчезли так быстро — что касается Свидама, можно было, по крайней мере, не пускать других в комнату, пока не узнаешь, что думать самому. Доктор недвусмысленно заверил Малоуна, что он не видел ЭТОГО.Открытый иллюминатор, как раз перед тем, как он включил свет, на секунду затуманился от некоего фосфоресцирования, и на мгновение показалось, что в ночи снаружи эхом разнеслось подобие слабого и адского хихиканья; но никаких реальных очертаний глазу не бросилось в глаза. В качестве доказательства доктор указывает на то, что он продолжает оставаться в здравом уме.


Затем все внимание привлек "бродячий пароход". Лодка отчалила, и орда смуглых, наглых головорезов в офицерской форме ввалилась на борт временно остановившегося "Кунардера". Им нужен был Сайдам или его тело — они знали о его поездке и по определенным причинам были уверены, что он умрет. На капитанской палубе царило почти столпотворение; ибо в тот момент, между отчетом врача из каюты и требованиями матросов с "бродяги", даже самый мудрый и серьезный моряк не мог придумать, что делать. Внезапно лидер приезжих моряков, араб с отвратительно негроидным ртом, вытащил грязную, скомканную бумагу и протянул ее капитану. Оно было подписано Робертом Сайдамом и содержало следующее странное послание:


“В случае внезапного или необъяснимого несчастного случая или смерти с моей стороны, пожалуйста, беспрекословно передайте меня или мое тело в руки носителя и его помощников. Все для меня и, возможно, для вас зависит от абсолютного соблюдения. Объяснения могут прийти позже — не подведи меня сейчас.


РОБЕРТ САЙДАМ.”


Капитан и доктор посмотрели друг на друга, и последний что-то прошептал первому. Наконец, они довольно беспомощно кивнули и направились в каюту Суйдама. Доктор отвел взгляд капитана, когда тот отпирал дверь и впускал незнакомых моряков, и ему было нелегко дышать, пока они не вышли со своей ношей после необъяснимо долгого периода подготовки. Оно было завернуто в постельное белье с коек, и доктор был рад, что очертания были не очень выразительными. Каким-то образом люди перевалили эту штуку через борт и унесли на свой трамп-пароход, не раскрывая ее. "Кунардер" стартовал снова, и доктор и судовой гробовщик отправились в каюту "Суйдам", чтобы совершить то последнее служение, которое они могли. И снова врач был вынужден к скрытности и даже лжи, ибо произошла адская вещь. Когда гробовщик спросил его, почему он выпил всю Миссис Кровь Сайдама, он забыл подтвердить, что он этого не делал; он также не указал на свободные места для бутылок на полке или на запах в раковине, который свидетельствовал о поспешной утилизации первоначального содержимого бутылок. Карманы этих людей — если они были людьми — чертовски раздулись, когда они покидали корабль. Прошло два часа, и мир узнал по радио все, что ему следовало знать об ужасном происшествии.


VI.


В тот же июньский вечер, не услышав ни слова с моря, Малоун отчаянно бродил по переулкам Ред-Хука. Внезапное волнение, казалось, охватило это место, и, как будто узнав по "грейпвайн телеграф” о чем-то необычном, жители в ожидании сгрудились вокруг церкви с танцевальным залом и домов на Паркер-плейс. Только что исчезли трое детей — голубоглазые норвежцы с улиц в направлении Говануса - и ходили слухи о том, что среди крепких викингов этого района сформировалась толпа. Малоун неделями убеждал своих коллег предпринять генеральную уборку; и в наконец, движимые условиями, более очевидными для их здравого смысла, чем домыслы дублинского мечтателя, они согласились на последний удар. Беспорядки и угроза этого вечера были решающим фактором, и около полуночи налетная группа, набранная с трех станций, обрушилась на Паркер-плейс и ее окрестности. Двери были взломаны, отставшие арестованы, а освещенные свечами комнаты были вынуждены извергать невероятные толпы разношерстных иностранцев в узорчатых одеждах, митрах и других необъяснимых приспособлениях. Многое было потеряно в рукопашной схватке, поскольку предметы были поспешно брошены в неожиданные шахты, а предательские запахи заглушены внезапным возгоранием едких благовоний. Но разбрызганная кровь была повсюду, и Малоун вздрагивал всякий раз, когда видел жаровню или алтарь, от которого все еще поднимался дым.


Он хотел быть в нескольких местах одновременно и остановился на квартире Сайдама в подвале только после того, как посыльный сообщил о полной пустоте полуразрушенного танцевального зала церкви. Квартира, подумал он, должна содержать какой-то ключ к культу, центром и лидером которого, очевидно, стал ученый-оккультист; и он с подлинным нетерпением обыскивал затхлые комнаты, отметил их смутный погребальный запах и исследовал любопытные книги, инструменты, золотые слитки и бутылки со стеклянными пробками, небрежно разбросанные тут и там. Однажды тощий черно-белый кот протиснулся между его ногами и подставил ему подножку, опрокинув при этом мензурку, наполовину наполненную красной жидкостью. Потрясение было сильным, и по сей день Малоун не уверен в том, что он видел; но в снах он все еще представляет эту кошку, когда она убегала с некоторыми чудовищными изменениями и особенностями. Затем была запертая дверь в подвал и поиски чего-нибудь, что могло бы ее взломать. Тяжелый табурет стоял рядом, и его жесткого сиденья было более чем достаточно для антикварных панелей. Образовалась и расширилась трещина, и вся дверь поддалась — но с другой сбоку; откуда хлынул воющий шквал ледяного ветра со всеми запахами бездонной ямы, и откуда достигла засасывающая сила не земли и не небес, которая, разумно обвившись вокруг парализованного детектива, протащила его через отверстие и вниз по неизмеримым пространствам, наполненным шепотом, воплями и порывами издевательского смеха.


Конечно, это был сон. Все специалисты говорили ему это, и ему нечем доказать обратное. Действительно, он предпочел бы, чтобы это было так; ибо тогда вид старых кирпичных трущоб и мрачных лиц иностранцев не въедался бы так глубоко в его душу. Но в то время все это было ужасно реально, и ничто никогда не сможет стереть память о тех ночных склепах, тех галереях титанов и тех наполовину сформировавшихся формах ада, которые гигантски шагали в тишине, держа в руках недоеденные твари, чьи еще уцелевшие части вопили о пощаде или безумно смеялись. Запахи благовоний и разложения слились в тошнотворном концерте, и черный воздух наполнился мутной, полу-видимой массой бесформенных элементарных существ с глазами. Где-то темная липкая вода плескалась о пирсы из оникса, и однажды дрожащий звон хриплых маленьких колокольчиков приветствовал безумное хихиканье обнаженного фосфоресцирующего существа, которое выплыло в поле зрения, выбралось на берег и взобралось на корточки, злобно примостившись на резном золотом пьедестале на заднем плане.


Улицы безграничной ночи, казалось, расходились во всех направлениях, пока не начинало казаться, что здесь лежит корень заразы, которой суждено заразить и поглотить города, и поглотить народы в зародыше гибридной чумы. Здесь проник космический грех, и, загноенный неосвященными обрядами, начался оскаленный марш смерти, которая должна была разложить всех нас до грибковых аномалий, слишком отвратительных для того, чтобы вместить могилу. Сатана здесь вершил свой вавилонский суд, и в крови безупречного детства были омыты прокаженные конечности фосфоресцирующей Лилит. Инкубы и суккубы возносили хвалу Гекате, а безголовые лунные телята блеяли Великой Матери. Козы прыгали под звуки тонких проклятых флейт, а эгипанцы бесконечно гонялись за уродливыми фавнами по скалам, скрюченным, как раздутые жабы. Молох и Аштарот не отсутствовали; ибо в этой квинтэссенции всех проклятий границы сознания были опущены, и человеческому воображению открылись перспективы любого царства ужаса и каждого запретного измерения, которые зло имело власть формировать. Мир и Природа были беспомощны против таких нападений из незапечатанных колодцев ночи, и ни одно знамение или молитва не могли остановить Вальпургиево буйство ужаса, которое пришло, когда мудрец с ненавистным ключом наткнулся на орду с запертым и до краев наполненным сундуком переданного демонического знания.


Внезапно луч физического света пронзил эти фантазии, и Малоун услышал звук весел среди богохульств в адрес вещей, которые должны были быть мертвы. Лодка с фонарем на носу метнулась в поле зрения, привязалась к железному кольцу в скользком каменном пирсе, и ее вырвало несколькими темными мужчинами, несущими длинную ношу, завернутую в постельные принадлежности. Они отнесли это к обнаженному фосфоресцирующему существу на резном золотом пьедестале, и существо захихикало и потрогало лапой постельное белье. Затем они распеленали его и поставили вертикально перед пьедесталом гангренозный труп тучного старика с щетинистой бородой и нечесаными седыми волосами. Фосфоресцирующее существо снова захихикало, и мужчины достали бутылки из своих карманов и помазали его ноги красным, в то время как позже они дали бутылки существу, чтобы оно пило из них.


Внезапно с аркадной аллеи, ведущей в бесконечность, донесся демонический скрежет и хрипение богохульного органа, заглушающий и грохочущий адские насмешки надтреснутым, сардоническим басом. В одно мгновение каждое движущееся существо наэлектризовалось; и, сразу же сформировавшись в церемониальную процессию, кошмарная орда ускользнула в поисках звука — козел, сатир и эгипан, инкуб, суккуб и лемур, скрюченная жаба и бесформенный элементаль, ревун с собачьей мордой и безмолвный бродяга во тьме — всех вел отвратительный голый фосфоресцирующее существо, которое раньше сидело на резном золотом троне, а теперь нагло вышагивало, неся на руках труп тучного старика с остекленевшими глазами. Странные темные люди танцевали в тылу, и вся колонна скакала с дионисийской яростью. Малоун, пошатываясь, прошел за ними несколько шагов, в бреду и в тумане, сомневаясь в своем месте в этом или в любом другом мире. Затем он повернулся, запнулся и опустился на холодный влажный камень, задыхаясь и дрожа, когда демонический орган продолжал квакать, а вой, барабанный бой и позвякивание безумной процессии становились все тише и тише.


Смутно он осознавал, что издалека доносятся ужасные песнопения и отвратительное карканье. Время от времени по черной галерее до него доносился вопль или завывание церемониальной преданности, в то время как в конце концов раздавалось ужасное греческое заклинание, текст которого он прочитал над кафедрой в том танцевальном зале церкви.


“О друг и спутник ночи, ты, кто радуется собачьему лаю (здесь раздается отвратительный вой) и пролитой крови (здесь безымянные звуки соперничают с болезненными воплями), кто бродит среди теней среди гробниц (здесь раздается свистящий вздох), кто жаждет крови и наводит ужас на смертных (короткие, резкие крики из мириад глоток), Горго (повторяется в ответ), Мормо (повторяется с экстаз), тысячеликая луна (вздохи и ноты флейты), благосклонно взгляни на наши жертвы!”


Когда пение закончилось, поднялся общий крик, и шипящие звуки почти заглушили кваканье надтреснутого басового органа. Затем вздох, словно вырвавшийся из множества глоток, и вавилон лающих и блеющих слов — “Лилит, Великая Лилит, узри Жениха!” Снова крики, шум беспорядков и резкие, щелкающие шаги бегущей фигуры. Шаги приближались, и Малоун приподнялся на локте, чтобы посмотреть.


Яркость склепа, в последнее время уменьшавшаяся, теперь немного увеличилась; и в этом дьявольском свете появилась убегающая фигура того, что не должно было ни убегать, ни чувствовать, ни дышать — остекленевший, гангренозный труп тучного старика, теперь не нуждающийся ни в какой поддержке, но оживленный каким-то адским колдовством только что завершившегося обряда. За ним мчалось голое, хихикающее, фосфоресцирующее существо, которому место на резном пьедестале, а еще дальше позади тяжело дышали темные люди и вся ужасная команда разумных мерзостей. Труп догонял своих преследователей и, казалось, был устремлен к определенной цели, напрягаясь каждым разлагающимся мускулом к резному золотому пьедесталу, некромантическое значение которого, очевидно, было так велико. Еще мгновение, и это достигло своей цели, в то время как замыкающая толпа продвигалась вперед с еще более бешеной скоростью. Но они опоздали, ибо в одном последнем порыве силы, который разорвал сухожилие за сухожилием и отправил его отвратительную массу барахтаться на пол в состоянии желеобразного распада, труп с вытаращенными глазами, который был Робертом Сайдамом, достиг своей цели и своего триумфа. Толчок был ужасающим, но сила выдержала; и когда толкач рухнул, превратившись в грязное пятно разложения, пьедестал, который он толкнул, зашатался, накренился и, наконец, скатился со своего ониксового основания в густые воды внизу, послав прощальный блеск резного золота, когда он тяжело погрузился в невообразимые пропасти нижнего Тартара. В то же мгновение вся сцена ужаса превратилась в ничто перед глазами Малоуна; и он потерял сознание среди оглушительного грохота, который, казалось, уничтожил всю вселенную зла.


VII.


Сон Малоуна, пережитый в полной мере до того, как он узнал о смерти и перемещении Сайдама в море, был любопытным образом дополнен некоторыми странными реалиями этого случая; хотя это не причина, по которой кто-либо должен в это верить. Три старых дома на Паркер-Плейс, несомненно, давно прогнившие от разложения в его наиболее коварной форме, рухнули без видимой причины, в то время как половина налетчиков и большинство заключенных находились внутри; и из обоих большее число было мгновенно убито. Только в подвалах и подвальчиках было много спасенных жизней, и Малоуну повезло, что он находился глубоко под домом Роберта Сайдама. Ибо он действительно был там, чего никто не склонен отрицать. Они нашли его без сознания на краю черного, как ночь, бассейна, с гротескно-ужасным нагромождением разложения и костей, идентифицируемым с помощью стоматологической работы как тело Суйдама, в нескольких футах от него. Дело было ясным, ибо именно сюда вел подземный канал контрабандистов; и люди, которые забрали Суйдама с корабля, доставили его домой. Их самих так и не нашли или, по крайней мере, никогда не идентифицировали; и судовой врач все еще не удовлетворен простыми заверениями полиции.


Сайдам, очевидно, был лидером в обширных операциях по контрабанде людей, поскольку канал, ведущий к его дому, был всего лишь одним из нескольких подземных каналов и туннелей по соседству. Из этого дома был туннель в склеп под церковью с танцевальным залом; в склеп, доступный из церкви только через узкий потайной ход в северной стене, и в комнатах которого были обнаружены некоторые необычные и ужасные вещи. Там был скрипящий орган, а также огромная сводчатая часовня с деревянными скамьями и алтарем странной формы. Вдоль стен тянулись маленькие камеры, в семнадцати из которых — омерзительно рассказывать — были найдены одиночные заключенные в состоянии полного идиотизма, прикованные цепями, включая четырех матерей с младенцами тревожно странной внешности. Эти младенцы умерли вскоре после воздействия света; обстоятельство, которое врачи сочли довольно милосердным. Никто, кроме Мэлоуна, из тех, кто их просматривал, не помнил мрачный вопрос старого Дельрио: “Без каких-либо демонов, инкубов и суккубов, и вне тали конгресса, пролитого нашей королевой?”


Прежде чем каналы были засыпаны, в них провели тщательную выемку грунта и извлекли сенсационное множество распиленных костей всех размеров. Эпидемия похищений людей, совершенно очевидно, была прослежена до истоков; хотя только двое из выживших заключенных могли быть связаны с ней какой-либо юридической нитью. Эти люди сейчас в тюрьме, поскольку их не осудили как соучастников настоящих убийств. Резной золотой пьедестал или трон, столь часто упоминаемый Малоуном как имеющий первостепенное оккультное значение, никогда не обнаруживался, хотя в одном месте под Суйдамом дом было замечено, что канал погружается в колодец, слишком глубокий для выемки грунта. Это было закупорено у входа и зацементировано, когда строились подвалы новых домов, но Малоун часто размышляет о том, что лежит под ними. Полиция, удовлетворенная тем, что разгромила опасную банду маньяков и контрабандистов людьми, передала федеральным властям курдов, которым не было предъявлено обвинений, которые, как было окончательно установлено перед их депортацией, принадлежали к езидскому клану дьяволопоклонников. Корабль-бродяга и его команда остаются неуловимой загадкой, хотя циничные детективы снова готовы сразиться с его предприятия, занимающиеся контрабандой и торговлей ромом. Малоун считает, что эти детективы демонстрируют печально ограниченную перспективу в отсутствии удивления по поводу множества необъяснимых деталей и наводящей на размышления неясности всего дела; хотя он так же критически относится к газетам, которые увидели лишь болезненную сенсацию и злорадствовали по поводу второстепенного садистского культа, который они могли бы провозгласить ужасом из самого сердца вселенной. Но он довольствуется тихим отдыхом в Чепаче, успокаивая свою нервную систему и молясь, чтобы время постепенно перенесло его ужасный опыт из области нынешней реальности в область живописной и полумифической отдаленности.


Роберт Сайдам спит рядом со своей невестой на кладбище Гринвуд. Над странно высвобожденными костями похорон не проводилось, и родственники благодарны за быстрое забвение, которое охватило случай в целом. Связь ученого с ужасами Ред Хука, действительно, никогда не была подтверждена юридически; поскольку его смерть предотвратила расследование, с которым он столкнулся бы в противном случае. Его собственная кончина не часто упоминается, и Свидамы надеются, что потомки будут помнить его только как кроткого отшельника, который увлекался безвредной магией и фольклором.


Что касается Ред Хука — это всегда одно и то же. Свидам пришел и ушел; ужас собрался и рассеялся; но злой дух тьмы и убожества продолжает бродить среди дворняг в старых кирпичных домах, и бродячие банды все еще шествуют с неизвестными поручениями мимо окон, где необъяснимо появляются и исчезают огни и искаженные лица. Древний ужас - это гидра с тысячей голов, а культы тьмы коренятся в богохульствах глубже, чем колодец Демокрита. Душа зверя вездесуща и торжествует, и легионы рябых юнцов с затуманенными глазами в "Ред Хуке" все еще поют, проклинают и воют, переходя от пропасти к пропасти, неизвестно откуда и куда направляясь, подгоняемые слепыми законами биологии, которые они, возможно, никогда не поймут. Как и в старые времена, больше людей заходят в Ред-Хук, чем покидают его со стороны суши, и уже ходят слухи о новых каналах, проложенных под землей к определенным центрам торговли спиртным и менее заметными вещами.


Церковь с танцевальным залом теперь в основном представляет собой танцевальный зал, и по ночам в окнах появляются странные лица. Недавно полицейский выразил убеждение, что заваленный склеп был выкопан снова, и с непонятной целью. Кто мы такие, чтобы бороться с ядами, которые старше истории и человечества? Обезьяны танцевали в Азии под эти ужасы, и рак надежно скрывается и распространяется там, где скрытность прячется за рядами гниющих кирпичей.


Малоун дрожит не без причины — ведь только на днях офицер подслушал, как смуглая косоглазая ведьма учила маленького ребенка какому-то шепчущему наречию в тени какого-то района. Он слушал и подумал, что это очень странно, когда он услышал, как она повторяет снова и снова,


“О друг и спутник ночи, ты, кто радуется собачьему лаю и пролитой крови, кто бродит среди теней среди гробниц, кто жаждет крови и наводит ужас на смертных, Горго, Мормо, тысячеликая луна, благосклонно смотри на наши жертвы!”


Вернуться к оглавлению


Он


(1925)


Я увидел его бессонной ночью, когда я шел, отчаянно пытаясь спасти свою душу и свое видение. Мой приезд в Нью-Йорк был ошибкой; ибо, в то время как я искал острого удивления и вдохновения в кишащих лабиринтах древних улиц, которые бесконечно извиваются от забытых дворов, площадей и набережных к столь же забытым дворам, площадям и набережным, и в циклопических современных башнях и шпилях, мрачно возвышающихся по-вавилонски под убывающими лунами, я нашел вместо этого только чувство ужаса и угнетения, которое угрожало овладеть мной, парализовать и уничтожить.


Разочарование было постепенным. Впервые побывав в городе, я увидел его на закате с моста, величественный над его водами, его невероятные вершины и пирамиды, поднимающиеся подобно нежным цветкам из озер фиолетового тумана, чтобы поиграть с пылающими золотыми облаками и первыми вечерними звездами. Тогда оно освещало окно за окном над мерцающими приливами, где фонари кивали и скользили, а низкие рожки выводили странные гармонии, и само стало звездным небосводом мечты, благоухающим музыкой фей, и единым целым с чудесами Каркассона и Самарканд и Эльдорадо и все великолепные и наполовину сказочные города. Вскоре после этого меня провели по тем старинным улочкам, которые так дороги моему воображению, — узким, извилистым переулкам и проходам, где ряды красного георгианского кирпича мерцали маленькими слуховыми окнами над дверными проемами с колоннами, которые смотрели на позолоченные седаны и обшитые панелями кареты, — и в первом порыве осознания этих долгожданных вещей я подумал, что действительно обрел такие сокровища, которые со временем сделают меня поэтом.


Но успеху и счастью не суждено было сбыться. Яркий дневной свет показывал только убожество и отчужденность и пагубную слоновость карабкающегося, расползающегося камня там, где луна намекала на красоту и древнюю магию; и толпы людей, которые бурлили на похожих на желоб улицах, были приземистыми, смуглыми незнакомцами с ожесточенными лицами и узкими глазами, проницательными незнакомцами без мечты и без родства с окружающими пейзажами, которые никогда ничего не могли значить для голубоглазого человека из старого народа, с любовью к прекрасным зеленым переулкам и белым деревенским шпилям Новой Англии в его сердце.


Итак, вместо стихов, на которые я надеялся, пришли только пугающая пустота и невыразимое одиночество; и я увидел, наконец, страшную правду, которую никто никогда не осмеливался озвучить раньше — невыразимую тайну из тайн — тот факт, что этот город из камня и шума не является разумным продолжением Старого Нью-Йорка, как Лондон - Старого Лондона, а Париж - Старого Парижа, но что на самом деле он совершенно мертв, его распростертое тело несовершенно забальзамировано и кишит странными одушевленными существами, у которых нет ничего общего со Старым Нью-Йорком. поступить с этим так, как это было в жизни. Сделав это открытие, я перестал спать спокойно; хотя что-то вроде безропотного спокойствия вернулось, поскольку у меня постепенно сформировалась привычка держаться подальше от улиц днем и выходить за пределы дома только ночью, когда темнота пробуждает то немногое, что осталось от прошлого, все еще витает вокруг, как призрак, и старые белые дверные проемы помнят могучие формы, которые когда-то проходили через них. Испытывая такое облегчение, я даже написал несколько стихотворений и все еще воздерживался от возвращения домой к моему народу, чтобы не показаться, что я позорно приползаю обратно, потерпев поражение.


Затем, во время бессонной ночной прогулки, я встретил этого человека. Это было в гротескном скрытом дворике Гринвичского района, ибо там я по своему невежеству поселился, услышав об этом месте как о естественном доме поэтов и художников. Архаичные переулки и дома, неожиданные кусочки площади и двора действительно привели меня в восторг, и когда я обнаружил, что поэты и художники - крикливые притворщики, чья причудливость - мишура, а жизнь - отрицание всей той чистой красоты, которой являются поэзия и искусство, я остался из любви к этим почтенным вещам. Я воображал их такими, какими они были в расцвете сил, когда Гринвич был мирной деревушкой, еще не поглощенной городом; и в часы перед рассветом, когда все гуляки улизнули, я обычно бродил в одиночестве среди их загадочных изгибов и размышлял над любопытными тайнами, которые, должно быть, хранили здесь поколения. Это поддерживало жизнь в моей душе и дало мне несколько тех снов и видений, о которых взывал поэт глубоко внутри меня.


Этот человек наткнулся на меня около двух одним пасмурным августовским утром, когда я проходил по ряду обособленных внутренних дворов; теперь туда можно попасть только через неосвещенные коридоры стоящих между ними зданий, но когда-то они составляли часть непрерывной сети живописных переулков. Я слышал о них по смутным слухам и понял, что их не могло быть ни на одной карте современности; но тот факт, что они были забыты, только расположил их ко мне, так что я искал их с удвоенным рвением, чем обычно. Теперь, когда я нашел их, мое рвение снова удвоилось; ибо что-то в их расположении смутно намекало на то, что они могли быть лишь немногими из многих подобных, с темными, немыми двойниками, незаметно втиснутыми между высокими глухими стенами и заброшенными жилыми домами на задворках, или безмолвно прячущимися за арками, которым не мешают орды говорящих по-иностранному, или охраняемыми скрытными и необщительными художниками, чьи практики не привлекают внимания общественности или дневного света.


Он заговорил со мной без приглашения, отметив мое настроение и взгляды, когда я изучал некоторые дверные проемы с выбитыми створками над ступенями с железными перилами, бледный свет узорчатых фрамуг слабо освещал мое лицо. Его собственное лицо было в тени, и на нем была широкополая шляпа, которая каким-то образом идеально сочеталась с поношенным плащом, который он изображал; но я был слегка встревожен еще до того, как он обратился ко мне. Его фигура была очень хрупкой, исхудалой почти до трупной; и его голос оказался феноменально мягким и гулким, хотя и не особенно глубоким. Он, по его словам, несколько раз замечал меня во время моих странствий; и сделал вывод, что я похож на него в том, что люблю пережитки прошлых лет. Разве я не хотел бы получить руководство от человека, долго практиковавшегося в этих исследованиях и обладавшего местной информацией, гораздо большей, чем любая другая, которую мог бы получить очевидный новичок?


Пока он говорил, я мельком увидел его лицо в желтом луче из единственного чердачного окна. Это было благородное, даже красивое, пожилое лицо; на нем были следы происхождения и утонченности, необычные для того времени и места. И все же какое-то качество в нем беспокоило меня почти так же сильно, как его черты радовали меня — возможно, оно было слишком белым, или слишком невыразительным, или слишком сильно не соответствовало местности, чтобы я чувствовал себя легко или комфортно. Тем не менее я последовал за ним; ибо в те тоскливые дни мои поиски античной красоты и тайны были всем, что у меня было, чтобы сохранить свою душу живой, и я счел редкой милостью Судьбы встретиться с тем, чьи родственные поиски, казалось, проникли намного дальше, чем мои.


Что-то в ночи заставило человека в плаще замолчать, и в течение долгого часа он вел меня вперед без лишних слов; делая лишь самые краткие комментарии относительно древних имен, дат и изменений, и направляя мое продвижение в основном жестами, когда мы протискивались через щели, крались на цыпочках по коридорам, карабкались по кирпичным стенам и однажды проползли на четвереньках по низкому сводчатому каменному проходу, огромная длина и извилистые изгибы которого стерли, наконец, всякий намек на географическое местоположение, которое мне удалось сохранить. Вещи, которые мы видели, были очень старыми и чудесными, или, по крайней мере, они казались такими в нескольких рассеянных лучах света, при которых я рассматривал их, и я никогда не забуду шаткие ионические колонны и рифленые пилястры, и чугунные столбы ограды в форме урны, и окна с расширяющимися перемычками, и декоративные веерные светильники, которые, казалось, становились все причудливее и страннее, чем глубже мы продвигались в этот неисчерпаемый лабиринт неизвестной древности.


Мы не встретили ни одного человека, и с течением времени освещенных окон становилось все меньше и меньше. Уличные фонари, с которыми мы впервые столкнулись, были масляными и имели древний ромбовидный рисунок. Позже я заметил, что некоторые из них были со свечами; и, наконец, после пересечения ужасного неосвещенного двора, где моему гиду пришлось вести меня рукой в перчатке сквозь кромешную тьму к узким деревянным воротам в высокой стене, мы вышли на участок аллеи, освещенный только фонарями перед каждым седьмым домом — невероятно колониальными жестяными фонарями с коническими крышками и отверстиями, пробитыми по бокам. Эта аллея круто вела в гору — круче, чем я подумал, что это возможно в этой части Нью-Йорка - и верхний конец был прямо перекрыт увитой плющом стеной частного поместья, за которой я мог видеть бледный купол и верхушки деревьев, колышущиеся на фоне неясной легкости неба. В этой стене была маленькая, с низкой аркой калитка из черного дуба, утыканная гвоздями, которую мужчина открыл тяжелым ключом. Ведя меня внутрь, он направлял меня в полной темноте по тому, что казалось гравийной дорожкой, и, наконец, вверх по пролету каменных ступеней к двери дома, которую он отпер и распахнул для меня.


Мы вошли, и когда мы это сделали, я почувствовал слабость от запаха бесконечной затхлости, который хлынул нам навстречу и который, должно быть, был плодом нездоровых столетий разложения. Мой хозяин, казалось, не заметил этого, и из вежливости я хранил молчание, пока он вел меня вверх по винтовой лестнице, через холл и в комнату, дверь которой, я слышал, он запер за нами. Затем я увидел, как он задернул шторы на трех окнах с маленькими стеклами, которые едва выделялись на фоне светлеющего неба; после чего он подошел к каминной полке, чиркнул кремнем по стали, зажег две свечи в канделябре из двенадцати бра и сделал жест, предписывающий говорить мягким тоном.


В этом слабом сиянии я увидел, что мы находимся в просторной, хорошо обставленной и отделанной панелями библиотеке, датируемой первой четвертью восемнадцатого века, с великолепными фронтонами дверных проемов, восхитительным дорическим карнизом и великолепно вырезанным камином с крышкой в виде свитка и урны. Над переполненными книжными полками, через равные промежутки вдоль стен, висели хорошо выполненные семейные портреты; все они потускнели до загадочной тусклости и имели несомненное сходство с человеком, который сейчас указал мне на стул у изящного стола Чиппендейла. Прежде чем сесть за стол напротив меня, мой хозяин на мгновение замешкался, как будто в замешательстве; затем, поспешно сняв перчатки, широкополую шляпу и плащ, театрально предстал в полном костюме в стиле средневековой георгианской эпохи - от уложенных в косичку волос и оборок на шее до бриджей до колен, шелковых чулок и туфель с пряжками, которых я раньше не замечал. Теперь, медленно опускаясь в кресло со спинкой в виде лиры, он начал пристально рассматривать меня.


Без шляпы он приобрел вид человека преклонного возраста, который раньше был едва заметен, и я задался вопросом, не был ли этот незаметный признак исключительного долголетия одним из источников моего первоначального беспокойства. Когда он говорил долго, его мягкий, глухой и тщательно приглушенный голос нередко дрожал; и время от времени мне было очень трудно следить за ним, поскольку я слушал с трепетом изумления и наполовину отрицаемой тревоги, которая росла с каждым мгновением.


“Вы видите, сэр, ” начал мой хозяин, “ человека с весьма эксцентричными привычками, за костюм которого не нужно извиняться человеку с вашим умом и наклонностями. Размышляя о лучших временах, я не постеснялся узнать их обычаи и перенять их одежду и манеры; снисходительность, которая никого не оскорбляет, если практиковать ее без показухи. Мне посчастливилось сохранить сельскую резиденцию моих предков, хотя ее поглотили два города: сначала Гринвич, который возник здесь после 1800 года, затем Нью-Йорк, который присоединился около 1830 года. Было много причин для того, чтобы моя семья бережно хранила это место, и я не упускал случая выполнить эти обязательства. Сквайр, который унаследовал его в 1768 году, изучал некоторые искусства и сделал некоторые открытия, все связанные с влияниями, обитающими на этом конкретном участке земли, и в высшей степени лишенный сильнейшей охраны. Некоторые любопытные результаты этих искусств и открытий я сейчас намерен показать вам под строжайшей тайной; и я полагаю, что могу полагаться на свое суждение о людях в достаточной степени, чтобы не сомневаться ни в вашем интересе, ни в вашей верности ”.


Он сделал паузу, но я смог только кивнуть головой. Я сказал, что я был встревожен, но для моей души не было ничего более смертоносного, чем материальный дневной мир Нью-Йорка, и был ли этот человек безвредным эксцентриком или обладателем опасных искусств, у меня не было выбора, кроме как следовать за ним и утолять свое чувство удивления тем, что он мог предложить. Итак, я послушал.


“Моему предку, - мягко продолжил он, “ казалось, что в воле человечества присутствуют некоторые очень замечательные качества; качества, обладающие малозаметным доминированием не только над действиями самого себя и других, но и над любым разнообразием силы и субстанции в Природе, и над многими элементами и измерениями, которые считаются более универсальными, чем сама Природа. Могу ли я сказать, что он пренебрег святостью таких великих вещей, как пространство и время, и что он использовал для странных целей ритуалы некоторых краснокожих индейцев-полукровок, когда-то стоявших лагерем на этом холме? Эти индейцы выказывали раздражение, когда место был построен, и был чумным, прося разрешения посетить территорию в полнолуние. В течение многих лет они каждый месяц перелезали через стену, когда могли, и тайком совершали определенные действия. Затем, в 68-м, новый сквайр застал их за их делами и замер от увиденного. После этого он заключил с ними сделку и обменял свободный доступ на свою территорию на точное соблюдение того, что они делали; выяснив, что их деды унаследовали часть своих обычаев от краснокожих предков, а часть от старого голландца во времена Генеральных штатов. И черт бы его побрал, я боюсь, что сквайр, должно быть, поил их чудовищно плохим ромом — намеренно или нет — в течение недели после того, как он раскрыл секрет, он был единственным живым человеком, который знал это. Вы, сэр, первый посторонний, которому рассказали о существовании секрета, и расколите меня, если бы я рискнул так сильно вмешиваться в ... силы, — если бы вы не были так горячи после прошлых событий.”


Я вздрогнул, когда этот человек стал разговорчивым — и с привычной речью другого времени. Он продолжал.


“Но вы должны знать, сэр, что то, что — сквайр — получил от тех ублюдочных остатков, было лишь малой частью того, к чему он пришел. Он не зря учился в Оксфорде и не зря беседовал с древним химиком и астрологом в Париже. Его, в общем, заставили осознать, что весь мир - это всего лишь дым наших интеллектов; он не поддается на уговоры вульгарных людей, но мудрые люди его выдыхают и затягиваются, как любое облако первоклассного виргинского табака. То, что мы хотим, мы можем создать вокруг себя; а то, чего мы не хотим, мы можем отбросить. Я не скажу, что все это полностью верно по сути, но этого достаточно, чтобы время от времени представлять собой очень красивое зрелище. Я полагаю, вас пощекотал бы лучший вид некоторых других лет, чем позволяет вам ваше воображение; так что будьте рады сдержать любой испуг от того, что я намереваюсь показать. Подойди к окну и помолчи”.


Теперь мой хозяин взял меня за руку, чтобы подвести к одному из двух окон на длинной стороне зловонной комнаты, и при первом прикосновении его пальцев без перчаток я похолодел. Его плоть, хотя и сухая и твердая, была как лед; и я почти отпрянул от его прикосновения. Но я снова подумал о пустоте и ужасе реальности и смело приготовился следовать, куда бы меня ни повели. Оказавшись у окна, мужчина раздвинул желтые шелковые занавески и направил мой пристальный взгляд в темноту снаружи. На мгновение я не увидел ничего, кроме мириад крошечных танцующих огоньков, далеко-далеко передо мной. Затем, словно в ответ на коварное движение руки моего хозяина, вспышка тепловой молнии осветила сцену, и я взглянул на море пышной листвы — незагрязненной листвы, а не на море крыш, которое ожидал увидеть любой нормальный разум. Справа от меня нечестиво сверкал Гудзон, а вдалеке впереди я увидел нездоровое мерцание обширного солончака, усеянного нервными светлячками. Вспышка погасла, и зловещая улыбка осветила восковое лицо престарелого некроманта.


“Это было до моего времени — до времени нового сквайра. Молю, давайте попробуем еще раз ”.


Я был слаб, даже слабее, чем сделала меня ненавистная современность этого проклятого города.


“Боже милостивый!” Я прошептал: “Ты можешь делать это в любое время?”И когда он кивнул и обнажил черные обрубки того, что когда-то было желтыми клыками, я схватился за занавески, чтобы не упасть. Но он поддержал меня этим ужасным, ледяным когтем и еще раз сделал свой коварный жест.


Снова сверкнула молния — но на этот раз над сценой, не совсем странной. Это был Гринвич, тот Гринвич, который был раньше, с кое-где видневшимися крышами или рядом домов, какими мы видим его сейчас, но с прекрасными зелеными дорожками, полями и клочками травянистой пустоши. Болото все еще блестело за ним, но вдалеке я увидел шпили того, что тогда было всем Нью-Йорком; церкви Святой Троицы и Святого Павла и кирпичной церкви, возвышающейся над их сестрами, и слабую дымку древесного дыма, витающую над всем этим. Я тяжело дышал, но не столько от самого зрелища , сколько от возможностей, которые с ужасом рисовало мое воображение.


“Можете ли вы — осмелитесь ли вы — зайти далеко?” Я говорил с благоговением, и я думаю, что на секунду он разделил это, но злая усмешка вернулась.


“Далеко?То, что я видел, превратило бы вас в безумную каменную статую! Назад, назад—вперед, вперед—смотрите, вы, жалкие недоумочки!”


И когда он прорычал фразу себе под нос, он снова сделал жест; вызвав в небе вспышку, более ослепляющую, чем любая из предыдущих. Целых три секунды я мог мельком видеть это пандемонианское зрелище, и в эти секунды я увидел перспективу, которая всегда потом будет мучить меня в снах. Я видел небеса, кишащие странными летающими существами, а под ними адский черный город с гигантскими каменными террасами, с нечестивыми пирамидами, яростно устремленными к Луне, и дьявольскими огнями, горящими из бесчисленных окон. И, отвратительно кишмя кишаще на воздушных галереях, я увидел желтых, косоглазых людей того города, одетых в ужасные оранжево-красные одежды, и безумно танцующих под раскаленный барабанный бой, грохот непристойной кроталы и маниакальные завывания приглушенных рожков, чьи непрерывные панихиды вздымались и опадали волнообразно, как волны неосвященного океана битума.


Я видел эту перспективу, говорю я, и мысленным ухом слышал богохульный домдэниел какофонии, который сопровождал ее. Это было вопиющее воплощение всего ужаса, который этот город-труп когда-либо пробуждал в моей душе, и, забыв все предписания молчать, я кричал, и кричал, и кричал, когда мои нервы не выдержали и стены вокруг меня задрожали.


Затем, когда вспышка утихла, я увидел, что мой хозяин тоже дрожал; выражение шокирующего страха наполовину стерло с его лица змеиное искажение ярости, которое вызвали мои крики. Он пошатнулся, схватился за занавески, как я делал раньше, и дико завертел головой, как загнанный зверь. Бог знает, у него была причина, потому что, когда эхо моего крика затихло вдали, раздался другой звук, настолько дьявольски наводящий на размышления, что только приглушенные эмоции удерживали меня в здравом уме. Это был устойчивый, крадущийся скрип лестницы за запертой дверью, как при подъеме толпы босоногих или обутых в кожу людей; и, наконец, осторожное, целенаправленное позвякивание медной задвижки, которая поблескивала в слабом свете свечи. Старик царапался и плевался в меня сквозь заплесневелый воздух, и что-то выкрикивал горлом, раскачиваясь с желтой занавеской, за которую держался.


“Полная луна — будь ты проклят... Ты, тявкающий пес — ты позвал их, и они пришли за мной! Ноги в мокасинах —мертвецы — Чтоб вам провалиться, красные дьяволы, но я не отравлял ваш ром — разве я не уберег вашу загнившую от оспы магию?—вы напились до тошноты, проклинайте себя, и вы должны винить сквайра — отпустите, вы! Открой эту задвижку — у меня здесь для тебя ничего нет —”


В этот момент три медленных и очень обдуманных удара сотрясли дверные панели, и у рта обезумевшего волшебника выступила белая пена. Его испуг, сменившийся стальным отчаянием, оставил место для всплеска его ярости против меня; и он, пошатываясь, сделал шаг к столу, на краю которого я держался. Занавески, все еще зажатые в его правой руке, в то время как его левая тянулась ко мне, натянулись и, наконец, сорвались со своих высоких креплений, впуская в комнату поток того полного лунного света, который предвещало проясняющееся небо. В этих зеленоватых лучах свечи побледнели, и новое подобие разложения распространилось по пропахшей мускусом комнате с ее червивыми панелями, просевшим полом, обшарпанным камином, шаткой мебелью и рваными драпировками. Это распространилось и на старика, то ли из того же источника, то ли из-за его страха и неистовства, и я увидел, как он съежился и почернел, когда он, пошатываясь, приблизился и попытался разорвать меня когтями стервятника. Целыми остались только его глаза, и они горели стремительным, расширенным свечением, которое усиливалось по мере того, как лицо вокруг них обугливалось и уменьшалось.


Стук теперь повторялся с большей настойчивостью, и на этот раз в нем слышался металлический привкус. Черная тварь, стоявшая передо мной, превратилась всего лишь в голову с глазами, бессильно пытающуюся ползти по оседающему полу в моем направлении и время от времени испускающую слабые искорки бессмертной злобы. Теперь быстрые и сокрушительные удары обрушились на хилые панели, и я увидел блеск томагавка, когда он раскалывал раскалывающееся дерево. Я не двигался, потому что не мог; но ошеломленно наблюдал, как дверь разваливается на куски, впуская колоссальный, бесформенный поток чернильной субстанции , усеянный сияющими злобными глазами. Это лилось густо, как поток масла, пробивающий прогнившую переборку, опрокинув стул, когда оно распространялось, и, наконец, потекло под стол и через комнату туда, где почерневшая голова с глазами все еще смотрела на меня. Вокруг этой головы оно сомкнулось, полностью поглотив ее, и в следующий момент оно начало отступать; унося свое невидимое бремя, не касаясь меня, и снова вытекая из этого черного дверного проема вниз по невидимой лестнице, которая скрипела, как и прежде, хотя и в обратном порядке.


Затем пол, наконец, подался, и я, задыхаясь, соскользнул вниз, в темную комнату внизу, задыхаясь от паутины и теряя сознание от ужаса. Зеленая луна, светившая сквозь разбитые окна, показала мне полуоткрытую дверь в холл; и когда я поднялся с покрытого штукатуркой пола и высвободился из-под провисших потолков, я увидел, как мимо пронесся ужасный поток черноты, в котором светились десятки зловещих глаз. Оно искало дверь в подвал, и когда оно нашло ее, оно исчезло там. Теперь я почувствовал, как пол этой нижней комнаты уступает полу верхняя камера справилась, и однажды за грохотом наверху последовало падение мимо западного окна чего-то, что, должно быть, было куполом. Теперь, на мгновение освободившись от обломков, я бросился через холл к входной двери; и, обнаружив, что не могу ее открыть, схватил стул и, разбив окно, в бешенстве выбрался на неухоженную лужайку, где лунный свет танцевал на траве высотой в ярд и сорняках. Стена была высокой, и все ворота были заперты; но, сдвинув груду коробок в угол, я сумел взобраться наверх и уцепиться за большую каменную урну, установленную там.


О себе в своем изнеможении я мог видеть только странные стены и окна и старые крыши гамбрель. Крутой улицы, к которой я приближался, нигде не было видно, а то немногое, что я увидел, быстро растворилось в тумане, который накатывал с реки, несмотря на яркий лунный свет. Внезапно урна, за которую я цеплялся, начала дрожать, как будто разделяя мое собственное смертельное головокружение; и в следующее мгновение мое тело устремилось вниз, навстречу, я не знал, какой судьбе.


Человек, который нашел меня, сказал, что я, должно быть, долго полз, несмотря на мои сломанные кости, потому что кровавый след тянулся так далеко, как он осмеливался смотреть. Собирающийся дождь вскоре стерл эту связь со сценой моего испытания, и в отчетах не могло быть сказано ничего, кроме того, что я появился неизвестно откуда, у входа в маленький черный дворик на Перри-стрит.


Я никогда не стремился вернуться в те мрачные лабиринты и не направил бы туда ни одного здравомыслящего человека, если бы мог. О том, кем или чем было это древнее существо, я понятия не имею; но я повторяю, что город мертв и полон неожиданных ужасов. Куда он ушел, я не знаю; но я вернулся домой, на чистые улицы Новой Англии, по которым по вечерам гуляют благоухающие морские ветры.


Вернуться к оглавлению


В хранилище


(1925)


Посвящается К. У. Смиту, с подачи которого взята центральная ситуация.


На мой взгляд, нет ничего более абсурдного, чем та условная ассоциация домашнего и полезного, которая, кажется, пронизывает психологию толпы. Упомяните буколическую обстановку янки, неуклюжего деревенского гробовщика с толстыми волокнами и неосторожное происшествие в могиле, и ни один средний читатель не сможет ожидать большего, чем сердечный, хотя и гротескный этап комедии. Однако Бог знает, что прозаическая история, которую смерть Джорджа Берча позволяет мне рассказать, имеет в себе аспекты, по сравнению с которыми некоторые из наших самых мрачных трагедий кажутся светлыми.


Берч приобрел ограничение и изменил свой бизнес в 1881 году, но никогда не обсуждал случай, когда он мог этого избежать. Как и его старый врач доктор Дэвис, который умер много лет назад. Обычно утверждалось, что недомогание и шок были результатом неудачного промаха, в результате которого Берч заперся на девять часов в приемной могиле на кладбище Пек-Вэлли, спасаясь только грубыми и катастрофическими механическими средствами; но хотя это, несомненно, было правдой, были и другие, более мрачные вещи, которые этот человек шептал мне в своем пьяном бреду ближе к концу. Он доверился мне, потому что я был его врачом, и потому что он, вероятно, почувствовал необходимость довериться кому-то еще после смерти Дэвиса. Он был холостяком, совершенно без родственников.


Берч до 1881 года был деревенским гробовщиком в долине Пек; и был очень черствым и примитивным экземпляром, какими и бывают подобные экземпляры. Практики, которые, как я слышал, приписывались ему, были бы невероятны сегодня, по крайней мере, в городе; и даже Пек-Вэлли немного содрогнулась бы, если бы знала легкую этику своего художника из морга в таких спорных вопросах, как право собственности на дорогостоящую “раскладывающуюся” одежду, невидимую под крышкой гроба, и степень достоинства, которую необходимо поддерживать в позировании и приспособлении невидимых членов безжизненных жильцов к контейнерам, не всегда рассчитанным с самыми возвышенными точность. Наиболее отчетливо Берч был распущенным, бесчувственным и профессионально нежелательным; и все же я все еще думаю, что он не был злым человеком. Он был просто груб по натуре и функционалу — бездумный, беспечный и алкоголик, как доказывает его легко предотвратимый несчастный случай, и без той капли воображения, которая удерживает среднего гражданина в определенных рамках, установленных вкусом.


С чего начать рассказ Берча, я с трудом могу решить, поскольку я не опытный рассказчик историй. Я полагаю, что начинать следует с холодного декабря 1880 года, когда земля замерзла и кладбищенские копатели обнаружили, что больше не смогут копать могилы до весны. К счастью, деревня была небольшой, а уровень смертности низким, так что было возможно предоставить всем неодушевленным подопечным Берча временное убежище в единственной устаревшей принимающей гробнице. Гробовщик становился вдвойне вялым в суровую погоду и, казалось, превзошел даже самого себя в беспечности. Никогда он не сколачивал более хрупких и неуклюжих гробов и не пренебрегал более вопиющим образом ржавым замком на двери гробницы, который он открывал и закрывал с такой беспечной самоотдачей.


Наконец наступила весенняя оттепель, и могилы были тщательно подготовлены для девяти безмолвных жатв мрачного жнеца, который ждал в могиле. Берч, хотя и страшился хлопот, связанных с переносом и погребением, начал свою работу по переносу одним неприятным апрельским утром, но прекратил ее до полудня из-за сильного дождя, который, казалось, раздражал его лошадь, после того как обрек вечный покой лишь одно смертное жилище. Это был Дариус Пек, неагенарий, чья могила находилась недалеко от склепа. Берч решил, что на следующий день он начнет со старого Мэтью Феннера, чья могила тоже была неподалеку; но на самом деле отложил это дело на три дня, не приступая к работе до Страстной пятницы, 15-го. Будучи лишенным суеверий, он вообще не обращал внимания на день; хотя с тех пор он отказывался делать что-либо важное в тот роковой шестой день недели. Конечно, события того вечера сильно изменили Джорджа Берча.


Итак, во второй половине дня в пятницу, 15 апреля, Берч отправился к могиле на лошади и повозке, чтобы перевезти тело Мэтью Феннера. Впоследствии он признал, что был не совсем трезв; хотя тогда он не пристрастился к массовому пьянству, с помощью которого позже пытался забыть некоторые вещи. У него просто закружилась голова, и он был достаточно беспечен, чтобы разозлить свою чувствительную лошадь, которая, когда он злобно остановил ее у могилы, заржала, забила копытом и мотнула головой, совсем как в тот раз, когда ее разозлил дождь. День был ясный, но поднялся сильный ветер; и Берч был рад добраться до укрытия, когда отпер железную дверь и вошел в склеп на склоне холма. Другому, возможно, не понравилась бы сырая, пахучая камера с восемью небрежно расставленными гробами; но Берч в те дни был бесчувственным и заботился только о том, чтобы достать подходящий гроб для подходящей могилы. Он не забыл критику, вызванную тем, что родственники Ханны Биксби, желая перевезти ее тело на кладбище в городе, куда они переехали, нашли гроб судьи Кэпвелла под ее надгробием.


Свет был тусклым, но у Берча было хорошее зрение, и он не получил гроб Асафа Сойера по ошибке, хотя он был очень похож. Он действительно сделал этот гроб для Мэтью Феннера; но в конце концов отбросил его в сторону как слишком неуклюжий и непрочный в приступе странной сентиментальности, вызванной воспоминанием о том, каким добрым и щедрым был к нему маленький старичок во время его банкротства пять лет назад. Он дал старому Мэтту самое лучшее, на что было способно его мастерство, но был достаточно бережлив, чтобы сохранить отвергнутый образец и использовать его, когда Асаф Сойер умер от злокачественной лихорадки. Сойер не был привлекательным человеком, и было рассказано много историй о его почти нечеловеческой мстительности и цепкой памяти на обиды, реальные или воображаемые. Ему Берч не испытывал угрызений совести, присваивая небрежно сделанный гроб, который он теперь отодвинул в сторону в поисках гроба Феннера.


Как раз в тот момент, когда он узнал гроб старого Мэтта, дверь захлопнулась на ветру, оставив его в сумерках, еще более глубоких, чем прежде. Узкая фрамуга пропускала лишь самые слабые лучи, а вентиляционная труба над головой практически отсутствовала вообще; так что он был вынужден неуклюже пробираться среди длинных коробок к защелке. В этих траурных сумерках он гремел ржавыми ручками, толкал железные панели и удивлялся, почему массивный портал так внезапно стал неподатливым. В этих сумерках он тоже начал осознавать истину и громко кричать, как будто его лошадь снаружи могла сделать больше, чем просто заржать в несимпатичный ответ. Ибо давно забытая защелка, очевидно, была сломана, в результате чего беспечный гробовщик оказался запертым в хранилище, став жертвой собственной оплошности.


Это, должно быть, произошло примерно в половине четвертого пополудни. Берч, будучи по темпераменту флегматичным и практичным, кричал недолго; но продолжил нащупывать какие-то инструменты, которые, как он вспомнил, видел в углу могилы. Сомнительно, был ли он вообще тронут ужасом и изысканной странностью своего положения, но очевидного факта заключения так далеко от повседневных путей людей было достаточно, чтобы вывести его из себя окончательно. Его дневная работа была печально прервана, и если случай не приведет сюда сейчас какого-нибудь бродягу, ему, возможно, придется остаться здесь на всю ночь или дольше. Вскоре добравшись до кучи инструментов и выбрав молоток и зубило, Берч вернулся через гробы к двери. Воздух начал быть чрезвычайно нездоровым; но на эту деталь он не обращал внимания, пока трудился, наполовину ощупью, над тяжелой и проржавевшей металлической задвижкой. Он многое бы отдал за фонарь или огарок свечи; но, не имея их, пробирался полузрячим, как мог.


Когда он понял, что защелка безнадежно неподатлива, по крайней мере, таким жалким инструментам и в таких мрачных условиях, как эти, Берч огляделся в поисках других возможных путей спасения. Хранилище было вырыто на склоне холма, так что узкая вентиляционная труба в верхней части проходила через несколько футов земли, что делало это направление совершенно бесполезным для рассмотрения. Однако высокая, похожая на щель фрамуга в кирпичном фасаде над дверью обещала прилежному работнику возможное расширение; поэтому его взгляд долго останавливался на ней, пока он ломал голову , как до нее добраться. В гробнице не было ничего похожего на лестницу, а ниши для гробов по бокам и сзади, которые Берч редко брал на себя труд использовать, не позволяли подняться к пространству над дверью. Только сами гробы оставались потенциальными ступенями, и, обдумывая их, он размышлял о наилучшем способе их размещения. Три высоты гроба, по его расчетам, позволили бы ему дотянуться до транца; но с четырьмя он справился бы лучше. Ящики были довольно ровными, и их можно было складывать, как блоки; поэтому он начал вычислять, как он мог бы наиболее стабильно использовать восьмерку для возведения масштабируемой платформы глубиной в четыре. Как он планировал, он не мог не пожелать, чтобы элементы задуманной им лестницы были сделаны более надежно. Было ли у него достаточно воображения, чтобы пожелать, чтобы они были пустыми, сильно сомневаюсь.


Наконец, он решил проложить основание из трех параллельно стене, разместить на нем два слоя по два в каждом, а на них один ящик, который будет служить платформой. На это сооружение можно было подняться с минимумом неудобств, и оно обеспечивало желаемую высоту. Еще лучше, однако, было бы использовать только два ящика основания для поддержки надстройки, оставив один свободным для установки сверху на случай, если фактический побег потребует еще большей высоты. И так заключенный трудился в сумерках, поднимая невосприимчивые остатки смертность без особых церемоний, когда его миниатюрная Вавилонская башня поднималась курс за курсом. Несколько гробов начали раскалываться от напряжения при обращении с ними, и он планировал сохранить прочный гроб маленького Мэтью Феннера для верха, чтобы у его ног была как можно более надежная поверхность. В полумраке он полагался главным образом на ощупь, чтобы выбрать нужную, и действительно наткнулся на нее почти случайно, поскольку она попала ему в руки, как будто по какой-то странной воле, после того, как он невольно положил ее рядом с другой на третьем слое.


Наконец башня была закончена, и его ноющие руки отдохнули после паузы, во время которой он сидел на нижней ступеньке своего мрачного устройства, Берч осторожно поднялся со своими инструментами и встал рядом с узкой фрамугой. Границы пространства были полностью выложены кирпичом, и, казалось, почти не было сомнений, что вскоре он сможет вырубить достаточно, чтобы позволить своему телу пройти. Когда удары его молотка начали стихать, лошадь снаружи заржала тоном, который мог быть ободряющим, а мог и насмешливым. В любом случае это было бы уместно; ибо неожиданное упорство простой на вид кирпичной кладки, несомненно, было сардоническим комментарием к тщете надежд смертных и источником задачи, выполнение которой заслуживало всевозможных стимулов.


Опустились сумерки, и я обнаружил, что Берч все еще трудится. Он работал в основном, руководствуясь чувствами сейчас, поскольку недавно собравшиеся облака скрыли луну; и хотя прогресс был все еще медленным, он почувствовал воодушевление от масштабов своих посягательств на верхнюю и нижнюю части отверстия. Он мог, он был уверен, выбраться отсюда к полуночи - хотя для него характерно, что эта мысль не была окрашена жутким подтекстом. Не потревоженный гнетущими размышлениями о времени, месте и компании у себя под ногами, он философски откалывал каменную кладку; проклиная, когда фрагмент попал ему в лицо, и он смеялся, когда один из них попал во все более возбужденную лошадь, которая била копытом возле кипариса. Со временем дыра стала настолько большой, что он отважился время от времени просовывать в нее свое тело, перемещаясь так, что гробы под ним раскачивались и поскрипывали. Он обнаружил, что ему не нужно было бы насыпать еще одну на свою платформу, чтобы обеспечить надлежащую высоту; поскольку отверстие находилось на точно нужном уровне, чтобы его можно было использовать, как только позволят его размеры.


Должно быть, была по меньшей мере полночь, когда Берч решил, что может пройти через транец. Усталый и вспотевший, несмотря на многочисленные отдыхы, он спустился на пол и немного посидел на нижнем ящике, чтобы собраться с силами для последнего рывка и прыжка на землю снаружи. Голодная лошадь ржала неоднократно и почти сверхъестественно, и он смутно желал, чтобы это прекратилось. Он был на удивление невозмутим из-за предстоящего побега и почти боялся напряжения сил, поскольку его фигура обладала ленивой полнотой раннего среднего возраста. Устанавливая раскалывающиеся гробы, он почувствовал его вес очень сильно ощущался; особенно когда, достигнув самого верхнего из них, он услышал тот усиленный треск, который указывает на массовое раздирание дерева. Похоже, он напрасно планировал, выбирая самый прочный гроб для помоста; ибо как только он снова оказался на нем во весь рост, прогнившая крышка поддалась, сбросив его на два фута вниз, на поверхность, которую даже он не хотел себе представлять. Взбешенная звуком или зловонием, которое распространялось даже на открытом воздухе, ожидавшая лошадь издала крик, который был слишком неистовым для ржания, и бешено помчалась сквозь ночь, повозка бешено грохотала позади нее.


Берч, в своем ужасном положении, был теперь слишком низок, чтобы легко выбраться из увеличенного транца; но собрал свои силы для решительной попытки. Схватившись за края отверстия, он попытался подтянуться, когда заметил странную задержку в виде явного волочения обеих своих лодыжек. В другой момент он впервые за эту ночь познал страх; как бы он ни боролся, он не мог освободиться от неведомой хватки, которая держала его ноги в безжалостном плену. Ужасные боли, как от жестоких ран, пронзили его икры; и в его разуме был вихрь страха, смешанный с неутолимым материализмом, который наводил на мысль о занозах, выпавших гвоздях или каком-то другом атрибуте ломающегося деревянного ящика. Возможно, он кричал. Во всяком случае, он отчаянно и автоматически брыкался и извивался, в то время как его сознание было почти затуманено в полуобмороке.


Инстинкт руководил им, когда он протискивался через фрамугу и ползком, который последовал за его резким ударом о влажную землю. Похоже, он не мог ходить, и восходящая луна, должно быть, стала свидетелем ужасного зрелища, когда он тащил свои кровоточащие лодыжки к кладбищенской сторожке; его пальцы царапали черную плесень в безмозглой спешке, а его тело реагировало с той сводящей с ума медлительностью, от которой страдает человек, преследуемый призраками ночного кошмара. Однако, очевидно, преследователя не было; ибо он был один и жив, когда Армингтон, сторож, ответил на его слабые царапанья в дверь.


Армингтон помог Берчу добраться до запасной кровати и послал своего маленького сына Эдвина за доктором Дэвисом. Страдающий человек был в полном сознании, но не сказал ничего существенного; просто бормотал такие вещи, как “о, мои лодыжки!”, “отпусти!” или “запри в могиле”. Затем пришел доктор со своим аптечкой и, задавая четкие вопросы, снял с пациента верхнюю одежду, обувь и носки. Раны — на обеих лодыжках были ужасные рваные раны около ахиллесовых сухожилий — казалось, сильно озадачили старого врача и, наконец, почти напугали его. Его допрос становился более чем напряженным с медицинской точки зрения, и его руки дрожали, когда он перевязывал искалеченные члены; перевязывал их так, как будто хотел убрать раны с глаз долой как можно быстрее.


Для безличного врача зловещий и внушающий благоговейный трепет перекрестный допрос Дэвиса действительно стал очень странным, поскольку он пытался вытянуть из ослабевшего гробовщика каждую мельчайшую деталь его ужасного опыта. Ему было странно не терпится узнать, был ли Берч уверен — абсолютно уверен — в идентичности этого верхнего гроба в куче; как он выбрал его, как он был уверен в том, что это гроб Феннера в сумерках, и как он отличил его от нижнего дубликата гроба злобного Асафа Сойера. Сдался бы ларчик фирмы Феннер так легко? Дэвис, деревенский практикующий старого образца, конечно, видел обоих на соответствующих похоронах, как, впрочем, и он присутствовал при последних болезнях Феннера и Сойера. На похоронах Сойера он даже удивлялся, как мстительному фермеру удалось лечь прямо в ящик, так похожий на ящик миниатюрного Феннера.


Спустя целых два часа доктор Дэвис ушел, убеждая Берча постоянно настаивать на том, что его раны были нанесены исключительно оторвавшимися гвоздями и расщепившимся деревом. Что еще, добавил он, в любом случае можно было бы доказать или во что можно было бы поверить? Но было бы хорошо сказать как можно меньше и не позволять никакому другому врачу лечить раны. Берч следовал этому совету всю оставшуюся жизнь, пока не рассказал мне свою историю; и когда я увидел шрамы — старые и побелевшие, какими они были тогда, — я согласился, что он поступил мудро, поступив так. Он всегда оставался хромым, потому что большие сухожилия были разорван; но я думаю, что самая большая хромота была в его душе. Его мыслительные процессы, некогда столь флегматичные и логичные, стали неизгладимо искаженными; и было прискорбно отмечать его реакцию на некоторые случайные намеки, такие как “Пятница”, ”могила", “гроб” и слова с менее очевидной связью. Его испуганная лошадь отправилась домой, но его испуганный разум никогда этого не делал. Он сменил свой бизнес, но что-то всегда преследовало его. Возможно, это был просто страх, и, возможно, это был страх, смешанный со странным запоздалым раскаянием за прошлые грубости. Его пьянство, конечно, только усугубляло то, что должно было облегчить.


Когда доктор Дэвис покинул Берч той ночью, он взял фонарь и отправился к старой приемной могиле. Луна освещала разбросанные кирпичные обломки и изуродованный фасад, и щеколда большой двери легко поддалась прикосновению снаружи. Закаленный старыми испытаниями в анатомических кабинетах, доктор вошел и огляделся, подавляя тошноту ума и тела, которую вызывало все, что было видно и обонялось. Однажды он громко вскрикнул, а чуть позже издал вздох, который был ужаснее, чем крик. Затем он убежал обратно в ложу и нарушил все правила своего призвания , разбудив и встряхнув своего пациента и обрушив на него череду дрожащих шепотов, которые обжигали ошеломленные уши подобно шипению купороса.


“Это был гроб Асафа, Берч, как я и думал! Я знал его зубы, с отсутствующими передними на верхней челюсти — никогда, ради Бога, не показывай эти раны! Тело было довольно сильно изуродовано, но если когда-либо я видел мстительность на чьем—либо лице - или бывшем лице . . . . Вы знаете, каким дьяволом он был для мести — как он погубил старого Рэймонда через тридцать лет после их судебного процесса о границе, и как он наступил на щенка, который огрызнулся на него год назад, в августе прошлого года . . . . Он был воплощением дьявола, Берч, и я верю, что его ярость "око за око" могла победить самого старого отца Смерть. Боже, какая ярость! Я бы не хотел, чтобы это было нацелено на меня!


“Зачем ты это сделал, Берч? Он был негодяем, и я не виню тебя за то, что ты подарил ему брошенный гроб, но ты всегда заходил чертовски далеко! Достаточно хорошо, чтобы каким-то образом пренебречь этим, но вы знали, каким маленьким человеком был старина Феннер.


“Я никогда не выкину эту картину из головы, пока я жив. Ты сильно ударил ногой, потому что гроб Асафа стоял на полу. Его голова была проломлена, и все было разбросано. Я видел достопримечательности и раньше, но здесь было что-то чересчур. Око за око! Великие небеса, Берч, но ты получил то, что заслужил. От черепа у меня скрутило живот, но другое было хуже — эти лодыжки, аккуратно отрезанные, чтобы поместиться в откинутом гробу Мэтта Феннера!”


Вернуться к оглавлению


Потомок


(1926)


В Лондоне есть человек, который кричит, когда звонят церковные колокола. Он живет совсем один со своим полосатым котом в Грейз Инн, и люди называют его безвредным безумцем. Его комната заполнена книгами самого скромного и ребяческого толка, и час за часом он пытается затеряться на их хилых страницах. Все, чего он добивается от жизни, - это не думать. По какой-то причине мысль внушает ему ужас, и от всего, что будоражит воображение, он бежит как от чумы. Он очень худой, седой и морщинистый, но есть те, кто заявляет, что он далеко не так стар, как выглядит. Страх вцепился в него своими ужасными когтями, и звук заставит его вздрогнуть с вытаращенными глазами и покрытым бисеринками пота лбом. Друзей и компаньонов он избегает, ибо не желает отвечать ни на какие вопросы. Те, кто когда-то знал его как ученого и эстета, говорят, что очень жаль видеть его сейчас. Он бросил их все много лет назад, и никто не уверен, покинул ли он страну или просто исчез из виду в каком-то скрытом переулке. Прошло десять лет с тех пор, как он переехал в Грейз Инн, и о том, где он был, он ничего не говорил до той ночи, когда юный Уильямс купил Некрономикон.


Уильямс был мечтателем, и ему было всего двадцать три, и когда он переехал в древний дом, он почувствовал странность и дуновение космического ветра в сером высохшем человеке в соседней комнате. Он навязывал свою дружбу там, где старые друзья не осмеливались навязывать свою, и поражался страху, который сидел на этом изможденном наблюдателе и слушателе. В том, что этот человек всегда наблюдал и слушал, никто не мог усомниться. Он наблюдал и слушал больше разумом, чем глазами и ушами, и каждое мгновение стремился заглушить что-нибудь в своем непрерывном корпении над веселыми, безвкусными романами. И когда звонили церковные колокола, он затыкал уши и кричал, и серая кошка, которая жила с ним, выла в унисон, пока последний звон не затихал вдали, отдаваясь эхом.


Но как бы Уильямс ни старался, он не мог заставить своего соседа говорить о чем-то глубоком или сокровенном. Старик не соответствовал своему внешнему виду и манерам, но изображал улыбку и легкий тон и лихорадочно и неистово болтал о веселых пустяках; его голос с каждым мгновением повышался и густел, пока, наконец, не срывался на писклявый и бессвязный фальцет. Что его образование было глубоким и основательным, его самые тривиальные замечания были совершенно ясны; и Уильямс не был удивлен, услышав, что он учился в Харроу и Оксфорде. Позже выяснилось, что он был не кем иным, как лордом Нортхэмом, о чьем древнем наследственном замке на йоркширском побережье рассказывали так много странных вещей; но когда Уильямс попытался рассказать об этом замке и о его предполагаемом римском происхождении, он отказался признать, что в нем было что-то необычное. Он даже пронзительно захихикал, когда была затронута тема предполагаемых подземных склепов, высеченных в твердой скале, которая хмуро смотрит на Северное море.


Так продолжалось до той ночи, когда Уильямс принес домой печально известный Некрономикон безумного араба Абдула Альхазреда. Он знал о страшном томе с шестнадцати лет, когда его зарождающаяся любовь ко всему причудливому заставила его задавать странные вопросы согбенному старому книготорговцу на Чандос-стрит; и он всегда задавался вопросом, почему люди бледнеют, когда говорят об этом. Старый книготорговец сказал ему, что, как известно, только пять экземпляров уцелели после шокировавших их эдиктов священников и законодателей против них и что все они были тщательно заперты испуганными хранителями, которые осмелились начать чтение ненавистного черного письма. Но теперь, наконец, он не только нашел доступную копию, но и сделал ее своей собственной по смехотворно низкой цене. Это было в еврейской лавке в убогих кварталах рынка Клэр, где он раньше часто покупал странные вещи, и ему почти показалось, что скрюченный старый левит улыбнулся сквозь спутанную бороду, когда было сделано великое открытие. Объемистая кожаная обложка с латунной застежкой была так заметна, а цена была такой абсурдно малой.


Одного взгляда, который он имел на название, было достаточно, чтобы привести его в восторг, а некоторые диаграммы, установленные в расплывчатом тексте на латыни, вызвали в его мозгу самые напряженные и тревожные воспоминания. Он чувствовал, что крайне необходимо доставить тяжеловесную вещь домой и начать ее расшифровывать, и вынес ее из магазина с такой поспешностью, что старый еврей тревожно хихикнул у него за спиной. Но когда, наконец, он оказался в безопасности в своей комнате, он счел сочетание черных букв и испорченной идиомы слишком сильным для его способностей лингвиста, и неохотно призвал своего странный, напуганный друг, за помощью в изучении извращенной средневековой латыни. Лорд Нортхэм жеманно шептал глупости своему полосатому коту и сильно вздрогнул, когда вошел молодой человек. Затем он увидел книгу и дико вздрогнул, и вообще потерял сознание, когда Уильямс произнес название. Именно когда он пришел в себя, он рассказал свою историю; рассказал свой фантастический вымысел безумия неистовым шепотом, чтобы его друг не поторопился сжечь проклятую книгу и широко развеять ее пепел.


* * *


Должно быть, прошептал лорд Нортхэм, с самого начала что-то было не так; но это никогда бы не дошло до критической точки, если бы он не зашел слишком далеко. Он был девятнадцатым бароном из рода, начало которого уходило неприятно далеко в прошлое — невероятно далеко, если верить смутным преданиям, поскольку существовали семейные предания о происхождении из досаксонских времен, когда некий Кней Габиний Капито, военный трибун Третьего Августовского легиона, дислоцировавшегося тогда в Линдуме в Римской Британии, был без промедления отстранен от командования за участие в определенных обрядах, не связанных ни с одной известной религией. Ходили слухи, что Габиний наткнулся на пещеру в скале, где собрались странные люди и сотворили Знак Старейшины в темноте; странные люди, которых бритты знали только в страхе, и которые были последними, кто выжил с великой земли на западе, которая затонула, оставив только острова с ратами, кругами и святилищами, величайшим из которых был Стоунхендж. Конечно, в легенде не было уверенности в том, что Габиний построил неприступную крепость над запретной пещерой и основал линию, в которой пикты и саксы, датчане и Норманны были бессильны уничтожить; или в молчаливом предположении, что из этой линии произошел отважный спутник и лейтенант Черного принца, которого Эдуард Третий сделал бароном Нортхэма. В этих вещах не было уверенности, но о них часто говорили; и, по правде говоря, каменная кладка Нортхэм-Кип действительно выглядела пугающе похожей на кладку Стены Адриана. В детстве лорду Нортхэму снились странные сны, когда он спал в старых частях замка, и он приобрел постоянную привычку рыться в своей памяти в поисках полуаморфозных сцен, образов и впечатлений, которые не являлись частью его опыта бодрствования . Он стал мечтателем, который нашел жизнь скучной и неудовлетворяющей; искателем странных сфер и отношений, когда-то знакомых, но не лежащих нигде в видимых областях земли.


Наполненный чувством, что наш осязаемый мир - это всего лишь атом в огромной и зловещей ткани, и что неизвестные владения давят на сферу известного и пронизывают ее в каждой точке, Нортхэм в юности и отрочестве осушал, в свою очередь, источники официальной религии и оккультной тайны. Однако нигде он не мог найти легкости и удовлетворения; и по мере того, как он становился старше, затхлость и ограничения жизни все больше и больше сводили его с ума. В девяностые он увлекался сатанизмом, и во все времена он жадно поглощал любое учение или теорию, которые казалось, это обещало побег от тесных перспектив науки и скучных неизменных законов природы. Такие книги, как химерический рассказ Игнатиуса Доннелли об Атлантиде, он поглощал с увлечением, и дюжина малоизвестных предшественников Чарльза Форта покорили его своими причудами. Он проехал бы лиги, чтобы проследить тайную деревенскую историю об аномальном чуде, и однажды отправился в пустыню Араби в поисках Безымянного города, о котором мало что известно, которого никогда не видел ни один человек. В нем поднялась мучительная вера в то, что где-то существуют легкие врата, которые, если их найти, свободно впустят его в те внешние глубины, эхо которых так смутно гремело на задворках его памяти. Это могло быть в видимом мире, но могло быть только в его уме и душе. Возможно, он хранил в своем собственном наполовину исследованном мозгу ту загадочную связь, которая пробудила бы его к старшим и будущим жизням в забытых измерениях; которая связала бы его со звездами и с бесконечностями и вечностями за их пределами.


Вернуться к оглавлению


Прохладный воздух


(1926)


Вы просите меня объяснить, почему я боюсь сквозняка холодного воздуха; почему я дрожу больше, чем другие, когда вхожу в холодную комнату, и кажусь тошнотворным и отталкивающим, когда вечерний холод пробирается сквозь жару мягкого осеннего дня. Есть те, кто говорит, что я реагирую на холод так же, как другие реагируют на неприятный запах, и я последний, кто отрицает это впечатление. Что я сделаю, так это расскажу о самом ужасном обстоятельстве, с которым я когда-либо сталкивался, и предоставлю вам судить, является ли это подходящим объяснением моей особенности.


Ошибочно полагать, что ужас неразрывно связан с темнотой, тишиной и одиночеством. Я нашел это в ярком свете полудня, в грохоте мегаполиса и в кишащем людьми убогом и заурядном меблированном доме с прозаичной хозяйкой и двумя крепкими мужчинами рядом со мной. Весной 1923 года я нашел какую-то скучную и нерентабельную журнальную работу в городе Нью-Йорке; и, будучи не в состоянии платить сколько-нибудь значительную арендную плату, начал переходить из одного дешевого пансиона в другой в поисках комнаты, которая могла бы сочетать качества приличной чистоты, сносной мебели и очень разумной цены. Вскоре выяснилось, что у меня был только выбор между разными злами, но через некоторое время я наткнулся на дом на Западной Четырнадцатой улице, который вызвал у меня гораздо меньшее отвращение, чем другие, которые я пробовал.


Это был четырехэтажный особняк из коричневого камня, построенный, по-видимому, в конце сороковых годов, отделанный деревом и мрамором, чье запятнанное великолепие свидетельствовало о происхождении от высокого уровня со вкусом подобранной роскоши. В комнатах, больших и высоких, украшенных невозможной бумагой и нелепо вычурными лепными карнизами, сохранялась удручающая затхлость и намек на невразумительную кухню; но полы были чистыми, постельное белье сносно обычным, а горячая вода не слишком часто остывала или отключалась, так что я стал считать это по крайней мере сносное место для зимней спячки, пока человек не сможет по-настоящему ожить снова. Хозяйка квартиры, неряшливая, почти бородатая испанка по имени Эрреро, не досаждала мне сплетнями или критическими замечаниями по поводу поздно загоревшегося электрического света в моей комнате в прихожей на третьем этаже; и мои соседи по квартире были настолько тихими и необщительными, насколько можно было бы пожелать, будучи в основном испанцами чуть выше самого грубого сорта. Только шум уличных машин на улице внизу оказался серьезной помехой.


Я пробыл там около трех недель, когда произошел первый странный инцидент. Однажды вечером, около восьми, я услышал шлепанье по полу и внезапно осознал, что уже некоторое время ощущаю резкий запах аммиака. Оглядевшись, я увидел, что потолок был мокрым и с него капало; намокание, по-видимому, шло из угла со стороны улицы. Стремясь покончить с проблемой в ее истоках, я поспешил в подвал, чтобы рассказать об этом домовладелице; и она заверила меня, что проблема будет быстро устранена.


“Доктор Муньос”, - закричала она, бросаясь наверх впереди меня, - “у него есть химикаты speel hees. Он слишком зоркий для доктора, он сам — все время зоркий и зоркий, — но у него не может быть других просьб о помощи. Он очень странный в своей внешности — весь день он принимает странно пахнущие ванны, и он не может возбудиться или согреться. Всю свою домашнюю работу он выполняет сам — его маленькая комната заставлена бутылочками и машинками, и он не работает врачом. Но когда-то он был великим — мой отец в Барселоне слышал о нем — и только сейчас он чувствует руку водопроводчика, которая внезапно поранилась. Он никогда не выходит наружу, только на крышу, и мой мальчик Эстебан привозит ему еду, белье, лекарства и химикаты. Боже мой, нашатырный спирт, который используют мужчины, чтобы сохранять хладнокровие!”


Миссис Эрреро исчезла, поднимаясь по лестнице на четвертый этаж, а я вернулся в свою комнату. Аммиак перестал капать, и когда я убирал то, что пролилось, и открыл окно для воздуха, я услышал тяжелые шаги хозяйки квартиры надо мной. Доктора Муньоса я никогда не слышал, за исключением определенных звуков, как от какого-то механизма с бензиновым приводом; поскольку его шаги были мягкими и бережными. На мгновение я задумался, в чем могло заключаться странное недомогание этого человека и не был ли его упорный отказ от помощи извне результатом довольно необоснованной эксцентричности. Я банально размышлял о том, что в состоянии выдающейся личности, пришедшей в этот мир, бесконечно много пафоса.


Я мог бы никогда не познакомиться с доктором Муньосом, если бы не сердечный приступ, который внезапно случился со мной однажды утром, когда я сидел и писал в своей комнате. Врачи говорили мне об опасности этих заклинаний, и я знал, что нельзя терять времени; поэтому, вспомнив, что сказала домовладелица о помощи инвалида раненому рабочему, я потащился наверх и слабо постучал в дверь над моей. На мой стук ответил на хорошем английском любопытный голос на некотором расстоянии справа, спрашивающий мое имя и дело; и когда все это было изложено, открылась дверь рядом с той, которую я искал.


Меня встретил порыв прохладного воздуха; и хотя день был одним из самых жарких в конце июня, я поежился, когда переступил порог большой квартиры, чье богатое и со вкусом убранство удивило меня в этом гнезде убожества и запущенности. Раскладной диван теперь выполнил свою повседневную роль дивана, а мебель из красного дерева, роскошные драпировки, старые картины и мягкие книжные полки - все это говорило о том, что это скорее кабинет джентльмена, чем спальня в пансионе. Теперь я увидел, что комната в холле над моей — “маленькая комната” с бутылками и машинками, которую миссис Эрреро упоминал, что это была всего лишь лаборатория доктора; и что его основное жилое помещение находилось в просторной смежной комнате, чьи удобные ниши и большая смежная ванная позволяли ему прятать все комоды и навязчивые утилитарные приспособления. Доктор Муньос, несомненно, был человеком рождения, культуры и разборчивости.


Фигура передо мной была невысокой, но изящно сложенной, и одета в несколько официальное платье идеального покроя и посадки. Лицо благородного происхождения с властным, хотя и не высокомерным выражением было украшено короткой окладистой бородой с проседью цвета железа, а старомодное пенсне скрывало большие темные глаза и венчало орлиный нос, который придавал мавританский оттенок физиономии, в остальном преимущественно кельтиберской. Густые, хорошо подстриженные волосы, которые могли поспорить с пунктуальностью парикмахера, были разделены изящным пробором над высоким лбом; и вся картина свидетельствовала о поразительном интеллекте и превосходной крови и воспитании.


Тем не менее, когда я увидел доктора Муньоса в этом порыве холодного воздуха, я почувствовал отвращение, которое ничто в его облике не могло оправдать. Только его багровый цвет лица и холодность прикосновений могли послужить физической основой для этого чувства, и даже эти вещи должны были быть простительными, учитывая известную инвалидность этого человека. Возможно, это тоже был странный холод, который оттолкнул меня; ибо такая прохлада была ненормальной в такой жаркий день, а ненормальное всегда вызывает отвращение, недоверие и страх.


Но отвращение вскоре было забыто в восхищении, ибо чрезвычайное мастерство странного врача сразу стало очевидным, несмотря на ледяной холод и дрожь его бескровных на вид рук. Он ясно понял мои нужды с первого взгляда и служил им с ловкостью мастера; одновременно заверяя меня тонко модулированным, хотя странно глухим и лишенным тембра голосом, что он был самым злейшим из смертельно заклятых врагов, промотал свое состояние и потерял всех друзей в течение жизни, полной причудливых экспериментов, посвященных его разгадке и искоренению. В нем, казалось, было что-то от великодушного фанатика, и он продолжал почти болтать, прощупывая мою грудь и смешивая подходящую дозу лекарств, принесенных из маленькой лабораторной комнаты. Очевидно, он находил общество родовитого человека редкой новинкой в этой тусклой обстановке и был тронут непривычной речью, когда воспоминания о лучших днях нахлынули на него.


Его голос, если и был странным, то, по крайней мере, успокаивающим; и я даже не мог уловить, что он дышал, пока по-городскому выкатывались беглые предложения. Он пытался отвлечь мой разум от моего собственного припадка, рассказывая о своих теориях и экспериментах; и я помню, как он тактично утешал меня по поводу моего слабого сердца, настаивая на том, что воля и сознание сильнее самой органической жизни, так что, если телесный каркас изначально здоров и тщательно сохранен, он может благодаря научному совершенствованию этих качеств сохранять своего рода нервное оживление, несмотря на самые серьезные повреждения. нарушения, дефекты или даже отсутствие в батарее определенных органов. Он мог бы, сказал он полушутя, когда-нибудь научить меня жить — или, по крайней мере, обладать каким—то сознательным существованием - вообще без сердца! Со своей стороны, он страдал от осложнения болезней, требующего очень точного режима, который включал постоянную простуду. Любое заметное повышение температуры могло, если продлиться, подействовать на него смертельно; и холодность в его жилище — примерно 55 или 56 градусов по Фаренгейту — поддерживалась абсорбционной системой охлаждения аммиаком, бензиновый двигатель насосов которой я часто слышал в своей комнате внизу.


Избавившись от приступа за удивительно короткое время, я покинул дрожащее место учеником и приверженцем одаренного отшельника. После этого я часто наносил ему визиты под прикрытием; слушал, как он рассказывал о секретных исследованиях и почти ужасных результатах, и немного дрожал, когда рассматривал необычные и удивительно древние тома на его полках. В конце концов, могу добавить, я был почти навсегда излечен от своей болезни благодаря его умелому уходу. Похоже, что он не презирал заклинания средневековья, поскольку верил в эти загадочные формулы, содержащие редкие психологические стимулы, которые, предположительно, могли бы оказывать своеобразное воздействие на вещество нервной системы, из которой исчезли органические пульсации. Я был тронут его рассказом о пожилом докторе Торресе из Валенсии, который делился с ним своими ранними экспериментами во время тяжелой болезни восемнадцатилетней давности, откуда и проистекали его нынешние расстройства. Как только почтенный практикующий спас своего коллегу, он сам пал жертвой зловещего врага, с которым сражался. Возможно, напряжение было слишком велико; для доктора Муньос шепотом разъяснил — хотя и не в деталях, — что методы исцеления были самыми необычными, включающими сцены и процессы, которые не приветствовались пожилыми и консервативными галенцами.


Шли недели, и я с сожалением заметил, что мой новый друг действительно медленно, но безошибочно сдавал позиции физически, как и предполагала миссис Эрреро. Багровый оттенок его лица усилился, его голос стал более глухим и невнятным, его мускульные движения были менее идеально скоординированы, а его ум и воля проявляли меньше стойкости и инициативы. Об этой печальной перемене он, казалось, ни в коем случае не подозревал, и мало-помалу выражение его лица и разговор приобрели зловещую иронию, которая восстановила во мне что-то вроде едва уловимого отвращения, которое я первоначально испытывал.


У него появились странные капризы, он пристрастился к экзотическим специям и египетским благовониям, пока в его комнате не стало пахнуть, как в усыпальнице фараона в Долине Царей. В то же время его потребность в холодном воздухе возросла, и с моей помощью он расширил трубопровод для подачи аммиака в своей комнате и модифицировал насосы и подачу своей холодильной машины, пока не смог поддерживать температуру на низком уровне 34 ° или 40 ° и, наконец, даже 28 °; ванная и лаборатория, конечно, были менее охлажденными, чтобы вода не замерзала и чтобы не мешали химическим процессам. Соседний жилец пожаловался на ледяной воздух из-за смежной двери, поэтому я помог ему установить тяжелые портьеры, чтобы избежать затруднений. Им, казалось, овладел какой-то нарастающий ужас, запредельного и болезненного характера. Он постоянно говорил о смерти, но глухо смеялся, когда мягко предлагались такие вещи, как погребение или организация похорон.


В целом, он стал приводящим в замешательство и даже отвратительным товарищем; и все же в своей благодарности за его исцеление я не мог бросить его на растерзание окружавшим его незнакомцам и каждый день тщательно вытирал пыль в его комнате и заботился о его нуждах, закутанный в тяжелый плащ, который я купил специально для этой цели. Я также сделал большую часть его покупок и ахнул от недоумения, увидев некоторые химикаты, которые он заказал у аптекарей и поставщиков лабораторных товаров.


Казалось, что в его квартире нарастает атмосфера нарастающей и необъяснимой паники. Во всем доме, как я уже говорил, стоял затхлый запах; но запах в его комнате был еще хуже - и это несмотря на все специи и благовония, а также едкие химикаты от теперь уже непрекращающихся ванн, которые он настаивал принимать без посторонней помощи. Я понял, что это, должно быть, связано с его болезнью, и содрогнулся, когда подумал о том, что это может быть за болезнь. Миссис Эрреро перекрестилась, когда посмотрела на него, и безоговорочно передала его мне; даже не позволив своему сыну Эстебану продолжать выполнять его поручения. Когда я предлагал других врачей, страдалец впадал в такую ярость, какую, казалось, он осмеливался проявлять. Он, очевидно, боялся физического воздействия сильных эмоций, однако его воля и движущая сила скорее возросли, чем ослабли, и он отказался быть прикованным к постели. Усталость его прежних болезненных дней уступила место возвращению его пламенной целеустремленности, так что он, казалось, был готов бросить вызов демону смерти, даже когда этот древний враг схватил его. Он практически отказался от притворства, что ест, которое, как ни странно, всегда было для него формальностью; и только умственная сила, казалось, удерживала его от полного краха.


Он приобрел привычку писать своего рода длинные документы, которые он тщательно запечатывал и заполнял предписаниями, чтобы я передал их после его смерти определенным лицам, которых он назвал — по большей части, написанным восточными индейцами, но в том числе некогда знаменитому французскому врачу, которого теперь все считают умершим, и о котором шептались самые немыслимые вещи. Так случилось, что я сжег все эти бумаги недоставленными и нераспечатанными. Его облик и голос стали совершенно устрашающими, а его присутствие почти невыносимым. Одним сентябрьским днем неожиданный проблеск его вызвал эпилептический припадок у человека, который пришел починить свою электрическую настольную лампу; припадок, от которого он эффективно лечил, стараясь держаться подальше от посторонних глаз. Этот человек, как ни странно, прошел через ужасы Великой войны, не испытав ни одного столь основательного испуга.


Затем, в середине октября, ужас из ужасов обрушился с ошеломляющей внезапностью. Однажды вечером, около одиннадцати, сломался насос холодильной машины, так что в течение трех часов процесс охлаждения аммиаком стал невозможен. Доктор Муньос вызвал меня, постучав кулаком по полу, и я отчаянно старался залечить травму, в то время как мой хозяин ругался тоном, чья безжизненная, дребезжащая пустота превосходила всякое описание. Мои любительские усилия, однако, оказались бесполезными; и когда я пригласил механика из соседнего круглосуточного гаража, мы узнали, что ничего нельзя сделать до утра, когда нужно будет достать новый поршень. Ярость и страх умирающего отшельника, разросшиеся до гротескных размеров, казалось, могли разрушить то, что осталось от его слабеющего телосложения; и однажды спазм заставил его закрыть глаза руками и броситься в ванную. Он ощупью выбрался наружу с туго забинтованным лицом, и я больше никогда не видел его глаз.


Холод в квартире теперь ощутимо уменьшался, и примерно в 5 часов утра доктор удалился в ванную, приказав мне снабжать его всем льдом, который я мог достать в круглосуточных аптеках и кафетериях. Когда я возвращался из своих иногда обескураживающих поездок и раскладывал свою добычу перед закрытой дверью ванной, я мог слышать беспокойный плеск внутри и хриплый голос, выкрикивающий приказ “Еще—еще!” Наконец наступил теплый день, и магазины открылись один за другим. Я попросил Эстебана либо помочь с доставкой льда, пока я добываю поршень для насоса, либо заказать поршень, пока я продолжаю готовить лед; но по указанию его матери он категорически отказался.


В конце концов я нанял потрепанного вида бездельника, которого встретил на углу Восьмой авеню, снабжать пациента льдом из маленького магазинчика, куда я его представил, и усердно взялся за поиск поршня насоса и привлечение квалифицированных рабочих для его установки. Задача казалась бесконечной, и я пришел в ярость почти так же неистово, как отшельник, когда увидел, как проходят часы в бездыханном, лишенном пищи круговороте бесполезных телефонных звонков и лихорадочных поисках с места на место, туда-сюда на метро и наземном транспорте. Около полудня я наткнулся далеко в центре города на подходящий склад снабжения и примерно в 13:30 пополудни прибыл к месту посадки с необходимыми принадлежностями и двумя крепкими и умными механиками. Я сделал все, что мог, и надеялся, что успел вовремя.


Черный террор, однако, предшествовал мне. В доме царил полный беспорядок, и сквозь гул благоговейных голосов я услышал, как мужчина молится глубоким басом. Дьявольские вещи витали в воздухе, и жильцы рассказывали, перебирая бусинки своих четок, когда они уловили запах из-под закрытой двери доктора. Кажется, шезлонг, которого я нанял, сбежал с криками и безумными глазами вскоре после второй доставки льда; возможно, в результате чрезмерного любопытства. Он, конечно, не мог запереть за собой дверь; и все же теперь она была заперта, предположительно с внутренней стороны. Внутри не было слышно ни звука, кроме безымянного вида медленного, густого капания.


Коротко посоветовавшись с миссис Эрреро и рабочими, несмотря на страх, терзавший мою душу, я посоветовал взломать дверь; но хозяйка квартиры нашла способ повернуть ключ снаружи с помощью какого-то проволочного устройства. Ранее мы открыли двери всех других комнат в этом зале и распахнули все окна на самом верху. Теперь, прикрывая носы носовыми платками, мы, дрожа, вторглись в проклятую южную комнату, которая сверкала под теплым послеполуденным солнцем.


Что-то вроде темного, скользкого следа тянулось от открытой двери ванной к двери в коридор, а оттуда к письменному столу, где скопилась ужасная маленькая лужица. Что-то было нацарапано там карандашом ужасной, слепой рукой на листе бумаги, отвратительно измазанном, как будто теми самыми когтями, которыми были выведены второпях последние слова. Затем след привел к кушетке и закончился невыразимо.


Что было или когда-то было на диване, я не могу и не осмеливаюсь сказать здесь. Но это то, что я, дрожа, начертал на липкой бумаге, прежде чем чиркнул спичкой и поджег ее до хрустящей корочки; то, что я разгадывал в ужасе, когда хозяйка квартиры и два механика в отчаянии выбежали из этого адского места, чтобы лепетать свои бессвязные истории в ближайшем полицейском участке. Тошнотворные слова казались почти невероятными в этом желтом солнечном свете, под грохот легковых автомобилей и грузовиков, с шумом доносящихся с переполненной Четырнадцатой улицы, и все же я признаюсь, что тогда я им поверил. Верю ли я им сейчас, я, честно говоря, не знаю. Есть вещи, о которых лучше не размышлять, и все, что я могу сказать, это то, что я ненавижу запах аммиака и теряю сознание при дуновении необычайно прохладного воздуха.


“Конец, ” гласила эта отвратительная каракуль, “ здесь. Льда больше не было — человек посмотрел и убежал. С каждой минутой становится теплее, а салфетки не выдерживают. Я полагаю, вы знаете, что я сказал о воле, нервах и сохраненном теле после того, как органы перестали работать. Это была хорошая теория, но она не могла продолжаться бесконечно. Произошло постепенное ухудшение, которого я не предвидел. Доктор Торрес знал, но шок убил его. Он не мог вынести того, что ему пришлось сделать — ему пришлось поместить меня в странное, темное место, когда он обращал внимание на мое письмо и ухаживал за мной в ответ. И органы больше никогда бы не заработали. Это пришлось сделать по—моему — искусственное сохранение - потому что, как вы видите, я умер в тот раз восемнадцать лет назад ”.


Вернуться к оглавлению


Зов Ктулху


(1926)


(Найдено среди бумаг покойного Фрэнсиса Вэйланда Терстона из Бостона)


“Возможно, что от таких великих сил или существ осталось что-то ... что осталось от чрезвычайно отдаленного периода, когда ... сознание проявлялось, возможно, в формах, давно исчезнувших перед волной наступающего человечества ... формах, о которых только поэзия и легенды сохранили ускользающую память и назвали их богами, чудовищами, мифическими существами всех видов ... ”


—Алджернон Блэквуд.


I. Ужас в глине.


Я думаю, что самая милосердная вещь в мире - это неспособность человеческого разума соотнести все свое содержимое. Мы живем на безмятежном острове невежества посреди черных морей бесконечности, и не предполагалось, что мы отправимся в далекое путешествие. Науки, каждая из которых работает в своем собственном направлении, до сих пор мало вредили нам; но однажды объединение воедино разрозненных знаний откроет такие ужасающие перспективы реальности и нашего ужасающего положения в ней, что мы либо сойдем с ума от откровения, либо убежим от смертоносного света в покой и безопасность нового темного века.


Теософы догадались об устрашающем величии космического цикла, в котором наш мир и человеческая раса являются преходящими событиями. Они намекнули на странные пережитки в терминах, от которых кровь застыла бы в жилах, если бы не маскировка за мягким оптимизмом. Но не от них пришел тот единственный проблеск запретных эонов, который бросает меня в дрожь, когда я думаю об этом, и сводит с ума, когда я мечтаю об этом. Этот проблеск, как и все ужасные проблески истины, вспыхнул в результате случайного соединения воедино разрозненных вещей — в данном случае старой газетной заметки и заметок покойного профессора. Я надеюсь, что никто другой не завершит это составление; конечно, если я останусь в живых, я никогда сознательно не поставлю звено в такой отвратительной цепи. Я думаю, что профессор тоже намеревался хранить молчание относительно той части, которую он знал, и что он уничтожил бы свои записи, если бы его не настигла внезапная смерть.


Мое знакомство с этой штукой началось зимой 1926-27 годов со смертью моего двоюродного дедушки Джорджа Гаммелла Энджелла, почетного профессора семитских языков в Университете Брауна, Провиденс, Род-Айленд. Профессор Энджелл был широко известен как специалист по древним надписям, и к нему часто обращались главы известных музеев; так что его кончину в возрасте девяноста двух лет могут помнить многие. Интерес местных жителей усилился из-за неясности причины смерти. Профессор был поражен, когда возвращался с Ньюпортская лодка; внезапно падает, как сказали свидетели, после того, как ее толкнул негр морского вида, пришедший с одного из странных темных дворов на крутом склоне холма, который образовывал короткий путь от набережной к дому покойного на Уильямс-стрит. Врачи не смогли обнаружить никаких видимых нарушений, но после сбивчивых дебатов пришли к выводу, что причиной смерти было какое-то неясное поражение сердца, вызванное быстрым восхождением на столь крутой холм столь пожилым человеком. В то время я не видел причин не соглашаться с этим изречением, но в последнее время я склонен удивляться — и больше, чем удивляться.


Как наследник и душеприказчик моего двоюродного дедушки, поскольку он умер бездетным вдовцом, я должен был с некоторой тщательностью просмотреть его бумаги; и с этой целью перевез весь набор его папок и коробок к себе домой в Бостон. Большая часть материала, который я сопоставил, будет позже опубликована Американским археологическим обществом, но была одна коробка, которая показалась мне чрезвычайно загадочной, и которую я испытывал сильное отвращение показывать посторонним. Она была заперта, и я не нашел ключа, пока мне не пришло в голову осмотреть личное кольцо, которое профессор всегда носил в кармане. Тогда мне действительно удалось открыть его, но когда я сделал это, казалось, что я столкнулся только с большим и более плотно закрытым барьером. Ибо что могло означать странный глиняный барельеф и разрозненные заметки, бредни и вырезки, которые я нашел? Стал ли мой дядя в последние годы жизни доверчивым к самым поверхностным обманам? Я решил разыскать эксцентричного скульптора, ответственного за это очевидное нарушение душевного покоя пожилого человека.


Барельеф представлял собой грубый прямоугольник толщиной менее дюйма и площадью примерно пять на шесть дюймов; очевидно, современного происхождения. Его рисунки, однако, были далеки от современных по атмосфере и внушению; ибо, хотя причуд кубизма и футуризма много и они дикие, они не часто воспроизводят ту загадочную регулярность, которая скрывается в доисторических письменах. И письменностью какого-то рода, по-видимому, была большая часть этих рисунков; хотя моя память, несмотря на большое знакомство с бумагами и коллекциями моего дяди, никоим образом не смогла идентифицировать этот конкретный вид или даже намекнуть на его самую отдаленную принадлежность.


Над этими очевидными иероглифами была фигура, явно предназначенная для рисования, хотя ее импрессионистское исполнение не позволяло получить очень ясного представления о ее природе. Казалось, что это было что-то вроде монстра, или символа, представляющего монстра, формы, которую могло представить только больное воображение. Если я скажу, что мое несколько экстравагантное воображение одновременно рисовало осьминога, дракона и карикатуру на человека, я не буду неверен духу вещи. Мясистая голова со щупальцами венчала гротескное чешуйчатое тело с рудиментарными крыльями; но это был общий набросок целого, который сделал это наиболее шокирующе ужасающим. За фигурой было смутное предположение о циклопическом архитектурном фоне.


Почерк, сопровождающий эту странность, был, помимо стопки газетных вырезок, самым свежим почерком профессора Энджелла и не претендовал на литературный стиль. То, что казалось основным документом, было озаглавлено “КУЛЬТ КТУЛХУ” иероглифами, старательно напечатанными, чтобы избежать ошибочного прочтения столь неслыханного слова. Рукопись была разделена на две части, первая из которых была озаглавлена “1925—Сон и работа во сне Х. А. Уилкокса, ул. Томаса, 7, Провиденс, Р.И.”, а вторая “Рассказ инспектора Джона Р. Леграсса, ул. Бьенвиль, 121, Новый Орлеан, Лос-Анджелес, в 1908 году Н.Э.". A. S. Mtg.—Заметки о том же, и Проф. Уэбб признан виновным.” Все остальные рукописные документы представляли собой краткие заметки, некоторые из них были описаниями странных снов разных людей, некоторые из них были цитатами из теософских книг и журналов (в частности, "Атлантида и затерянная Лемурия" У. Скотта-Эллиота), а остальные комментариями о давно существующих тайных обществах и скрытых культах со ссылками на отрывки из таких мифологических и антропологических первоисточников, как "Золотая ветвь" Фрейзера и "Культ ведьм в Западной Европе" мисс Мюррей. Вырезки в основном ссылались на чрезвычайные психические заболевания и вспышки группового безумия или мании весной 1925 года.


В первой половине основной рукописи рассказывалась очень своеобразная история. Похоже, что 1 марта 1925 года худой, смуглый молодой человек невротического и возбужденного вида пришел к профессору Энджеллу с необычным глиняным барельефом, который был тогда чрезвычайно влажным и свежим. На его визитке значилось имя Генри Энтони Уилкокс, и мой дядя узнал в нем младшего сына из превосходной семьи, которого он немного знал, который в последнее время изучал скульптуру в Школе дизайна Род-Айленда и жил один в здании Флер-де-Лис неподалеку от этого учебного заведения. Уилкокс был не по годам развитым юношей, известным гением, но большой эксцентричностью, и с детства привлекал внимание странными историями и сновидениями, которые он имел привычку рассказывать. Он называл себя “психически сверхчувствительным”, но степенные жители древнего коммерческого города отвергли его как просто “странного”. Никогда особо не общаясь с себе подобными, он постепенно исчез из поля зрения общества и теперь был известен лишь небольшой группе эстетов из других городов. Даже Художественный клуб Провиденса, стремившийся сохранить свой консерватизм, счел его совершенно безнадежным.


По случаю визита, просматривая рукопись профессора, скульптор внезапно попросил воспользоваться археологическими знаниями своего хозяина для идентификации иероглифов на барельефе. Он говорил в мечтательной, высокопарной манере, которая наводила на мысль о позе и отчужденном сочувствии; и мой дядя проявил некоторую резкость в ответе, поскольку бросающаяся в глаза свежесть таблички подразумевала родство с чем угодно, но не с археологией. Ответ молодого Уилкокса, который произвел на моего дядю такое впечатление, что заставил его вспомнить и записать его дословно, был фантастически поэтичным, который, должно быть, характеризовал всю его беседу и который я с тех пор нахожу в высшей степени характерным для него. Он сказал: “Это действительно ново, потому что я создал это прошлой ночью во сне о незнакомых городах; а сны старше, чем задумчивый Тир, или созерцательный Сфинкс, или окруженный садами Вавилон”.


Именно тогда он начал этот бессвязный рассказ, который внезапно затронул спящее воспоминание и вызвал лихорадочный интерес моего дяди. Прошлой ночью произошло небольшое землетрясение, наиболее сильное в Новой Англии за несколько лет; и воображение Уилкокса было сильно затронуто. После ухода на пенсию ему приснился беспрецедентный сон о великих циклопических городах из титановых блоков и вздымающихся к небу монолитов, с которых капает зеленая жижа и которые полны скрытого ужаса. Стены и колонны были покрыты иероглифами, и из какой-то неопределенной точки снизу донесся голос, который не был голосом; хаотическое ощущение, которое только фантазия могла преобразовать в звук, но которое он попытался передать с помощью почти непроизносимого нагромождения букв: “Ктулху фхтагн”.


Эта словесная путаница была ключом к воспоминанию, которое взволновало и обеспокоило профессора Энджелла. Он расспрашивал скульптора с научной скрупулезностью; и с почти безумной интенсивностью изучал барельеф, над которым юноша обнаружил себя работающим, замерзшим и одетым только в ночную рубашку, когда пробуждение удивительным образом подкралось к нему. Мой дядя винил свою старость, как впоследствии сказал Уилкокс, в том, что он медленно распознавал иероглифы и графический дизайн. Многие из его вопросов показались посетителю в высшей степени неуместными, особенно те который пытался связать последних со странными культами или обществами; и Уилкокс не мог понять неоднократных обещаний молчания, которые ему предлагали в обмен на признание членства в какой-то широко распространенной мистической или языческой религиозной организации. Когда профессор Энджелл убедился, что скульптор действительно ничего не знал о каком-либо культе или системе тайных знаний, он осадил своего посетителя требованиями будущих отчетов о снах. Это принесло закономерные плоды, поскольку после первого интервью в рукописи были записаны ежедневные звонки молодого человека, во время которых он рассказывал поразительные фрагменты ночных образов, чьим бременем всегда была какая-то ужасная циклопическая панорама темного и мокрого камня, с подземным голосом или разумом, монотонно выкрикивающим загадочные смысловые воздействия, которые невозможно описать, кроме как тарабарщиной. Два звука, которые чаще всего повторяются, - это те, которые передаются буквами “Ктулху” и “Р'лайех”.


23 марта, продолжение рукописи, Уилкокс не появился; и расспросы в его квартире показали, что он был поражен неясной разновидностью лихорадки и доставлен в дом своей семьи на Уотерман-стрит. Он кричал ночью, разбудив нескольких других художников в здании, и с тех пор проявлял лишь чередование бессознательности и бреда. Мой дядя сразу же позвонил семье и с этого времени внимательно следил за случаем; часто звонил в офис доктора Тоби на Тейер-стрит, который, как он узнал, был главным. Лихорадочный ум юноши, по-видимому, размышлял о странных вещах; и доктор время от времени вздрагивал, когда говорил о них. Они включали в себя не только повторение того, что ему раньше снилось, но и дико касались гигантского существа “высотой в несколько миль”, которое ходило или неуклюже передвигалось. Он ни разу полностью не описал этот объект, но случайные неистовые слова, повторяемые доктором Тоби, убедили профессора, что он, должно быть, идентичен безымянному чудовищу, которое он пытался изобразить в своей скульптуре-сновидении. Упоминание об этом объекте, добавил доктор, неизменно было прелюдией к погружению молодого человека в летаргию. Его температура, как ни странно, была не намного выше нормы; но в остальном все его состояние было таким, что наводило на мысль о настоящей лихорадке, а не о психическом расстройстве.


2 апреля примерно в 3 часа дня все следы болезни Уилкокса внезапно прекратились. Он сел прямо в постели, пораженный тем, что оказался дома, и совершенно не понимая, что произошло во сне или наяву с ночи 22 марта. Его врач констатировал, что он здоров, и через три дня он вернулся в свою квартиру; но профессору Энджеллу он больше ничем не мог помочь. Все следы странных сновидений исчезли с его выздоровлением, и мой дядя не вел записей о своих ночных мыслях после недели бессмысленных и не относящихся к делу рассказов о совершенно обычных видениях.


На этом первая часть рукописи закончилась, но ссылки на некоторые из разрозненных заметок дали мне много материала для размышлений — фактически, так много, что только укоренившийся скептицизм, сформировавший тогда мою философию, может объяснить мое продолжающееся недоверие к художнику. Заметки, о которых идет речь, были записями, описывающими сны различных лиц, охватывающие тот же период, что и тот, в который у молодого Уилкокса были его странные посещения. Мой дядя, похоже, быстро навел невероятно обширные справки почти среди всех друзей, которых он мог задавайте вопросы без дерзости, требуя еженощных отчетов об их снах и датах любых заметных видений за некоторое время в прошлом. Реакция на его просьбу, по-видимому, была разной; но он, по крайней мере, должен был получить больше ответов, чем любой обычный человек мог бы получить без секретаря. Эта оригинальная переписка не сохранилась, но его заметки составили тщательный и действительно значительный сборник. Обычные люди в обществе и бизнесе — традиционная “соль земли” Новой Англии — дали почти полностью отрицательный результат, хотя отдельные случаи беспокойных, но бесформенных ночных видений появляются то тут, то там, всегда между 23 марта и 2 апреля — периодом бреда молодого Уилкокса. Ученые были затронуты немного больше, хотя четыре случая с расплывчатым описанием предполагают беглые проблески странных пейзажей, а в одном случае упоминается страх перед чем-то ненормальным.


Соответствующие ответы пришли от художников и поэтов, и я знаю, что паника вырвалась бы на свободу, если бы они могли сравнить записи. Как бы то ни было, из-за отсутствия их оригинальных писем я наполовину подозревал, что составитель задавал наводящие вопросы или редактировал переписку в подтверждение того, что он подспудно решил увидеть. Вот почему я продолжал чувствовать, что Уилкокс, каким-то образом осведомленный о старых данных, которыми обладал мой дядя, навязывался ученому-ветерану. Эти ответы эстетов рассказали тревожную историю. С 28 февраля по 2 апреля значительной части из них снились очень странные вещи, интенсивность снов была неизмеримо сильнее в период бреда скульптора. Более четверти из тех, кто что-либо сообщал, сообщали о сценах и полузвуках, мало чем отличающихся от тех, которые описал Уилкокс; и некоторые из сновидцев признавались в остром страхе перед гигантским безымянным существом, видимым ближе к концу. Один случай, который с ударением описывается в заметке, был очень печальным. Субъект, широко известный архитектор со склонностями к теософии и оккультизму, отправился был жестоко невменяем в день припадка молодого Уилкокса и скончался несколько месяцев спустя после непрекращающихся криков о спасении от какого-то сбежавшего обитателя ада. Если бы мой дядя назвал эти случаи по именам, а не просто по номерам, я попытался бы подтвердить их и провести личное расследование; но как бы то ни было, мне удалось проследить лишь за некоторыми. Все это, однако, полностью подтверждает примечания. Я часто задавался вопросом, все ли объекты расспросов профессора были так же озадачены, как эта часть. Хорошо, что до них никогда не дойдет никаких объяснений.


Вырезки из прессы, как я уже намекал, касались случаев паники, мании и эксцентричности в течение данного периода. Профессор Энджелл, должно быть, нанял бюро вырезок, поскольку количество выдержек было огромным, а источники разбросаны по всему земному шару. В Лондоне произошло ночное самоубийство, когда одинокий спящий выпрыгнул из окна после ужасающего крика. Вот также бессвязное письмо редактору газеты в Южной Америке, где фанатик выводит ужасное будущее из видений, которые он видел. В депеше из Калифорнии описывается колония теософов в массовом порядке облачается в белые одежды для некоего “великолепного свершения”, которое никогда не наступит, в то время как в сообщениях из Индии осторожно говорится о серьезных волнениях в стране к концу марта. В Хайти множатся вудуистские оргии, и африканские аванпосты сообщают о зловещем бормотании. Американские офицеры на Филиппинах в это время находят определенные племена надоедливыми, а нью-йоркские полицейские подвергаются нападению толпы истеричных левантийцев в ночь с 22 на 23 марта. Запад Ирландии тоже полон диких слухов и легенд, и художник-фантаст по имени Ардуа-Бонно вывешивает богохульный “Сон Пейзаж” на парижском весеннем салоне 1926 года. И так многочисленны зарегистрированные проблемы в приютах для душевнобольных, что только чудо могло помешать медицинскому братству заметить странные параллели и сделать мистифицированные выводы. В общем, странная куча вырезок; и на данный момент я едва ли могу представить себе тот бездушный рационализм, с которым я их отложил в сторону. Но тогда я был убежден, что молодой Уилкокс знал о более древних вещах, упомянутых профессором.


II. Повесть об инспекторе Леграссе.


Старые материалы, которые сделали мечту скульптора и барельеф столь значимыми для моего дяди, составили тему второй половины его длинной рукописи. Оказывается, однажды профессор Энджелл уже видел адские очертания безымянного чудовища, ломал голову над неизвестными иероглифами и слышал зловещие слоги, которые можно перевести только как “Ктулху”; и все это в такой волнующей и ужасной связи, что неудивительно, что он преследовал молодого Уилкокса с расспросами и требованиями данных.


Более ранний опыт произошел в 1908 году, семнадцать лет назад, когда Американское археологическое общество проводило свое ежегодное собрание в Сент-Луисе. Профессор Энджелл, как и подобало человеку с его авторитетом и достижениями, принимал видное участие во всех обсуждениях; и был одним из первых, к кому обратились несколько посторонних, которые воспользовались собранием, чтобы предложить вопросы для правильного ответа и проблемы для экспертного решения.


Главным из этих посторонних и в течение короткого времени центром внимания всей встречи был заурядно выглядящий мужчина средних лет, который проделал весь путь из Нового Орлеана за определенной специальной информацией, которую невозможно было получить ни из одного местного источника. Его звали Джон Рэймонд Леграсс, и по профессии он был инспектором полиции. С собой он принес предмет своего визита, гротескную, отталкивающую и, по-видимому, очень древнюю каменную статуэтку, происхождение которой он затруднялся определить. Не следует воображать, что инспектор Леграсс имел наименьший интерес к археологии. Напротив, его желание просветления было вызвано чисто профессиональными соображениями. Статуэтка, идол, фетиш, или чем бы это ни было, была захвачена несколько месяцев назад в лесистых болотах к югу от Нового Орлеана во время рейда на предполагаемое собрание вудуистов; и столь необычными и отвратительными были связанные с этим ритуалы, что полиция не могла не понять, что они наткнулись на темный культ, совершенно неизвестный им, и бесконечно более дьявольский, чем даже самые черные из африканских кругов вуду . О его происхождении, кроме беспорядочных и невероятных рассказов, выуженных у захваченных членов, не удалось обнаружить абсолютно ничего; отсюда беспокойство полиции за любые антикварные сведения, которые могли бы помочь им установить местонахождение ужасающего символа и по нему проследить культ до его истоков.


Инспектор Леграсс едва ли был готов к сенсации, которую произвело его предложение. Одного взгляда на эту штуку было достаточно, чтобы привести собравшихся мужей науки в состояние напряженного возбуждения, и они, не теряя времени, столпились вокруг него, чтобы поглазеть на миниатюрную фигурку, чья крайняя странность и атмосфера поистине бездонной древности так убедительно намекали на нераскрытые и архаичные перспективы. Ни одна признанная школа скульптуры не оживляла этот ужасный объект, и все же столетия и даже тысячи лет, казалось, были запечатлены на его тусклой и зеленоватой поверхности из непроницаемого камня.


Фигура, которую в конце концов медленно передавали от человека к человеку для пристального и тщательного изучения, была от семи до восьми дюймов в высоту и отличалась изысканной художественной обработкой. Он изображал монстра смутно антропоидных очертаний, но с осьминогоподобной головой, чье лицо представляло собой массу щупалец, чешуйчатым, похожим на резину телом, огромными когтями на задних и передних лапах и длинными, узкими крыльями за спиной. Это существо, которое, казалось, обладало устрашающей и неестественной злобностью, было несколько раздутого телосложения и злобно сидело на прямоугольной блок или пьедестал, покрытый неразборчивыми символами. Кончики крыльев касались заднего края подставки, сиденье занимало середину, в то время как длинные изогнутые когти согнутых задних ног хватались за передний край и тянулись на четверть пути вниз, к основанию подставки. Голова головоногого была наклонена вперед, так что концы лицевых щупалец касались тыльной стороны огромных передних лап, которые обхватывали приподнятые колени краучера. Аспект целого был ненормально похож на жизнь, и тем более тонко внушал страх, потому что его источник был совершенно неизвестен. Безошибочно угадывался его обширный, внушающий страх и неисчислимый возраст; однако в нем не было обнаружено ни единой связи с каким-либо известным типом искусства, относящимся к молодости цивилизации — или, на самом деле, к любому другому времени. Совершенно отдельный и обособленный, сам его материал был загадкой; ибо мыльный, зеленовато-черный камень с его золотистыми или переливающимися крапинками и бороздками не походил ни на что знакомое по геологии или минералогии. Персонажи вдоль основы были в равной степени озадачивающими; и никто из присутствующих, несмотря на представительство половины мировых экспертов в этой области, не мог составить ни малейшего представления даже об их самом отдаленном языковом родстве. Они, как тема и материал, принадлежали к чему-то ужасно далекому и отличному от человечества, каким мы его знаем; чему-то пугающе наводящему на мысль о старых и неосвященных циклах жизни, в которых наш мир и наши концепции не имеют никакого отношения.


И все же, когда члены поодиночке покачали головами и признали поражение в решении проблемы Инспектора, на том собрании был один человек, который заподозрил странную фамильярность в чудовищной форме и почерке, и который вскоре с некоторой неуверенностью рассказал о странной мелочи, которую он знал. Этим человеком был покойный Уильям Ченнинг Уэбб, профессор антропологии в Принстонском университете и выдающийся исследователь. Сорок восемь лет назад профессор Уэбб был занят путешествием по Гренландии и Исландии в поисках какой-то рунической надписи, которые ему не удалось раскопать; и, находясь высоко на западном побережье Гренландии, столкнулся с необычным племенем или культом дегенератов-эскимосов, религия которых, любопытная форма поклонения дьяволу, охладила его своей преднамеренной кровожадностью и отталкиванием. Это была вера, о которой другие эскимосы знали мало, и о которой они упоминали лишь с содроганием, говоря, что она пришла из ужасно древних эпох, еще до сотворения мира. Помимо безымянных обрядов и человеческих жертвоприношений существовали определенные странные наследственные ритуалы, адресованные верховному старшему дьяволу или торнасук; и об этом профессор Уэбб взял тщательную фонетическую копию у престарелого ангекока, или волшебника-священника, выразив звуки латинскими буквами, насколько он умел. Но как раз сейчас первостепенное значение имел фетиш, который лелеял этот культ, и вокруг которого они танцевали, когда полярное сияние высоко поднималось над ледяными утесами. Профессор заявил, что это был очень грубый барельеф из камня, содержащий отвратительную картинку и какие-то загадочные письмена. И, насколько он мог судить, это была грубая параллель во всех существенных чертах того звериного существа, которое сейчас находилось перед собранием.


Эти данные, с тревогой и удивлением воспринятые собравшимися членами, оказались вдвойне волнующими инспектора Леграсса; и он сразу же начал засыпать своего информатора вопросами. Отметив и скопировав устный ритуал среди приверженцев болотного культа, арестованных его людьми, он умолял профессора запомнить как можно лучше слоги, записанные среди эскимосов-дьяволиц. Затем последовало исчерпывающее сравнение деталей и момент действительно благоговейного молчания, когда и детектив, и ученый согласились с виртуальной идентичностью фразы, общей для двух адских ритуалов, находящихся на таком большом расстоянии друг от друга. То, что, по сути, и волшебники Эскимоса, и болотные жрецы Луизианы пели своим родственным идолам, было чем-то очень похожим на это — разделение слов угадывалось по традиционным перерывам во фразе, произносимой вслух:


“Пх'нглуи мглу'наф Ктулху Р'лайех ргах'нагл фхтаган”.


Леграсс на одно очко опередил профессора Уэбба, поскольку несколько его беспородных заключенных повторили ему, что, по словам более старых участников празднования, означали эти слова. Этот текст, как дан, содержал что-то вроде этого:


“В своем доме в Р'Лайех мертвый Ктулху ждет во сне”.


И теперь, в ответ на общее и настоятельное требование, инспектор Леграсс как можно полнее рассказал о своем опыте общения с поклоняющимися болоту; рассказав историю, которой, как я мог видеть, мой дядя придавал глубокое значение. Она отдавала самыми смелыми мечтами мифотворца и теософа и раскрывала поразительную степень космического воображения у таких полукровок и парий, от которых можно было ожидать, что они им обладают.


1 ноября 1907 года в полицию Нового Орлеана поступил отчаянный вызов из страны болот и лагун на юге. Тамошние поселенцы, в основном примитивные, но добродушные потомки людей Лафита, были охвачены абсолютным ужасом от неизвестного существа, которое напало на них ночью. По-видимому, это было вуду, но вуду более ужасного вида, чем они когда-либо знали; и некоторые из их женщин и детей исчезли с тех пор, как злобный там-там начал свой непрерывный бой далеко в черных лесах с привидениями, куда не отваживался заходить ни один житель. Раздавались безумные крики и душераздирающие вопли, леденящие душу песнопения и пляшущее дьявольское пламя; и, добавил испуганный посланец, люди больше не могли этого выносить.


Итак, отряд из двадцати полицейских, заполнивший два экипажа и автомобиль, отправился ближе к вечеру с дрожащим скваттером в качестве проводника. В конце сносной дороги они вышли и несколько миль плескались в тишине по ужасному кипарисовому лесу, где никогда не наступал день. Их окружают уродливые корни и зловеще свисающие пучки испанского мха, а время от времени груда сырых камней или фрагмент гниющей стены усиливают намек на болезненное обитание - впадину, которую создавали каждое уродливое дерево и каждый грибной островок в совокупности. Наконец в поле зрения показалось поселение скваттеров, жалкая кучка хижин; и истеричные жители выбежали, чтобы сгрудиться вокруг группы качающихся фонарей. Приглушенный бой тамтамов был теперь слабо слышен далеко-далеко впереди; и леденящий душу визг раздавался через нечастые промежутки времени, когда менялся ветер. Красноватый отблеск, казалось, тоже просачивался сквозь бледный подлесок за бесконечными аллеями ночного леса. Не желая даже снова оставаться в одиночестве, каждый из запуганных скваттеров наотрез отказался приблизиться еще на дюйм к месту нечестивого поклонения, поэтому инспектор Леграсс и его девятнадцать коллег без руководства погрузились в черные аркады ужаса, по которым никто из них никогда раньше не ступал.


Регион, в который сейчас вторглась полиция, имел традиционно дурную репутацию, был практически неизвестен и не исследован белыми людьми. Существовали легенды о скрытом озере, недоступном взору смертных, в котором обитало огромное, бесформенное белое полипообразное существо со светящимися глазами; и скваттеры шептались, что дьяволы с крыльями летучей мыши вылетали из пещер во внутренней земле, чтобы поклониться ему в полночь. Они говорили, что это было там до Д'Ибервилля, до Ла Салля, до индейцев и даже до появления полезных лесных зверей и птиц. Это само по себе было кошмаром , и увидеть это значило умереть. Но это заставляло людей мечтать, и поэтому они знали достаточно, чтобы держаться подальше. Нынешняя вудуистская оргия действительно происходила на самой окраине этого ненавистного района, но и это место было достаточно скверным; поэтому, возможно, само место поклонения напугало скваттеров больше, чем шокирующие звуки и происшествия.


Только поэзия или безумие могли отдать должное звукам, которые слышали люди Леграсса, когда они пробирались через черную трясину навстречу красному сиянию и приглушенным тамтамам. Есть вокальные качества, свойственные людям, и вокальные качества, свойственные животным; и ужасно слышать одно, когда источник должен выдавать другое. Животная ярость и оргиастическая распущенность здесь довели себя до демонических высот завываниями и пронзительными воплями экстаза, которые разрывали и отражались в этих ночных лесах подобно смертоносным бурям из бездн ада. Время от времени менее организованный вой прекращался, и из того, что казалось хорошо выученным хором хриплых голосов, поднимался монотонный напев этой отвратительной фразы или ритуала:


“Пх'нглуи мглу'наф Ктулху Р'лайех ргах'нагл фхтаган”.


Затем мужчины, достигнув места, где деревья были пореже, внезапно увидели само зрелище. Четверо из них пошатнулись, один потерял сознание, а двое зашлись в неистовом крике, который, к счастью, заглушила безумная какофония оргии. Леграсс плеснул болотной водой в лицо теряющему сознание человеку, и все стояли, дрожа и почти загипнотизированные ужасом.


На естественной прогалине болота стоял травянистый островок площадью примерно в акр, без деревьев и довольно сухой. На этом сейчас прыгала и извивалась более неописуемая орда человеческих аномалий, чем кто-либо, кроме Сайма или Ангаролы, мог бы нарисовать. Лишенное одежды, это гибридное отродье ревело и корчилось вокруг чудовищного кольцеобразного костра; в центре которого, видимый изредка сквозь разрывы в завесе пламени, стоял огромный гранитный монолит высотой около восьми футов; на вершине которого, неуместная из-за своей миниатюрности, покоилась зловредная резная статуэтка. С широкого круга из десяти лесов, установленных через равные промежутки времени с объятым пламенем монолитом в центре, головами вниз свисали странно обезображенные тела исчезнувших беспомощных скваттеров. Именно внутри этого круга кольцо верующих прыгало и ревело, общее направление массового движения было слева направо в бесконечной Вакханалии между кольцом тел и кольцом огня.


Возможно, это было всего лишь воображение, и, возможно, это были только отголоски, которые побудили одного из мужчин, легковозбудимого испанца, вообразить, что он слышал антифонные отклики на ритуал из какого-то далекого и неосвещенного места, глубоко в лесу древних легенд и ужасов. Этого человека, Джозефа Д. Гальвеса, я позже встретил и расспросил; и он оказался поразительно богатым воображением. Он действительно зашел так далеко, что намекнул на слабое биение огромных крыльев, и на проблеск сияющих глаз, и на гористую белую громаду за самыми отдаленными деревьями — но я полагаю, он наслушался слишком много местных суеверий.


На самом деле, испуганная пауза мужчин была сравнительно короткой. Долг был превыше всего; и хотя в толпе было, должно быть, около сотни празднующих дворняг, полиция положилась на свое огнестрельное оружие и решительно ринулась в тошнотворный разгром. В течение пяти минут возникший в результате шум и хаос не поддавались описанию. Были нанесены жестокие удары, раздались выстрелы и были совершены побеги; но в конце концов Леграсс смог насчитать около сорока семи угрюмых заключенных, которых он заставил в спешке одеться и выстроиться между двумя рядами полицейских. Пятеро верующих лежали мертвыми, а двое тяжелораненых были унесены на импровизированных носилках их товарищами по заключению. Изображение на монолите, конечно, было аккуратно удалено и перенесено обратно Леграссом.


Осмотренные в штаб-квартире после поездки, полной сильного напряжения и усталости, все заключенные оказались людьми очень низкого, смешанного типа и психически ненормальными. Большинство из них были моряками, а небольшое количество негров и мулатов, в основном вестиндийцев или португальцев брава с островов Зеленого Мыса, придавали окраску вудуизма разнородному культу. Но прежде чем были заданы многие вопросы, стало очевидно, что здесь замешано нечто гораздо более глубокое и древнее, чем негритянский фетишизм. Какими бы деградировавшими и невежественными они ни были, эти существа с удивительной последовательностью придерживались центральной идеи своей отвратительной веры.


Они поклонялись, как они говорили, Великим Старцам, которые жили задолго до того, как появились люди, и которые пришли в молодой мир с неба. Те Древние теперь ушли, внутри земли и под водой; но их мертвые тела поведали свои секреты во снах первым людям, которые сформировали культ, который никогда не умирал. Это был тот культ, и заключенные сказали, что он всегда существовал и всегда будет существовать, скрытый в отдаленных пустошах и темных местах по всему миру до того времени, когда великий жрец Ктулху из своего темного дома в могущественном городе Р'лайех под водами восстанет и снова подчинит землю своей власти. Однажды он позовет, когда звезды будут готовы, и тайный культ всегда будет ждать, чтобы освободить его.


Пока что больше рассказывать не нужно. Была тайна, которую не смогли извлечь даже под пыткой. Человечество не было абсолютно одиноким среди разумных существ земли, ибо формы выходили из тьмы, чтобы посетить немногих верующих. Но это были не Великие Древние. Ни один человек никогда не видел Древних. Вырезанным идолом был великий Ктулху, но никто не мог сказать, были ли другие точно такими же, как он. Сейчас никто не мог прочесть старые записи, но многое передавалось из уст в уста. Ритуал пения не был секретом — об этом никогда не говорили вслух, только шептали. Песнопение означало только это: “В своем доме в Р'Лайех мертвый Ктулху ждет во сне”.


Только двое заключенных были признаны достаточно вменяемыми, чтобы быть повешенными, а остальные были помещены в различные учреждения. Все отрицали свою причастность к ритуальным убийствам и утверждали, что убийство было совершено Черными Крылатыми Существами, которые прилетели к ним из их незапамятного места встречи в лесу с привидениями. Но об этих таинственных союзниках никогда не удавалось получить вразумительного отчета. То, что удалось извлечь полиции, исходило в основном от очень пожилого метиса по имени Кастро, который утверждал, что плавал в незнакомые порты и разговаривал с бессмертными лидерами культа в горах Китая.


Старик Кастро помнил отрывки отвратительной легенды, которые бледнели перед спекуляциями теософов и заставляли человека и мир казаться действительно недавними и преходящими. Были эпохи, когда на земле правили другие Существа, и у них были большие города. По его словам, останки их, о которых ему рассказали бессмертные китайцы, все еще можно найти в виде циклопических камней на островах в Тихом океане. Все они умерли за огромные эпохи до появления людей, но были искусства, которые могли возродить Их, когда звезды снова заняли правильные позиции в круговороте вечности. Они, действительно, сами прилетели со звезд и принесли с собой Свои изображения.


Эти Великие Древние, продолжал Кастро, не были полностью созданы из плоти и крови. Они имели форму — ибо разве это изображение в виде звезды не доказывало этого? — но эта форма не была сделана из материи. Когда звезды были правильными, Они могли перемещаться по небу из мира в мир; но когда звезды были неправильными, Они не могли жить. Но хотя Они больше не жили, Они никогда по-настоящему не умрут. Все они лежали в каменных домах в Своем великом городе Р'Лайех, сохраненные заклинаниями могущественного Ктулху для славного воскрешения, когда звезды и земля, возможно, снова будут готовы принять Их. Но в это время какая-то сила извне должна послужить освобождению Их тел. Заклинания, которые сохранили их в неприкосновенности, также не позволили им сделать первый шаг, и они могли только лежать без сна в темноте и думать, пока проходили бесчисленные миллионы лет. Они знали все, что происходило во Вселенной, но их способом речи была передача мысли. Даже сейчас Они разговаривали в своих могилах. Когда, после бесконечности хаоса, появились первые люди, Великие Древние говорили с чувствительными среди них, формируя их сны; ибо только так Их язык мог достичь плотских умов млекопитающих.


Затем, прошептал Кастро, те первые люди сформировали культ вокруг маленьких идолов, которых им показывали Великие; идолов, принесенных в тусклом свете с темных звезд. Этот культ никогда не умрет, пока звезды снова не встанут на свои места, и тайные жрецы не заберут великого Ктулху из Его могилы, чтобы оживить Его подданных и возобновить Его правление на земле. Время было бы легко определить, ибо тогда человечество стало бы таким, как Великие Древние; свободным и диким, по ту сторону добра и зла, с отброшенными в сторону законами и моралью, и все люди кричали, убивали и упивались радостью. Тогда освобожденные Древние научили бы их новым способам кричать и убивать, упиваться и наслаждаться собой, и вся земля запылала бы холокостом экстаза и свободы. Тем временем культ с помощью соответствующих обрядов должен поддерживать живую память об этих древних путях и воплощать в жизнь пророчество об их возвращении.


В древности избранные люди разговаривали с погребенными Старцами во снах, но затем что-то произошло. Великий каменный город Р'Лайх с его монолитами и гробницами затонул под волнами; и глубокие воды, полные единой изначальной тайны, сквозь которую не может пройти даже мысль, прервали призрачное общение. Но память никогда не умирала, и первосвященники говорили, что город восстанет снова, когда звезды будут правильными. Затем из земли вышли черные духи земли, заплесневелые и призрачные, и полные смутных слухов, собранных в пещерах под забытым морским дном., Но о них старый Кастро не осмеливался много говорить. Он поспешно оборвал себя, и никакие уговоры или тонкости не могли добиться большего в этом направлении. Размеры о Старых книгах он, как ни странно, тоже отказался упомянуть. О культе он сказал, что, по его мнению, центр находится среди непроходимых пустынь Аравии, где Ирем, Город Колонн, видит сны скрытыми и нетронутыми. Это не было связано с европейским культом ведьм и было практически неизвестно за пределами его членов. Ни в одной книге никогда на самом деле не упоминалось об этом, хотя бессмертные китайцы говорили, что в Некрономиконе безумного араба Абдула Альхазреда были двойные значения, которые посвященные могли читать по своему усмотрению, особенно широко обсуждаемое двустишие:


То не мертво, что может вечно лежать,

И со странными эпохами даже смерть может умереть.”


Леграсс, глубоко впечатленный и немало сбитый с толку, тщетно расспрашивал об исторической принадлежности культа. Кастро, по-видимому, сказал правду, когда сказал, что это было полностью секретно. Власти Тулейнского университета не смогли пролить свет ни на культ, ни на имидж, и теперь детектив пришел к высшим властям страны и получил не более чем гренландский рассказ профессора Уэбба.


Лихорадочный интерес, вызванный на собрании рассказом Леграсса, подтвержденный статуэткой, отражен в последующей переписке тех, кто присутствовал; хотя в официальных публикациях общества встречаются скудные упоминания. Осторожность - это первая забота тех, кто привык время от времени сталкиваться с шарлатанством и обманом. Леграсс на некоторое время одолжил изображение профессору Уэббу, но после смерти последнего оно было возвращено ему и остается у него, где я не так давно его просматривал. Это действительно ужасная вещь, и она безошибочно сродни скульптуре-мечте молодого Уилкокса.


То, что мой дядя был взволнован рассказом о скульпторе, меня не удивляло, ибо какие мысли должны были возникнуть, услышав, после того как стало известно о том, что Леграсс узнал о культе, о чувствительном молодом человеке, которому снились не только фигура и точные иероглифы найденного на болоте изображения и гренландской скрижали дьявола, но и в его снах по крайней мере три точных слова формулы, одинаково произносимых эскимосами-дьяволицами и полукровками из Луизианы? Мгновенное начало профессором Энджеллом предельно тщательного расследования было в высшей степени естественным; хотя в глубине души я подозревал, что молодой Уилкокс каким-то косвенным образом слышал о культе и выдумал серию снов, чтобы усилить и продолжить разгадку тайны за счет моего дяди. Рассказы о снах и вырезки из них, собранные профессором, были, конечно, сильным подтверждением; но рационализм моего ума и экстравагантность всего предмета привели меня к тому, что я считал наиболее разумными выводами. Итак, после повторного тщательного изучения рукописи и сопоставления теософских и антропологических заметок с культовым повествованием Леграсса, я совершил поездку в Провиденс, чтобы повидаться со скульптором и высказать ему выговор, который я счел уместным за то, что он так смело навязывается ученому и пожилому человеку.


Уилкокс по-прежнему жил один в здании с Флер-де-Лиз на Томас-стрит, отвратительной викторианской имитации бретонской архитектуры семнадцатого века, которая красуется оштукатуренным фасадом среди прекрасных колониальных домов на древнем холме и в самой тени лучшего георгианского шпиля в Америке. Я застал его за работой в его комнатах и сразу же признал по разбросанным повсюду образцам, что его гений действительно глубок и подлинен. Я верю, что когда-нибудь о нем будут говорить как об одном из великих декадентов; ибо он воплотился в глине и однажды отразит в мраморе те кошмары и фантазии, которые Артур Мейчен вызывает в прозе, а Кларк Эштон Смит делает видимыми в стихах и живописи.


Смуглый, хрупкий и несколько неопрятный на вид, он лениво повернулся на мой стук и, не вставая, спросил, по какому делу. Когда я сказал ему, кто я такой, он проявил некоторый интерес; поскольку мой дядя возбудил его любопытство, исследуя его странные сны, но так и не объяснил причину исследования. Я не расширял его знания в этом отношении, но пытался с некоторой тонкостью вывести его на чистую воду. За короткое время я убедился в его абсолютной искренности, ибо он говорил о снах так, что никто не мог ошибиться. Они и их подсознательные остатки имели оказал глубокое влияние на его искусство, и он показал мне мрачную статую, контуры которой почти заставляли меня дрожать от мощи ее черного намека. Он не мог вспомнить, видел ли оригинал этой вещи, за исключением барельефа из его собственного сна, но очертания незаметно сформировались сами собой под его руками. Это была, без сомнения, гигантская фигура, о которой он бредил в бреду. То, что он на самом деле ничего не знал о скрытом культе, кроме того, что было упущено из неустанного катехизиса моего дяди, он вскоре прояснил; и снова я попытался придумать какой-нибудь способ, которым он, возможно, мог получить эти странные впечатления.


Он рассказывал о своих снах в странно поэтической манере; заставляя меня с ужасающей живостью видеть сырой циклопический город из скользкого зеленого камня — геометрия которого,как он странно сказал, была совершенно неправильной — и с испуганным ожиданием слышать непрерывный, полубессознательный зов из-под земли: “Ктулху фхтагн”, “Ктулху фхтагн”, ". Эти слова были частью того ужасного ритуала, в котором рассказывалось о бдении мертвого Ктулху во сне в его каменном склепе в Р'Лайех, и я был глубоко тронут, несмотря на мои рациональные убеждения. Уилкокс, я был уверен, каким-то случайным образом слышал об этом культе и вскоре забыл об этом среди массы своего не менее странного чтения и воображения. Позже, в силу своей абсолютной впечатляющести, это нашло подсознательное выражение в снах, в барельефе и в ужасной статуе, которую я сейчас созерцал; так что его обман моего дяди был очень невинным. Юноша принадлежал к тому типу людей, одновременно слегка аффектированных и слегка невоспитанных, который мне никогда не мог понравиться; но теперь я был достаточно готов признать и его гениальность, и его честность. Я дружески простился с ним и желаю ему всяческих успехов, которые сулит его талант.


Тема культа все еще продолжала очаровывать меня, и временами у меня были видения личной славы от исследований его происхождения и связей. Я посетил Новый Орлеан, поговорил с Леграссом и другими из того старого отряда налетчиков, увидел ужасающий образ и даже допросил тех из заключенных-полукровок, которые все еще выжили. Старый Кастро, к сожалению, был мертв уже несколько лет. То, что я сейчас услышал так наглядно из первых рук, хотя на самом деле это было не более чем подробное подтверждение того, что написал мой дядя, вновь взволновало меня; ибо я был уверен, что я нахожусь на пути к очень реальной, очень секретной и очень древней религии, открытие которой сделало бы меня выдающимся антропологом. Моя позиция по-прежнему была позицией абсолютного материализма, как я и хотел бы, чтобы это было по-прежнему, и я с почти необъяснимым упрямством игнорировал совпадение записей сновидений и странных вырезок, собранных профессором Энджеллом.


Одна вещь, которую я начал подозревать, и которую, боюсь, теперь я знаю, заключается в том, что смерть моего дяди была далека от естественной. Он упал на узкой улочке на холме, ведущей вверх от древней набережной, кишащей иностранными дворнягами, после неосторожного толчка со стороны матроса-негра. Я не забыл смешанную кровь и морские занятия членов культа в Луизиане и не был бы удивлен, узнав о секретных методах и отравленных иглах, столь же безжалостных и издревле известных как таинственные ритуалы и верования. Леграсса и его людей, это правда, оставили в покое; но в Норвегии некий моряк, который видел разные вещи, мертв. Не могли ли более глубокие расспросы моего дяди после знакомства с данными скульптора дойти до зловещих ушей? Я думаю, профессор Энджелл умер, потому что он слишком много знал, или потому что он, вероятно, слишком многому научился. Пойду ли я тем же путем, что и он, еще предстоит увидеть, ибо теперь я многому научился.


III. Безумие моря.


Если небеса когда-нибудь пожелают даровать мне благо, это будет полное стирание результатов простой случайности, которая остановила мой взгляд на некоем случайном клочке бумаги, лежащем на полке. Это было не то, на что я, естественно, наткнулся бы в ходе своего ежедневного обхода, потому что это был старый номер австралийского журнала "Сиднейский бюллетень" за 18 апреля 1925 года. Она ускользнула даже от бюро вырезок, которое на момент ее выпуска жадно собирало материал для исследований моего дяди.


Я в значительной степени отказался от своих исследований того, что профессор Энджелл назвал “Культом Ктулху”, и навещал своего ученого друга в Патерсоне, штат Нью-Джерси; куратора местного музея и известного минералога. Однажды, рассматривая резервные образцы, грубо расставленные на полках в задней комнате музея, мой взгляд привлекла странная фотография в одной из старых газет, разложенных под камнями. Это был Сиднейский вестник Я упомянул, ибо у моего друга широкие связи во всех мыслимых зарубежных странах; и картина представляла собой полутоновую вырезку отвратительного каменного изваяния, почти идентичного тому, которое Леграсс нашел на болоте.


Нетерпеливо очистив лист от его драгоценного содержимого, я детально просмотрел статью; и был разочарован, обнаружив, что она лишь средней длины. Однако то, что в нем предлагалось, имело огромное значение для моих угасающих поисков; и я осторожно вырвал это для немедленных действий. Оно гласило следующее:


ЗАГАДОЧНЫЙ КОРАБЛЬ, НАЙДЕННЫЙ В МОРЕ. "Бдительный" прибывает с беспомощной вооруженной новозеландской яхтой на буксире. На борту найден один выживший и мертвый мужчина. Повесть об отчаянной битве и смертях в море. Спасенный моряк отказывается от подробностей о странном опыте. Странный идол, найденный у него. Последующий запрос.


Грузовое судно компании Morrison Vigilant, направлявшееся из Вальпараисо, прибыло этим утром к своему причалу в Дарлинг-Харбор, имея на буксире поврежденную, но хорошо вооруженную паровую яхту Alert из Данидина, Северная Каролина, которая была замечена 12 апреля в 34 ° 21 ' южной широты, 152 ° 17' западной долготы с одним живым и одним мертвым человеком на борту.


"Виджилант" покинул Вальпараисо 25 марта, а 2 апреля был отброшен значительно южнее своего курса исключительно сильными штормами и чудовищными волнами. 12 апреля был замечен покинутый корабль; и хотя он казался покинутым, при посадке было обнаружено, что на борту находится один выживший в полубредовом состоянии и один человек, который, очевидно, был мертв более недели. Живой человек сжимал в руках ужасного каменного идола неизвестного происхождения, около фута в высоту, относительно природы которого авторитеты Сиднейского университета, Королевского общества и Музея на Колледж-стрит пребывают в полном недоумении, и который, по словам выжившего, он нашел в каюте яхты в небольшом резном святилище обычного образца.


Этот человек, придя в себя, рассказал чрезвычайно странную историю пиратства и резни. Он - Густав Йохансен, норвежец с некоторым умом, и был вторым помощником капитана двухмачтовой шхуны "Эмма" из Окленда, которая отплыла в Кальяо 20 февраля с экипажем из одиннадцати человек. По его словам, "Эмма" была задержана и отброшена далеко к югу от своего курса сильным штормом 1 марта, а 22 марта в 49° 51' южной широты, 128° 34' западной долготы столкнулась с "Алертом", экипажем которого был странный и зловещего вида экипаж из канаков и полукровок. Получив категорический приказ повернуть назад, капитан. Коллинз отказался; после чего странная команда начала яростно и без предупреждения обстреливать шхуну из особенно тяжелой батареи медных пушек, составляющих часть оборудования яхты. Люди Эммы показали бой, говорит выживший, и хотя шхуна начала тонуть от выстрелов ниже ватерлинии, им удалось подтянуться к своему врагу и взять ее на абордаж, схватившись с озверевшей командой на палубе яхты и будучи вынужденными убить их всех, поскольку численное превосходство было незначительным, из-за их особенно отвратительного и отчаянного, хотя и довольно неуклюжего способа ведения боя.


Трое из людей Эммы, включая капитана. Коллинз и первый помощник Грин были убиты; а оставшиеся восемь человек под командованием второго помощника Йохансена продолжили управлять захваченной яхтой, двигаясь вперед в их первоначальном направлении, чтобы выяснить, существовала ли какая-либо причина для их приказа вернуться. На следующий день, похоже, они поднялись и высадились на маленьком острове, хотя в этой части океана, как известно, такого острова не существует; и шестеро мужчин каким-то образом погибли на берегу, хотя Йохансен странно сдержан в этой части своего рассказа и говорит только об их падении в скальную пропасть. Позже, кажется, он и один из его спутников поднялись на борт яхты и пытались управлять ею, но были разбиты штормом 2 апреля. С того времени и до своего спасения 12-го числа этот человек мало что помнит, и он даже не помнит, когда умер Уильям Брайден, его компаньон. Смерть Брайдена не выявила очевидной причины и, вероятно, была вызвана волнением или воздействием. Телеграммы из Данидина сообщают, что Оповещенный был хорошо известен там как островной торговец и пользовался дурной репутацией на побережье. Он принадлежал любопытной группе полукровок, чьи частые встречи и ночные походы в леса вызывали немалое любопытство; и он отплыл в большой спешке сразу после шторма и подземных толчков 1 марта. Наш корреспондент из Окленда хвалит "Эмму" и ее экипаж за отличную репутацию, а Йохансена описывает как трезвого и достойного человека. Адмиралтейство начнет расследование всего этого дела, начиная с завтрашнего дня, в ходе которого будут приложены все усилия, чтобы побудить Йохансена говорить более свободно, чем он делал до сих пор.


Все это было вместе с изображением адского образа; но какой поток идей это вызвало в моем уме! Здесь были новые сокровищницы данных о культе Ктулху и свидетельства того, что у него были странные интересы как на море, так и на суше. Какой мотив побудил гибридную команду отдать приказ вернуть "Эмму", когда они плавали со своим отвратительным идолом? Что это был за неизвестный остров, на котором погибли шестеро из экипажа "Эммы" и о котором помощник капитана Йохансен был таким скрытным? Что выявило расследование вице-адмиралтейства и что было известно о пагубном культе в Данидине? И самое удивительное из всего, какая глубокая и более чем естественная связь дат придавала пагубное, а теперь и неоспоримое значение различным поворотам событий, столь тщательно отмеченным моим дядей?


1 марта — наше 28 февраля согласно международной линии дат — произошли землетрясение и шторм. Из Данидина "Бдительный" и его зловонная команда рванулись вперед, словно их позвали властно, а на другой стороне земли поэты и художники начали видеть сны о странном, промозглом циклопическом городе, в то время как молодой скульптор лепил во сне облик ужасного Ктулху. 23 марта экипаж Эмма высадилась на неизвестном острове и оставила шестерых человек мертвыми; и в этот день сны чувствительных людей приобрели повышенную яркость и потемнели от страха перед злобным преследованием гигантского монстра, в то время как архитектор сошел с ума, а скульптор внезапно впал в бред! А что насчет этой бури 2 апреля — даты, когда прекратились все сны о промозглом городе, и Уилкокс невредимым вырвался из плена странной лихорадки? Что из всего этого — и из тех намеков старого Кастро о затонувших, рожденных звездами Древних и их грядущем правлении; их верном культе и их мастерстве управлять снами? Был ли я на грани космических ужасов, которые человеку не под силу вынести? Если это так, то они должны быть ужасами только разума, ибо каким-то образом второе апреля положило конец чудовищной угрозе, начавшей осаду души человечества.


В тот вечер, после целого дня спешной передачи телеграмм и организации, я попрощался с хозяином и сел на поезд до Сан-Франциско. Меньше чем через месяц я был в Данидине; где, однако, я обнаружил, что мало что было известно о странных членах культа, которые задерживались в старых морских тавернах. Прибрежная мразь была слишком распространена для особого упоминания; хотя ходили смутные разговоры об одном путешествии этих полукровок вглубь материка, во время которого на далеких холмах был замечен слабый барабанный бой и красное пламя. В Окленде я узнал, что Йохансен вернулся с желтыми волосами, поседевшими после поверхностного и безрезультатного допроса в Сиднее, после чего он продал свой коттедж на Уэст-стрит и отплыл с женой в свой старый дом в Осло. О своем волнующем опыте он рассказал своим друзьям не больше, чем чиновникам адмиралтейства, и все, что они могли сделать, это дать мне его адрес в Осло.


После этого я отправился в Сидней и безрезультатно беседовал с моряками и членами суда вице-адмиралтейства. Я видел Оповещение, которое сейчас продается и используется в коммерческих целях, на Серкулар-Ки в Сидней-Коув, но ничего не получил от его ни к чему не обязывающей массы. Скорчившееся изображение с головой каракатицы, телом дракона, чешуйчатыми крыльями и иероглифическим пьедесталом хранилось в музее в Гайд-парке; и я изучал его долго и тщательно, находя, что это изделие зловеще изысканной работы и с той же абсолютной таинственностью, ужасающей древностью и неземной необычностью материала, которые я отметил в меньшем экземпляре Леграсса. Геологи, как сказал мне куратор, сочли это чудовищной загадкой; поскольку они поклялись, что в мире нет камня, подобного этому. Затем я с содроганием подумал о том, что старый Кастро сказал Леграссу о первобытных Великих: “Они пришли со звезд и принесли с собой Свои изображения”.


Потрясенный таким переворотом в сознании, какого я никогда прежде не знал, я решил навестить Мате Йохансена в Осло. Отплывая в Лондон, я сразу же отправился в столицу Норвегии; и однажды осенним днем высадился у причалов trim в тени Эгеберга. Адрес Йохансена, как я выяснил, находился в Старом городе короля Гарольда Хаардрады, который поддерживал название Осло на протяжении всех столетий, когда большой город маскировался под “Христиану”. Я совершил короткую поездку на такси и с трепещущим сердцем постучал в дверь аккуратного древнего здания с оштукатуренным фасадом. На мой вызов откликнулась женщина в черном с печальным лицом, и я был уязвлен разочарованием, когда она сказала мне на ломаном английском, что Густава Йохансена больше нет.


Он не пережил своего возвращения, сказала его жена, потому что события в море в 1925 году сломили его. Он рассказал ей не больше, чем рассказал публике, но оставил длинную рукопись — по “техническим вопросам”, как он сказал, — написанную на английском, очевидно, для того, чтобы уберечь ее от опасности случайного прочтения. Во время прогулки по узкому переулку возле Гетеборгского дока пачка бумаг, выпавшая из чердачного окна, сбила его с ног. Двое матросов-ласкаров сразу помогли ему подняться на ноги, но прежде чем к нему смогла подъехать скорая помощь, он был мертв. Врачи не нашли адекватной причины для смерти и приписали это болезни сердца и ослабленному телосложению.


Теперь я почувствовал, как меня гложет изнутри тот темный ужас, который никогда не оставит меня, пока я тоже не обрету покой; “случайно” или как-то иначе. Убедив вдову, что моей связи с “техническими вопросами” ее мужа было достаточно, чтобы дать мне право на его рукопись, я унес документ и начал читать его на лондонском пароходе. Это была простая, бессвязная вещь — попытка наивного моряка вести дневник постфактум - и он пытался день за днем вспоминать то последнее ужасное плавание. Я не могу пытаться перевести это дословно во всей его туманности и избыточности, но я передам его суть достаточно, чтобы показать , почему шум воды о борта судна стал для меня настолько невыносимым, что я заткнул уши ватой.


Йохансен, слава Богу, знал не совсем все, хотя он видел город и это Существо, но я никогда больше не буду спать спокойно, когда подумаю об ужасах, которые постоянно скрываются за жизнью во времени и пространстве, и о тех неосвященных богохульствах со старых звезд, которые видят сны под водой, известных и одобряемых культом кошмаров, готовым и жаждущим выпустить их в мир, когда очередное землетрясение снова поднимет их чудовищный каменный город на солнце и воздух.


Путешествие Йохансена началось именно так, как он рассказал об этом вице-адмиралтейству. Эмма с балластом 20 февраля вышла из Окленда и ощутила всю силу той вызванной землетрясением бури, которая, должно быть, подняла со дна моря ужасы, наполнявшие человеческие сны. Снова под контролем, корабль шел хорошим ходом, когда 22 марта был поднят по тревоге, и я мог чувствовать сожаление помощника капитана, когда он писал о его бомбардировке и затоплении. О смуглых культовых извергах, которые настороже, он говорит с заметным ужасом. В них было какое-то особенно отвратительное качество, из-за которого их уничтожение казалось почти обязанностью, и Йохансен выражает искреннее удивление по поводу обвинения в безжалостности, выдвинутого против его партии во время слушаний в следственном суде. Затем, движимые любопытством, на захваченной яхте под командованием Йохансена, мужчины видят большой каменный столб, торчащий из моря, и на 47 ° 9' южной широты, 126 ° 43 ' западной долготы натыкаются на береговую линию из смешанной грязи, ила и заросшей водорослями циклопической каменной кладки, которая может быть не что иное, как осязаемая субстанция высшего ужаса земли — кошмарный город-труп Р'Лайех, который был построен в неизмеримые эпохи позади истории огромными, отвратительными формами, которые просочились с темных звезд. Там лежал великий Ктулху и его орды, скрытые в зеленых скользких подземельях и посылающие, наконец, после неисчислимых циклов, мысли, которые вселяют страх в сны чувствительных и властно призывают верующих отправиться в паломничество за освобождением и восстановлением. Обо всем этом Йохансен не подозревал, но, видит Бог, вскоре он увидел достаточно!


Я полагаю, что только одна горная вершина, отвратительная цитадель, увенчанная монолитом, на которой был похоронен великий Ктулху, на самом деле поднялась из воды. Когда я думаю о масштабах всего, что может там происходить, мне почти хочется немедленно покончить с собой. Йохансен и его люди были поражены космическим величием этого пропитанного влагой Вавилона древних демонов и, должно быть, догадались без руководства, что это не относится ни к этой, ни к какой-либо другой разумной планете. Благоговейный трепет перед невероятными размерами зеленоватых каменных блоков, головокружительной высотой огромного резного монолита и ошеломляющей идентичностью колоссальных статуй и барельефов со странным изображением, найденным в святилище на "Тревоге", отчетливо виден в каждой строке испуганного описания помощника капитана.


Не зная, на что похож футуризм, Йохансен достиг чего-то очень близкого к нему, когда говорил о городе; ибо вместо описания какой-либо определенной структуры или здания он останавливается только на общих впечатлениях от обширных углов и каменных поверхностей — поверхностей, слишком больших, чтобы принадлежать чему-либо правильному на этой земле, и нечестивых, с ужасными изображениями и иероглифами. Я упоминаю его выступление о ракурсах, потому что это наводит на мысль о том, что Уилкокс рассказывал мне о своих ужасных снах. Он сказал, что геометрия места из сна, которое он видел, была ненормальной, неевклидовой и отвратительно пахла сферами и измерениями, отличными от наших. Теперь неграмотный моряк почувствовал то же самое, глядя на ужасную реальность.


Йохансен и его люди высадились на пологом илистом берегу этого чудовищного Акрополя и, скользя, вскарабкались по гигантским илистым блокам, которые не могли быть лестницей смертных. Само небесное солнце казалось искаженным, если смотреть на него сквозь поляризующие миазмы, исходящие от этого пропитанного морем извращения, и извращенная угроза и напряженность злобно таились в этих безумно неуловимых углах резной скалы, где второй взгляд показывал вогнутость после того, как первый показал выпуклость.


Что-то очень похожее на испуг охватило всех исследователей, прежде чем они увидели что-то более определенное, чем камни, ил и водоросли. Каждый сбежал бы, если бы не боялся презрения других, и они лишь без особого энтузиазма искали — тщетно, как оказалось, — какой-нибудь портативный сувенир, который можно было бы унести с собой.


Это был португалец Родригес, который взобрался на подножие монолита и кричал о том, что он нашел. Остальные последовали за ним и с любопытством посмотрели на огромную резную дверь с уже знакомым барельефом в виде кальмара-дракона. По словам Йохансена, это было похоже на большую амбарную дверь; и все они чувствовали, что это дверь из-за богато украшенной перемычки, порога и косяков вокруг нее, хотя они не могли решить, располагалась ли она ровно, как люк, или наклонно, как наружная дверь погреба. Как сказал бы Уилкокс, геометрия этого места была совершенно неправильной. Никто не мог быть уверен, что море и земля были горизонтальными, следовательно, относительное положение всего остального казалось фантастически изменчивым.


Брайден надавил на камень в нескольких местах, но безрезультатно. Затем Донован осторожно ощупал его по краю, нажимая на каждую точку отдельно по ходу движения. Он бесконечно карабкался по гротескной каменной лепнине — то есть, можно было бы назвать это лазанием, если бы эта штука, в конце концов, не была горизонтальной, — и люди удивлялись, как какая-либо дверь во Вселенной может быть такой огромной. Затем, очень мягко и медленно, панель размером в акр начала прогибаться внутрь вверху; и они увидели, что она сбалансирована. Донован соскользнул или каким-то образом переместил себя вниз или вдоль косяка и присоединился к своим товарищам, и все наблюдали за странным удалением чудовищно вырезанного портала. В этой фантазии призматического искажения она аномально двигалась по диагонали, так что все правила материи и перспективы казались нарушенными.


Отверстие было черным, с темнотой, почти материальной. Эта мрачность действительно была положительным качеством; поскольку она скрывала такие части внутренних стен, которые должны были быть видны, и фактически вырвалась наружу подобно дыму из своего многолетнего заключения, заметно затемняя солнце, когда оно ускользало в сморщенное и выпуклое небо на хлопающих перепончатых крыльях. Запах, поднимавшийся из недавно открывшихся глубин, был невыносим, и, наконец, быстроухому Хокинсу показалось, что он услышал там, внизу, неприятный хлюпающий звук. Все слушали, и все слушали до сих пор, когда Оно, неуклюже пуская слюни, появилось в поле зрения и ощупью протиснуло Свою студенисто-зеленую необъятность через черный дверной проем в испорченный наружный воздух этого отравленного города безумия.


Почерк бедняги Йохансена почти не слушался, когда он писал об этом. Из шести человек, которые так и не добрались до корабля, он думает, что двое погибли от чистого испуга в то проклятое мгновение. Это невозможно описать — нет языка для таких бездн воплей и незапамятного безумия, таких жутких противоречий всей материи, силы и космического порядка. Гора шла или спотыкалась. Боже! Что удивительного, что на другом конце земли великий архитектор сошел с ума, а бедный Уилкокс забился в лихорадке в тот телепатический момент? Существо идолов, зеленое, липкое порождение звезд, пробудилось, чтобы заявить о своих правах. Звезды снова оказались правы, и то, что древнему культу не удалось сделать по замыслу, группа невинных моряков сделала случайно. После бессонных ночей великий Ктулху снова был на свободе и жаждал наслаждения.


Трое мужчин были схвачены дряблыми когтями, прежде чем кто-либо обернулся. Упокой их, Господи, если во вселенной есть какой-нибудь покой. Это были Донован, Геррера и Ангстрем. Паркер поскользнулся, когда трое других бешено мчались к лодке по бесконечным просторам покрытых зеленой коркой скал, и Йохансен клянется, что его поглотил угол каменной кладки, которого там не должно было быть; угол, который был острым, но вел себя так, как если бы он был тупым. Итак, только Брайден и Йохансен добрались до лодки и отчаянно потянулись к Насторожитесь, когда гористое чудовище плюхнулось на скользкие камни и заколебалось, барахтаясь у кромки воды.


Пара не страдал, чтобы спуститься целиком, несмотря на отправления любых раскладах на берегу; и это дело всего несколько минут лихорадочных прет вверх и вниз между колесом и двигателей, чтобы получить уведомление по пути. Медленно, среди искаженных ужасов этой неописуемой сцены, она начала взбивать смертоносные воды; в то время как на каменной кладке того могильного берега, который не был земным, гигантское Существо со звезд пускало слюни и бормотало, как Полифем, проклиная убегающий корабль Одиссея. Затем, смелее, чем легендарный Циклоп, великий Ктулху скользнул в воду и начал преследование, поднимая огромные волны космической мощи. Брайден оглянулся назад и сошел с ума, пронзительно смеясь, как он продолжал смеяться время от времени, пока смерть не нашла его однажды ночью в хижине, когда Йохансен бродил в бреду.


Но Йохансен еще не сдался. Зная, что эта штука наверняка может догнать "Алерт", пока не будет полностью поднят пар, он решился на отчаянный шанс; и, установив двигатель на полные обороты, молниеносно выбежал на палубу и повернул штурвал в обратную сторону. В зловонном рассоле поднялись мощные вихри и вспенились, и по мере того, как пар поднимался все выше и выше, храбрый норвежец направил свое судно нос к носу против преследующего его желе, которое возвышалось над грязной пеной, как корма демонического галеона. Ужасная голова кальмара с извивающимися усиками приблизилась почти к бушприту крепкой яхты, но Йохансен безжалостно гнал вперед. Раздался треск, как от лопнувшего мочевого пузыря, слякотная гадость, как от разделанной рыбы-солнца, вонь, как от тысячи вскрытых могил, и звук, который хронист не стал бы записывать на бумаге. На мгновение корабль был загажен от едкого и ослепляющее зеленое облако, и потом осталась только ядовитые бурлит за кормой, где—Бог на небесах!—разбросанные пластичность, что безымянный небо-отродясь был смутно рекомбинирующих в своей ненавистной первоначальном виде, в то время как его расстояние расширились каждую секунду, как предупреждение получила импульс от его крепления в Steam.


Это было все. После этого Йохансен размышлял только над идолом в хижине и позаботился о еде для себя и смеющегося маньяка рядом с ним. Он не пытался ориентироваться после первого смелого полета, потому что реакция вырвала что-то из его души. Затем 2 апреля разразилась буря, и над его сознанием сгустились тучи. Возникает ощущение призрачного кружения в жидких безднах бесконечности, головокружительных поездок по вращающимся вселенным на хвосте кометы и истерических прыжков из преисподней на Луну и с луны обратно в преисподнюю, и все это оживляется хором искаженных, веселых старших богов и зеленых насмешливых бесов Тартара с крыльями летучей мыши.


Из этого сна пришло спасение — Бдительный, суд вице-адмиралтейства, улицы Данидина и долгое путешествие обратно домой, в старый дом у Эгеберга. Он не мог сказать — они сочли бы его сумасшедшим. Он написал бы о том, что знал до прихода смерти, но его жена не должна догадываться. Смерть была бы благом, если бы только она могла стереть воспоминания.


Это был документ, который я прочитал, и теперь я положил его в жестяную коробку рядом с барельефом и бумагами профессора Энджелла. Вместе с ним отправится и эта моя запись — это испытание моего собственного здравомыслия, в котором собрано воедино то, что, я надеюсь, никогда больше не будет собрано воедино. Я смотрел на все, что Вселенная может содержать в себе ужаса, и даже весеннее небо и летние цветы, должно быть, с тех пор всегда будут для меня ядом. Но я не думаю, что моя жизнь будет долгой. Как ушел мой дядя, как ушел бедный Йохансен, так уйду и я. Я знаю слишком много, а культ все еще жив.


Ктулху, я полагаю, тоже все еще жив, снова в той каменной пропасти, которая защищала его с тех пор, как солнце было молодым. Его проклятый город снова затонул, потому что Бдительный проплыл над этим местом после апрельской бури; но его служители на земле все еще ревут, скачут и убивают вокруг монолитов, увенчанных идолами, в безлюдных местах. Он, должно быть, был пойман в ловушку погружением, находясь в своей черной бездне, иначе мир сейчас кричал бы от страха и безумия. Кто знает конец? То, что поднялось, может пойти ко дну, а то, что утонуло, может подняться. Отвратительность ждет и мечтает в глубине, и разложение распространяется по шатающимся городам людей. Придет время — но я не должен и не могу думать! Позвольте мне молиться о том, чтобы, если я не переживу эту рукопись, мои душеприказчики поставили осторожность превыше смелости и проследили, чтобы это не бросалось в глаза другим.


Вернуться к оглавлению


Модель Пикмана


(1926)


Тебе не нужно думать, что я сумасшедший, Элиот — у многих других есть более странные предрассудки, чем эти. Почему бы вам не посмеяться над дедушкой Оливера, который не ездит на автомобиле? Если мне не нравится это проклятое метро, это мое личное дело; и в любом случае, на такси мы добрались сюда быстрее. Нам пришлось бы подниматься на холм пешком с Парк-стрит, если бы мы взяли машину.


Я знаю, что нервничаю больше, чем когда вы видели меня в прошлом году, но вам не нужно устраивать из-за этого диспансеризацию. Видит Бог, причин предостаточно, и я полагаю, мне повезло, что я вообще в здравом уме. Почему третья степень? Раньше ты не был таким любознательным.


Что ж, если вы должны это услышать, я не знаю, почему вы не должны. Может быть, тебе все равно следовало бы, потому что ты продолжал писать мне как убитый горем родитель, когда услышал, что я начал закрывать Арт-клуб и держаться подальше от Пикмана. Теперь, когда он исчез, я время от времени захожу в клуб, но мои нервы уже не те, что были.


Нет, я не знаю, что стало с Пикманом, и мне не нравится гадать. Вы могли бы предположить, что у меня была какая-то внутренняя информация, когда я бросил его — и вот почему я не хочу думать, куда он делся. Пусть полиция найдет все, что сможет — этого будет немного, судя по тому факту, что они еще не знают о старом заведении в Норт-Энде, которое он нанял под именем Питерс. Я не уверен, что смог бы найти это снова сам - не то чтобы я когда-либо пытался, даже средь бела дня! Да, я знаю, или боюсь, что знаю, почему он поддерживал это. Я подхожу к этому. И я думаю, вы поймете, прежде чем я закончу, почему я не говорю полиции. Они просили меня вести их, но я не смог бы вернуться туда, даже если бы знал дорогу. Там что—то было - и теперь я больше не могу пользоваться метро или (и вы тоже можете над этим посмеяться) спускаться в подвалы.


Я думаю, вам следовало бы знать, что я не отказалась от Пикмана по тем же глупым причинам, что и суетливые старухи вроде доктора Рид, Джо Майнота или Босуорта. Болезненное искусство меня не шокирует, и когда у человека есть гениальность, которая была у Пикмана, я считаю честью познакомиться с ним, независимо от того, какое направление принимает его творчество. В Бостоне никогда не было более великого художника, чем Ричард Аптон Пикман. Я сказал это сначала и говорю это до сих пор, и я также ни на дюйм не отклонился, когда он показал это “Кормление упырей”. Это, как вы помните, было, когда Майнот порезал его.


Вы знаете, требуется глубокое искусство и глубокое проникновение в природу, чтобы создавать такие вещи, как у Пикмана. Любой халтурщик с обложки журнала может дико разбрызгивать краску и называть это кошмаром, Шабашем ведьм или портретом дьявола, но только великий художник может заставить такую вещь по-настоящему пугать или звучать правдиво. Это потому, что только настоящий художник знает действительную анатомию ужасного или физиологию страха — точные линии и пропорции, которые соединяются со скрытыми инстинктами или наследственными воспоминаниями о страхе, а также надлежащие цветовые контрасты и световые эффекты, чтобы расшевелить дремлющее чувство странности. Мне не нужно объяснять вам, почему Фузели действительно вызывает дрожь, в то время как дешевая фронтисписная история о привидениях просто заставляет нас смеяться. Есть кое-что, что эти ребята улавливают — за пределами жизни, — что они способны заставить нас уловить на секунду. Это было у Доре. Это есть у Сайма. Это есть у Ангаролы из Чикаго. И у Пикмана это было так, как ни у кого не было раньше и — я надеюсь на небеса — никогда не будет снова.


Не спрашивай меня, что они видят. Вы знаете, в обычном искусстве есть вся разница в мире между жизненно важными, дышащими вещами, нарисованными с натуры или моделей, и искусственным грузовиком, который коммерческая мелюзга, как правило, раскручивает в голой студии. Что ж, я должен сказать, что у действительно странного художника есть своего рода видение, которое создает модели или вызывает в воображении то, что соответствует реальным сценам из призрачного мира, в котором он живет. Как бы то ни было, ему удается добиться результатов, которые отличаются от мечтаний притворщика о сладком пироге примерно так же, как результаты художника жизни отличаются от выдумок карикатуриста заочной школы. Если бы я когда—нибудь видел то, что видел Пикман - но нет! Давайте выпьем, прежде чем углубимся. Черт возьми, меня бы не было в живых, если бы я когда—нибудь увидел то, что видел этот человек — если он был человеком!


Вы помните, что сильной стороной Пикмана были лица. Я не верю, что кто-либо со времен Гойи мог вложить столько сущего ада в набор черт или поворот выражения. А до Гойи вам нужно вернуться к средневековым парням, которые рисовали горгулий и химер в Нотр-Дам и Мон-Сен-Мишель. Они верили во всевозможные вещи — и, возможно, они также видели всевозможные вещи, поскольку в Средние века были некоторые любопытные фазы. Я помню, как однажды, за год до вашего отъезда, вы сами спросили Пикмана, откуда в thunder у него такие идеи и видения. Разве это не был мерзкий смех, которым он тебя наградил? Отчасти из-за этого смеха Рид бросил его. Рид, вы знаете, только что занялся сравнительной патологией и был полон напыщенной “внутренней чепухи” о биологическом или эволюционном значении того или иного психического или физического симптома. Он сказал, что Пикман с каждым днем отталкивал его все больше и больше и почти пугал его к концу — что черты лица и выражение лица этого парня медленно развивались таким образом, который ему не нравился; таким образом, который не был человеческим. Он много говорил о диете и сказал, что Пикман, должно быть, ненормальный и эксцентричный до последней степени. Я полагаю, вы сказали Риду, если у вас с ним была какая-либо переписка по этому поводу, что он позволит картинам Пикмана действовать ему на нервы или будоражить его воображение. Я знаю, что сам сказал ему это — тогда.


Но имейте в виду, что я бросил Пикмана не из-за чего-то подобного. Напротив, мое восхищение им продолжало расти; для этого “Кормление упырей” было огромным достижением. Как вы знаете, клуб не стал бы ее выставлять, а Музей изящных искусств не принял бы ее в подарок; и я могу добавить, что никто бы ее не купил, так что Пикман держал ее прямо у себя дома, пока не ушел. Теперь это у его отца в Салеме — вы знаете, Пикман происходит из старого салемского рода, и его предок-ведьма был повешен в 1692 году.


У меня вошло в привычку довольно часто обращаться к Пикману, особенно после того, как я начал делать заметки для монографии о сверхъестественном искусстве. Вероятно, именно его работа натолкнула меня на эту идею, и, во всяком случае, я нашел у него кладезь данных и предложений, когда взялся за ее разработку. Он показал мне все картины и рисунки, которые у него были; включая несколько набросков пером и тушью, за которые, я искренне верю, его вышвырнули бы из клуба, если бы их увидели многие члены. Вскоре я был почти что преданным и мог часами, как школьник, слушать теории искусства и философские рассуждения, достаточно дикие, чтобы его поместили в Дэнверсскую лечебницу. Мое преклонение перед героем в сочетании с тем фактом, что люди в целом начинали иметь с ним все меньше и меньше общего, заставило его стать со мной очень доверительным; и однажды вечером он намекнул, что, если я буду достаточно молчалив и не слишком брезглив, он мог бы показать мне что-нибудь довольно необычное — что-нибудь посильнее всего, что было у него в доме.


“Вы знаете, - сказал он, - есть вещи, которые не подойдут для Ньюбери-стрит - вещи, которые здесь неуместны, и которые, во всяком случае, здесь невозможно представить. Это моя работа - улавливать обертоны души, и вы не найдете их в пародийном наборе искусственных улиц на созданной земле. Бэк-Бей - это не Бостон — это еще ничего не значит, потому что у него не было времени на то, чтобы собрать воспоминания и привлечь местных духов. Если здесь и есть какие—то призраки, то это ручные призраки соленого болота и мелкой бухты; и я хочу человеческих призраков - призраков существ, достаточно высокоорганизованных, чтобы заглянуть в ад и понять значение того, что они видели.


“Место, где должен жить художник, - это Норт-Энд. Если бы любой эстет был искренним, он бы смирился с трущобами ради массовых традиций. Боже, человек! Неужели вы не понимаете, что подобные места не просто создавались, но на самом деле росли? Поколение за поколением жили, чувствовали и умирали там, и в те дни, когда люди не боялись жить, чувствовать и умирать. Разве вы не знаете, что в 1632 году на Коппс-Хилл была мельница, и что половина нынешних улиц была проложена к 1650 году? Я могу показать вам дома, которые простояли два с половиной столетия и более; дома, которые были свидетелями того, что заставило бы современный дом рассыпаться в прах. Что современные люди знают о жизни и силах, стоящих за ней? Ты называешь салемское колдовство иллюзией, но я готов поклясться, что моя четырежды прабабушка могла бы тебе кое-что рассказать. Они повесили ее на холме Виселиц, на что Коттон Мэзер лицемерно взирал. Мазер, черт бы его побрал, боялся, что кому-нибудь удастся вырваться из этой проклятой клетки монотонности — хотел бы я, чтобы кто-нибудь наложил на него заклятие или высосал его кровь ночью!


“Я могу показать вам дом, в котором он жил, и я могу показать вам другой, в который он боялся войти, несмотря на все свои прекрасные смелые речи. Он знал то, что не осмеливался вложить в эту глупую Магналию или в эти ребяческие Чудеса Невидимого мира.Послушайте, знаете ли вы, что когда-то по всему Норт-Энду было множество туннелей, которые поддерживали связь определенных людей с домами друг друга, с местом захоронения и с морем? Пусть они преследуют на поверхности — каждый день происходили вещи, до которых они не могли дотянуться, и голоса смеялись ночью, которые они не могли определить!


“Ну, чувак, из десяти сохранившихся домов, построенных до 1700 года и с тех пор не переезжавших, держу пари, что в восьми я смогу показать тебе кое-что странное в подвале. Едва ли проходит месяц, чтобы вы не читали о том, как рабочие находят заложенные кирпичом арки и колодцы, ведущие в никуда, в том или ином старом месте, когда оно разрушается — вы могли видеть один возле Хенчмен-стрит с надземки в прошлом году. Были ведьмы и то, что вызывали их заклинания; пираты и то, что они приносили с моря; контрабандисты; каперы — и я говорю вам, люди знали, как жить, и как расширять границы жизни, в старые времена! Это был не единственный мир, который мог знать смелый и мудрый человек —тьфу! И подумать о сегодняшнем дне по контрасту, с такими бледно-розовыми мозгами, что даже клуб предполагаемых художников содрогается, если картина выходит за рамки чувств чайного столика на Бикон-стрит!


“Единственная спасительная милость настоящего в том, что слишком чертовски глупо подвергать сомнению прошлое очень пристально. Что на самом деле говорят карты, записи и путеводители о Норт-Энде? Бах! Если предположить, я гарантирую, что приведу вас к тридцати или сорока переулкам и сети переулков к северу от Принс-стрит, о которых не подозревают десять живых существ, не считая иностранцев, которыми они кишат. И что эти даго знают об их значении? Нет, Тербер, эти древние места великолепно грезят и переполнены чудом и ужасом, они ускользают от обыденности, и все же нет ни одной живой души , которая могла бы понять их или извлечь из них пользу. Или, скорее, есть только одна живая душа — ибо я не напрасно копался в прошлом!


“Видишь ли, ты интересуешься такого рода вещами. Что, если я скажу вам, что у меня там, наверху, есть еще одна студия, где я могу уловить ночной дух старинных ужасов и нарисовать то, о чем я даже не мог подумать на Ньюбери-стрит? Естественно, я не рассказываю этим проклятым старым девам в клубе — с Рейдом, черт бы его побрал, шепчущимся, несмотря на то, что я нечто вроде монстра, скованного санями обратной эволюции. Да, Тербер, я давно решил, что нужно рисовать ужас так же, как красоту с натуры, поэтому я немного исследовал места, где у меня были основания знать, что террор живет.


“У меня есть место, которое, я не думаю, что трое живущих северных мужчин, кроме меня, когда-либо видели. Это не так уж далеко от возвышенного, если судить по расстоянию, но это на столетия дальше, чем уходит душа. Я взял его из-за странного старого кирпичного колодца в подвале — одного из тех, о которых я вам рассказывал. Лачуга почти разваливается, так что больше там никто не будет жить, и мне не хотелось бы говорить вам, как мало я плачу за нее. Окна заколочены, но мне это нравится еще больше, поскольку я не хочу дневного света для того, что я делаю. Я рисую в подвале, где больше всего вдохновения, но у меня есть другие меблированные комнаты на первом этаже. Им владеет сицилиец, и я нанял его под именем Питерс.


“Теперь, если ты согласен, я отведу тебя туда сегодня вечером. Я думаю, вам понравились бы картинки, потому что, как я уже сказал, я позволил себе немного перегнуть палку. Это не обширная экскурсия — я иногда совершаю ее пешком, потому что не хочу привлекать внимание на такси в таком месте. Мы можем сесть на шаттл на Южном вокзале до Бэттери-стрит, а после этого идти будет недолго.”


Что ж, Элиот, после этой речи мне особо нечего было делать, кроме как удержаться от бегства, вместо того чтобы идти пешком к первому попавшемуся свободному такси. На Южном вокзале мы пересели на надземку и около двенадцати часов спустились по ступенькам на Бэттери-стрит и двинулись вдоль старой набережной мимо Конститьюшн-Уорф. Я не отслеживал перекрестки и пока не могу сказать вам, на какой именно мы свернули, но я знаю, что это был не Гриноу-лейн.


Когда мы повернули, нам пришлось карабкаться по пустынному переулку, самому старому и грязному, который я когда-либо видел в своей жизни, с осыпающимися фронтонами, разбитыми окнами с маленькими стеклами и архаичными дымоходами, которые наполовину разрушились на фоне залитого лунным светом неба. Я не верю, что в поле зрения было три дома, которые не стояли во времена Коттона Мазера — конечно, я мельком видел по крайней мере два с навесом, и однажды мне показалось, что я вижу остроконечную линию крыши почти забытого типа доамбрельского периода, хотя антиквары говорят нам, что в Бостоне не осталось ни одного.


Из того переулка, в котором был тусклый свет, мы повернули налево в такой же тихий и еще более узкий переулок, где вообще не было света; и через минуту сделали, как мне кажется, тупоугольный поворот направо в темноте. Вскоре после этого Пикман достал фонарик и показал допотопную дверь с десятью панелями, которая выглядела чертовски изъеденной червями. Открыв ее, он провел меня в пустой коридор, некогда отделанный великолепными панелями из темного дуба — простой, конечно, но волнующе наводящий на мысли об Андросе, Фиппсе и Колдовстве. Затем он провел меня через дверь слева, зажег масляную лампу и сказал, чтобы я чувствовал себя как дома.


Итак, Элиот, я тот, кого обыватель назвал бы довольно “прожженным”, но я признаюсь, что то, что я увидел на стенах той комнаты, вывело меня из себя. Вы знаете, это были его картины — те, которые он не мог нарисовать или даже показать на Ньюбери—стрит, - и он был прав, когда сказал, что “позволил себе уйти”. Вот — выпей еще — мне все равно нужно выпить!


Нет смысла в моих попытках рассказать вам, на что они были похожи, потому что ужасный, богохульный ужас, невероятная мерзость и моральное зловоние произошли от простых прикосновений, которые невозможно описать словами. Не было никакой экзотической техники, которую вы видите у Сиднея Сайма, никаких транссатурнианских пейзажей и лунных грибов, которые Кларк Эштон Смит использует для замораживания крови. Фоном служили в основном старые церковные дворы, густые леса, утесы у моря, кирпичные туннели, старинные комнаты, обшитые панелями, или простые каменные своды. Место захоронения Коппа на холме, которое могло находиться всего в нескольких кварталах от этого самого дома, было любимой сценой.


Безумие и чудовищность заключались в фигурах на переднем плане — ибо болезненное искусство Пикмана было преимущественно демоническим портретом. Эти фигуры редко были полностью человеческими, но часто в той или иной степени приближались к человечности. Большинство тел, хотя и были двуногими, имели наклон вперед и отдаленный собачий оттенок. Текстура большинства из них была какой-то неприятной прорезиненной. Тьфу! Теперь я их вижу! Их занятия — ну, не просите меня быть слишком точным. Обычно они питались — не буду говорить чем. Иногда их показывали группами на кладбищах или в подземных переходах, и часто казалось, что они сражаются за свою добычу — или, скорее, за свои сокровища. И какую чертовски выразительную выразительность Пикман иногда придавал незрячим лицам этой погребальной добычи! Иногда были показаны существа, выпрыгивающие ночью через открытые окна или сидящие на груди у спящих, терзая их горло. На одном полотне была изображена группа из них, вопящих о повешенной ведьме на холме Виселиц, чье мертвое лицо было очень похоже на их собственное.


Но не подумайте, что все это отвратительное дело с темой и обстановкой повергло меня в обморок. Я не трехлетний ребенок, и я видел многое подобное раньше. Это были лица, Элиот, эти проклятые лица, которые плотоядно ухмылялись и истекали слюной с холста вместе с самим дыханием жизни! Клянусь Богом, чувак, я искренне верю, что они были живы! Этот вызывающий тошноту волшебник разбудил адское пламя с помощью пигмента, а его кисть была палочкой, порождающей кошмары. Дай мне тот графин, Элиот!


Была одна вещь под названием “Урок” — боже, помилуй меня, что я когда-либо это видел! Послушайте, можете ли вы представить себе сидящих на корточках безымянных собакоподобных существ на церковном дворе, которые учат маленького ребенка, как питаться так же, как они сами? Цена подменыша, я полагаю — вы знаете старый миф о том, как странные люди оставляют свое потомство в колыбелях в обмен на человеческих младенцев, которых они крадут. Пикман показывал, что происходит с этими украденными младенцами - как они растут — и тогда я начал видеть отвратительную взаимосвязь в лицах человеческих и нечеловеческих фигур. Он был, во всех своих градациях болезненности, между откровенно нечеловеческим и деградировавшими людьми, устанавливая сардоническую связь и эволюцию. Существа, похожие на собак, были созданы из смертных!


И не успел я задаться вопросом, что он сделал из своих собственных детенышей, оставшихся с человечеством в виде подменышей, как моему взору попалась картина, воплощающая саму эту мысль. Это был старинный пуританский интерьер — комната с массивными балками, решетчатыми окнами, скамьей и неуклюжей мебелью семнадцатого века, где семья сидела, пока отец читал из Священных Писаний. Все лица, кроме одного, излучали благородство и почтение, но это одно отражало насмешку ямы. Это был голос молодого человека в годах, и, без сомнения, принадлежал предполагаемому сыну этого благочестивого отца, но, по сути, это был род нечистых существ. Это был их подменыш — и в духе высшей иронии Пикман придал чертам очень заметное сходство со своими собственными.


К этому времени Пикман зажег лампу в соседней комнате и вежливо придерживал для меня дверь, спрашивая, не хочу ли я посмотреть его “современные исследования”. Я не был в состоянии высказать ему большую часть своего мнения — я был слишком безмолвен от страха и отвращения, — но я думаю, что он полностью понял и почувствовал себя в высшей степени польщенным. И теперь я хочу еще раз заверить тебя, Элиот, что я не нянька, чтобы кричать на все, что демонстрирует небольшое отклонение от обычного. Я среднего возраста и достаточно искушенный, и, полагаю, вы достаточно насмотрелись на меня во Франции, чтобы знать, что меня нелегко нокаутировать. Помните также, что я только-только пришел в себя и привык к тем ужасным картинам, которые превратили колониальную Новую Англию в своего рода пристройку к аду. Что ж, несмотря на все это, соседняя комната исторгла из меня настоящий крик, и мне пришлось ухватиться за дверной проем, чтобы не упасть. В другой комнате была показана стая упырей и ведьм, наводнивших мир наших предков, но эта принесла ужас прямо в нашу повседневную жизнь!


Боже, как этот человек умел рисовать! Было исследование под названием “Авария в метро”, в котором стая мерзких тварей карабкалась из каких-то неизвестных катакомб через трещину в полу метро на Бойлстон-стрит и нападала на толпу людей на платформе. Другой показал танец на холме Коппа среди могил на фоне сегодняшнего дня. Затем было множество видов подвалов, где монстры прокрадывались через дыры и трещины в каменной кладке и ухмылялись, сидя на корточках за бочками или печами и ожидая, когда их первая жертва спустится по лестнице.


На одном отвратительном холсте, казалось, был изображен обширный поперечный разрез Бикон-Хилла с муравьиными армиями мефитообразных монстров, протискивающихся через норы, прорытые в земле. Танцы на современных кладбищах были свободно изображены, и еще одна концепция почему—то потрясла меня больше, чем все остальные - сцена в неизвестном склепе, где десятки зверей столпились вокруг того, кто держал хорошо известный путеводитель по Бостону и, очевидно, читал вслух. Все указывали на определенный отрывок, и каждое лицо казалось настолько искаженным эпилептическим и раскатистым смехом, что я почти подумал, что слышу дьявольское эхо. Название картины было: “Холмс, Лоуэлл и Лонгфелло похоронены в Маунт-Оберн”.


По мере того, как я постепенно приходил в себя и приспосабливался к этой второй комнате дьявольщины и болезненности, я начал анализировать некоторые моменты моего тошнотворного отвращения. Во-первых, сказал я себе, эти вещи вызывают отвращение из-за крайней бесчеловечности и бессердечной жестокости, которые они продемонстрировали в Пикмане. Этот парень, должно быть, безжалостный враг всего человечества, чтобы так радоваться истязанию мозга и плоти и деградации обители смертных. Во-вторых, они внушали ужас самим своим величием. Их искусство было искусством, которое убеждало — когда мы смотрели картинки, мы видели самих демонов и боялись их. И самое странное было в том, что Пикман не получил ни капли своей силы от использования избирательности или причудливости. Ничто не было размытым, искаженным или условным; очертания были четкими и реалистичными, а детали почти болезненно очерчены. И лица!


То, что мы увидели, не было простой интерпретацией художника; это было само столпотворение, кристально чистое в абсолютной объективности. Это было оно, клянусь небом! Этот человек вовсе не был фантазером или романтиком — он даже не пытался передать нам бурлящую, призматическую эфемерность снов, но холодно и сардонически отражал некий стабильный, механистичный и устоявшийся мир ужасов, который он видел полностью, блестяще, прямолинейно и непоколебимо. Бог знает, каким мог быть тот мир, или где он когда-либо мельком видел богохульные формы, которые скакали, рысили и ползали по нему; но каким бы ни был непонятный источник его образов, одно было ясно. Пикман был во всех смыслах — по замыслу и по исполнению — основательным, кропотливым и почти научным реалистом.


Мой хозяин теперь вел меня по подвалу в свою настоящую студию, и я приготовился к некоторым адским эффектам среди незаконченных холстов. Когда мы достигли подножия сырой лестницы, он направил свой фонарик в угол большого открытого пространства под рукой, осветив круглую кирпичную ограду того, что, очевидно, было большим колодцем в земляном полу. Мы подошли ближе, и я увидел, что оно, должно быть, пяти футов в поперечнике, со стенами толщиной в добрый фут и примерно в шести дюймах над уровнем земли — добротная работа семнадцатого века, или я сильно ошибался. Пикман сказал, что это было как раз то, о чем он говорил — отверстие в сети туннелей, которые использовались для подрыва холма. Я лениво заметил, что это, похоже, не было заложено кирпичом, и что тяжелый деревянный диск образовывал кажущуюся крышку. Думая о том, с чем, должно быть, был связан этот колодец, если бы дикие намеки Пикмана не были простой риторикой, я слегка вздрогнул; затем повернулся, чтобы последовать за ним, поднялся на ступеньку и прошел через узкую дверь в комнату довольно больших размеров, с деревянным полом и обставленную как студия. Оборудование для работы с ацетиленовым газом давало свет, необходимый для работы.


Незаконченные картины на мольбертах или прислоненные к стенам были столь же ужасны, как и законченные наверху, и демонстрировали кропотливые методы художника. Сцены были выделены с особой тщательностью, а карандашные направляющие линии говорили о мельчайшей точности, которую Пикман использовал для получения правильной перспективы и пропорций. Человек был великий — я говорю это даже сейчас, зная столько, сколько знаю. Мое внимание привлекла большая камера на столе, и Пикман сказал мне, что он использовал ее при съемке сцен для фона, чтобы он мог рисовать их по фотографиям в студии вместо того, чтобы возить свой наряд по городу для того или иного вида. Он считал, что фотография ничуть не хуже реальной сцены или модели для длительной работы, и заявил, что регулярно использует их.


Было что-то очень тревожное в тошнотворных набросках и незаконченных чудовищах, которые смотрели со всех сторон комнаты, и когда Пикман внезапно развернул огромное полотно сбоку от света, я ни за что в жизни не смог бы сдержать громкий крик — второй, который я испустил за эту ночь. Это эхом отдавалось под тусклыми сводами этого древнего, пропитанного азотом подвала, и мне пришлось подавить поток реакции, который грозил вырваться наружу в виде истерического смеха. Милосердный Создатель! Элиот, но я не знаю, сколько было реальным, а сколько было лихорадочной фантазией. Мне не кажется, что земля может хранить подобную мечту!


Это было колоссальное и безымянное богохульство с горящими красными глазами, и оно держало в костлявых когтях существо, которое когда-то было человеком, грызущее голову, как ребенок грызет конфетную палочку. Его положение было чем-то вроде приседания, и при взгляде на него чувствовалось, что в любой момент он может бросить свою нынешнюю добычу и поискать более сочный кусочек. Но, черт возьми, даже не дьявольский сюжет сделал его таким бессмертным источником всей паники — ни это, ни собачья морда с заостренными ушами, налитыми кровью глазами, плоским носом и слюнявыми губами. Дело было не в чешуйчатых когтях, не в покрытом плесенью теле и не в ногах с полупокрылыми копытами — ни в чем из этого, хотя любое из них вполне могло довести легковозбудимого человека до безумия.


Это была техника, Элиот — проклятая, нечестивая, неестественная техника! Поскольку я живое существо, я никогда больше не видел, чтобы настоящее дыхание жизни так сливалось с холстом. Чудовище было там — оно смотрело и грызло, грызло и свирепствовало — и я знал, что только приостановка действия законов Природы могла позволить человеку нарисовать нечто подобное без модели — без какого-либо проблеска нижнего мира, которого никогда не было ни у одного смертного, не проданного Дьяволу.


К свободной части холста был приколот прищепкой листок бумаги, теперь сильно скрученный — вероятно, подумал я, фотография, с которой Пикман хотел нарисовать фон, столь же отвратительный, как и кошмар, который она должна была усилить. Я протянул руку, чтобы развернуть и посмотреть на это, как вдруг увидел, что Пикман вздрогнул, как от выстрела. Он слушал с особой напряженностью с тех пор, как мой потрясенный крик разбудил непривычное эхо в темном подвале, и теперь он, казалось, был поражен испугом, который, хотя и не сравним с моим собственным, был скорее физическим, чем духовным. Он достал револьвер и жестом приказал мне замолчать, затем вышел в главный подвал и закрыл за собой дверь.


Думаю, на мгновение я был парализован. Подражая слушанию Пикмана, мне показалось, что я услышал где-то слабый звук беготни и серию визгов или блеяния в направлении, которое я не мог определить. Я подумал об огромных крысах и содрогнулся. Затем раздался приглушенный стук, от которого у меня почему—то по коже побежали мурашки - какой-то вороватый, пробирающийся ощупью стук, хотя я не могу попытаться передать то, что я имею в виду словами. Это было похоже на тяжелое дерево, падающее на камень или кирпич - дерево на кирпич — о чем это заставило меня подумать?


Это прозвучало снова, и громче. Послышалась вибрация, как будто дерево упало дальше, чем падало раньше. После этого последовал резкий скрежещущий звук, выкрикнутая Пикманом тарабарщина и оглушительный выстрел из всех шести патронников револьвера, произведенный эффектно, как укротитель львов мог бы выстрелить в воздух для пущего эффекта. Приглушенный визг или клекот и глухой удар. Затем снова скрежет дерева и кирпича, пауза и открытие двери, от чего, признаюсь, я сильно вздрогнул. Пикман снова появился со своим дымящимся оружием, проклиная раздутых крыс, наводнивших древний колодец.


“Черт знает, что они едят, Тербер”, - ухмыльнулся он, “потому что эти архаичные туннели вели к кладбищу, логову ведьм и морскому побережью. Но что бы это ни было, их, должно быть, не хватило, потому что они дьявольски стремились выбраться. Мне кажется, твои крики их взбудоражили. Лучше будь осторожен в этих старых местах — единственный недостаток - наши друзья-грызуны, хотя иногда я думаю, что они являются положительным преимуществом из-за атмосферы и цвета ”.


Что ж, Элиот, это был конец ночного приключения. Пикман обещал показать мне это место, и небеса знают, что он это сделал. Похоже, он вывел меня из этого переплетения переулков в другом направлении, потому что, когда мы увидели фонарный столб, мы оказались на полузнакомой улице с монотонными рядами многоквартирных домов вперемешку со старыми домами. Оказалось, что это Чартерная улица, но я был слишком взволнован, чтобы заметить, куда именно мы попали. Мы слишком опоздали на надземку и возвращались в центр пешком по Ганновер-стрит. Я помню ту прогулку. Мы переключились с Тремонта на Бикон, и Пикман оставил меня на углу Джой, где я свернул. Я больше никогда с ним не разговаривал.


Почему я бросил его? Не будь нетерпеливым. Подожди, пока я позвоню, чтобы принесли кофе. У нас было достаточно других вещей, но мне, например, кое-что нужно. Нет, это были не те картины, которые я видел в том месте; хотя, я готов поклясться, их было достаточно, чтобы подвергнуть его остракизму в девяти десятых домов и клубов Бостона, и я думаю, теперь вы не будете удивляться, почему я должен держаться подальше от метро и подвалов. Это было... что—то, что я нашел в своем пальто на следующее утро. Вы знаете, свернутая бумага, прикрепленная к тому ужасному холсту в подвале; я подумал, что это фотография какой-то сцены, которую он собирался использовать в качестве фона для этого монстра. Этот последний испуг пришел, когда я потянулся, чтобы развернуть его, и, кажется, я рассеянно сунул его в карман. Но вот кофе — бери черный, Элиот, если ты мудр.


Да, эта статья была причиной, по которой я отказался от Пикмана; Ричард Аптон Пикман, величайший художник, которого я когда—либо знал, - и самое мерзкое существо, которое когда-либо переступало границы жизни в бездны мифа и безумия. Элиот—старина Рид был прав. Он не был строго человеком. Либо он родился в странной тени, либо он нашел способ открыть запретные врата. Теперь все то же самое, потому что он ушел — обратно в сказочную тьму, в которой он любил бывать. Вот, давайте включим люстру.


Не проси меня объяснять или даже строить догадки о том, что я сжег. Также не спрашивайте меня, что стояло за этой кротоподобной возней, которую Пикман так стремился выдать за крыс. Знаете, есть секреты, которые, возможно, дошли до нас со времен старого Салема, а Коттон Мэзер рассказывает еще более странные вещи. Вы знаете, какими чертовски реалистичными были картины Пикмана — как мы все удивлялись, откуда он взял эти лица.


Ну, в конце концов, эта статья не была фотографией какого-либо фона. То, что он показывал, было просто чудовищным существом, которое он рисовал на этом ужасном холсте. Это была модель, которую он использовал, а фоном для нее служила всего лишь стена подвальной студии в мельчайших деталях. Но, клянусь Богом, Элиот, это была фотография с натуры.


Вернуться к оглавлению


Серебряный ключ


(1926)


Когда Рэндольфу Картеру было тридцать, он потерял ключ от врат сновидений. До этого времени он компенсировал прозаичность жизни ночными экскурсиями в странные и древние города за пределами космоса и прекрасными, невероятными садами за эфирными морями; но по мере того, как средний возраст ожесточал его, он чувствовал, что эти свободы мало-помалу ускользают, пока, наконец, он не был отрезан совсем. Его галеры больше не могли плыть вверх по реке Укранос мимо позолоченных шпилей Трана, или караваны слонов не могли бродить по благоухающим джунглям в Кледе, где забытые дворцы с колоннами из слоновой кости с прожилками прекрасно и нетронуто спят под луной.


Он многое прочитал о вещах такими, какие они есть, и разговаривал со слишком многими людьми. Благонамеренные философы научили его вглядываться в логические взаимосвязи вещей и анализировать процессы, которые сформировали его мысли и фантазии. Удивление ушло, и он забыл, что вся жизнь - это всего лишь набор картинок в мозгу, среди которых нет разницы между теми, которые рождены реальными вещами, и теми, которые рождены внутренними грезами, и нет причин ценить одно выше другого. Обычай внушил ему суеверное почтение к тому, что осязаемо и физически существует, и это заставляло его втайне стыдиться пребывания в видениях. Мудрые люди говорили ему, что его простые фантазии были глупыми и ребяческими, и он верил этому, потому что мог видеть, что они легко могли быть такими. Чего он не смог вспомнить, так это того, что деяния реальности столь же бессмысленны и инфантильны, и даже более абсурдны, потому что их действующие лица упорно воображают, что они полны смысла и цели, в то время как слепой космос бесцельно движется из ничего к чему-то и из чего-то обратно в ничто, не обращая внимания и не зная желаний или существования разумов, которые время от времени на секунду мелькают во тьме.


Они приковали его к вещам, которые есть, а затем объясняли работу этих вещей до тех пор, пока тайна не ушла из мира. Когда он жаловался и страстно желал сбежать в сумеречные царства, где магия превращала все маленькие яркие фрагменты и ценные ассоциации его разума в перспективы затаившего дыхание ожидания и неутолимого восторга, они повернули его вместо этого к новообретенным чудесам науки, предлагая ему найти чудо в вихре атома и тайну в небесных измерениях. И когда ему не удалось найти эти блага в вещах, законы которых известны и поддаются измерению, ему сказали, что ему не хватает воображения и он незрел, потому что предпочитает иллюзии сна иллюзиям нашего физического творения.


Итак, Картер пытался поступать так, как поступали другие, и притворялся, что обычные события и эмоции земных умов важнее фантазий редких и утонченных душ. Он не возражал, когда они сказали ему, что животная боль от зарезанной свиньи или страдающего диспепсией пахаря в реальной жизни - это нечто большее, чем несравненная красота Нарата с его сотней резных ворот и куполов из халцедона, которые он смутно помнил из своих снов; и под их руководством он развил в себе кропотливое чувство жалости и трагедии.


Однако время от времени он не мог не видеть, насколько мелки, непостоянны и бессмысленны все человеческие устремления и как ничтожно наши реальные импульсы контрастируют с теми напыщенными идеалами, которые мы исповедуем. Тогда он прибегал бы к вежливому смеху, который они научили его использовать против экстравагантности и искусственности снов; ибо он видел, что повседневная жизнь нашего мира во всех отношениях столь же экстравагантна и искусственна и гораздо менее достойна уважения из-за своей бедности красотой и глупого нежелания признать отсутствие у нее собственного разума и цели. Таким образом, он стал своего рода юмористом, ибо он не видел, что даже юмор пуст в бессмысленной вселенной, лишенной какого-либо истинного стандарта последовательности или непоследовательности.


В первые дни своего рабства он обратился к кроткой церковной вере, внушенной ему наивным доверием его отцов, ибо оттуда тянулись мистические пути, которые, казалось, обещали бегство от жизни. Только при ближайшем рассмотрении он заметил истощенную фантазию и красоту, заезженную и прозаичную банальность, совиную серьезность и гротескные притязания на незыблемую истину, которые скучно и подавляюще царили среди большинства ее профессоров; или в полной мере ощутил неловкость, с которой она пыталась сохранить как буквальный факт переросшие страхи и догадки первобытной расы, столкнувшейся с неизвестным. Картера утомляло видеть, с какой серьезностью люди пытались сделать земную реальность из старых мифов, которые опровергались каждым шагом их хваленой науки, и эта неуместная серьезность убивала привязанность, которую он мог бы сохранить к древним вероучениям, если бы они довольствовались тем, что предлагали звучные ритуалы и эмоциональные выходы в их истинном обличье эфирной фантазии.


Но когда он начал изучать тех, кто отбросил старые мифы, он нашел их еще более уродливыми, чем тех, кто этого не сделал. Они не знали, что красота заключается в гармонии, и что прелесть жизни не имеет стандарта среди бесцельного космоса, кроме ее гармонии с мечтами и чувствами, которые были раньше и слепо формировали наши маленькие сферы из остального хаоса. Они не видели, что добро и зло, красота и уродство - это всего лишь декоративные плоды перспективы, единственная ценность которых заключается в их связи с тем, что случай заставил наших отцов думать и чувствовать, и чьи мельчайшие детали различны для каждой расы и культуры. Вместо этого они либо полностью отрицали эти вещи, либо переносили их на грубые, смутные инстинкты, которые они разделяли со зверями и крестьянами; так что их жизни тянулись отвратительно, в боли, уродстве и диспропорции, но были наполнены смехотворной гордостью за то, что они сбежали от чего-то не более нездорового, чем то, что все еще удерживало их. Они променяли ложных богов страха и слепого благочестия на богов распущенности и анархии.


Картер не испытал глубокого вкуса к этим современным свободам; ибо их дешевизна и убожество вызывали отвращение у духа, любящего только красоту, в то время как его разум восставал против шаткой логики, с помощью которой их поборники пытались позолотить грубый порыв святостью, содранной с идолов, которых они отвергли. Он видел, что большинство из них, как и их отвергнутое священничество, не могли избавиться от иллюзии, что жизнь имеет смысл, отличный от того, о чем мечтают люди; и не могли отбросить грубое представление об этике и обязательствах, выходящих за рамки красоты, даже когда вся Природа вопила о своей бессознательности и безличной безнравственности в свете их научных открытий. Искаженные и фанатичные предвзятыми иллюзиями справедливости, свободы и последовательности, они отбросили старые знания и старые пути вместе со старыми верованиями; и никогда не останавливались, чтобы подумать, что эти знания и эти пути были единственными создателями их нынешних мыслей и суждений, единственными проводниками и стандартами в бессмысленной вселенной без фиксированных целей или стабильных ориентиров. Утратив эти искусственные настройки, их жизни утратили направленность и драматический интерес; пока, наконец, они не попытались утопить свою скуку в суете и притворной полезности, шуме и возбуждении, варварских проявлениях и животных ощущениях. Когда эти вещи надоедали, разочаровывали или вызывали тошноту из-за отвращения, они культивировали иронию и горечь и находили недостатки в общественном порядке. Они никогда не могли осознать, что их грубые основы были такими же изменчивыми и противоречивыми, как боги их предков, и что удовлетворение в один момент становится проклятием в следующий. Спокойная, непреходящая красота приходит только во сне, и это утешение мир отбросил, когда в своем поклонении реальному он отбросил секреты детства и невинности.


Среди этого хаоса пустоты и беспокойства Картер пытался жить так, как подобает человеку с острой мыслью и хорошим наследием. Когда его мечты поблекли под насмешками эпохи, он не мог ни во что верить, но любовь к гармонии держала его ближе к обычаям его расы и положению. Он бесстрастно шел по городам людей и вздыхал, потому что ни одна перспектива не казалась полностью реальной; потому что каждая вспышка желтого солнечного света на высоких крышах и каждый проблеск площадей с балюстрадами в первых лучах вечерних ламп служили только напоминанием ему о снах, которые он когда-то знал, и о заставь его тосковать по неземным землям, которые он больше не знал, как найти. Путешествия были всего лишь насмешкой; и даже Великая война мало взволновала его, хотя с самого начала он служил во Французском Иностранном легионе. Некоторое время он искал друзей, но вскоре устал от грубости их эмоций и однообразия и приземленности их видений. Он чувствовал смутную радость от того, что все его родственники были далеко и не имели с ним связи, поскольку они не могли понять его душевную жизнь. То есть никто, кроме его дедушки и двоюродного дедушки Кристофера, не мог, а они были давно мертвы.


Затем он снова начал писать книги, которые он бросил, когда мечты впервые подвели его. Но и здесь не было удовлетворения или самореализации; ибо в его мыслях было прикосновение к земле, и он не мог думать о прекрасных вещах, как делал это раньше. Ироничный юмор разрушил все сумеречные минареты, которые он воздвиг, а земной страх невероятности уничтожил все нежные и удивительные цветы в его волшебных садах. Условность притворной жалости придавала слащавость его персонажам, в то время как миф о важной реальности и значимых человеческих событиях и эмоциях низвел всю его высокую фантазию до тонко завуалированной аллегории и дешевой социальной сатиры. Его новые романы имели такой успех, какого никогда не было у его старых; и поскольку он знал, какими пустыми они должны быть, чтобы угодить пустому стаду, он сжег их и прекратил писать. Это были очень изящные романы, в которых он вежливо посмеивался над мечтами, которые он слегка набросал; но он видел, что их утонченность отняла у них всю жизнь.


Именно после этого он культивировал преднамеренную иллюзию и баловался понятиями причудливого и эксцентричного в качестве противоядия от банальности. Большинство из них, однако, вскоре показали свою бедность и бесплодие; и он увидел, что популярные доктрины оккультизма столь же сухи и негибки, как доктрины науки, но в них нет даже слабого паллиатива истины, который мог бы их искупить. Грубая глупость, ложь и запутанное мышление - это не сон; и они не являются бегством от жизни для ума, тренированного выше их уровня. Итак, Картер покупал книги страннее и искал более глубоких и ужасных людей фантастической эрудиции; погружаясь в тайны сознания, по которым ступали немногие, и узнавая кое-что о тайных глубинах жизни, легендах и незапамятной древности, которые беспокоили его всегда впоследствии. Он решил жить в более разреженном мире и обставил свой бостонский дом в соответствии со своими меняющимися настроениями; по одной комнате для каждого, оформленной в соответствующих цветах, обставленной подобающими книгами и предметами и снабженной источниками надлежащих ощущений света, тепла, звука, вкуса и запаха.


Однажды он услышал о человеке с Юга, которого избегали и которого боялись за богохульные вещи, которые он прочитал в доисторических книгах и глиняных табличках, контрабандой вывезенных из Индии и Аравии. Он навещал его, жил с ним и разделял его исследования в течение семи лет, пока однажды ночью на неизвестном и архаичном кладбище их не настиг ужас, и только один вышел оттуда, куда вошли двое. Затем он вернулся в Аркхэм, ужасный, населенный ведьмами старый город его предков в Новой Англии, и пережил в темноте, среди седых ив и шатких крыш гамбрел, что заставило его навсегда запечатать определенные страницы в дневнике своего безумного предка. Но эти ужасы привели его только к краю реальности и не относились к истинной стране грез, которую он знал в юности; так что в пятьдесят лет он отчаялся в каком-либо покое или удовлетворенности в мире, ставшем слишком суетливым для красоты и слишком проницательным для мечты.


Осознав, наконец, пустоту и тщетность реальных вещей, Картер провел свои дни в уединении и в тоскливых разрозненных воспоминаниях о своей наполненной мечтами юности. Он думал, что это довольно глупо, что он вообще беспокоился о продолжении жизни, и получил от своего южноамериканского знакомого очень любопытную жидкость, которая унесла его в забвение без страданий. Инерция и сила привычки, однако, заставили его отложить действие; и он нерешительно задержался среди мыслей о старых временах, снимая странные драпировки со стен и обставляя дом таким, каким он был во времена его раннего детства — пурпурные стекла, викторианская мебель и все такое.


С течением времени он стал почти рад, что задержался, поскольку пережитки юности и его оторванность от мира заставили жизнь и утонченность казаться очень далекими и нереальными; настолько, что прикосновение магии и ожидания вернулось в его ночные сны. В течение многих лет эти сны знали только такие искаженные отражения повседневных вещей, какие известны самым обычным сновидениям, но теперь в них вернулось мерцание чего-то более странного и дикого; чего-то смутно внушающего имманентность, которое приняло форму напряженно четких картинок из его детских дней и заставило его подумать о маленьких несущественных вещах, которые он давно забыл. Он часто просыпался, зовя своих мать и деда, которые четверть века назад были в могилах.


Затем однажды ночью его дедушка напомнил ему о ключе. Седой старый ученый, такой же живой, как при жизни, долго и серьезно говорил об их древней линии и о странных видениях тонких и чувствительных людей, которые ее сочинили. Он говорил о Крестоносце с горящими глазами, который узнал дикие секреты сарацин, державших его в плену; и о первом сэре Рэндольфе Картере, который изучал магию, когда Елизавета была королевой. Он говорил также о том Эдмунде Картере, который только что избежал повешения по делу о салемском колдовстве и который положил в старинную шкатулку большой серебряный ключ, доставшийся от его предков. Прежде чем Картер проснулся, любезный посетитель сказал ему, где найти эту шкатулку; ту резную дубовую шкатулку архаического чуда, гротескную крышку которой ни одна рука не поднимала в течение двух столетий.


В пыли и тенях огромного чердака он нашел это, далекое и забытое в глубине ящика высокого комода. Он был размером примерно в квадратный фут, а его готическая резьба была настолько устрашающей, что он не удивил ни одного человека с тех пор, как Эдмунд Картер осмелился открыть его. При встряхивании оно не издавало шума, но было таинственным с ароматом забытых специй. То, что в нем хранился ключ, действительно было лишь туманной легендой, и отец Рэндольфа Картера никогда не знал о существовании такой шкатулки. Она была окована ржавым железом, и не было предусмотрено никаких средств для того, чтобы открыть внушительный замок. Картер смутно понимал, что найдет в нем какой-то ключ к утерянным вратам снов, но о том, где и как им воспользоваться, его дед ничего ему не сказал.


Старый слуга с силой поднял резную крышку, содрогаясь при этом от отвратительных лиц, злобно выглядывающих из почерневшего дерева, и от какой-то неуместной фамильярности. Внутри, завернутый в выцветший пергамент, был огромный ключ из потускневшего серебра, покрытый загадочными арабесками; но никакого разборчивого объяснения там не было. Пергамент был объемистым и содержал только странные иероглифы неизвестного языка, написанные старинной тростью. Картер узнал в этих персонажах тех, кого он видел на определенном свитке папируса, принадлежавшем тому ужасному ученому с Юга, который исчез однажды в полночь на безымянном кладбище. Этот человек всегда дрожал, когда читал этот свиток, и Картер дрожал сейчас.


Но он почистил ключ и каждую ночь держал его при себе в ароматической шкатулке из древнего дуба. Его сны тем временем становились все более яркими, и хотя они не показывали ему ни одного из странных городов и невероятных садов былых дней, они приобретали определенный характер, цель которого нельзя было перепутать. Они звали его назад на протяжении многих лет, и со смешанной волей всех его отцов тянули его к какому-то скрытому источнику предков. Тогда он понял, что должен отправиться в прошлое и слиться со старыми вещами, и день за днем он думал о холмах на севере, где находился населенный призраками Аркхэм, стремительный Мискатоник и одинокая деревенская усадьба его народа.


В задумчивом огне осени Картер поехал по старому знакомому пути мимо изящных очертаний холмистой местности и обнесенного каменной стеной луга, далекой долины и нависающего леса, извилистой дороги и уютной фермы и хрустальных извилин Мискатоника, пересеченных тут и там простоватыми мостами из дерева или камня. На одном повороте он увидел группу гигантских вязов, среди которых полтора столетия назад странным образом исчез его предок, и вздрогнул, когда ветер многозначительно подул сквозь них. Затем был разрушающийся фермерский дом старой доброй Фаулер-ведьмы, с его маленькими злыми окнами и огромной крышей, спускающейся почти до земли с северной стороны. Проезжая мимо, он ускорил ход своей машины и не сбавлял скорости, пока не поднялся на холм, где родились его мать и ее отцы до нее, и где старый белый дом все еще гордо взирал через дорогу на захватывающе красивую панораму скалистого склона и зеленой долины, с далекими шпилями Кингспорта на горизонте и намеками на архаичное, наполненное мечтами море на самом дальнем плане.


Затем начался более крутой склон, на котором находилось старое поместье Картеров, которое он не видел более сорока лет. День был уже далеко за полдень, когда он достиг подножия, и на повороте на полпути вверх он остановился, чтобы окинуть взглядом раскинувшуюся сельскую местность, золотую и прославленную в косых потоках магии, изливаемых западным солнцем. Вся странность и ожидание его недавних снов, казалось, присутствовали в этом безмолвном и неземном пейзаже, и он думал о неизведанных уединениях других планет, когда его глаза обводили бархатные и пустынные лужайки, волнисто поблескивающие между их полуразрушенными стенами, заросли волшебного леса, оттеняющие далекие линии пурпурных холмов за холмами, и призрачную лесистую долину, спускающуюся в тени к сырым впадинам, где струйки воды журчали среди разбухших и искривленных корней.


Что-то заставило его почувствовать, что моторам не место в той области, которую он искал, поэтому он оставил свою машину на опушке леса и, положив большой ключ в карман пальто, пошел вверх по холму. Лес теперь полностью поглотил его, хотя он знал, что дом стоит на высоком холме, который расчищен от деревьев, за исключением северной части. Он задавался вопросом, как бы это выглядело, поскольку оно оставалось пустым и неухоженным из-за его пренебрежения после смерти его странного двоюродного дедушки Кристофера тридцать лет назад. В детстве он наслаждался долгими визитами туда и находил странные чудеса в лесу за фруктовым садом.


Тени сгустились вокруг него, ибо близилась ночь. Однажды справа открылся просвет в деревьях, так что он увидел, как далеко простирался сумеречный луг, и увидел старую колокольню Конгрегации на Сентрал-Хилл в Кингспорте; розовую от последних лучей дня, стекла маленьких круглых окон сверкали отраженным огнем. Затем, когда он снова оказался в глубокой тени, он, вздрогнув, вспомнил, что проблеск, должно быть, возник исключительно из детских воспоминаний, поскольку старую белую церковь давно снесли, чтобы освободить место для Конгрегационалистской больницы. Он прочитал об этом с интересом, поскольку в статье говорилось о каких-то странных норах или проходах, найденных в скалистом холме внизу.


Сквозь его замешательство донесся голос, и он снова вздрогнул от того, что спустя долгие годы он был ему знаком. Старый Бениджа Кори был наемным работником своего дяди Кристофера и был в возрасте даже в те далекие времена своих детских визитов. Сейчас ему, должно быть, далеко за сто, но этот писклявый голос не мог исходить ни от кого другого. Он не мог различить слов, но тон был навязчивый и безошибочный. Подумать только, что "Старина Бениджи” все еще должен быть жив!


“Мистер Рэнди! Мистер Рэнди! Кто ты такой? Ты хочешь забить свою тетю Марти до смерти? Разве она не сказала тебе держаться поближе к этому месту в послеполуденное время и возвращаться как можно затемно? Рэнди! Сбежал. . . ди! . . . Он самый буйный мальчик из всех, кто убегает по лесу, которого я когда-либо видел; когда наступает лунный день, обыщи это змеиное логово на верхней лесной стоянке! . . . Эй, Тис, Ран ... ди!”


Рэндольф Картер остановился в кромешной тьме и потер рукой глаза. Что-то было странное. Он был там, где ему не следовало быть; забрел очень далеко в места, где ему не было места, и теперь непростительно опаздывал. Он не обратил внимания на время на колокольне Кингспорта, хотя мог бы легко определить это с помощью карманной подзорной трубы; но он знал, что его опоздание было чем-то очень странным и беспрецедентным. Он не был уверен, что у него с собой маленький телескоп, и сунул руку в карман блузы, чтобы посмотреть. Нет, его там не было, но там был большой серебряный ключ, который он нашел где-то в шкатулке. Дядя Крис однажды рассказал ему кое-что странное о старой неоткрытой коробке с ключом внутри, но тетя Марта резко остановила рассказ, сказав, что не стоит рассказывать об этом ребенку, голова которого и так уже слишком полна странных фантазий. Он попытался вспомнить, где именно он нашел ключ, но что-то казалось очень запутанным. Он предположил, что это было на чердаке дома в Бостоне, и смутно припомнил, как подкупил Паркса половиной своих недельных карманных денег, чтобы тот помог ему открыть коробку и молчать об этом; но когда он вспомнил это, лицо Паркса очень странно вытянулось, как будто морщины долгих лет пролегли по бойкому маленькому кокни.


“Убежал. . . ди! Сбежал. . . ди! Привет! Привет! Рэнди!”


Из-за черного поворота показался раскачивающийся фонарь, и старый Бениджа набросился на безмолвную и сбитую с толку фигуру пилигрима.


“Будь ты проклят, парень, будь ты таков! Разве у тебя нет языка в голове, что ты не можешь ответить телу? Я объявляю этот последний час, и вы должны были услышать меня давным-давно! Разве ты не знаешь, что твоя тетя Марти вся извелась из-за того, что ты уходишь с наступлением темноты? Подожди, я скажу твоему дяде Крису, когда он напоет! Ты должен был бы знать, что эти леса - неподходящее место для прогулок в такой час! За границей есть вещи, которые никому не приносят пользы, как знала моя бабушка по мне. Пойдемте, мистер Рэнди, или Ханна больше не будет ужинать!”


Итак, Рэндольфа Картера повели по дороге, где удивленные звезды мерцали сквозь высокие осенние ветви. И залаяли собаки, когда желтый свет из окон с маленькими стеклами засиял за дальним поворотом, и Плеяды замерцали на открытом холме, где огромная крыша гамбреля чернела на фоне тусклого запада. Тетя Марта стояла в дверях и не слишком сильно ругалась, когда Бения впихнул прогульщика внутрь. Она знала дядю Криса достаточно хорошо, чтобы ожидать подобных вещей от крови Картеров. Рэндольф не показал свой ключ, но молча поужинал и запротестовал, только когда пришло время ложиться спать. Иногда ему лучше снились сны наяву, и он хотел использовать этот ключ.


Утром Рэндольф встал рано и убежал бы на верхнюю лесную стоянку, если бы дядя Крис не поймал его и не усадил на стул у стола для завтрака. Он нетерпеливо оглядел комнату с низким потолком, тряпичным ковром и выступающими балками и угловыми стойками и улыбнулся только тогда, когда ветви фруктового сада царапнули свинцовые стекла заднего окна. Деревья и холмы были близки ему и образовывали врата в то вневременное царство, которое было его истинной страной.


Затем, когда он был свободен, он нащупал в кармане блузы ключ; и, приободрившись, вприпрыжку побежал через сад к возвышению за ним, где лесистый холм снова поднимался на высоту, превосходящую даже безлесный холм. Лесная подстилка была покрыта мхом и таинственна, и огромные, покрытые лишайником камни смутно вырисовывались тут и там в тусклом свете, как монолиты друидов среди раздутых и искривленных стволов священной рощи. Однажды во время своего восхождения Рэндольф пересек стремительный поток, чьи водопады немного поодаль пели рунические заклинания скрывающимся фавнам, эгипанам и дриадам.


Затем он пришел к странной пещере на лесном склоне, страшному “змеиному логову”, которого избегали деревенские жители и от которого Бениджа предостерегал его снова и снова. Это было глубоко; гораздо глубже, чем подозревал кто-либо, кроме Рэндольфа, потому что мальчик нашел трещину в самом дальнем темном углу, которая вела в более высокий грот за ним — призрачное могильное место, гранитные стены которого создавали любопытную иллюзию сознательной искусственности. В этот раз он, как обычно, заполз внутрь, освещая себе путь спичками, взятыми из сейфа в гостиной, и протиснулся через последнюю щель с рвением, которое трудно объяснить даже самому себе. Он не мог сказать, почему он так уверенно подошел к дальней стене или почему он инстинктивно вытащил большой серебряный ключ, когда делал это. Но он продолжал, и когда в тот вечер он, пританцовывая, возвращался домой, он не предложил никаких оправданий своему опозданию и ни в малейшей степени не прислушался к упрекам, которые получил за то, что вообще проигнорировал сигнал полуденного ужина.


—


Теперь все дальние родственники Рэндольфа Картера согласны с тем, что на десятом году его жизни произошло нечто, что обострило его воображение. Его двоюродный брат, Эрнест Б. Аспинуолл, эсквайр из Чикаго, старше его на целых десять лет; и он отчетливо помнит перемену, произошедшую в мальчике после осени 1883 года. Рэндольф видел фантастические сцены, которые мало кто другой мог когда-либо видеть, и еще более странными были некоторые качества, которые он проявлял по отношению к очень обыденным вещам. Казалось, что он, в общем, обрел странный дар пророчества; и необычно отреагировал на вещи, которые, хотя в то время и не имели значения, позже были найдены, чтобы оправдать необычные впечатления. В последующие десятилетия, по мере того как в книге истории одно за другим появлялись новые изобретения, новые имена и новые события, люди время от времени с удивлением вспоминали, как много лет назад Картер обронил какое-то неосторожное слово о несомненной связи с тем, что было тогда в далеком будущем. Он сам не понимал этих слов или не знал, почему определенные вещи заставляли его испытывать определенные эмоции; но воображал, что виной тому должен быть какой-то забытый сон. Еще в 1897 году он побледнел, когда какой-то путешественник упомянул французский городок Беллуа-ан-Сантерр, и друзья вспомнили о нем, когда он был почти смертельно ранен там в 1916 году, служа в Иностранном легионе во время Великой войны.


Родственники Картера много говорят об этих вещах, потому что он недавно исчез. Его маленький старый слуга Паркс, который годами терпеливо сносил его капризы, в последний раз видел его в то утро, когда он уехал один на своей машине с недавно найденным ключом. Паркс помог ему достать ключ из старой шкатулки, в которой он находился, и почувствовал странное воздействие гротескной резьбы на шкатулке и еще какого-то странного качества, которое он не мог назвать. Когда Картер уезжал, он сказал, что собирается посетить страну своих предков в окрестностях Аркхема.


На полпути к горе Вязов, по дороге к руинам старого дома Картеров, они нашли его мотор, аккуратно установленный у обочины дороги; а в нем была коробка из ароматного дерева с резьбой, которая напугала наткнувшихся на нее соотечественников. В шкатулке был только странный пергамент, символы которого ни один лингвист или палеограф не смог расшифровать или идентифицировать. Дождь давно стер все возможные следы, хотя бостонским следователям было что сказать о признаках беспорядка среди упавших бревен дома Картеров. Они утверждали, что это было так, как будто кто-то ощупывал руины в недалеком прошлом. Обычный белый носовой платок, найденный среди лесных камней на склоне холма, не может быть идентифицирован как принадлежащий пропавшему мужчине.


Поговаривают о распределении имущества Рэндольфа Картера между его наследниками, но я буду твердо выступать против этого курса, потому что я не верю, что он мертв. Существуют повороты времени и пространства, видения и реальности, которые может предугадать только мечтатель; и из того, что я знаю о Картере, я думаю, что он просто нашел способ пройти через эти лабиринты. Вернется он когда-нибудь или нет, я не могу сказать. Он хотел вернуть земли мечты, которые потерял, и тосковал по дням своего детства. Затем он нашел ключ, и я почему-то верю, что он смог использовать его со странной выгодой.


Я спрошу его, когда увижу, ибо я ожидаю вскоре встретиться с ним в некоем городе-сновидении, который мы оба когда-то посещали. В Ултаре, за рекой Скай, ходят слухи, что новый король правит на опаловом троне в Илек-Ваде, этом сказочном городе башен на вершине стеклянных утесов, возвышающихся над сумеречным морем, где бородатые и финни-гнорри строят свои необычные лабиринты, и я полагаю, что знаю, как интерпретировать этот слух. Конечно, я с нетерпением жду возможности увидеть этот большой серебряный ключ, ибо в его загадочных арабесках могут быть символизированы все цели и тайны слепо безличного космоса.


Вернуться к оглавлению


Странный высокий дом в тумане


(1926)


Утром туман поднимается с моря у скал за Кингспортом. Белый и перистый, он приходит из глубин к своим братьям облакам, полный снов о сырых пастбищах и пещерах левиафана. И позже, во время тихих летних дождей на крутых крышах домов поэтов, облака рассеивают обрывки тех снов, без которых людям не жить, без слухов о старых, странных тайнах и чудесах, которые планеты рассказывают планетам наедине в ночи. Когда в гротах тритонов разносятся легенды, а раковины в городах морских водорослей выдувают дикие мелодии, которым научились у Старейших, тогда великие жаждущие туманы устремляются к небесам, нагруженные знаниями, и устремленные к океану глаза на скалах видят только мистическую белизну, как если бы край утеса был краем всей земли, а торжественные колокола буев свободно звенели в эфире волшебной страны.


Теперь к северу от архаичного Кингспорта скалы поднимаются высоко и причудливо, терраса за террасой, пока самая северная не повисает в небе, как серое замороженное ветром облако. Он одинок, мрачная точка, выступающая в безграничном пространстве, ибо там берег резко поворачивает, где великий Мискатоник вытекает из равнин за Аркхэмом, принося лесные легенды и небольшие причудливые воспоминания о холмах Новой Англии. Морской народ в Кингспорте смотрит на этот утес, как другие морские жители смотрят на полярную звезду, и определяет время ночных дежурств по тому, как она скрывает или показывает Большую Медведицу, Кассиопею и Дракона. Среди них оно едино с небесным сводом, и, поистине, оно скрыто от них, когда туман скрывает звезды или солнце. Некоторые из утесов они любят, например, тот, чей гротескный профиль они называют Отцом Нептуном, или тот, чьи ступени с колоннами они называют Дамбой; но этого они боятся, потому что он находится так близко к небу. Португальские моряки, возвращающиеся из плавания, крестятся, когда впервые видят это, и старые янки верят, что взобраться на это было бы гораздо серьезнее смерти, если бы это действительно было возможно. Тем не менее, на том утесе есть древний дом, и по вечерам люди видят свет в окнах с маленькими стеклами.


Древний дом всегда был там, и люди говорят, что в нем живет Тот, кто разговаривает с утренними туманами, поднимающимися из глубин, и, возможно, видит необычные вещи в океане в те времена, когда край утеса становится краем всей земли, а торжественные буи свободно плавают в белом эфире волшебной страны. Это они рассказывают понаслышке, потому что эту неприступную скалу никогда не посещают, а местные жители не любят наводить на нее телескопы. Летние жильцы действительно осматривали его в изящный бинокль, но никогда не видели ничего, кроме серой первозданной крыши, остроконечной и крытая черепицей, карниз которой доходит почти до серого фундамента, и тусклый желтый свет маленьких окон, выглядывающий из-под этих карнизов в сумерках. Эти летние люди не верят, что тот же Самый жил в древнем доме сотни лет, но не могут доказать свою ересь ни одному настоящему Кингспортеру. Даже Ужасный Старик, который разговаривает со свинцовыми маятниками в бутылках, покупает продукты на испанское золото столетних давностей и держит каменных идолов во дворе своего допотопного коттеджа на Уотер-стрит, может только сказать, что эти вещи были такими же, когда его дед был мальчиком, и это, должно быть, было невообразимо много веков назад, когда Белчер, или Ширли, или Паунолл, или Бернард были губернаторами провинции Его Величества Массачусетс-Бей.


И вот однажды летом в Кингспорт приехал философ. Его звали Томас Олни, и он преподавал тяжелые вещи в колледже у залива Наррагансетт. Он пришел с полной женой и резвящимися детьми, и его глаза устали видеть одно и то же в течение многих лет и думать об одних и тех же хорошо дисциплинированных мыслях. Он смотрел на туманы из "диадемы Отца Нептуна" и пытался войти в их белый мир тайн по гигантским ступеням Дамбы. Утро за утром он лежал на утесах и смотрел через край мира на загадочный эфир за пределами, слушающий призрачные колокола и дикие крики того, что могло быть чайками. Затем, когда туман рассеивался и море проступало в дымке пароходов, он вздыхал и спускался в город, где ему нравилось петлять по узким старинным улочкам вверх и вниз по холму и изучать безумно шатающиеся фронтоны и причудливые дверные проемы с колоннами, которые давали приют стольким поколениям крепкого морского народа. И он даже разговаривал с Ужасным Стариком, который не любил незнакомцев, и был приглашен в его устрашающе архаичный коттедж, где низкие потолки и покрытые червями панели слышат эхо тревожных монологов в темные предрассветные часы.


Конечно, было неизбежно, что Олни должен был отметить серый никем не посещаемый коттедж в небе, на той зловещей северной скале, которая едина с туманами и небесным сводом. Оно всегда висело над Кингспортом, и всегда его тайна шепотом звучала в кривых переулках Кингспорта. Ужасный Старик прохрипел историю, которую рассказал ему его отец, о молнии, которая сверкнула однажды ночью вверх из того остроконечного домика к облакам высших небес; и бабушка Орн, чье крошечное жилище с козырьковой крышей на Корабельной улице сплошь покрыто мхом и плющом, прохрипела над чем-то, что ее бабушка слышала из вторых рук, о фигурах, которые выпорхнули из восточных туманов прямо в узкую единственную дверь этого недостижимого места — ибо дверь расположена близко к краю утеса, обращенному к океану, и видна только с кораблей в море.


В конце концов, будучи жадным до новых странных вещей и не сдерживаемый ни страхом "Кингспортер", ни обычной ленью летнего пансионера, Олни принял очень ужасное решение. Несмотря на консервативное воспитание — или из-за него, поскольку скучная жизнь порождает тоскливое стремление к неизвестному, — он дал великую клятву взобраться на этот обходящий стороной северный утес и посетить ненормально древний серый коттедж в небе. Вполне правдоподобно его более здравомыслящее "я" утверждало, что это место, должно быть, арендовано людьми, которые добрались сюда с суши вдоль более легкого хребта у устья реки Мискатоник. Вероятно, они торговали в Аркхеме, зная, как мало Кингспорту нравилось их жилище, или, возможно, будучи не в состоянии спуститься со скалы со стороны Кингспорта. Олни прошел вдоль меньших утесов туда, где огромная скала дерзко вздымалась, чтобы пообщаться с небесными существами, и убедился, что ни одна человеческая нога не сможет взобраться на нее или спуститься по этому извилистому южному склону. К востоку и северу он поднимался вертикально над водой на тысячи футов, так что осталась только западная сторона, вглубь материка и в сторону Аркхэма.


Однажды ранним августовским утром Олни отправился на поиски пути к недоступной вершине. Он двигался на северо-запад по приятным проселочным дорогам, мимо пруда Хупера и старого кирпичного порохового погреба туда, где пастбища поднимаются к хребту над Мискатоником и открывают прекрасный вид на белые георгианские шпили Аркхэма через лиги реки и лугов. Здесь он нашел тенистую дорогу в Аркхэм, но совсем не тропу в направлении к морю, которое он желал. Леса и поля теснились до высокого берега устья реки, и на них не было никаких признаков присутствия человека; даже каменной стены или заблудившейся коровы, а только высокая трава, гигантские деревья и заросли шиповника, которые мог бы увидеть первый индеец. По мере того, как он медленно поднимался на восток, все выше и выше над устьем реки слева от него и все ближе и ближе к морю, он обнаружил, что путь становится все труднее; пока он не задался вопросом, как вообще обитателям этого нелюбимого места удалось добраться до внешнего мира, и часто ли они приезжают на рынок в Аркхэм.


Затем деревья поредели, и далеко внизу справа от себя он увидел холмы, старинные крыши и шпили Кингспорта. С такой высоты даже Сентрал Хилл казался карликом, и он мог с трудом разглядеть древнее кладбище возле Конгрегационалистской больницы, под которым, по слухам, скрывались какие-то ужасные пещеры или норы. Впереди лежала редкая трава и низкорослые кусты черники, а за ними - голая скала утеса и тонкий пик наводящего ужас серого коттеджа. Теперь хребет сузился, и у Олни закружилась голова от его одиночества в небе. К югу от него ужасный обрыв над Кингспортом, к северу от него вертикальный обрыв почти в милю до устья реки. Внезапно перед ним открылась огромная пропасть глубиной в десять футов, так что ему пришлось подтянуться на руках и спрыгнуть на наклонный пол, а затем с риском для жизни поползти вверх по естественному проходу в противоположной стене. Так вот каким образом обитатели сверхъестественного дома путешествовали между землей и небом!


Когда он выбрался из пропасти, сгущался утренний туман, но он ясно видел высокий и неосвященный коттедж впереди; стены, такие же серые, как скала, и высокий пик, выделяющийся на молочно-белом фоне морских испарений. И он понял, что на этом конце, обращенном к суше, нет двери, а есть только пара маленьких решетчатых окон с тусклыми стеклами в виде яблочков, свинцовыми по моде семнадцатого века. Все вокруг него было облаком и хаосом, и он не мог видеть внизу ничего, кроме белизны безграничного пространства. Он был один в небе с этим странным и очень тревожащим домом; и когда он бочком обошел его спереди и увидел, что стена вплотную примыкает к краю утеса, так что к единственной узкой двери можно было добраться только из пустого эфира, он почувствовал отчетливый ужас, который высота не могла полностью объяснить. И было очень странно, что черепица, настолько изъеденная червями, смогла выжить, или кирпичи, настолько раскрошившиеся, все еще образуют стоячую трубу.


Когда туман сгустился, Олни подкрался к окнам на северной, западной и южной сторонах, попробовал открыть их, но обнаружил, что все они заперты. Он был смутно рад, что они были заперты, потому что чем больше он видел этот дом, тем меньше ему хотелось входить. Затем звук остановил его. Он услышал, как щелкнул замок и отодвинулся засов, а затем последовал долгий скрип, как будто медленно и осторожно открывали тяжелую дверь. Это было на стороне, обращенной к океану, которую он не мог видеть, где узкий портал открывался в пустое пространство на тысячи футов в туманном небе над волнами.


Затем в коттедже раздался тяжелый, неторопливый топот, и Олни услышал, как открываются окна, сначала на северной стороне напротив него, а затем на западной, сразу за углом. Далее следовали южные окна, под огромным низким карнизом с той стороны, где он стоял; и надо сказать, что ему было более чем неуютно, когда он думал о отвратительном доме с одной стороны и пустоте верхнего воздуха с другой. Когда в ближайших окнах послышалось шарканье, он снова пополз на запад, прижимаясь к стене рядом с теперь уже открытыми окнами. Было ясно, что владелец вернулся домой; но он прилетел не с земли и не с какого-либо воздушного шара или дирижабля, которые можно себе представить. Снова послышались шаги, и Олни направился на север; но прежде чем он смог найти убежище, его тихо позвал голос, и он понял, что должен встретиться лицом к лицу со своим хозяином.


Из западного окна высунулось огромное лицо с черной бородой, глаза которого фосфоресцировали, запечатлевая неслыханные зрелища. Но голос был мягким и каким-то необычным, старинным, так что Олни не вздрогнул, когда смуглая рука протянулась, чтобы помочь ему перелезть через подоконник и войти в эту низкую комнату с черными дубовыми панелями и резной мебелью в стиле тюдор. Этот человек был одет в очень древние одежды, и его окружал непередаваемый ореол морских знаний и мечтаний о высоких галеонах. Олни не помнит многих чудес, о которых он рассказывал, или даже кем он был; но говорит, что он был странным и добрым, и наполненным магией непостижимых пустот времени и пространства. Маленькая комната казалась зеленой в тусклом водянистом свете, и Олни увидел, что дальние окна на востоке не были открыты, а закрыты от туманного эфира тусклыми толстыми стеклами, похожими на донышки старых бутылок.


Этот бородатый хозяин казался молодым, но смотрел глазами, погруженными в древние тайны; и из рассказов о чудесных древних вещах, которые он рассказывал, следует предположить, что деревенские жители были правы, говоря, что он общался с морскими туманами и небесными облаками с тех пор, как появилась деревня, которая могла наблюдать за его молчаливым жилищем с равнины внизу. И день тянулся, а Олни все прислушивался к слухам о старых временах и далеких местах, и слышал, как короли Атлантиды боролись со скользкими богохульствами, которые вырывались из трещин в океанических водах. этаж, и как храм Посейдониса с колоннами, заросший сорняками, все еще мелькают в полночь потерянные корабли, которые по его виду знают, что они потеряны. Вспомнились годы Титанов, но ведущий стал робким, когда заговорил о туманной первой эпохе хаоса, предшествовавшей рождению богов или даже Старших, и когда только другие боги приходили танцевать на вершине Хатег-Кла в каменистой пустыне близ Ултара, за рекой Скай.


Именно в этот момент раздался стук в дверь; в ту древнюю дверь из утыканного гвоздями дуба, за которой лежала только бездна белого облака. Олни испуганно вздрогнул, но бородатый мужчина жестом велел ему не шевелиться и на цыпочках подошел к двери, чтобы выглянуть наружу через очень маленькое смотровое отверстие. То, что он увидел, ему не понравилось, поэтому он прижал пальцы к губам и на цыпочках обошел вокруг, чтобы закрыть все окна, прежде чем вернуться к древнему креслу рядом со своим гостем. Затем Олни увидел, как в полупрозрачных квадратах каждого из маленьких тусклых окон последовательно задержались странные черные очертания, когда посетитель с любопытством двигался по комнате, прежде чем уйти; и он был рад, что его хозяин не ответил на стук. Ибо в великой бездне есть странные объекты, и искатель мечты должен позаботиться о том, чтобы не расшевелить или не встретить не те.


Затем начали собираться тени; сначала маленькие, крадущиеся под столом, а затем более смелые в темных, обшитых панелями углах. И бородатый мужчина сделал загадочные молитвенные жесты и зажег высокие свечи в латунных подсвечниках причудливой работы. Часто он поглядывал на дверь, как будто ожидал кого-то, и, наконец, на его взгляд, казалось, ответил странный стук, который, должно быть, следовал какому-то очень древнему и секретному коду. На этот раз он даже не взглянул в глазок, а повернул большую дубовую перекладину и отодвинул засов, открывая тяжелую дверь и широко распахивая ее навстречу звездам и туману.


И затем под звуки неясных гармоний в ту комнату из глубины вплыли все мечты и воспоминания затонувших Могущественных Существ земли. И золотые языки пламени играли с заросшими сорняками локонами, так что Олни был ослеплен, когда отдавал им дань уважения. Там был Нептун с трезубцем, резвящиеся тритоны и фантастические нереиды, а на спинах дельфинов балансировала огромная зубчатая раковина, в которой восседала серая и ужасная форма первобытного Ноденса, Повелителя Великой Бездны. И раковины тритонов издавали странные звуки, а нереиды издавали странные звуки, ударяясь о гротескные резонансные раковины неизвестных, скрывающихся в пещерах черного моря. Затем седой Ноденс протянул высохшую руку и помог Олни и его хозяину забраться в огромную раковину, где раковины и гонги подняли дикий и устрашающий шум. И в безграничный эфир устремился тот сказочный поезд, шум которого терялся в отголосках грома.


Всю ночь в Кингспорте они смотрели на этот высокий утес, когда шторм и туманы позволили им увидеть его мельком, и когда ближе к вечеру маленькие тусклые окна потемнели, они прошептали об ужасе и катастрофе. А дети Олни и его полная жена молились простому правильному богу баптистов и надеялись, что путешественник одолжит зонтик и резиновые сапоги, если только дождь не прекратится к утру. Затем из моря выплыл рассвет, покрытый каплями и окутанный туманом, и буи торжественно зазвонили в вихрях белого эфира. И в полдень эльфийские рожки зазвенели над океан, когда Олни, сухой и легконогий, спускался со скал в старинный Кингспорт с видом далеких мест в глазах. Он не мог вспомнить, что ему снилось в хижине того все еще безымянного отшельника, возвышавшейся над небом, или сказать, как он спускался с той скалы, по которой не ступала нога другого человека. Он вообще не мог говорить об этих вещах, кроме как с Ужасным Стариком, который впоследствии бормотал странные вещи в свою длинную белую бороду; клялся, что человек, спустившийся с той скалы, не был полностью тем человеком, который поднялся наверх, и что где-то под этой серой остроконечной крышей или среди непостижимых пределов этого зловещего белого тумана все еще оставался потерянный дух того, кто был Томасом Олни.


И с того самого часа, на протяжении уныло тянущихся лет серости и усталости, философ трудился, ел, спал и безропотно совершал все, что подобает гражданину. Он больше не тоскует по волшебству дальних холмов и не вздыхает о тайнах, выглядывающих, как зеленые рифы, из бездонного моря. Однообразие его дней больше не вызывает у него печали, и хорошо дисциплинированные мысли достаточно разрослись для его воображения. Его добрая жена располнела, а дети стали старше, прозаичнее и полезнее, и он никогда не перестает правильно и гордо улыбаться, когда того требует случай. В его взгляде нет никакого беспокойного света, и если он когда-нибудь прислушивается к торжественным колоколам или далеким эльфийским рожкам, то только ночью, когда блуждают старые сны. Он больше никогда не видел Кингспорт, потому что его семье не нравились забавные старые дома, и они жаловались, что канализация была невероятно плохой. Теперь у них аккуратное бунгало в Бристольском нагорье, где нет высоких скал, а соседи городские и современные.


Но в Кингспорте странные истории распространены повсюду, и даже Ужасный Старик признает то, о чем не рассказывал его дед. Сейчас, когда ветер с севера неистово дует мимо высокого древнего дома, который един с небесным сводом, нарушается, наконец, та зловещая задумчивая тишина, которая когда-либо была проклятием морских жителей Кингспорта. И старики рассказывают о приятных голосах, которые там пели, и о смехе, наполняющем радостью, превосходящей земные радости; и говорят, что вечером маленькие низкие окна светлеют, чем раньше. Говорят также, что свирепое полярное сияние чаще приходит в это место, сияющее синевой на севере с видениями замерзших миров, в то время как скала и коттедж кажутся черными и фантастическими на фоне диких переливов. И туманы на рассвете становятся гуще, и моряки уже не так уверены, что весь приглушенный морской звон - это звон торжественных буев.


Однако хуже всего то, что старые страхи угасают в сердцах молодых людей Кингспорта, которые становятся склонными прислушиваться по ночам к слабым отдаленным звукам северного ветра. Они клянутся, что никакой вред или боль не смогут обитать в этом коттедже с высокими островерхими крышами, ибо в новых голосах звучит радость, а вместе с ними звон смеха и музыки. Какие сказки могут принести морские туманы на эту призрачную и самую северную вершину, они не знают, но они жаждут извлечь какой-нибудь намек на чудеса, которые стучатся в зияющую утесом дверь, когда облака самые густые. И патриархи боятся, что однажды один за другим они отыщут эту недоступную вершину в небе и узнают, какие вековые тайны скрываются под крутой черепичной крышей, которая является частью скал, звезд и древних страхов Кингспорта. В том, что эти отважные юноши вернутся, они не сомневаются, но они думают, что свет может исчезнуть из их глаз, а воля - из их сердец. И они не хотят, чтобы причудливый Кингспорт с его вьющимися дорожками и архаичными фронтонами вяло тянулся годы, в то время как голос за голосом смеющийся хор становится все сильнее и неистовее в этом неизвестном и ужасном орлином гнезде, где туманы и мечты о туманах останавливаются отдохнуть на своем пути от моря к небесам.


Они не желают, чтобы души их молодых людей покидали уютные очаги и таверны с деревянными крышами старого Кингспорта, и они не желают, чтобы смех и песни в этом высоком скалистом месте становились громче. Ибо, как голос, который пришел, принес свежие туманы с моря и с севера свежие огни, так и они говорят, что другие голоса принесут еще больше туманов и больше огней, пока, возможно, древние боги (на существование которых они намекают только шепотом из страха, что пастор Конгрегации услышит) не выйдут из глубин и неведомого Кадата в холодной пустоши и устраивают свое жилище на этой дьявольски подходящей скале, так близко к пологим холмам и долинам тихих простых рыбаков. Этого они не желают, ибо простым людям не земные вещи нежелательны; и, кроме того, Ужасный Старик часто вспоминает, что сказал Олни о стуке, которого боялся одинокий житель, и о фигуре, видимой черной и любопытной на фоне тумана через эти странные полупрозрачные окна-свинцовые яблочкообразные глаза.


Все эти вещи, однако, могут решать только Старшие; а тем временем утренний туман все еще поднимается над этой одинокой головокружительной вершиной с крутым древним домом, тем серым домом с низким карнизом, где никого не видно, но где вечер приносит тусклые огни, в то время как северный ветер рассказывает о странных пирушках. Белый и перистый, он приходит из глубин к своим братьям облакам, полный снов о сырых пастбищах и пещерах левиафана. И когда в гротах тритонов разносятся легенды, а раковины в городах морских водорослей выдувают дикие мелодии, которым научились у Старейших, тогда к небесам устремляются огромные жадные испарения, отягощенные знаниями; и Кингспорт, уютно устроившийся на своих меньших утесах под этим устрашающим нависающим часовым из скал, видит над океаном только мистическую белизну, как будто край утеса был краем всей земли, а торжественные колокола буев свободно звенели в эфире волшебной страны.


Вернуться к оглавлению


Поиски во сне неизвестного Кадата


(1927)


Трижды Рэндольфу Картеру снился чудесный город, и трижды его похищали, когда он все еще оставался на высокой террасе над ним. Весь золотой и прекрасный, он сверкал в лучах заката, со стенами, храмами, колоннадами и арочными мостами из мрамора с прожилками, фонтанами с серебряными основаниями и призматическими брызгами на широких площадях и в благоухающих садах, и широкими улицами, идущими сверкающими рядами между изящными деревьями, усыпанными цветами вазами и статуями из слоновой кости; в то время как на крутых северных склонах поднимались ярусы красных крыш и старых остроконечных фронтонов, укрывающих узкие дорожки из травянистой брусчатки. Это была лихорадка богов; фанфары небесных труб и звон бессмертных тарелок. Тайна нависала над этим, как облака над сказочной, никем не посещаемой горой; и когда Картер, затаив дыхание, стоял в ожидании на этом огражденном перилами парапете, до него донеслись острота и напряженность почти исчезнувших воспоминаний, боль утраченных вещей и сводящая с ума потребность снова поместить то, что когда-то занимало удивительное и важное место.


Он знал, что для него это значение, должно быть, когда-то было высшим; хотя в каком цикле или воплощении он знал это, во сне или наяву, он не мог сказать. Смутно это вызывало проблески далекой, забытой первой юности, когда удивление и наслаждение заключались во всей тайне дней, и рассвет и сумерки одинаково пророчески шагали вперед под страстные звуки лютни и песни; открывая врата волшебства к дальнейшим и удивительным чудесам. Но каждую ночь, когда он стоял на той высокой мраморной террасе с причудливыми вазами и резными перилами и смотрел вдаль на этот притихший закатный город красоты и неземной имманентности, он чувствовал оковы богов-тиранов сна; ибо он ни в коем случае не мог покинуть это возвышенное место или спуститься по широким мраморным пролетам, бесконечно тянущимся вниз, туда, где раскинулись и манят улицы древнего колдовства.


Когда в третий раз он проснулся с теми полетами, которые еще не были совершены, и теми тихими закатными улицами, по которым еще не ходили, он долго и искренне молился скрытым богам сна, которые капризно бродят над облаками на неведомом Кадате, в холодной пустыне, где не ступала нога человека. Но боги не ответили и не проявили снисхождения, и они не подали никакого благоприятного знака, когда он молился им во сне и призывал их жертвенно через бородатых жрецов Нашта и Каман-Таха, чья пещера-храм с его огненным столбом находится недалеко от врат мира бодрствования. Казалось, однако, что его молитвы, должно быть, были услышаны неблагоприятно, ибо даже после первой из них он полностью перестал видеть чудесный город; как будто его три проблеска издалека были простой случайностью или оплошностью и противоречили какому-то скрытому плану или желанию богов.


В конце концов, изнемогая от тоски по тем залитым закатом улицам и загадочным переулкам на холмах среди древних черепичных крыш, не способный ни во сне, ни наяву прогнать их из головы, Картер решил отправиться с дерзкой просьбой туда, куда раньше не ступала нога человека, и отправиться через ледяные пустыни во тьме туда, где неизвестный Кадат, окутанный облаками и увенчанный невообразимыми звездами, хранит тайну и ведет ночной образ жизни ониксового замка Великих.


В легкой дремоте он спустился по семидесяти ступеням в пещеру пламени и рассказал об этом замысле бородатым жрецам Нашту и Каман-Тхаху. И священники покачали головами, несущими пшент, и поклялись, что это будет смертью его души. Они указали, что Великие уже выразили свое желание и что им неприятно, когда их беспокоят настойчивыми просьбами. Они также напомнили ему, что не только ни один человек никогда не бывал в неведомом Кадате, но ни один человек никогда не подозревал, в какой части космоса он может находиться; будь то в сказочных землях вокруг нашего мир, или в тех, кто окружает какого-то неизвестного спутника Фомальгаута или Альдебарана. Если бы в нашей стране грез, возможно, этого можно было бы достичь; но только три полностью человеческие души с начала времен когда-либо пересекали черные нечестивые пропасти в другие страны грез, и из этих трех две вернулись совершенно безумными. В таких путешествиях были неисчислимые локальные опасности; а также та шокирующая конечная опасность, которая бессвязно бредет за пределами упорядоченной вселенной, куда не достигают никакие мечты; та последняя аморфная зараза глубочайшего замешательства, которая богохульствует и пузырится в центре всей бесконечности — в безграничный демон-султан Азатот, чье имя никто не смеет произнести вслух, и кто жадно вгрызается в невообразимые, неосвещенные покои вне времени среди приглушенного, сводящего с ума боя мерзких барабанов и тонкого, монотонного завывания проклятых флейт; под этот отвратительный стук и свист медленно, неуклюже и абсурдно танцуют гигантские высшие боги, слепые, безгласные, мрачные, лишенные разума Другие Боги, душой и посланником которых является ползучий хаос Ньярлатхотеп.


Об этих вещах Картера предупреждали жрецы Нашт и Каман-Та в пещере пламени, но все же он решил найти богов на неведомом Кадате в холодной пустыне, где бы это ни находилось, и завоевать у них вид, память и убежище в чудесном городе заката. Он знал, что его путешествие будет странным и долгим, и что Великие будут против этого; но, будучи старым в стране грез, он рассчитывал на множество полезных воспоминаний и приспособлений, которые помогут ему. Итак, попросив прощального благословения у священников и трезво обдумав свой путь, он смело спустился по семистам ступеням к Вратам Более Глубокого Сна и отправился через зачарованный лес.


В туннелях этого искривленного леса, чьи низкие огромные дубы переплетаются с цепляющимися ветвями и тускло светятся фосфоресцированием странных грибов, обитают вороватые и скрытные зуги; которые знают много темных секретов мира грез и несколько - мира наяву, поскольку лес в двух местах соприкасается с землями людей, хотя было бы катастрофой сказать, где именно. Некоторые необъяснимые слухи, события и исчезновения происходят среди людей там, куда имеют доступ зуги, и хорошо, что они не могут путешествовать далеко за пределы мира грез. Но по ближайшим частям мира грез они проходят свободно, маленькие, смуглые и невидимые, и уносят с собой пикантные истории, чтобы скрасить часы у своих очагов в лесу, который они любят. Большинство из них живут в норах, но некоторые обитают в стволах огромных деревьев; и хотя они питаются в основном грибами, поговаривают, что у них также есть слабое пристрастие к мясу, физическому или духовному, поскольку, несомненно, многие мечтатели входили в этот лес, но не вышли оттуда. Картер, однако, не испытывал страха; ибо он был старым мечтателем и выучил их трепещущий язык и заключил с ними множество договоров; с их помощью он нашел великолепный город Селефаис в Оот-Наргае за Танарианскими холмами, где полгода правит великий король Куранес, человек, которого он знал при жизни под другим именем. Куранес был единственной душой, побывавшей в звездных безднах и вернувшейся свободной от безумия.


Пробираясь теперь по низким фосфоресцирующим проходам между этими гигантскими сундуками, Картер издавал трепещущие звуки на манер зугов и время от времени прислушивался к ответам. Он вспомнил одну конкретную деревню существ недалеко от центра леса, где круг из больших замшелых камней на том, что когда-то было поляной, рассказывает о старых и более ужасных обитателях, давно забытых, и он поспешил к этому месту. Он прокладывал свой путь по гротескным грибам, которые всегда кажутся более сытыми, когда приближаешься к ужасному кругу, где танцевали и приносили жертвы старшие существа. Наконец, более яркий свет от этих более толстых грибов показал зловещую зелено-серую необъятность, пробивающуюся сквозь крышу леса и скрывающуюся из виду. Это был ближайший из великого кольца камней, и Картер знал, что он находится недалеко от деревни зуг. Возобновив свой трепещущий звук, он терпеливо ждал; и, наконец, был вознагражден ощущением множества глаз, наблюдающих за ним. Это были зуги, ибо человек видит их странные глаза задолго до того, как сможет различить их маленькие, скользкие коричневые очертания.


Они выползали из скрытых нор и покрытых сотами деревьев, пока весь тускло освещенный регион не наполнился ими. Некоторые из самых необузданных неприятно задели Картера, а один даже отвратительно укусил его за ухо; но эти беззаконные духи вскоре были обузданы старшими. Совет Мудрецов, узнав посетителя, предложил тыкву с перебродившим соком с дерева-призрака, непохожего на другие, которое выросло из семени, брошенного кем-то на Луне; и когда Картер торжественно выпил его, начался очень странный разговор. Зуги, к сожалению, не знали , где находится пик Кадат, и они даже не могли сказать, находится ли холодная пустошь в нашем мире грез или в другом. Слухи о Великих приходили одинаково отовсюду; и можно было бы только сказать, что их скорее можно было увидеть на высоких горных вершинах, чем в долинах, поскольку на таких вершинах они вызывают воспоминания, когда луна вверху, а облака внизу.


Затем один очень древний зуг вспомнил о вещи, неслыханной другими; и сказал, что в Ултаре, за рекой Скай, все еще хранится последняя копия тех невообразимо древних пнакотических рукописей, созданных пробужденными людьми в забытых бореальных королевствах и перенесенных в страну снов, когда волосатые каннибалы Гнофкехс победили многохрамовую Олатоэ и убили всех героев земли Ломар. В этих рукописях, по его словам, многое рассказывалось о богах; и, кроме того, в Ултаре были люди, которые видели знаки богов, и даже один старый священник, который взобрался на огромную гору, чтобы посмотреть, как они танцуют при лунном свете. Он потерпел неудачу, хотя его товарищ преуспел и погиб безымянно.


Итак, Рэндольф Картер поблагодарил зугов, которые дружелюбно порхали и дали ему еще одну тыквенную бутылку вина из лунного дерева, чтобы он взял с собой, и отправился через фосфоресцирующий лес на другую сторону, где стремительный Скай стекает со склонов Лериона, а равнину усеивают Хатег, Нир и Ултар. За ним, крадучись и невидимые, крались несколько любопытных зугов; ибо они хотели узнать, что может случиться с ним, и донести легенду до своего народа. Огромные дубы становились все гуще по мере того, как он продвигался за пределы деревни, и он пристально вглядывался в определенное место, где они бы немного поредели, стоя совершенно мертвыми или умирая среди неестественно густых грибов, гниющей плесени и размягченных бревен своих павших братьев. Там он резко сворачивал в сторону, потому что в этом месте на лесной подстилке покоилась могучая каменная плита; и те, кто осмелился приблизиться к ней, говорят, что на ней укреплено железное кольцо шириной в три фута. Вспоминая архаичный круг из больших замшелых камней и то, для чего он, возможно, был установлен, зуги не останавливаются возле этой обширной плиты с ее огромным кольцом; ибо они понимают, что все забытое не обязательно должно быть мертвым, и им не хотелось бы видеть, как плита поднимается медленно и целенаправленно.


Картер сделал крюк в нужном месте и услышал позади себя испуганное трепыхание некоторых из самых робких зугов. Он знал, что они последуют за ним, поэтому его это не беспокоило; ибо человек привыкает к аномалиям этих любопытных существ. Были сумерки, когда он подошел к опушке леса, и усиливающееся свечение сказало ему, что это были сумерки утра. Над плодородными равнинами, спускающимися к Скай, он увидел дым из труб коттеджей, и со всех сторон были живые изгороди, вспаханные поля и соломенные крыши мирной земли. Однажды он остановился у фермерского колодца, чтобы выпить чашку воды, и все собаки испуганно залаяли на неприметных зугов, которые крались в траве позади. В другом доме, где люди были оживлены, он задавал вопросы о богах и часто ли они танцуют на Лерионе; но фермер и его жена только сделали Знак Старейшины и указали ему дорогу к Ниру и Ултару.


В полдень он шел по единственной широкой главной улице Нира, которую он однажды посетил и которая отметила его самые дальние путешествия в этом направлении; и вскоре после этого он подошел к большому каменному мосту через Скай, в центральную опору которого каменщики замуровали живое человеческое жертвоприношение, когда строили его тринадцать столетий назад. Оказавшись на другой стороне, частое присутствие кошек (которые все выгибали спины при виде идущих сзади зугов) показало близость Ултара; ибо в Ултаре, согласно древнему и значимому закону, ни один человек не может убить кошку. Очень приятными были пригороды Ултара, с их маленькими зелеными коттеджами и аккуратно огороженными фермами; и еще приятнее был сам причудливый городок, с его старыми остроконечными крышами и нависающими верхними этажами, бесчисленными дымоходами и узкими улочками на холмах, где можно увидеть старую брусчатку, когда грациозным кошкам хватает места. Картер, когда кошек немного рассеяли полуразличимые зуги, направился прямо к скромному Храму Старейших, где, как говорили, находились жрецы и старые записи; и оказавшись внутри этой почтенной круглой башни из увитого плющом камня, венчающей самый высокий холм Ултара— он разыскал патриарха Атала, который был на запретной вершине Хатег-Кла в каменистой пустыне и спустился обратно живым.


Аталу, восседавшему на помосте из слоновой кости в украшенном гирляндами святилище на вершине храма, было полных три столетия; но он все еще обладал острым умом и памятью. От него Картер узнал многое о богах, но главным образом то, что они действительно всего лишь земные боги, слабо правящие нашей собственной страной грез и не имеющие никакой власти или жилья где-либо еще. Атал сказал, что они могли бы прислушаться к молитве человека, если бы были в хорошем настроении; но не следует думать о восхождении в их ониксовую крепость на вершине Кадата в холодной пустыне. Повезло, что никто не знал, где возвышается Кадат, ибо плоды восхождения на него были бы очень серьезными. Спутник Атала, Барзай Мудрый, с воплем вознесся в небо за то, что поднялся всего лишь на известный пик Хатег-Кла. С неизвестным Кадатом, если его когда-либо найдут, дела обстояли бы намного хуже; ибо, хотя земные боги иногда могут быть превзойдены мудрым смертным, они защищены Другими Богами Извне, которых лучше не обсуждать. По крайней мере дважды в мировой истории Другие Боги ставили свою печать на первобытном граните земли; один раз в допотопные времена, как можно догадаться по рисунку в тех частях Пнакотических рукописей, которые слишком древние, чтобы их можно было прочесть, и один раз на Хатег-Кла, когда Барзай Мудрый попытался увидеть земных богов, танцующих при лунном свете. Итак, сказал Атал, было бы гораздо лучше оставить всех богов в покое, за исключением тактичных молитв.


Картер, хотя и был разочарован обескураживающим советом Атала и скудной помощью, которую можно было найти в Пнакотических рукописях и Семи загадочных книгах Хсана, не совсем отчаялся. Сначала он расспросил старого священника о том чудесном городе на закате, который был виден с огражденной террасы, думая, что, возможно, он мог бы найти его без помощи богов; но Атал ничего не мог ему сказать. Вероятно, сказал Атал, это место принадлежало к его особому миру грез, а не к общей стране видений, которую многие знают; и, возможно, это могло быть на другой планете. В таком случае земные боги не смогли бы направлять его, даже если бы захотели. Но это было маловероятно, поскольку прекращение снов довольно ясно показало, что это было чем-то, что Великие хотели скрыть от него.


Затем Картер совершил порочный поступок, предложив своему бесхитростному хозяину так много глотков лунного вина, которым его угостили зуги, что старик стал безответственно разговорчив. Лишенный своей сдержанности, бедный Атал свободно болтал о запретных вещах; рассказывая о великом изображении, которое, по сообщениям путешественников, было вырезано на твердой скале горы Нгранек, на острове Ориаб в Южном море, и намекая, что это может быть подобие, которое земные боги когда-то создали из своих собственных черт в те дни, когда они танцевали при лунном свете на этой горе. И он также икнул, сказав, что черты этого образа очень странные, так что их можно легко узнать, и что они являются несомненными признаками подлинной расы богов.


Теперь Картеру сразу стало очевидно, как использовать все это для поиска богов. Известно, что, переодевшись, младшие из Великих часто женятся на дочерях людей, так что на границах холодной пустоши, где стоит Кадат, все крестьяне должны нести их кровь. Поскольку это так, способ обнаружить это расточительство должен состоять в том, чтобы увидеть каменное лицо Нгранека и отметить его черты; затем, тщательно отметив их, искать такие черты среди живых людей. Где они самые равнинные и густые, там, должно быть, ближе всего обитают боги; и какая бы каменистая пустошь ни лежала за деревнями в том месте, это должно быть то, где стоит Кадат.


Многому из Великих можно было бы научиться в таких регионах, и те, в ком течет их кровь, могли бы унаследовать небольшие воспоминания, очень полезные для ищущего. Возможно, они не знают своего происхождения, ибо боги так не любят, когда их узнают среди людей, что невозможно найти никого, кто видел бы их лица сознательно ; это Картер понял, даже когда пытался взобраться на Кадат. Но у них были бы странные возвышенные мысли, неправильно понятые их собратьями, и они воспевали бы далекие места и сады, столь непохожие ни на что известное даже в стране грез, что простые люди назвали бы их дураками; и из всего этого, возможно, можно было бы узнать старые секреты Кадата или получить намеки на чудесный город заката, который боги держали в секрете. И более того, в определенных случаях можно было бы захватить какое-нибудь всеми любимое дитя бога в качестве заложника; или даже захватить самого какого-нибудь молодого бога, переодетого и живущего среди людей с миловидной крестьянской девушкой в качестве невесты.


Атал, однако, не знал, как найти Нгранек на своем острове Ориаб; и рекомендовал Картеру следовать за поющим Скаем под его мостами вниз к Южному морю; где никогда не бывал ни один житель Ултара, но откуда торговцы прибывают на лодках или с длинными караванами мулов и двухколесных повозок. Там есть великий город, Дилат-Лин, но в Ултаре у него плохая репутация из-за черных трехбортных галер, которые приплывают к нему с рубинами с берега без четкого названия. Торговцы, которые приходят с этих галер, чтобы иметь дело с ювелирами, люди, или почти люди, но гребцов никто никогда не видит; и в Ултаре считается неблагоразумным, чтобы торговцы торговали с черными кораблями из неизвестных мест, гребцов которых нельзя показывать.


К тому времени, когда он сообщил эту информацию, Атал был очень сонным, и Картер осторожно уложил его на кушетку из инкрустированного черного дерева и чинно собрал его длинную бороду у него на груди. Когда он повернулся, чтобы уйти, он заметил, что за ним не последовало подавленного трепыхания, и удивился, почему зуги стали такими небрежными в своем любопытном преследовании. Затем он заметил, что все лоснящиеся самодовольные кошки Ултара с необычным аппетитом облизывают свои отбивные, и вспомнил плевки и кошачьи вопли, которые он смутно слышал в нижних частях храма, когда был поглощен беседой старого священника. Он также вспомнил, с каким злобным голодом один особенно дерзкий молодой зуг рассматривал маленького черного котенка на мощеной улице снаружи. И поскольку он ничего на земле так не любил, как маленьких черных котят, он наклонился и погладил лоснящихся кошек Ултара, когда они вылизывали свои отбивные, и не горевал из-за того, что эти любознательные зуги не захотели сопровождать его дальше.


Был закат, и Картер остановился в старинной гостинице на крутой улочке, откуда открывался вид на нижний город. И когда он вышел на балкон своей комнаты и посмотрел вниз на море красных черепичных крыш, мощеных дорог и приятных полей за ними, все мягкое и волшебное в косом свете, он поклялся, что Ултар, скорее всего, был бы местом, где можно было бы жить всегда, если бы воспоминание о великом городе заката не толкало человека навстречу неизвестным опасностям. Затем опустились сумерки, и розовые стены оштукатуренных фронтонов стали фиолетовыми и таинственными, и немного желтыми огни всплывали один за другим из старых решетчатых окон. И на башне храма наверху зазвенели нежные колокола, и первая звезда мягко подмигнула над лугами по ту сторону Скаи. С наступлением ночи пришла песня, и Картер кивнул, когда лютанисты восхваляли древние дни из-за филигранных балконов и мозаичных дворов простого Ултара. И, возможно, даже в голосах многих кошек Ултара была сладость, но они были в основном тяжелыми и молчаливыми от странного пиршества. Некоторые из них ускользнули в те загадочные царства, которые известны только кошкам и которые, как говорят жители деревни, находятся на темной стороне Луны, куда кошки прыгают с крыш высоких домов, но один маленький черный котенок прокрался наверх и запрыгнул на колени Картеру, чтобы замурлыкать и поиграть, и свернулся клубочком у его ног, когда он наконец улегся на маленькую кушетку, подушки которой были набиты ароматными, усыпляющими травами.


Утром Картер присоединился к каравану торговцев, направлявшихся в Дилат-Лин с шерстью Ултара и капустой с оживленных ферм Ултара. И в течение шести дней они ехали со звенящими колокольчиками по гладкой дороге рядом со Скаем; иногда останавливаясь на ночь в гостиницах маленьких причудливых рыбацких городков, а в другие ночи разбивали лагерь под звездами, пока с тихой реки доносились обрывки песен лодочников. Местность была очень красивой, с зелеными изгородями и рощами, живописными остроконечными коттеджами и восьмиугольными ветряными мельницами.


На седьмой день впереди на горизонте появилось пятно дыма, а затем высокие черные башни Дилат-Лина, построенного в основном из базальта. Дилат-Лин с его тонкими угловатыми башнями издалека выглядит как часть Дамбы Гигантов, а его улицы темные и непривлекательные. Возле бесчисленных причалов есть множество унылых морских таверн, и весь город переполнен странными моряками из всех стран на земле и из нескольких, которые, как говорят, не на земле. Картер расспросил людей в странных одеждах из этого города о пике Нгранек на острове Ориаб и обнаружил, что они хорошо знали о нем. Корабли приходили с Бахарны на этот остров, одно из них должно вернуться туда всего через месяц, а Нгранек находится всего в двух днях езды на зебре от этого порта. Но мало кто видел каменное лицо бога, потому что оно находится на очень труднодоступной стороне Нгранека, откуда видны только отвесные скалы и долина зловещей лавы. Однажды боги разгневались на людей с той стороны и рассказали об этом Другим Богам.


Было трудно получить эту информацию от торговцев и моряков в морских тавернах Дилат-Лина, потому что они в основном предпочитали шептаться о черных галерах. Одно из них должно было прибыть через неделю с "рубинами" с неизвестного берега, и горожане боялись увидеть, как оно причалит. Рты людей, которые пришли из ит торговать, были слишком широкими, а то, как их тюрбаны были приподняты в двух точках надо лбом, было особенно безвкусным. И их обувь была самой короткой и странной из когда-либо виденных в Шести Королевствах. Но хуже всего было дело с невидимыми гребцами. Эти три ряда весел двигались слишком быстро, точно и энергично, чтобы быть удобными, и кораблю не подобало неделями стоять в порту, пока торговцы ведут торговлю, и при этом не давать ни малейшего представления о своей команде. Это было несправедливо по отношению к трактирщикам Дилат-Лина, равно как и к бакалейщикам и мясникам; ибо на борт никогда не отправлялось ни крошки провизии. Торговцы брали только золото и крепких чернокожих рабов из Парга за рекой. Это было все, что они когда-либо брали, эти торговцы с неприятными чертами лица и их невидимые гребцы; никогда ничего не брали у мясников и бакалейщиков, а только золото и жирных чернокожих жителей Парга, которых они покупали за фунт. И запахи с тех галер, которые южный ветер принес с причалов, не подлежат описанию. Только постоянно куря крепкую табакерку, даже самый выносливый обитатель старых морских таверн мог выносить их. Дилат-Лин никогда бы не потерпел черных галер, если бы такие рубины можно было достать где-нибудь еще, но ни один рудник во всей сказочной стране земли, как известно, не производил ничего подобного.


Об этих вещах космополитичный народ Дилат-Лина в основном сплетничал, пока Картер терпеливо ждал корабль из Бахарны, который мог бы доставить его на остров, на котором высечен Нгранек, высокий и бесплодный. Тем временем он не преминул поискать в пристанищах дальних путешественников любые истории, которые у них могли быть о Кадате в холодной пустыне или о чудесном городе с мраморными стенами и серебряными фонтанами, который можно увидеть под террасами в лучах заходящего солнца. Об этих вещах, однако, он ничему не научился; хотя однажды ему показалось, что некий старый торговец с раскосыми глазами выглядел странно умный, когда говорили о холодной пустыне. Считалось, что этот человек торговал с ужасными каменными деревнями на ледяном пустынном плато Ленг, которые не посещают здоровые люди и чьи зловещие огни видны ночью издалека. Ходили слухи, что он даже имел дело с тем первосвященником, которого нельзя описать, который носит желтую шелковую маску на лице и живет в полном одиночестве в доисторическом каменном монастыре. В том, что такой человек вполне мог иметь дело с такими существами, которые предположительно могли обитать в холодной пустоши, не следовало сомневаться, но Картер вскоре обнаружил, что допрашивать его бесполезно.


Затем черная галера скользнула в гавань мимо базальтового мола и высокого маяка, безмолвная и чужая, и со странным зловонием, которое южный ветер принес в город. Беспокойство прошелестело по тавернам вдоль этой набережной, и через некоторое время смуглые торговцы с широко раскрытыми ртами, в горбатых тюрбанах и на коротких ногах украдкой высадились на берег в поисках базаров ювелиров. Картер внимательно наблюдал за ними, и чем дольше он смотрел на них, тем больше они ему не нравились. Затем он увидел, как они втащили крепких чернокожих людей из Парга, кряхтящих и потеющих, по сходням на тот единственный камбуз, и задался вопросом, в каких землях — или если в каких землях вообще — этим жирным жалким созданиям, возможно, суждено служить.


И на третий вечер пребывания на галере один из неуютно себя чувствующих торговцев заговорил с ним, греховно ухмыляясь и намекая на то, что он слышал в тавернах "Поисков Картера". Казалось, что он обладал знаниями, слишком секретными, чтобы рассказывать об этом публично; и хотя звук его голоса был невыносимо ненавистным, Картер чувствовал, что знания путешественника, зашедшего так далеко, нельзя упускать из виду. Поэтому он попросил его быть его собственным гостем в запертых комнатах наверху и достал остатки лунного вина зугов, чтобы развязать ему язык. Странный торговец сильно пил, но ухмыльнулся, ничуть не изменившись от выпитого. Затем он вытащил любопытную бутылку с вином собственного приготовления, и Картер увидел, что бутылка представляла собой цельный выдолбленный рубин, гротескно вырезанный в узорах, слишком сказочных, чтобы их можно было понять. Он предложил вино хозяину, и хотя Картер сделал всего лишь маленький глоток, он почувствовал головокружение от космоса и лихорадку невообразимых джунглей. Все это время гость улыбался все шире, и когда Картер погрузился в безмолвие, последнее, что он увидел, было это темное отвратительное лицо, искаженное злобным смехом, и что-то совершенно невыразимое, когда одна из двух лобных складок оранжевого тюрбана пришла в беспорядок от сотрясения этого эпилептического веселья.


Затем Картер пришел в сознание среди ужасных запахов под похожим на палатку тентом на палубе корабля, а мимо с неестественной быстротой проносились чудесные берега Южного моря. Он не был прикован, но трое смуглых сардонических торговцев стояли, ухмыляясь, неподалеку, и вид этих горбов в тюрбанах заставил его почти так же ослабеть, как и вонь, просачивающаяся через зловещие люки. Он видел, как мимо него проскальзывали великолепные земли и города, о которых в былые дни часто рассказывал его собрат-мечтатель с земли — смотритель маяка в древнем Кингспорте, и узнал украшенные храмами террасы Зара, обители забытых грез; шпили печально известного Талариона, этого демонического города тысячи чудес, где правит эйдолон Лати'а; погребальные сады Ксуры, земли недостижимых удовольствий, и два хрустальных мыса, сходящиеся наверху в великолепной арке, которые охраняют гавань Сона-Нил, благословенная страна фантазий.


Мимо всех этих великолепных земель нездорово летел зловонный корабль, подгоняемый ненормальными ударами невидимых гребцов внизу. И еще до того, как день закончился, Картер увидел, что у рулевого не может быть другой цели, кроме Базальтовых Столбов Запада, за которыми, по словам простых людей, лежит великолепная Катурия, но которые, как хорошо знают мудрые мечтатели, являются вратами чудовищного водопада, где океаны страны грез земли полностью обрываются в бездонное ничто и устремляются сквозь пустые пространства к другим мирам, другим звездам и ужасным пустотам за пределами земли. упорядоченная вселенная, где демон-султан Азатот жадно вгрызается в хаос среди грохота, свиста и адских танцев Других Богов, слепых, безгласных, мрачных и лишенных разума, с их душой и посланником Ньярлатхотепом.


Тем временем трое сардонических торговцев ни словом не обмолвились о своих намерениях, хотя Картер хорошо знал, что они, должно быть, вступили в союз с теми, кто хотел помешать ему в его поисках. В стране грез понимают, что у Других Богов есть множество агентов, действующих среди людей; и все эти агенты, будь то полностью люди или чуть меньше, чем люди, стремятся выполнять волю этих слепых и безмозглых созданий в обмен на благосклонность их отвратительной души и посланника, ползучего хаоса Ньярлатхотепа. Итак, Картер сделал вывод, что торговцы горбатыми тюрбанами, услышав о его дерзкие поиски Великих в их замке на Кадате решили забрать его и доставить в Ньярлатхотеп за любую безымянную награду, которую могли предложить за такой приз. Что могло быть страной этих торговцев, в нашей известной вселенной или в сверхъестественных пространствах за ее пределами, Картер не мог предположить; он также не мог представить, в каком адском месте свидания они встретятся с ползучим хаосом, чтобы выдать его и потребовать свою награду. Однако он знал, что никакие существа, столь близкие к людям, как эти, не осмелились бы приблизиться к последнему ночному трону демона Азатота в бесформенной центральной пустоте.


На закате солнца торговцы облизывали свои чрезмерно широкие губы и жадно смотрели друг на друга, а один из них спустился вниз и вернулся из какой-то потайной и непристойной хижины с горшком и корзиной тарелок. Затем они присели на корточки близко друг к другу под навесом и съели дымящееся мясо, которое передавали по кругу. Но когда они дали Картеру порцию, он обнаружил что-то очень ужасное в размере и форме этого; так что он побледнел еще больше, чем раньше, и выбросил эту порцию в море, когда на него никто не смотрел. И снова он подумал об этих невидимых гребцах внизу и о подозрительном питании, из которого черпалась их слишком механическая сила.


Было темно, когда галера прошла между Базальтовыми колоннами Запада, и зловещий звук последнего водопада раздался впереди. И брызги из этого водопада поднялись так, что заслонили звезды, и палуба стала влажной, и судно закачалось в бушующем потоке на грани. Затем со странным свистом и рывком прыжок был совершен, и Картер ощутил ужас ночного кошмара, когда земля исчезла, и огромная лодка бесшумно, подобно комете, унеслась в планетарное пространство. Никогда прежде он не знал, какие бесформенные черные существа скрываются, прыгают и барахтаются по всему эфиру, злобно поглядывая и ухмыляясь проходящим путешественникам, а иногда ощупывая их скользкими лапами, когда какой-нибудь движущийся объект возбуждает их любопытство. Это безымянные личинки Других Богов, и, подобно им, они слепы и лишены разума, и одержимы особыми желаниями и жаждой.


Но эта атакующая галера нацелилась не так далеко, как опасался Картер, ибо вскоре он увидел, что рулевой держит курс прямо на Луну. Луна была серпом, сиявшим все больше и больше по мере того, как они приближались к нему, и неприятно выделявшим свои необычные кратеры и пики. Корабль направился к краю, и вскоре стало ясно, что его пунктом назначения была та тайная сторона, которая всегда отвернута от земли, и которую никогда не видел ни один полностью человеческий человек, за исключением, возможно, мечтателя Снирета-Ко. Близкий аспект Луны, когда галера приблизилась, оказался очень тревожным для Картера, и ему не понравились размеры и форма руин, которые осыпались тут и там. Мертвые храмы в горах были расположены так, что они не могли бы прославлять никаких полезных или подходящих богов, и в симметрии сломанных колонн, казалось, таился какой-то темный и внутренний смысл, который не предлагал разгадки. А какими могли быть структура и пропорции древних почитателей, Картер упорно отказывался предполагать.


Когда корабль обогнул край и проплыл над теми землями, невидимыми для человека, в странном пейзаже появились определенные признаки жизни, и Картер увидел множество низких, широких, круглых коттеджей на полях, заросших гротескными беловатыми грибами. Он заметил, что в этих коттеджах не было окон, и подумал, что их форма наводит на мысль о хижинах эскимосов. Затем он мельком увидел маслянистые волны ленивого моря и понял, что путешествие снова должно было проходить по воде — или, по крайней мере, через какую-то жидкость. Галера ударилась о поверхность со специфическим звуком, и странный упругий способ, которым волны приняли его, очень озадачил Картера. Теперь они скользили вперед на огромной скорости, однажды миновав и окликнув другую галеру, похожую по форме, но обычно не видя ничего, кроме этого странного моря и неба, которое было черным и усеянным звездами, несмотря на то, что на нем паляще светило солнце.


Вскоре впереди выросли зазубренные холмы побережья, похожего на прокаженное, и Картер увидел массивные неприятные серые башни города. То, как они наклонялись, то, как они были сгруппированы, и тот факт, что у них вообще не было окон, очень беспокоило заключенного; и он горько оплакивал глупость, которая заставила его пригубить странное вино того торговца в горбатом тюрбане. По мере приближения побережья и усиления отвратительного зловония этого города он увидел на зубчатых холмах множество лесов, некоторые из деревьев которых, как он узнал, были сродни тому одинокому лунному дереву в зачарованном лесу земли, из сока которого маленькие коричневые зуги варят свое особое вино.


Теперь Картер мог различать движущиеся фигуры на зловонных причалах впереди, и чем лучше он их видел, тем сильнее начинал их бояться и ненавидеть. Ибо они вовсе не были людьми или даже приблизительно людьми, но огромными серовато-белыми скользкими существами, которые могли расширяться и сжиматься по желанию, и чья основная форма — хотя она часто менялась — была формой чего-то вроде жабы без глаз, но со странно вибрирующей массой коротких розовых щупалец на конце ее тупой, расплывчатой морды. Эти объекты деловито ковыляли по причалам, перемещаясь тюки, ящики и короба, обладающие сверхъестественной прочностью, и время от времени прыгающие на какую-нибудь галеру, стоящую на якоре, с длинными веслами в передних лапах. И время от времени появлялся кто-нибудь, управляющий стадом сбившихся в кучу рабов, которые действительно были приблизительно человеческими существами с широко раскрытыми ртами, как у тех купцов, которые торговали в Дилат-Лине; только эти стада, будучи без тюрбанов, обуви или одежды, в конце концов, не казались такими уж людьми. Некоторых из этих рабов — самых толстых, которых кто—то вроде надсмотрщика хотел ущипнуть для эксперимента, - выгружали с кораблей и заколачивали в ящики, которые рабочие заталкивали в низкие склады или грузили в большие громоздкие фургоны.


Однажды фургон был запряжен и уехал, и сказочная вещь, которая привлекла его, была такой, что Картер ахнул, даже после того, как увидел другие чудовища этого ненавистного места. Время от времени небольшое стадо рабов, одетых в тюрбаны, как у темных торговцев, загоняли на борт галеры, сопровождаемые многочисленной командой скользких серых жабообразных существ в качестве офицеров, штурманов и гребцов. И Картер увидел, что почти человеческие существа были предназначены для более позорных видов рабства, которые не требовали силы, таких как управление и приготовление пищи, доставка и переноска, а также ведение переговоров с людьми на Земле или других планетах, где они торговали. Этим существам, должно быть, было удобно на земле, ибо они действительно мало чем отличались от людей, когда были одеты, тщательно обуты и в тюрбанах, и могли торговаться в лавках людей без смущения или любопытных объяснений. Но большинство из них, за исключением худощавых и некрасивых, были раздеты, упакованы в ящики и увезены в громоздких грузовиках невероятными существами. Иногда выгружали и упаковывали другие существа; некоторые очень походили на этих полулюдей, некоторые не так похожи, а некоторые и вовсе не похожи. И он задавался вопросом, был ли кто-нибудь из бедных крепких чернокожих жителей Парга оставлен, чтобы его разгрузили, упаковали в ящики и отправили вглубь страны на этих отвратительных подводах.


Когда галера причалила к грязному на вид причалу из губчатого камня, кошмарная орда жабообразных тварей вывалилась из люков, и двое из них схватили Картера и потащили его на берег. Запах и облик этого города невозможно передать словами, и у Картера сохранились лишь разрозненные образы выложенных плиткой улиц, черных дверных проемов и бесконечных пропастей серых вертикальных стен без окон. Наконец его затащили в низкий дверной проем и заставили подниматься по бесконечным ступеням в кромешной тьме. Для жабообразных существ, по-видимому, было все равно, было ли это светлым или темным. Запах этого места был невыносим, и когда Картера заперли в камере и оставили одного, у него едва хватило сил, чтобы ползти вокруг и определить ее форму и размеры. Он был круглым и около двадцати футов в поперечнике.


С тех пор время перестало существовать. Время от времени подавали еду, но Картер к ней не притрагивался. Какова была бы его судьба, он не знал; но он чувствовал, что его держали в ожидании прихода этой ужасной души и посланника Других Богов бесконечности, ползучего хаоса Ньярлатхотепа. Наконец, после неопределенного промежутка часов или дней, огромная каменная дверь снова широко распахнулась, и Картера столкнули вниз по лестнице на освещенные красным улицы этого внушающего страх города. Была лунная ночь, и по всему городу были расставлены рабы с факелами.


На отвратительной площади образовалось что-то вроде процессии; десять жабообразных существ и двадцать четыре почти человеческих факелоносца, по одиннадцать с каждой стороны и по одному впереди и позади каждого. Картера поставили в середину шеренги; пять жабообразных существ впереди и пять позади, и по одному факелоносцу, почти человеку, с каждой стороны от него. Некоторые из жабообразных существ извлекали отвратительно вырезанные флейты из слоновой кости и издавали отвратительные звуки. Под этот адский свист колонна вышла с выложенных плиткой улиц на ночные равнины, покрытые отвратительными грибами, и вскоре начала взбираться на один из более низких и пологих холмов, которые лежали за городом. В том, что на каком-то ужасном склоне или богохульном плато подстерегал ползучий хаос, Картер не мог сомневаться; и он желал, чтобы это ожидание поскорее закончилось. Завывание этих нечестивых флейт было шокирующим, и он отдал бы миры за какой-нибудь хотя бы наполовину нормальный звук; но у этих жабообразных существ не было голосов, а рабы не разговаривали.


Затем сквозь эту усеянную звездами тьму действительно донесся нормальный звук. Он прокатился с более высоких холмов, и со всех зазубренных вершин вокруг его подхватили и отразили нарастающим пандемониальным хором. Это был полуночный кошачий вопль, и Картер наконец понял, что старые деревенские жители были правы, когда строили низкие догадки о таинственных мирах, которые известны только кошкам, и к которым старейшины среди кошек возвращаются тайком по ночам, прыгая с высоких крыш домов. Воистину, они отправляются на темную сторону Луны, чтобы прыгать и резвиться на холмах и беседовать с древними тенями, и здесь, среди этой колонны зловонных созданий, Картер услышал их домашний, дружелюбный крик и подумал о крутых крышах, теплых очагах и маленьких освещенных окошках дома.


Рэндольфу Картеру была известна большая часть речи кошек, и в этом далеком, ужасном месте он издал подходящий крик. Но ему не нужно было этого делать, ибо, как только его губы раскрылись, он услышал, как припев усиливается и приближается, и увидел быстрые тени на фоне звезд, когда маленькие изящные фигурки перепрыгивали с холма на холм, собирая легионы. Зов клана был отдан, и, прежде чем отвратительная процессия успела даже испугаться, облако удушающего меха и фаланга смертоносных когтей стремительно обрушились на нее. Флейты умолкли, и в ночи раздались пронзительные крики. Умирающие почти люди кричали, а кошки плевались, выли и рычали, но жабообразные твари не издавали ни звука, пока их вонючий зеленый ихор смертельно сочился на пористую землю с отвратительными грибами.


Это было потрясающее зрелище, пока горели факелы, и Картер никогда прежде не видел столько кошек. Черный, серый и белый; желтый, тигровый и смешанный; обыкновенный, персидский и мэнский; тибетский, ангорский и египетский; все были там в ярости битвы, и над ними витал какой-то след той глубокой и нерушимой святости, которая делала их богиню великой в храмах Бубастиса. Они бы семерыми сильными прыжками вцепились в горло почти человека или в розовую морду жабообразного существа с розовыми щупальцами и свирепо потащили его вниз, на покрытую грибами равнину, где мириады их собратьев перемахнули бы через нее и вонзились в нее с неистовыми когтями и зубами божественной боевой фурии. Картер отобрал факел у раненого раба, но вскоре был отброшен нахлынувшими волнами своих верных защитников. Затем он лежал в кромешной тьме, слыша грохот войны и крики победителей, и чувствуя мягкие лапы своих друзей, когда они носились туда-сюда над ним в этой схватке.


Наконец благоговейный трепет и изнеможение закрыли его глаза, а когда он открыл их снова, перед ним предстала странная сцена. Огромный сияющий диск Земли, в тринадцать раз больше, чем диск Луны, каким мы его видим, поднялся с потоками странного света над лунным ландшафтом; и через все эти лиги дикого плато и неровного гребня там сидело на корточках одно бесконечное море кошек в упорядоченном порядке. Круг за кругом они достигли, и два или три лидера из рядов лизали его лицо и утешительно мурлыкали ему. Признаков мертвых рабов и жабоподобных существ было немного , но Картеру показалось, что он видел одну кость немного в стороне на открытом пространстве между ним и началом плотных кругов воинов.


Теперь Картер говорил с лидерами на мягком языке кошек и узнал, что его древняя дружба с этим видом была хорошо известна и о ней часто говорили в местах скопления кошек. Он не остался незамеченным в Ултаре, когда проходил через него, и лоснящиеся старые кошки помнили, как он гладил их после того, как они позаботились о голодных зугах, которые злобно смотрели на маленького черного котенка. И они вспомнили также, как он приветствовал очень маленького котенка, который пришел навестить его в гостинице, и как он дал ему блюдечко жирных сливок утром перед своим отъездом. Дедушка того самого маленького котенка был лидером собранной сейчас армии, ибо он увидел процессию зла с дальнего холма и узнал в пленнике заклятого друга своего вида на земле и в стране грез.


Теперь с более дальнего пика донесся вой, и старый лидер внезапно прервал свой разговор. Это был один из аванпостов армии, размещенный на самой высокой из гор для наблюдения за единственным врагом, которого боятся земные кошки; очень большими и своеобразными кошками с Сатурна, которые по какой-то причине не забыли о очаровании темной стороны нашей Луны. Они связаны договором со злобными жабообразными существами и, как известно, враждебно относятся к нашим земным кошкам; так что на данном этапе встреча была бы несколько серьезным делом.


После краткого совещания генералов коты поднялись и сомкнули ряды, защищая Картера и готовясь совершить великий прыжок через космос обратно на крыши домов нашей земли и в страну ее грез. Старый фельдмаршал посоветовал Картеру позволить себе плавно и пассивно двигаться в плотных рядах мохнатых прыгунов и рассказал ему, как прыгать, когда прыгают остальные, и грациозно приземляться, когда приземляются остальные. Он также предложил доставить его в любое место, которое тот пожелает, и Картер остановил свой выбор на городе Дилат-Лин , откуда отправилась черная галера; поскольку он хотел отплыть оттуда в Ориаб и к резному гербу Нгранек, а также предупредить жителей города, чтобы они больше не торговали с черными галерами, если действительно эту торговлю можно тактично и разумно прекратить. Затем, по сигналу, все кошки грациозно прыгнули со своим другом, надежно укрытым среди них; в то время как в черной пещере на далекой неосвященной вершине лунных гор все еще тщетно ждал ползущий хаос Ньярлатхотеп.


Прыжок кошек сквозь пространство был очень быстрым; и, будучи окружен своими товарищами, Картер на этот раз не увидел огромных черных бесформенных существ, которые скрываются, прыгают и барахтаются в бездне. Прежде чем он полностью осознал, что произошло, он вернулся в свою знакомую комнату в гостинице в Дилат-Лине, а из окна ручьями вываливались тихие дружелюбные кошки. Старый вождь из Ултара уходил последним, и когда Картер пожал ему лапу, он сказал, что сможет вернуться домой к петушиному пению. Когда наступил рассвет, Картер спустился вниз и узнал, что с момента его пленения и отъезда прошла неделя. Оставалось еще почти две недели ждать корабля, направляющегося в Ориаб, и за это время он высказал все, что мог, против черных галер и их позорных методов. Большинство горожан поверили ему; однако ювелиры так любили огромные рубины, что никто не стал бы полностью обещать прекратить торговлю с болтливыми торговцами. Если какое-нибудь зло когда-нибудь постигнет Дилат-Лин из-за такого трафика, это будет не его вина.


Примерно через неделю корабль желаний причалил к черному молу и высокому маяку, и Картер был рад увидеть, что это был барк, полный здоровых людей, с раскрашенными бортами и желтыми латинскими парусами и серым капитаном в шелковой мантии. Ее грузом была ароматная смола внутренних рощ Ориаба, изящная керамика, выпеченная художниками Бахарны, и странные маленькие фигурки, вырезанные из древней лавы Нгранека. За это им заплатили шерстью Ултара, переливчатыми тканями Хатега и слоновой костью, которую черные люди вырезают за рекой в Парге. Картер договорился с капитаном отправиться в Бахарну, и ему сказали, что путешествие займет десять дней. И в течение недели ожидания он много разговаривал с тем капитаном Нгранека, и ему сказали, что очень немногие видели высеченное на нем лицо; но что большинство путешественников довольствуются тем, что узнают о нем легенды от стариков, собирателей лавы и изготовителей изображений в Бахарне, а потом говорят в своих далеких домах, что они действительно видели его. Капитан даже не был уверен, что кто-либо из ныне живущих видел это высеченное лицо, потому что обратная сторона Нгранека очень труднопроходима, бесплодна и зловеща, и ходят слухи о пещерах возле пика, где обитают ночные призраки. Но капитан не хотел говорить, на что именно может быть похож ночной призрак, поскольку известно, что такие животные наиболее настойчиво преследуют во снах тех, кто слишком часто думает о них. Затем Картер спросил того капитана о неизвестном Кадате в холодной пустоши и чудесном городе заката, но о них добрый человек действительно ничего не мог рассказать.


Картер отплыл из Дилат-Лина однажды ранним утром, когда начался прилив, и увидел первые лучи восхода солнца на тонких угловатых башнях этого мрачного базальтового городка. И в течение двух дней они плыли на восток, в виду зеленых берегов, и часто видели приятные рыбацкие городки, которые круто поднимались своими красными крышами и дымовыми трубами над старыми мечтающими пристанями и пляжами, где сушились сети. Но на третий день они резко повернули на юг, где течение было сильнее, и вскоре исчезли из виду какие-либо земли. На пятый день моряки занервничали, но капитан извинился за их опасения, сказав, что корабль вот-вот пройдет над заросшими водорослями стенами и сломанными колоннами затонувшего города, слишком старого, чтобы о нем помнили, и что когда вода была чистой, в том глубоком месте можно было увидеть так много движущихся теней, что простым людям это не нравилось. Более того, он признал, что в этой части моря было потеряно много кораблей; их окликнули, когда они были совсем близко от него, но больше их никогда не видели.


В ту ночь луна была очень яркой, и можно было видеть далеко внизу, в воде. Было так мало ветра, что корабль не мог сильно двигаться, и океан был очень спокоен. Глядя через перила, Картер увидел купол огромного храма глубиной во много саженей, а перед ним аллею неестественных сфинксов, ведущую к тому, что когда-то было общественной площадью. Дельфины весело резвились в руинах и за их пределами, а морские свиньи неуклюже развлекались тут и там, иногда всплывая на поверхность и выпрыгивая прямо из моря. По мере того, как корабль немного дрейфовал, дно океана вздымалось холмами, и можно было ясно различить линии древних вьющихся улиц и размытые стены мириадов маленьких домов.


Затем появились пригороды и, наконец, большое одинокое здание на холме, более простой архитектуры, чем другие строения, и в гораздо лучшем состоянии. Он был темным и низким и занимал четыре стороны квадрата, с башней на каждом углу, мощеным двором в центре и маленькими любопытными круглыми окнами по всему периметру. Вероятно, он был из базальта, хотя большую часть покрывали сорняки; и таково было его уединенное и впечатляющее место на том дальнем холме, что это, возможно, был храм или монастырь. Какие-то фосфоресцирующие рыбки внутри придавали маленьким круглым окнам вид сияния, и Картер не слишком винил моряков за их страхи. Затем в водянистом лунном свете он заметил странный высокий монолит в середине этого центрального двора и увидел, что к нему что-то привязано. И когда, взяв подзорную трубу из капитанской каюты, он увидел, что это связанное существо было матросом в шелковых одеждах Ориаба, с опущенной головой и без глаз, он был рад, что поднявшийся бриз вскоре понес корабль вперед, к более здоровым участкам моря.


На следующий день они разговаривали с кораблем с фиолетовыми парусами, направлявшимся в Зар, в страну забытых грез, с луковицами странных цветных лилий в качестве груза. И вечером одиннадцатого дня они увидели остров Ориаб, а вдалеке возвышался зубчатый Нгранек, увенчанный снежной короной. Ориаб - очень большой остров, а его порт Бахарна - могущественный город. Причалы Бахарны сделаны из порфира, а город возвышается за ними огромными каменными террасами со ступенчатыми улицами, которые часто перекрыты зданиями и мостами между зданиями. Есть большой канал, который проходит под всем городом в туннеле с гранитными воротами и ведет к внутреннему озеру Ят, на дальнем берегу которого находятся обширные руины из глиняного кирпича первобытного города, название которого не помнится. Когда корабль вечером вошел в гавань, маяки-близнецы Тон и Тал приветственно засияли, и во всех миллионах окон террас Бахарны тихо и постепенно загорелись сочные огни, подобно тому как звезды выглядывают над головой в сумерках, пока этот круто поднимающийся морской порт не превратился в сверкающее созвездие, повисшее между небесными звездами и отражениями этих звезд в тихой гавани.


Капитан, высадившись, принял Картера гостем в своем собственном маленьком доме на берегу Ята, где задняя часть города спускается к нему; и его жена и слуги принесли странную вкусную еду на радость путешественнику. И в последующие дни Картер расспрашивал о слухах и легендах о Нгранеке во всех тавернах и общественных местах, где встречаются собиратели лавы и создатели изображений, но не смог найти никого, кто был на более высоких склонах или видел высеченное лицо. Нгранек был твердой горой, за которой была только проклятая долина, и, кроме того, никогда нельзя было полагаться на уверенность в том, что ночные призраки вообще сказочны.


Когда капитан отплыл обратно в Дилат-Лин, Картер поселился в древней таверне, расположенной на аллее ступеней в первоначальной части города, которая построена из кирпича и напоминает руины дальнего берега Ята. Здесь он изложил свои планы восхождения на Нгранек и сопоставил все, что он узнал от собирателей лавы о дорогах туда. Хозяин таверны был очень старым человеком и слышал так много легенд, что оказал большую помощь. Он даже отвел Картера в верхнюю комнату в этом древнем доме и показал ему грубую картину которую путешественник нацарапал на глиняной стене в былые времена, когда люди были смелее и не так неохотно посещали более высокие склоны Нгранека. Прадед старого трактирщика слышал от своего прадеда, что путешественник, который нацарапал эту картину, поднялся на Нгранек и увидел вырезанное лицо, нарисовав его здесь для созерцания другими; но у Картера были очень большие сомнения, поскольку крупные грубые черты на стене были поспешными и небрежными, и их полностью затмевала толпа маленьких фигурок-компаньонов в наихудшем из возможных вкусов, с рогами, крыльями, когтями и загнутыми хвостами.


Наконец, получив всю информацию, которую он мог получить в тавернах и общественных местах Бахарны, Картер нанял зебру и однажды утром отправился по дороге вдоль берега Ята в те внутренние районы, где возвышается каменистый Нгранек. Справа от него были пологие холмы, приятные фруктовые сады и аккуратные маленькие каменные фермерские домики, и это очень напомнило ему о тех плодородных полях, которые обрамляют Скай. К вечеру он был возле безымянных древних руин на дальнем берегу Ята, и хотя старые собиратели лавы предупреждали его не разбивать там лагерь на ночь, он привязал свою зебру к любопытному столбу перед осыпающейся стеной и расстелил свое одеяло в укромном уголке под какой-то резьбой, значение которой никто не мог расшифровать. Он завернулся в другое одеяло, потому что ночи в Ориабе холодные; и когда однажды, проснувшись, ему показалось, что крылышки какого-то насекомого касаются его лица, он полностью закрыл голову и спокойно спал, пока его не разбудили птицы магах в отдаленных смолистых рощах.


Солнце только что взошло над большим склоном, на котором лиги первобытных кирпичных фундаментов, изношенных стен и редких потрескавшихся колонн и пьедесталов уныло тянулись до берега Ята, и Картер огляделся в поисках своей привязанной зебры. Велико было его смятение, когда он увидел это послушное животное, распростертое ниц возле странного столба, к которому оно было привязано, и еще больше он был раздосадован, обнаружив, что конь был совершенно мертв, а вся его кровь вытекла из странной раны на горле. Его рюкзак был потревожен, и забрали несколько блестящих безделушек, и повсюду на пыльной почве были большие перепончатые следы, которые он никак не мог объяснить. Легенды и предупреждения о собирателях лавы пришли ему в голову, и он подумал о том, что коснулось его лица ночью. Затем он взвалил на плечо свой рюкзак и зашагал в сторону Нгранека, хотя и не без дрожи, когда увидел вблизи от себя, когда шоссе проходило через руины, огромную зияющую арку низко в стене старого храма, со ступенями, ведущими вниз, в темноту дальше, чем он мог разглядеть.


Теперь его путь вел в гору по более дикой и частично лесистой местности, и он видел только хижины угольщиков и лагеря тех, кто собирал смолу в рощах. Весь воздух благоухал бальзамом, и все птицы магах беспечно пели, переливаясь на солнце своими семью цветами. Перед заходом солнца он наткнулся на новый лагерь собирателей лавы, возвращавшихся с нагруженными мешками с нижних склонов Нгранека; и здесь он также разбил лагерь, слушая песни и рассказы мужчин и подслушивая, что они шептались о товарище, которого потеряли. Он забрался высоко, чтобы достичь массы тонкой лавы над ним, и с наступлением темноты не вернулся к своим товарищам. Когда они искали его на следующий день, они нашли только его тюрбан, и на скалах внизу не было никаких признаков того, что он упал. Они больше не искали, потому что старики среди них сказали, что это бесполезно. Никто так и не нашел то, что забрали ночные призраки, хотя сами эти звери были настолько неопределенными, что казались почти сказочными. Картер спросил их, сосут ли ночные призраки кровь, любят ли блестящие вещи и оставляют ли перепончатые следы, но все они отрицательно покачали головами и, казалось, испугались такого вопроса. Когда он увидел, какими молчаливыми они стали, он больше ни о чем их не спрашивал, а пошел спать, завернувшись в свое одеяло.


На следующий день он поднялся вместе с собирателями лавы и попрощался, когда они ехали на запад, а он ехал на восток на зебре, которую он купил у них. Их старшие товарищи дали ему благословения и предупреждения и сказали ему, что ему лучше не забираться слишком высоко на Нгранеке, но, хотя он сердечно поблагодарил их, его никоим образом не разубедили. Ибо он все еще чувствовал, что должен найти богов на неведомом Кадате и отвоевать у них дорогу в этот завораживающий и чудесный город на закате. К полудню, после долгого подъема в гору, он наткнулся на несколько заброшенных кирпичных деревень горцев, у которых когда-то жил так близко к Нгранеку и вырезал изображения из его гладкой лавы. Здесь они жили до времен дедушки старого трактирщика, но примерно в то же время они почувствовали, что их присутствие не нравится. Их дома поднимались даже по склону горы, и чем выше они строили, тем больше людей им будет недоставать, когда взойдет солнце. В конце концов они решили, что будет лучше уехать совсем, поскольку в темноте иногда виднелись вещи, которые никто не мог истолковать благоприятно; так что в конце концов все они спустились к морю и поселились в Бахарне, в очень старом квартале, и обучали своих сыновей древнему искусству создания образов, которым они занимаются по сей день. Именно от этих детей изгнанного горного народа Картер услышал лучшие рассказы о Нгранеке, когда рыскал по старинным тавернам Бахарны.


Все это время огромная изможденная сторона Нгранека возвышалась все выше и выше по мере того, как Картер приближался к ней. На нижнем склоне росли редкие деревья, а над ними - хилый кустарник, а затем голая отвратительная скала призрачно поднималась в небо, смешиваясь с инеем, льдом и вечными снегами. Картер мог видеть трещины и неровности этого мрачного камня, и его не радовала перспектива взобраться на него. Местами были сплошные потоки лавы и нагромождения окалины, которые усеивали склоны и уступы. Девяносто эонов назад, еще до того, как даже боги танцевали на ее остроконечной вершине, эта гора говорила огнем и ревела голосами внутренних громов. Теперь он возвышался, весь безмолвный и зловещий, несущий на скрытой стороне тот тайный образ титана, о котором говорили слухи. И в той горе были пещеры, которые могли быть пусты и находиться наедине со старшей тьмой, или могли — если легенда говорит правду — содержать ужасы в форме, о которой невозможно догадаться.


Земля поднималась к подножию Нгранека, слегка поросшая низкорослыми дубами и ясенями и усеянная кусками камня, лавы и древнего шлака. Там были обугленные угли многих лагерей, где собиратели лавы обычно останавливались, и несколько грубых алтарей, которые они построили либо для умилостивления Великих, либо для того, чтобы отогнать то, о чем они мечтали на высоких перевалах Нгранека и в лабиринтных пещерах. Вечером Картер добрался до самой дальней кучи тлеющих углей и разбил лагерь на ночь, привязав свою зебру к молодому деревцу и хорошенько завернувшись в одеяло перед сном. И всю ночь вдали, с берега какого-то скрытого водоема, выл вунит, но Картер не испытывал страха перед этим ужасным земноводным, поскольку ему с уверенностью сказали, что ни один из них не осмеливается даже приблизиться к склонам Нгранека.


Ясным солнечным утром Картер начал долгий подъем, отведя свою зебру так далеко, как только могло зайти это полезное животное, но привязав ее к низкорослому ясеню, когда пол узкой дороги стал слишком крутым. После этого он карабкался вверх в одиночку; сначала через лес с его развалинами старых деревень на заросших полянах, а затем по жесткой траве, где тут и там росли чахлые кустарники. Он пожалел, что выбрался из-за деревьев, поскольку склон был очень крутым, и все это вызывало головокружение. Наконец, он начал различать всю сельскую местность, простиравшуюся под ним всякий раз, когда он оглядывался вокруг; заброшенные хижины создателей изображений, рощи смоляных деревьев и лагеря тех, кто собрался у них, леса, где гнездятся и поют призматические маги, и даже намек на берега Ята, расположенные очень далеко, и на те неприступные древние руины, название которых забыто. Он счел за лучшее не оглядываться по сторонам и продолжал взбираться все выше и выше, пока кустарники не стали совсем редкими и часто не было ничего, за что можно было бы уцепиться, кроме жесткой травы.


Затем почва стала скудной, с большими участками голой скалы, изредка появляющимися гнездами кондора в расщелине. В конце концов не осталось ничего, кроме голой скалы, и если бы она не была очень грубой и выветренной, он вряд ли смог бы подняться дальше. Бугорки, выступы и вершины, однако, очень помогали; и было отрадно иногда видеть знак какого-нибудь собирателя лавы, неуклюже нацарапанный на рыхлом камне, и знать, что до него здесь были здоровые человеческие существа. После определенной высоты присутствие человека стало еще более заметно по опорам для рук и ног, вырубленным там, где они были необходимы, и по небольшим карьерам и раскопкам, где была найдена какая-нибудь подходящая жила или поток лавы. В одном месте узкий выступ был искусственно вырублен до особенно богатого месторождения далеко справа от основной линии подъема. Раз или два Картер осмелился оглянуться вокруг и был почти ошеломлен раскинувшимся внизу пейзажем. Весь остров между ним и побережьем был открыт его взору, с каменными террасами Бахарны и дымом из ее труб, таинственным на расстоянии. А за этим бескрайнее Южное море со всеми его любопытными тайнами.


До сих пор вокруг горы было много петель, так что дальняя, покрытая резьбой сторона все еще была скрыта. Теперь Картер увидел выступ, уходящий вверх и влево, который, казалось, вел в желаемом направлении, и он выбрал этот путь в надежде, что он может оказаться непрерывным. Через десять минут он увидел, что это действительно не тупик, а что он круто ведет по дуге, которая, если ее внезапно не прервать или не отклонить, приведет его после нескольких часов подъема к тому неизвестному южному склону, возвышающемуся над пустынными скалами и проклятой долиной лавы. Когда под ним открылась новая местность, он увидел, что она более мрачная и дикая, чем те прибрежные земли, которые он пересек. Склон горы тоже был несколько иным; будучи здесь, он был пронизан любопытными трещинами и пещерами, которых не было на более прямом маршруте, который он покинул. Некоторые из них были над ним, а некоторые под ним, все выходили на отвесные скалы и были совершенно недоступны для ног человека. Воздух стал очень холодным, но подъем был таким трудным, что он не возражал против этого. Только возрастающая редкость беспокоила его, и он подумал, что возможно, именно это вскружило головы другим путешественникам и породило те абсурдные рассказы о ночных призраках, которыми они объясняли потерю таких альпинистов, упавших с этих опасных троп. Рассказы путешественников не произвели на него особого впечатления, но у него была хорошая изогнутая сабля на случай каких-либо неприятностей. Все второстепенные мысли были поглощены желанием увидеть это высеченное из камня лицо, которое могло бы вывести его на след богов на вершине неведомого Кадата.


Наконец, в устрашающей ледяности верхнего космоса он полностью обогнул скрытую сторону Нгранека и увидел в бесконечных пропастях под собой меньшие скалы и бесплодные пропасти лавы, которые отмечали древний гнев Великих. На юге тоже расстилалось обширное пространство страны; но это была пустынная земля без прекрасных полей или дымовых труб коттеджей, и, казалось, ей не было конца. С этой стороны не было видно и следа моря, потому что Ориаб - большой остров. Черные пещеры и странные расщелины все еще были многочисленны на отвесных скалах, но ни одна из них не была доступна альпинисту. Теперь вверху маячила огромная масса жуков, которая мешала обзору сверху, и Картера на мгновение охватило сомнение, не окажется ли она непроходимой. Балансируя в ветреных, ненадежных милях над землей, где с одной стороны только космос и смерть, а с другой - скользкие каменные стены, он на мгновение познал страх, который заставляет людей избегать скрытой стороны Нгранека. Он не мог обернуться, хотя солнце уже стояло низко. Если бы не было пути наверх, ночь застала бы его по-прежнему скорчившимся там, а рассвет вообще не застал бы его.


Но способ был, и он увидел его в свое время. Только очень опытный мечтатель мог бы использовать эти незаметные опоры, но для Картера их было достаточно. Преодолевая теперь выступающую наружу скалу, он обнаружил, что подниматься по склону наверху гораздо легче, чем внизу, поскольку таяние великого ледника оставило обширное пространство с суглинком и уступами. Слева пропасть, обрывающаяся прямо с неведомых высот в неведомые глубины, с темным входом пещеры прямо над ним, вне досягаемости. В другом месте, однако, гора сильно отклонилась назад и даже дала ему пространство, чтобы прислониться и отдохнуть.


От холода он почувствовал, что, должно быть, находится недалеко от линии снегопада, и посмотрел вверх, чтобы посмотреть, какие сверкающие вершины могли сиять в этом позднем красноватом солнечном свете. Конечно же, на высоте тысяч футов был снег, неисчислимый, а под ним огромная утесистая скала, подобная той, на которую он только что взобрался; навечно выделяющаяся жирными очертаниями, черная на фоне белизны замерзшего пика. И когда он увидел ту скалу, он ахнул и громко вскрикнул, и вцепился в зазубренную скалу в благоговейном страхе; ибо гигантская выпуклость не осталась такой, какой ее придала земная заря, но сверкала красным и колоссальным в лучах заката, с высеченными и отполированными чертами бога.


Суровым и ужасным сияло то лицо, которое закат осветил огнем. Насколько это было грандиозно, ни один разум не может измерить, но Картер сразу понял, что человек никогда не смог бы создать это. Это был бог, высеченный руками богов, и он надменно и величественно взирал на ищущего. По слухам, это было странно, и ошибиться было невозможно, и Картер увидел, что это действительно так; ибо эти удлиненные узкие глаза и уши с длинными мочками, и этот тонкий нос, и заостренный подбородок - все говорило о расе, которая не от людей, а от богов. Он благоговейно прильнул к этому высокому и опасному орлиному гнезду, хотя именно этого он ожидал и пришел, чтобы найти; ибо в лице бога больше чуда, чем можно предсказать, и когда это лицо огромнее великого храма и его можно увидеть смотрящим вниз на закат в таинственной тишине того верхнего мира, из темной лавы которого оно было божественно высечено в древности, чудо настолько сильно, что никто не может избежать его.


Здесь также было дополнительное чудо узнавания; ибо, хотя он планировал обыскать всю страну грез в поисках тех, чье сходство с этим лицом могло бы указать на то, что они дети богов, теперь он знал, что ему не нужно этого делать. Конечно, огромное лицо, высеченное на той горе, не было странным, но походило на то, которое он часто видел в тавернах морского порта Селефаис, расположенного в Оот-Наргае за Танарианскими холмами и управляемого тем королем Куранесом, которого Картер когда-то знал наяву. Каждый год моряки с таким лицом приплывали на темных кораблях с севера, чтобы обменять их оникс на резной нефрит, золотое плетение и маленьких красных певчих птиц Селефаиса, и было ясно, что это не могли быть никто иные, как полубоги, которых он искал. Там, где они обитали, должна была находиться холодная пустошь, а внутри нее - неизвестный Кадат и его ониксовый замок для Великих. Итак, он должен отправиться в Селефаис, далеко от острова Ориаб, и в такие места, которые привели бы его обратно в Дилат-Лин и вверх по Скай к мосту у Нира, и снова в зачарованный лес зугов, откуда путь повернул бы на север через садовые земли у Украноса к позолоченным шпилям Трана, где он мог бы найти галеон, направляющийся через Серенерианское море.


Но теперь сгустились сумерки, и огромное высеченное из камня лицо в тени выглядело еще более суровым. Взгромоздившись на тот выступ, ночь нашла искателя; и в темноте он не мог ни спуститься, ни подняться, а только стоять, цепляясь и дрожа в этом узком месте, пока не наступил день, молясь не уснуть, чтобы сон не ослабил хватку и не отправил его вниз по головокружительным воздушным милям к утесам и острым скалам проклятой долины. Появились звезды, но, кроме них, в его глазах была только черная пустота; ничто, связанное со смертью, против чьего призыва он мог сделать не больше, чем цепляться за скалы и отклоняться от невидимого края. Последнее, что он увидел на земле в сумерках, был кондор, парящий рядом с ним над западным обрывом и с криком бросающийся прочь, когда он приблизился к пещере, пасть которой зияла вне пределов досягаемости.


Внезапно, без предупреждающего звука в темноте, Картер почувствовал, как чья-то невидимая рука украдкой вытащила его изогнутый ятаган из-за пояса. Затем он услышал, как оно с грохотом упало на камни внизу. И между ним и Млечным Путем ему показалось, что он увидел очень ужасные очертания чего-то ядовито тонкого, с рогами, хвостом и крыльями летучей мыши. Другие явления тоже начали заслонять пятна звезд к западу от него, как будто стая неясных существ, густо и бесшумно хлопая крыльями, вылетала из той недоступной пещеры перед пропастью. Затем какая-то холодная резиновая рука схватила его за шею, и что-то еще схватило его за ноги, и его бесцеремонно подняли и закружили в пространстве. Еще минута, и звезды исчезли, и Картер понял, что ночные призраки настигли его.


Они затащили его, бездыханного, в ту пещеру на склоне утеса и через чудовищные лабиринты за ее пределами. Когда он боролся, как сначала он делал инстинктивно, они щекотали его обдуманно. Сами они не издавали ни звука, и даже их перепончатые крылья были бесшумны. Они были ужасно холодными, влажными и скользкими, и их лапы отвратительно месили одного. Вскоре они безобразно ныряли вниз сквозь невообразимые пропасти в кружащемся, головокружительном, тошнотворном потоке промозглого, похожего на могилу воздуха; и Картер почувствовал, что они врываются в окончательный водоворот визга и демонического безумия. Он кричал снова и снова, но всякий раз, когда он это делал, черные лапы щекотали его с большей утонченностью. Затем он увидел вокруг что-то вроде серого свечения и догадался, что они приближаются даже к тому внутреннему миру подземного ужаса, о котором рассказывают смутные легенды и который освещен только бледным огнем смерти, которым пропитан омерзительный воздух и первобытные туманы подземелий в ядре земли.


Наконец, далеко под собой он увидел слабые линии серых и зловещих вершин, которые, как он знал, должны были быть легендарными пиками Тока. Ужасные и зловещие, они стоят в призрачных сумерках бессолнечных и вечных глубин; выше, чем может предположить человек, и охраняют ужасные долины, где ползают и отвратительно зарываются болы. Но Картер предпочитал смотреть на них, чем на своих похитителей, которые действительно были шокирующими и неотесанными черными существами с гладкой, маслянистой, китоподобной поверхностью, неприятными рогами, загнутыми внутрь друг к другу, крыльями летучей мыши, взмахи которых не производили звука, уродливыми цепкими лапами и зазубренными хвостами, которые хлестали без необходимости и беспокойства. И хуже всего то, что они никогда не разговаривали, не смеялись и никогда не улыбались, потому что у них вообще не было лиц, чтобы улыбаться, а только наводящая на размышления пустота там, где должно было быть лицо. Все, что они когда-либо делали, это хватались, летали и щекотали; это был путь ночных призраков.


По мере того, как оркестр снижался, вершины Тока становились серыми и возвышались со всех сторон, и было ясно видно, что на этом строгом и бесстрастном граните бесконечных сумерек нет ничего живого. На еще более низких уровнях смертоносное пламя в воздухе погасло, и можно было встретить только первозданную черноту пустоты, за исключением высоты, где тонкие пики выделялись, как у гоблинов. Вскоре вершины были очень далеко, и вокруг не было ничего, кроме сильных порывистых ветров, в которых царила сырость самых нижних гротов. Затем, в конце концов, ночные призраки приземлились на пол из невидимых предметов, которые казались слоями костей, и оставили Картера совсем одного в той черной долине. Доставить его туда было обязанностью ночных призраков, которые охраняют Нгранека; и, сделав это, они бесшумно улетели. Когда Картер попытался проследить их полет, он обнаружил, что не может, поскольку даже вершины Тока исчезли из виду. Нигде не было ничего, кроме черноты, ужаса, тишины и костей.


Теперь Картер знал из определенного источника, что он был в долине Пнатх, где ползают и роют огромные дыры; но он не знал, чего ожидать, потому что никто никогда не видел дыр и даже не догадывался, на что это может быть похоже. Дыры известны только по смутным слухам, по шуршанию, которое они производят среди гор костей, и по скользкому прикосновению, которое они имеют, когда проскальзывают мимо одной из них. Их нельзя увидеть, потому что они крадутся только в темноте. Картер не хотел встречаться с бхолом, поэтому внимательно прислушивался к любому звуку в неведомых глубинах костей вокруг него. Даже в этом устрашающем месте у него был план и цель, ибо слухи о Пнатхе и его приближениях не были неизвестны тому, с кем он много общался в прежние дни. Короче говоря, казалось вполне вероятным, что это было то место, куда все упыри бодрствующего мира выбрасывали остатки своих пиршеств; и что, если бы ему только повезло, он мог бы наткнуться на ту могучую скалу, более высокую, чем пики Тока, которая отмечает границу их владений. Ливни из костей подсказывали ему, где искать, и однажды найдя, он мог позвать упыря, чтобы тот спустил лестницу; ибо, как ни странно, у него была очень странная связь с этими ужасными существами.


Человек, которого он знал в Бостоне — художник странных картин с секретной студией в древней и неосвященной аллее рядом с кладбищем, — на самом деле подружился с упырями и научил его понимать простую часть их отвратительного мычания и болтовни. Этот человек, наконец, исчез, и Картер не был уверен, что он может найти его сейчас и впервые использовать в стране грез тот далекий английский, на котором говорил в своей тусклой жизни наяву. В любом случае, он чувствовал, что мог бы убедить упыря вывести его из Пнатха; и было бы лучше встретиться с упырем, которого можно видеть, чем с бхолом, которого нельзя видеть.


Итак, Картер шел в темноте и побежал, когда ему показалось, что он услышал что-то среди костей под ногами. Однажды он наткнулся на каменистый склон и понял, что это, должно быть, основание одной из вершин Тока. Затем, наконец, он услышал чудовищный грохот, который разносился далеко в воздухе, и убедился, что приблизился к утесу упырей. Он не был уверен, что его можно услышать из этой долины, расположенной милями ниже, но понял, что внутренний мир подчиняется странным законам. Пока он размышлял, в него попала летящая кость, такая тяжелая, что это, должно быть, был череп, и поэтому, осознав свою близость к роковой скале, он изо всех сил издал тот жалобный крик, который является призывом упыря.


Звук распространяется медленно, так что прошло некоторое время, прежде чем он услышал ответную болтовню. Но наконец это пришло, и вскоре ему сказали, что будет спущена веревочная лестница. Ожидание этого было очень напряженным, поскольку невозможно было сказать, что могло не быть всколыхнуто среди этих костей его криком. Действительно, прошло совсем немного времени, прежде чем он действительно услышал неясный шелест вдалеке. По мере того, как он вдумчиво приближался к этому, ему становилось все более и более неуютно; ибо он не хотел отходить от того места, куда должна была прийти лестница. Наконец напряжение стало почти невыносимым, и он уже собирался в панике бежать, когда глухой удар чего-то о недавно наваленные кости неподалеку отвлек его внимание от другого звука. Это была лестница, и после минуты ощупывания она была туго натянута в его руках. Но другой звук не прекращался и следовал за ним, даже когда он поднимался. Он поднялся на целых пять футов от земли, когда грохот внизу усилился, и был на добрых десять футов выше, когда что-то раскачало лестницу снизу. На высоте, которая, должно быть, составляла пятнадцать или двадцать футов, он почувствовал, как весь его бок коснулся огромной скользкой длины, которая, извиваясь, попеременно становилась то выпуклой, то вогнутой, и после этого он отчаянно полез вверх, спасаясь от невыносимого обнюхивания этой отвратительной и перекормленной бхолы, чью форму никто не мог видеть.


В течение нескольких часов он взбирался с ноющими руками и покрытыми волдырями ладонями, снова видя серый смертоносный огонь и неудобные вершины Тока. Наконец он различил над собой выступающий край огромной скалы упырей, вертикальную сторону которой он не мог разглядеть; и несколько часов спустя он увидел любопытное лицо, выглядывающее из-за нее, как горгулья выглядывает из-за парапета Собора Парижской Богоматери. Это почти заставило его потерять контроль из-за слабости, но мгновением позже он снова был самим собой; ибо его исчезнувший друг Ричард Пикман однажды познакомил его с упырем, и он хорошо знал их собачьи морды, сутулые формы и невыразимые особенности. Итак, он хорошо контролировал себя, когда это отвратительное существо вытащило его из головокружительной пустоты через край скалы, и не закричал на частично съеденные отбросы, сваленные в кучу с одной стороны, или на сидящих на корточках упырей, которые грызли и с любопытством наблюдали.


Теперь он находился на тускло освещенной равнине, единственными топографическими особенностями которой были большие валуны и входы в норы. Упыри вели себя в целом уважительно, даже если один пытался ущипнуть его, в то время как несколько других оценивающе разглядывали его худобу. Терпеливо болтая, он навел справки о своем исчезнувшем друге и обнаружил, что тот стал упырем, занимающим некоторое положение в безднах, расположенных ближе к миру бодрствования. Зеленоватый пожилой упырь предложил проводить его к нынешнему жилищу Пикмана, поэтому, несмотря на естественное отвращение, он последовал за существом в просторную нору и часами ползал за ним в черноте вонючей плесени. Они вышли на тусклую равнину, усеянную редкими реликвиями земли — старыми надгробиями, разбитыми урнами и гротескными фрагментами памятников, — и Картер с некоторым волнением осознал, что он, вероятно, ближе к миру бодрствования, чем в любое другое время с тех пор, как спустился по семистам ступеням из пещеры пламени к Вратам Более Глубокого Сна.


Там, на надгробной плите 1768 года, украденной с места захоронения Грэнэри в Бостоне, сидел упырь, который когда-то был художником Ричардом Аптоном Пикманом. Оно было голым и резиновым, и приобрело столько омерзительной физиономии, что его человеческое происхождение уже было неясным. Но он все еще немного помнил английский и был способен разговаривать с Картером ворчанием и односложными фразами, время от времени ему помогала болтовня упырей. Когда стало известно, что Картер хотел попасть в зачарованный лес, а оттуда в город Селефаис в Оот-Наргае за Танарианскими холмами, это показалось довольно сомнительным; ибо этим упырям из бодрствующего мира нечего делать на кладбищах верхнего мира грез (оставляя это паутиноногим вампирам, которые порождаются в мертвых городах), и многое встает между их пропастью и зачарованным лесом, включая ужасное королевство гугов.


Гуги, волосатые и гигантские, когда-то воздвигали каменные круги в этом лесу и приносили странные жертвы Другим Богам и ползучему хаосу Ньярлатхотепу, пока однажды ночью их мерзость не достигла ушей богов земли, и они были изгнаны в пещеры внизу. Только огромная каменная дверь-ловушка с железным кольцом соединяет бездну земных упырей с зачарованным лесом, и ее гуги боятся открывать из-за проклятия. То, что смертный сновидец мог пересечь их пещерное царство и выйти через эту дверь, непостижимо; ибо смертные сновидцы были их прежней пищей, и у них есть легенды о зубастости таких сновидцев, даже несмотря на то, что изгнание ограничило их рацион гастами, этими отвратительными существами, которые умирают при свете, и которые живут в подземельях Зина и прыгают на длинных задних лапах, как кенгуру.


Итак, упырь, который был Пикманом, посоветовал Картеру либо покинуть бездну в Саркоманде, этом заброшенном городе в долине под Ленгом, где черные лестницы из закиси азота, охраняемые крылатыми львами из диорита, ведут из страны грез в нижние бездны, либо вернуться через церковный двор в мир бодрствования и начать поиски заново, спустившись по семидесяти ступеням легкого сна к пещере пламени и по семистам ступеням к Вратам Более Глубокого Сна и зачарованному лесу. Это, однако, не устраивало искателя; ибо он ничего не знал о пути из Ленга в Оот-Наргай и также не хотел просыпаться, чтобы не забыть все, что он до сих пор приобрел в этом сне. Для его поисков было катастрофой забыть величественные и небесные лица тех моряков с севера, которые торговали ониксом в Селефаисе, и которые, будучи сынами богов, должны указывать путь к холодной пустоши и Кадату, где обитают Великие.


После долгих уговоров упырь согласился провести своего гостя внутрь великой стены королевства гугов. Был один шанс, что Картеру, возможно, удастся прокрасться через это сумеречное царство круглых каменных башен в час, когда великаны наелись и храпят по домам, и добраться до центральной башни со знаком Кота на ней, где есть лестница, ведущая к той каменной двери-ловушке в зачарованном лесу. Пикман даже согласился одолжить трех упырей, чтобы они помогли с рычагом на надгробной плите поднять каменную дверь; ибо упырей гуги несколько побаиваются, и они часто убегают со своих собственных колоссальных кладбищ, когда видят, что там пируют.


Он также посоветовал Картеру самому замаскироваться под вурдалака; сбрить бороду, которой он позволил расти (у вурдалаков ее нет), валяться голым в плесени, чтобы получить правильную поверхность, и скакать обычной походкой, сгорбившись, с одеждой, которую несли в узелке, как будто это был отборный кусок из могилы. Они добирались до города гугов, который граничит со всем королевством, через соответствующие норы, появляясь на кладбище недалеко от Башни Кофа, содержащей лестницу. Однако они должны остерегаться большой пещеры рядом с кладбищем; ибо это вход в подземелья Зина, и мстительные призраки всегда несут там смертоносную вахту за теми обитателями верхней бездны, которые охотятся на них. Призраки пытаются выйти, когда гуги спят, и они нападают на упырей с такой же готовностью, как и гуги, потому что они не могут различать. Они очень примитивны и поедают друг друга. У гугов есть часовой в узком месте в подземельях Зина, но он часто бывает сонным и иногда застигнут врасплох группой гастов. Хотя призраки не могут жить при реальном свете, они могут часами выносить серые сумерки бездны.


И вот, наконец, Картер прополз через бесконечные норы с тремя услужливыми упырями, несущими грифельную плиту полковника. Неемия Дерби, обиит 1719 года, с места захоронения на Чартер-стрит в Салеме. Когда они снова вышли в открытые сумерки, они оказались в лесу огромных покрытых лишайником монолитов, достигающих почти такой высоты, какую мог видеть глаз, и образующих скромные надгробия гугов. Справа от дыры, из которой они выбрались, и видимой сквозь ряды монолитов, была потрясающая панорама циклопических круглых башен, бескрайне вздымающихся в серый воздух внутренней земли. Это был великий город гугов, дверные проемы которого имеют высоту тридцать футов. Упыри часто приходят сюда, потому что похороненный гуг будет кормить общину почти год, и даже с учетом дополнительной опасности лучше рыть норы для гугов, чем возиться с могилами людей. Теперь Картер понимал, какие кости титана он время от времени ощущал под собой в долине Пнатх.


Прямо впереди, сразу за кладбищем, возвышался отвесный отвесный утес, у основания которого зияла огромная и зловещая пещера. Этого упыри сказали Картеру избегать, насколько это возможно, поскольку это был вход в неосвященные хранилища Зина, где гуги охотятся на призраков в темноте. И действительно, это предупреждение вскоре вполне оправдалось; в тот момент, когда упырь начал подкрадываться к башням, чтобы посмотреть, правильно ли рассчитан час отдыха гугов, во мраке входа в ту огромную пещеру засветилась сначала одна пара желтовато-красных глаз и затем еще один, подразумевающий, что у гугов стало на одного часового меньше, и что у гастов действительно превосходная острота обоняния. Итак, упырь вернулся в нору и жестом попросил своих товарищей замолчать. Лучше всего было оставить гастов на произвол судьбы, и была вероятность, что они вскоре уйдут, поскольку они, естественно, должны были порядком устать после борьбы с часовым-гугом в черных подземельях. Через мгновение нечто размером с небольшую лошадь выскочило в серые сумерки, и Картера затошнило от вида этого шершавого и нездорового животного, чье лицо так удивительно похоже на человеческое, несмотря на отсутствие носа, лба и других важных деталей.


Вскоре трое других вурдалаков выскочили, чтобы присоединиться к своему товарищу, и упырь тихо пробормотал Картеру, что отсутствие у них боевых шрамов было плохим признаком. Это доказывало, что они вообще не сражались с часовым гугом, а просто проскользнули мимо него, когда он спал, так что их сила и дикость все еще были невредимы и останутся такими, пока они не найдут и не избавятся от жертвы. Было очень неприятно видеть этих грязных и непропорциональных животных, которых вскоре насчитывалось около пятнадцати, копошащихся и совершающих свои прыжки кенгуру в серых сумерках, где возвышались титановые башни и монолиты, но было еще неприятнее, когда они говорили между собой гортанным кашлем вурдалаков. И все же, какими бы ужасными они ни были, они были не настолько ужасны, как то, что вскоре вышло из пещеры вслед за ними с приводящей в замешательство внезапностью.


Это была лапа, полных двух с половиной футов в поперечнике, снабженная грозными когтями. За ним последовала другая лапа, а за ней большая, покрытая черным мехом рука, к которой обе лапы были прикреплены короткими предплечьями. Затем засияли два розовых глаза, и голова разбуженного часового гага, большая, как бочка, появилась в поле зрения. Глаза выдавались на два дюйма с каждой стороны, затененные костяными выступами, поросшими жесткими волосками. Но голова была ужасна главным образом из-за рта. У этого рта были большие желтые клыки, и он тянулся от макушки до основания головы, открываясь вертикально, а не горизонтально.


Но прежде чем этот несчастный гаг смог выбраться из пещеры и подняться на свои полные двадцать футов, мстительные гасты набросились на него. На мгновение Картер испугался, что он поднимет тревогу и разбудит всю свою родню, пока один упырь мягко не пробубнил, что у гугов нет голоса, но они разговаривают с помощью выражения лица. Битва, которая затем последовала, была поистине ужасной. Со всех сторон ядовитые вурдалаки лихорадочно набросились на ползущего гуга, кусая и разрывая своими мордами и смертельно терзая своими твердыми заостренными копытами. Все это время они возбужденно кашляли , крича, когда огромная вертикальная пасть гуга время от времени впивалась в кого-нибудь из них, так что шум боя наверняка разбудил бы спящий город, если бы ослабление охраны не начало переносить действие все дальше и дальше вглубь пещеры. Как бы то ни было, суматоха вскоре совсем исчезла из виду во тьме, и лишь случайные зловещие отголоски отмечали ее продолжение.


Затем самый бдительный из упырей подал сигнал всем выдвигаться, и Картер последовал за скачущей троицей из леса монолитов на темные зловонные улицы этого ужасного города, чьи закругленные башни из циклопического камня возвышались за пределами видимости. Они молча брели по этому грубому каменному тротуару, с отвращением прислушиваясь к отвратительному приглушенному фырканью из огромных черных дверных проемов, которые отмечали сон гугов. Опасаясь окончания часа отдыха, упыри несколько ускорили шаг; но даже при этом путешествие не было коротким, ибо расстояния в этом городе гигантов огромны. Наконец, однако, они вышли на несколько открытое пространство перед башней, еще более обширной, чем остальные, над колоссальным дверным проемом которой был закреплен чудовищный символ в виде барельефа, который заставлял содрогаться, не зная его значения. Это была центральная башня со знаком Кота, и те огромные каменные ступени, едва различимые в сумерках внутри, были началом великого полета, ведущего в верхнюю страну грез и зачарованный лес.


Теперь начался подъем бесконечной длины в кромешной тьме; это было почти невозможно из-за чудовищных размеров ступеней, которые были сделаны для гугов и поэтому были высотой почти в ярд. Их количество Картер не мог точно оценить, поскольку вскоре он настолько устал, что неутомимые и эластичные гули были вынуждены помогать ему. На протяжении всего бесконечного подъема таилась опасность обнаружения и преследования; ибо, хотя ни один гуг не осмеливается поднять каменную дверь в лес из-за проклятия Великих, таких ограничений нет что касается башни и ступеней, то сбежавших призраков часто преследуют даже на самом верху. У гугов настолько острый слух, что шорох босых ног и рук альпинистов можно было легко услышать, когда город просыпался; и, конечно, шагающим гигантам, привыкшим после охоты на привидений в подземельях Зина видеть без света, потребовалось бы совсем немного времени, чтобы догнать свою меньшую и медлительную добычу по этим циклопическим ступеням. Было очень удручающе размышлять о том, что тихие звуки преследования вообще не будут слышны, но придут очень внезапно и шокирующе в темноте на альпинистов. Также нельзя было полагаться на традиционный страх гугов перед упырями в этом особом месте, где преимущества были так велики у гугов. Также существовала некоторая опасность от вороватых и ядовитых гастов, которые часто запрыгивали в башню в час сна гугов. Если бы гуги спали долго, а гасты вскоре вернулись после своего дела в пещере, запах альпинистов могли бы легко уловить эти отвратительные и недоброжелательные твари; в этом случае было бы почти лучше быть съеденным гугом.


Затем, после эонов восхождения, из темноты наверху донесся кашель; и дело приняло очень серьезный и неожиданный оборот. Было ясно, что призрак, или, возможно, даже больше, забрел в ту башню до прихода Картера и его проводников; и было столь же ясно, что эта опасность была очень близка. Через секунду, затаив дыхание, ведущий упырь прижал Картера к стене и расположил двух своих сородичей наилучшим из возможных способов, подняв старую шиферную надгробную плиту для сокрушительного удара, когда враг мог появиться в поле зрения. Упыри могут видеть в темноте, поэтому вечеринка прошла не так плохо, как пришлось бы Картеру одному. В следующий момент топот копыт показал, что вниз прыгнул по крайней мере один зверь, и несущие плиту упыри занесли свое оружие для отчаянного удара. Вскоре в поле зрения вспыхнули два желтовато-красных глаза, и сквозь грохот стало слышно тяжелое дыхание вурдалака. Когда оно спрыгнуло на ступеньку прямо над упырями, они с невероятной силой ударили по древнему надгробию, так что раздался только хрип и удушье, прежде чем жертва рухнула ядовитой кучей. Казалось, было только это животное, и после мгновения прислушивания упыри постучали по Картеру, как сигнал продолжить. Как и прежде, они были обязаны помочь ему; и он был рад покинуть это место бойни, где валялись неотесанные останки вурдалака, невидимые во тьме.


Наконец упыри остановили своего товарища; и, ощупав себя сверху, Картер понял, что наконец-то добрался до огромной каменной двери-ловушки. О том, чтобы полностью открыть такую огромную штуковину, не стоило и думать, но упыри надеялись приподнять ее ровно настолько, чтобы подсунуть надгробный камень в качестве подпорки и позволить Картеру сбежать через трещину. Они сами планировали снова спуститься и вернуться через город гугов, поскольку их неуловимость была велика, и они не знали пути по суше в призрачный Саркоманд с его охраняемыми львами воротами в бездну.


Эти трое упырей изо всех сил бились о каменную дверь над ними, и Картер помогал толкать, прилагая столько силы, сколько у него было. Они посчитали, что край, следующий за верхней частью лестницы, является правильным, и направили на это всю силу своих пользующихся дурной славой мускулов. Через несколько мгновений появилась полоска света; и Картер, которому была поручена эта задача, просунул край старого надгробия в отверстие. Теперь последовало сильное поднятие; но продвижение было очень медленным, и им, конечно, приходилось возвращаться на свою первоначальную позицию каждый раз, когда им не удавалось повернуть плиту и подпереть портал открытым.


Внезапно их отчаяние тысячекратно усилилось из-за звука на ступеньках под ними. Это был всего лишь стук и дребезжание копытного тела убитого вурдалака, когда оно скатывалось на более низкие уровни; но из всех возможных причин смещения и перекатывания этого тела ни одна не была ни в малейшей степени обнадеживающей. Поэтому, зная обычаи гугов, упыри взялись за дело с чем-то вроде исступления; и за удивительно короткое время подняли дверь так высоко, что смогли удерживать ее неподвижно, пока Картер поворачивал плиту и оставлял щедрый проем. Теперь они помогли Картеру пройти, позволив ему взобраться на их резиновые плечи, а позже направляли его ноги, когда он цеплялся за благословенную почву верхнего мира грез снаружи. Еще секунда, и они справились сами с собой, отбросив надгробный камень и закрыв огромный люк, в то время как внизу стало слышно тяжелое дыхание. Из-за проклятия Великих ни один гуг никогда не смог бы выйти из этого портала, поэтому с глубоким облегчением и чувством покоя Картер тихо лежал на толстых гротескных грибах зачарованного леса, в то время как его проводники сидели на корточках рядом, как отдыхают упыри.


Каким бы странным ни был тот зачарованный лес, через который он прошел так давно, это был поистине рай и наслаждение после бездн, которые он теперь оставил позади. Поблизости не было ни одного живого обитателя, поскольку зуги в страхе избегали таинственной двери, и Картер сразу же посоветовался со своими упырями об их дальнейшем поведении. Возвращаться через башню они больше не осмеливались, и бодрствующий мир не привлекал их, когда они узнали, что должны пройти мимо жрецов Нашта и Каман-Таха в пещере пламени. Итак, в конце концов они решили вернуться через Саркоманд и его врата в бездна, хотя о том, как туда попасть, они ничего не знали. Картер вспомнил, что это место находится в долине под Ленгом, и вспомнил также, что он видел в Дилат-Лине зловещего старого торговца с раскосыми глазами, который, по слухам, торговал на Ленге. Поэтому он посоветовал упырям искать Дилат-Лин, пересекая поля к Ниру и Скай и следуя вдоль реки к ее устью. Они сразу решили это сделать и, не теряя времени, пустились вскачь, поскольку сгущающиеся сумерки обещали, что впереди у них будет целая ночь для путешествия. И Картер пожал лапы этим отвратительным тварям, поблагодарив их за помощь и передав свою благодарность зверю, которым когда-то был Пикман; но не смог сдержать вздоха удовольствия, когда они ушли. Ибо упырь есть упырь, и в лучшем случае неприятный спутник для человека. После этого Картер отыскал лесной пруд и очистился от грязи преисподней, после чего снова надел одежду, которую он так бережно носил.


Теперь в этом грозном лесу чудовищных деревьев была ночь, но из-за фосфоресцирования можно было путешествовать не хуже, чем днем; поэтому Картер отправился хорошо известным маршрутом в Селефаис, в Оот-Наргай за Танарианскими холмами. И по пути он думал о зебре, которую он оставил привязанной к ясеню на Нгранеке в далеком Ориабе так много эонов назад, и задавался вопросом, кормил ли ее какой-нибудь собиратель лавы и выпустил ли ее. И еще он задавался вопросом, вернется ли он когда-нибудь в Бахарну и заплатит ли за зебру, убитую ночью в тех древних руинах на берегу Ята, и вспомнит ли его старый хозяин таверны . Таковы были мысли, которые пришли к нему в воздухе вновь обретенной верхней страны грез.


Но вскоре его продвижение было остановлено звуком из очень большого дуплистого дерева. Он избегал большого круга камней, поскольку ему не хотелось сейчас разговаривать с зугсом; но, судя по странному трепыханию на этом огромном дереве, в другом месте проходили важные советы. Подойдя ближе, он различил акценты напряженной и горячей дискуссии; и вскоре осознал вопросы, на которые он смотрел с величайшей озабоченностью. Потому что война с кошками обсуждалась в этой суверенной ассамблее зоогов. Все это произошло из-за потери отряда, который прокрался вслед за Картером в Ултар, и которого коты справедливо наказали за неподобающие намерения. Этот вопрос давно беспокоил; и теперь, или, по крайней мере, в течение месяца, организованные зуги собирались нанести удар по всему кошачьему племени серией неожиданных нападений, заставая врасплох отдельных кошек или группы кошек и не давая даже мириадам кошек Ултара надлежащего шанса потренироваться и мобилизоваться. Таков был план зугов, и Картер понял, что он должен помешать ему, прежде чем отправиться в свой могущественный поиск.


Поэтому Рэндольф Картер очень тихо прокрался к опушке леса и послал кошачий крик над залитыми звездным светом полями. И огромный грималкин в соседнем коттедже принял это бремя и передал его через лиги холмистого луга воинам, большим и маленьким, черным, серым, тигровым, белым, желтым и смешанным; и это эхом разнеслось по Ниру и за пределы скай даже в Ултар, и многочисленные коты Ултара закричали хором и выстроились в шеренгу. Повезло, что луна еще не взошла, так что все кошки были на земле. Быстро и бесшумно прыгая, они выскочили из каждого очага и крыши дома и огромным пушистым морем хлынули через равнины к опушке леса. Картер был там, чтобы поприветствовать их, и вид стройных, здоровых кошек был действительно полезен для его глаз после того, что он видел и с кем ходил в бездне. Он был рад видеть своего почтенного друга и бывшего спасителя во главе отряда Ултара, с высоким воротником на его гладкой шее и воинственно топорщащимися бакенбардами. Более того, младшим лейтенантом в этой армии был бойкий молодой парень, который оказался не кем иным, как тем самым маленьким котенком в гостинице, которому Картер дал блюдечко жирных сливок в то давно исчезнувшее утро в Ултаре. Теперь он был рослым и многообещающим котом и мурлыкал, пожимая руку своему другу. Его дед сказал, что у него очень хорошо шли дела в армии, и что он вполне может рассчитывать на звание капитана после еще одной кампании.


Теперь Картер описал опасность, грозящую кошачьему племени, и был вознагражден глубоким горловым мурлыканьем благодарности со всех сторон. Проконсультировавшись с генералами, он подготовил план немедленных действий, который включал в себя немедленное наступление на совет зугов и другие известные цитадели зугов; предотвращение их внезапных атак и принуждение их к условиям до мобилизации их армии вторжения. После этого, не теряя ни минуты, этот огромный океан кошек затопил зачарованный лес и хлынул вокруг дерева совета и большого каменного круга. Волнение переросло в панику, когда враг увидел новоприбывших, и было очень мало сопротивления среди скрытных и любопытных коричневых зугов. Они увидели, что их заранее избили, и обратились от мыслей о мести к мыслям о настоящем самосохранении.


Половина котов теперь расположилась круговым строем с захваченными зугами в центре, оставляя открытой дорожку, по которой маршировали дополнительные пленники, пойманные другими кошками в других частях леса. Условия были подробно обсуждены, Картер выступал в роли переводчика, и было решено, что зуги могут оставаться свободным племенем при условии предоставления кошкам большой ежегодной дани в виде куропаток, перепелок и фазанов из менее сказочных уголков их леса. Двенадцать молодых зугов из благородных семей были взяты в качестве заложников для содержания в Храме Кошек в Ултаре, и победители ясно дали понять, что за любыми исчезновениями кошек на границах владений зугов последуют последствия, крайне катастрофические для зугов. Покончив с этими делами, собравшиеся кошки разошлись по рядам и позволили зугам одному за другим разойтись по своим домам, что они и поспешили сделать, часто угрюмо оглядываясь назад.


Теперь старый кошачий генерал предложил Картеру сопровождение через лес до любой границы, которой он пожелает достичь, считая вероятным, что зуги затаят на него страшную обиду за срыв их воинственного предприятия. Это предложение он принял с благодарностью; не только за безопасность, которую оно предоставляло, но и потому, что ему нравилось грациозное общение с кошками. Итак, в окружении приятного и игривого полка, расслабленный после успешного выполнения своего долга, Рэндольф Картер с достоинством шел по этому зачарованному и фосфоресцирующему лесу титана деревья, рассказывающий о своих поисках со старым генералом и его внуком, в то время как другие участники группы предавались фантастическим прыжкам или гонялись за опавшими листьями, которые ветер гонял среди грибов первобытного пола. И старый кот сказал, что он много слышал о неизвестном Кадате в холодной пустоши, но не знал, где он находится. Что касается чудесного города на закате, он даже не слышал об этом, но с радостью передал бы Картеру все, что тот мог бы позже узнать.


Он дал искателю несколько паролей, имеющих огромную ценность среди котов страны грез, и особенно передал его старому вождю кошек в Селефаисе, куда тот направлялся. Этот старый кот, уже немного знакомый Картеру, был достойным мальтийцем; и оказался бы весьма влиятельным в любой сделке. Был рассвет, когда они вышли на надлежащую опушку леса, и Картер неохотно попрощался со своими друзьями. Молодой младший лейтенант, которого он встретил маленьким котенком, последовал бы за ним, если бы старый генерал не запретил этого, но этот суровый патриарх настаивал, что путь долга лежит через племя и армию. Итак, Картер отправился один по золотым полям, которые таинственно простирались вдоль окаймленной ивами реки, а кошки вернулись в лес.


Путешественник хорошо знал те садовые земли, что лежат между лесом и Серенерианским морем, и беспечно следовал по поющей реке Укранос, которая отмечала его курс. Солнце поднялось выше над пологими склонами рощи и лужайки и усилило краски тысячи цветов, которые украшали каждый холм и впадинку. Благословенная дымка лежит на всем этом регионе, в котором содержится немного больше солнечного света, чем в других местах, и немного больше летней жужжащей музыки птиц и пчел; так что люди проходят через это, как через волшебное место, и чувствуют большую радость и удивление, чем они когда-либо впоследствии помнят.


К полудню Картер достиг яшмовых террас Кирана, которые спускаются к берегу реки и на которых расположен храм красоты, куда король Илек-Вада раз в год приезжает из своего далекого королевства на сумеречном море в золотом паланкине, чтобы помолиться богу Украноса, который пел ему в юности, когда он жил в коттедже на берегу. Весь Джаспер - это храм, занимающий целый акр земли со своими стенами и дворами, семью остроконечными башнями и внутренним святилищем, где река протекает по скрытым каналам и бог тихо поет в ночи. Много раз луна слышит странную музыку, когда она освещает эти дворы, террасы и шпили, но является ли эта музыка песнью бога или пением таинственных жрецов, никто, кроме короля Илек-Вада, не может сказать; ибо только он входил в храм или видел жрецов. Теперь, в дремотном свете дня, этот резной и изящный храм был безмолвен, и Картер слышал только журчание большого ручья и жужжание птиц и пчел, когда он шел вперед под зачарованным солнцем.


Весь тот день пилигрим бродил по благоухающим лугам и под прикрытием пологих холмов, обращенных к реке, на которых стояли мирные домики с соломенными крышами и святилища дружелюбных богов, вырезанные из яшмы или хризоберилла. Иногда он подходил близко к берегу Украноса и насвистывал веселым и переливающимся рыбкам в этом кристальном потоке, а в другое время он останавливался среди шепчущих камышей и смотрел на большой темный лес на дальнем берегу, чьи деревья спускались прямо к кромке воды. В прежних снах он видел, как причудливые неуклюжие буопоты робко выходят из этого леса на водопой, но теперь он не мог разглядеть ни одного. Время от времени он останавливался, чтобы понаблюдать, как плотоядная рыба ловит птицу-рыболова, которую она заманивала к воде, демонстрируя на солнце свою соблазнительную чешую, и хватала клювом своей огромной пастью, когда крылатый охотник пытался броситься на нее.


Ближе к вечеру он поднялся на невысокий, поросший травой холм и увидел перед собой пылающие в лучах заката тысячи позолоченных шпилей Трана. Невероятно высоки алебастровые стены этого невероятного города, наклонные внутрь к вершине и выполненные из цельного куска, какими способами, никто не знает, ибо они древнее, чем память. И все же, какими бы величественными они ни были с их сотней ворот и двумя сотнями башенок, расположенные внутри башни, сплошь белые под своими золотыми шпилями, еще выше; так что люди на равнине вокруг видят, как они взмывают в небо, иногда сияя ясные, иногда вверху окутанные клубами облаков и тумана, а иногда затянутые облаками ниже, с их вершинными вершинами, свободно сияющими над испарениями. И там, где врата Трана выходят на реку, находятся огромные мраморные причалы, с богато украшенными галеонами из благоухающего кедра и каламандра, тихо стоящими на якоре, и странными бородатыми моряками, сидящими на бочках и тюках с иероглифами далеких мест. На суше за стенами раскинулась фермерская местность, где маленькие белые коттеджи мечтают меж невысоких холмов, а узкие дороги со множеством каменных мостов изящно вьются среди ручьев и садов.


По этой зеленой земле Картер шел вечером и видел, как сумерки поднимаются от реки к чудесным золотым шпилям Трана. И как раз в час сумерек он подошел к южным воротам и был остановлен часовым в красной мантии, пока не рассказал три невероятных сна и не доказал, что он сновидец, достойный прогуляться по крутым таинственным улицам Трана и задержаться на базарах, где продавались товары с богато украшенных галеонов. Затем он вошел в этот невероятный город; сквозь стену такой толщины, что ворота были туннелем, и после среди изогнутых и волнистых путей, извивающихся глубоко и узко между устремленными к небесам башнями. Сквозь решетчатые окна и балконы пробивался свет, а звуки лютен и свирелей робко доносились из внутренних двориков, где журчали мраморные фонтаны. Картер знал свой путь и пробрался по темным улицам к реке, где в старой морской таверне он нашел капитанов и моряков, которых знал во множестве других снов. Там он купил билет до Селефаиса на большом зеленом галеоне, и там он остановился на ночь после серьезного разговора с почтенным котом из этой гостиницы, который, моргая, дремал перед огромным очагом и видел сны о старых войнах и забытых богах.


Утром Картер поднялся на борт галеона, направлявшегося в Селефаис, и сидел на носу, когда были отданы канаты и началось долгое плавание к Серенерианскому морю. На протяжении многих лиг берега были почти такими же, как и выше Трана, время от времени на дальних холмах справа возвышался любопытный храм, а на берегу - сонная деревушка с крутыми красными крышами и сетями, раскинутыми на солнце. Помня о своих поисках, Картер подробно расспрашивал всех моряков о тех, кого они встречали в тавернах Селефаиса, спрашивая имена и повадки странных людей с длинными узкими глазами, ушами с длинными мочками, тонкими носами и заостренными подбородками, которые приплыли на темных кораблях с севера и обменяли оникс на резной нефрит, золотое плетение и маленьких красных певчих птичек Селефаиса. Об этих людях моряки знали немногое, за исключением того, что они говорили, но редко, и распространяли о них своего рода благоговейный трепет.


Их земля, очень далекая, называлась Инганок, и не многие люди хотели ехать туда, потому что это была холодная сумеречная земля, и говорили, что она находится недалеко от неприятного Ленга; хотя высокие непроходимые горы возвышались на той стороне, где, как считалось, лежал Ленг, так что никто не мог сказать, действительно ли это зловещее плато с его ужасными каменными деревнями и неприличным монастырем было там, или слухи были всего лишь страхом, который робкие люди испытывали ночью, когда эти грозные пики-барьеры вырисовывались черными на фоне восходящей луны. Конечно, люди достигли Ленга из совершенно разных океанов. О других границах Инганока те моряки понятия не имели, и они не слышали о холодной пустоши и неизвестном Кадате, если не считать смутных неуместных сообщений. А о чудесном городе заката, который искал Картер, они вообще ничего не знали. Итак, путешественник больше не спрашивал о далеких вещах, но выжидал своего времени, пока не смог поговорить с теми странными людьми из холодного и сумеречного Инганока, которые являются семенем тех богов, которые вырезали свои черты на Нгранеке.


К концу дня галеон достиг тех изгибов реки, которые пересекают благоухающие джунгли Кледа. Здесь Картер хотел бы сойти на берег, ибо в этих тропических зарослях спят чудесные дворцы из слоновой кости, одинокие и нетронутые, где когда-то жили сказочные монархи страны, чье имя забыто. Заклинания Старейших сохраняют эти места нетронутыми, ибо написано, что однажды они снова могут понадобиться; и караваны слонов видели их издалека при лунном свете, хотя никто не осмеливается приблизиться к ним близко из-за хранителей, которым они обязаны своей целостностью. Но корабль несся дальше, и сумерки приглушили гул дня, и первые звезды над головой замигали, отвечая ранним светлячкам на берегах, когда джунгли остались далеко позади, оставив только свой аромат как воспоминание о том, что это было. И всю ночь этот галеон плыл по тайнам прошлого, невидимый и о котором никто не подозревал. Однажды впередсмотрящий доложил о пожарах на холмах к востоку, но сонный капитан сказал, что на них лучше не смотреть слишком пристально, поскольку было крайне неясно, кто или что их зажгло.


Утром река значительно расширилась, и Картер увидел по домам вдоль берегов, что они были недалеко от огромного торгового города Хланит на Серенерианском море. Здесь стены из прочного гранита, а дома с балками и оштукатуренными фронтонами выглядят фантастически. Люди Хланита больше похожи на людей из бодрствующего мира, чем кто-либо другой в стране грез; так что в городе не ищут ничего, кроме обмена, но ценят за добросовестную работу его ремесленников. Причалы Хланита сделаны из дуба, и там стоял галеон, пока капитан торговал в тавернах. Картер тоже сошел на берег и с любопытством посмотрел на изрытые колеями улицы, по которым грохотали деревянные повозки, запряженные волами, а возбужденные торговцы бессмысленно предлагали свои товары на базарах. Все морские таверны находились недалеко от причалов, на мощеных улочках, соленых от брызг приливов, и казались чрезвычайно древними с их низкими потолками с черными балками и оконными проемами из зеленоватых стекол в "яблочко". Древние моряки в тех тавернах много говорили о далеких портах и рассказывали множество историй о любопытных людях из сумеречного Инганока, но им мало что можно было добавить к тому, что рассказали моряки галеона. Затем, наконец, после долгой разгрузки и погрузки, корабль снова отправился в плавание по закатному морю, и высокие стены и фронтоны Хланита стали меньше по мере того, как последний золотой свет дня придавал им чудо и красоту, превосходящие все, что было дано им людьми.


Две ночи и два дня галеон плыл по Серенерианскому морю, не заметив никакой земли и разговаривая только с одним другим судном. Затем, ближе к закату второго дня, впереди замаячил снежный пик Аран с его деревьями гинкго, раскачивающимися на нижних склонах, и Картер понял, что они прибыли в страну Оот-Наргай и чудесный город Селефаис. Вскоре в поле зрения появились сверкающие минареты этого сказочного города, и нетронутые мраморные стены с их бронзовыми статуями, и большой каменный мост, где Наракса впадает в море. Затем за городом поднялись зеленые пологие холмы с их рощами и садами асфоделей, маленькими святилищами и коттеджами на них; и далеко на заднем плане пурпурный хребет танарианцев, могущественный и мистический, за которым лежали запретные пути в мир бодрствования и в другие области сна.


Гавань была полна раскрашенных галер, некоторые из которых были из мраморного облачного города Серанниан, что лежит в эфирном пространстве за пределами того места, где море встречается с небом, а некоторые из них были из более значительных портов в океанах страны грез. Среди них рулевой прокладывал себе путь к благоухающим специями причалам, где галеон пришвартовался в сумерках, когда миллионы огней города начали мерцать над водой. Вечно новым казался этот бессмертный город видений, ибо здесь время не властно запятнать или уничтожить. Таким, каким он был всегда, по-прежнему является бирюза Нат-Хортата, и восемьдесят священников в венках из орхидей - это те же самые, кто построил его десять тысяч лет назад. Бронза великих ворот по-прежнему сияет, а тротуары из оникса никогда не истирались и не ломались. А огромные бронзовые статуи на стенах смотрят сверху вниз на торговцев и погонщиков верблюдов, которые старше басни, но в их раздвоенных бородах нет ни единого седого волоска.


Картер не стал сразу искать храм, или дворец, или цитадель, но остался у стены, обращенной к морю, среди торговцев и моряков. И когда было слишком поздно для слухов и легенд, он отыскал древнюю таверну, которую он хорошо знал, и погрузился в мечты о богах на неведомом Кадате, которого он искал. На следующий день он обыскал все причалы в поисках кого-нибудь из странных моряков Инганока, но ему сказали, что ни одного из них сейчас нет в порту, а их галера не придет с севера в течение полных двух недель. Однако он нашел одного торабонского моряка, который был в Инганоке и имел работал в каменоломнях по добыче оникса в том сумеречном месте; и этот моряк сказал, что к северу от населенного района определенно была пустыня, которой, казалось, все боялись и избегали. Торабонианин высказал мнение, что эта пустыня вела вокруг крайнего края непроходимых вершин к ужасному плато Ленг, и что именно поэтому люди боялись ее; хотя он признал, что были и другие смутные рассказы о злых духах и безымянных стражах. Могло ли это быть легендарной пустошью, где стоит неведомый Кадат, он не знал; но казалось маловероятным, что эти присутствия и стражи, если они действительно существовали, были размещены напрасно.


На следующий день Картер прошел по улице Колонн к бирюзовому храму и поговорил с верховным жрецом. Хотя Нату-Хортату в основном поклоняются в Селефаисе, все Великие упоминаются в ежедневных молитвах; и священник был достаточно сведущ в их настроениях. Как и Атал в далеком Ултаре, он настоятельно рекомендовал не предпринимать никаких попыток увидеть их; заявив, что они вспыльчивы и капризны и находятся под странной защитой от безмозглых Других Богов Извне, душой и посланником которых является ползучий хаос Ньярлатхотеп. Их ревнивое сокрытие чудесного города заката ясно показало, что они не хотели, чтобы Картер добрался туда, и было сомнительно, как они отнесутся к гостю, целью которого было увидеть их и оправдаться перед ними. Ни один человек никогда не находил Кадат в прошлом, и, возможно, будет даже лучше, если никто никогда не найдет его в будущем. Такие слухи, которые ходили о том ониксовом замке Великих, никоим образом не были обнадеживающими.


Поблагодарив верховного жреца, увенчанного орхидеей, Картер покинул храм и отправился на базар мясников овец, где жил холеный и довольный старый вождь кошек Селефаиса. Это серое и величественное существо грелось на солнышке на ониксовой мостовой и лениво протянуло лапу, когда его посетитель приблизился. Но когда Картер повторил пароли и представления, которыми снабдил его старый кошачий генерал Ултара, пушистый патриарх стал очень сердечным и общительным; и рассказал многое из тайных знаний, известных кошкам на обращенных к морю склонах Оот-Наргай. Лучше всего то, что он повторил несколько вещей, украдкой рассказанных ему робкими прибрежными котами Селефаиса о людях Инганока, на темные корабли которых ни одна кошка не пойдет.


Кажется, что у этих людей вокруг них неземная аура, хотя это не причина, по которой ни одна кошка не поплывет на их кораблях. Причина этого в том, что в Инганоке царят тени, которые не может вынести ни одна кошка, так что во всем этом холодном сумеречном царстве никогда не раздается ободряющее мурлыканье или домашнее мяуканье. То ли это из-за того, что над непроходимыми пиками пронеслись твари из гипотетического Ленга, то ли из-за того, что просачиваются твари из холодной пустыни на севере, никто не может сказать; но остается фактом, что в той далекой стране есть намек на космическое пространство, которое кошкам не нравится, и к которому они более чувствительны, чем люди. Поэтому они не отправятся на темных кораблях, которые ищут базальтовые причалы Инганока.


Старый вождь котов также рассказал ему, где найти своего друга короля Куранеса, который в последних снах Картера правил попеременно во Дворце Семидесяти Наслаждений из розового хрусталя в Селефаисе и в облачном замке с башнями, парящем в небесах Серанниане. Кажется, что он больше не мог находить удовлетворение в тех местах, но у него сформировалась могучая тоска по английским скалам и низинам своего детства; где в маленьких мечтательных деревнях старые английские песни звучат по вечерам за решетчатыми окнами, и где серые церковные башни прекрасно выглядывают из-за зелени далеких долин. Он не мог вернуться к этим вещам в бодрствующем мире, потому что его тело было мертво; но он сделал следующую лучшую вещь и увидел во сне небольшой участок такой сельской местности в районе к востоку от города, где луга изящно поднимаются от морских утесов к подножию Танарианских холмов. Там он жил в сером готическом каменном особняке с видом на море и пытался думать, что это древний Тревор Тауэрс, где он родился и где тринадцать поколений его предков впервые увидели свет. И на побережье неподалеку он построил маленькую корнуолльскую рыбацкую деревушку с крутыми мощеными дорогами, поселив в ней людей с наиболее английскими лицами и стремясь навсегда привить им хорошо запомнившийся акцент рыбаков старого Корнуолла. А в долине неподалеку отсюда он воздвиг большое Нормандское аббатство, башню которого он мог видеть из своего окна, выложив вокруг него на церковном дворе серые камни с вырезанными на них именами его предков и мхом, чем-то похожим на мох Старой Англии. Ибо, хотя Куранес был монархом в стране грез, со всей воображаемой помпезностью и чудесами, великолепием и красотами, экстазами и наслаждениями, новинками и волнениями в его распоряжении, он с радостью навсегда отказался бы от всей своей власти, роскоши и свободы ради одного благословенного дня простого мальчика в той чистой и тихой Англии, той древней, любимой Англии, которая сформировала его существо и частью которой он всегда должен быть неизменно.


Итак, когда Картер попрощался с этим старым седым вождем кошек, он не стал искать террасный дворец из розового хрусталя, а вышел через восточные ворота и через поля, усыпанные маргаритками, направился к остроконечному фронтону, который он мельком увидел среди дубов парка, спускающегося к морским утесам. И со временем он подошел к большой изгороди и воротам с маленьким кирпичным домиком, и когда он позвонил в колокольчик, к нему приковылял не облаченный в мантию и помазанный дворцовый лакей, а маленький заросший щетиной старичок в халате, который говорил, насколько мог, на причудливых тонах далекого Корнуолла. И Картер подошел тенистая тропинка между деревьями, как можно ближе к английским деревьям, и поднимались по террасам среди садов, разбитых, как во времена королевы Анны. У двери, по старинке окруженной каменными кошками, его встретил усатый дворецкий в подходящей ливрее; и вскоре его отвели в библиотеку, где Куранес, лорд Оот-Наргая и Неба вокруг Серанниана, задумчиво сидел в кресле у окна, глядя на свою маленькую деревушку на морском побережье и желая, чтобы вошла его старая няня и отругала его за то, что он не был готов к этой ненавистной вечеринке на лужайке у викария, с ожидающим экипажем и его матерью, почти потерявшей терпение.


Куранес, одетый в халат того типа, который в юности предпочитали лондонские портные, нетерпеливо поднялся, чтобы встретить своего гостя; ибо вид англосакса из мира бодрствования был ему очень дорог, даже если это был сакс из Бостона, штат Массачусетс, а не из Корнуолла. И долго они говорили о старых временах, им было что сказать, потому что оба были старыми мечтателями и хорошо разбирались в чудесах невероятных мест. Куранес, действительно, был за пределами звезд, в абсолютной пустоте, и, как говорили, был единственным, кто когда-либо возвращался в здравом уме из такого путешествия.


Наконец, Картер затронул тему своих поисков и задал своему хозяину те вопросы, которые он задавал многим другим. Куранес не знал, где находится Кадат или чудесный город заката; но он знал, что Великие были очень опасными существами, которых стоило искать, и что у Других Богов были странные способы защитить их от дерзкого любопытства. Он многое узнал о Других Богах в отдаленных частях космоса, особенно в том регионе, где формы не существует, а цветные газы изучают самые сокровенные тайны. Фиолетовый газ С'нгак рассказал ему ужасные вещи о ползущем хаосе Ньярлатхотепе и предупредил его никогда не приближаться к центральной пустоте, где демон-султан Азатот жадно вгрызается в темноту. В целом, нехорошо было вмешиваться в дела Старших; и если они упорно отказывали во всяком доступе в чудесный город заката, то лучше было бы не искать этот город.


Куранес, кроме того, сомневался, получит ли его гость какую-либо выгоду от приезда в город, даже если он получит ее. Он сам долгие годы мечтал и тосковал по прекрасному Селефаису и земле Оот-Наргай, а также по свободе, красочности и высокому опыту жизни, лишенной ее цепей, условностей и глупостей. Но теперь, когда он приехал в этот город и эту землю и был их королем, он обнаружил, что свобода и яркость слишком быстро износились и стали монотонными из-за отсутствия связи с чем-либо прочным в его чувствах и воспоминаниях. Он был королем в Оот-Наргае, но не находил в этом смысла и всегда тосковал по старым знакомым вещам Англии, которые сформировали его юность. Все свое королевство отдал бы он за звон колоколов корнуоллской церкви над холмами, и все тысячи минаретов Селефаиса за крутые уютные крыши деревни рядом с его домом. Итак, он сказал своему гостю, что неизвестный город заката, возможно, содержит не совсем то содержание, которое он искал, и что, возможно, ему лучше остаться великолепным и полузабытым сном. Ибо он часто навещал Картера в старые бодрствующие дни и хорошо знал прекрасные склоны Новой Англии, которые дали ему жизнь.


В конце концов, он был совершенно уверен, искатель будет тосковать только по тем сценам, которые запомнились ему раньше; по вечернему сиянию Бикон-Хилл, высоким шпилям и извилистым улочкам причудливого Кингспорта, седым крышам древнего Аркхэма, где обитали ведьмы, и благословенным милям лугов и долин, где каменные стены извивались, а белые фронтоны фермерских домов выглядывали из зеленых беседок. Все это он рассказал Рэндольфу Картеру, но искатель все равно придерживался своей цели. И в конце концов они расстались, каждый со своим собственным убеждением, и Картер вернулся через бронзовые ворота в Селефаис и вниз по Улице Колонн к старой морской стене, где он еще поговорил с моряками из дальних краев и дождался темного корабля из холодного и сумеречного Инганока, в моряках со странными лицами и торговцах ониксом в которых текла кровь Великих.


Однажды звездным вечером, когда "Фарос" великолепно сиял над гаванью, в гавань вошел долгожданный корабль, и моряки и торговцы со странными лицами один за другим и группа за группой появлялись в старинных тавернах вдоль морской стены. Было очень волнующе снова увидеть эти живые лица, так похожие на богоподобные черты Нгранека, но Картер не спешил заговаривать с молчаливыми моряками. Он не знал, сколько гордости, скрытности и смутной божественной памяти может наполнить этих детей Великих, и был уверен, что было бы неразумно рассказывать им о его исследуйте или спрашивайте слишком подробно об этой холодной пустыне, простирающейся к северу от их сумеречной земли. Они мало разговаривали с другими людьми в тех древних морских тавернах; но собирались группами в отдаленных уголках и пели между собой завораживающие мелодии неизвестных мест или рассказывали друг другу длинные истории с акцентом, чуждым остальной части страны грез. И столь редкими и трогательными были эти напевы и сказки, что можно было догадаться об их чудесах по лицам тех, кто слушал, даже если слова доходили до обычных ушей только как странная интонация и неясная мелодия.


Целую неделю странные моряки задерживались в тавернах и торговали на базарах Селефаиса, и перед их отплытием Картер взял билет на их темный корабль, сказав им, что он старый добытчик оникса и желает поработать в их каменоломнях. Этот корабль был очень красив и искусно сделан, он был из тикового дерева с отделкой из черного дерева и золотыми узорами, а каюта, в которой остановился путешественник, была отделана шелком и бархатом. Однажды утром, во время прилива, были подняты паруса и поднят якорь, и когда Картер стоял на высокой корме, он увидел, как освещенные восходом солнца стены, бронзовые статуи и золотые минареты нестареющего Селефаиса исчезают вдали, а снежный пик горы Аран становится все меньше и меньше. К полудню не было видно ничего, кроме нежной синевы Серенерианского моря, и вдалеке виднелась одна раскрашенная галера, направлявшаяся в то затянутое облаками королевство Серанниан, где море встречается с небом.


И наступила ночь с великолепными звездами, и темный корабль направился к фургону Чарльза и Медвежонку, когда они медленно огибали полюс. И матросы пели странные песни о неизвестных местах, а затем один за другим крались на бак, в то время как задумчивые наблюдатели бормотали старинные песнопения и перегибались через поручни, чтобы мельком увидеть светящихся рыб, играющих в беседках под водой. Картер лег спать в полночь и проснулся в сиянии раннего утра, отметив, что солнце, казалось, зашло дальше к югу, чем обычно. И на протяжении всего этого второго дня он делал успехи в знакомстве с людьми на корабле, понемногу заставляя их рассказывать об их холодной сумеречной стране, об их изысканном городе из оникса и об их страхе перед высокими и непроходимыми пиками, за которыми, как говорили, находится Ленг. Они сказали ему, как им жаль, что ни одна кошка не останется в стране Инганока, и как они думают, что в этом виновата скрытая близость Ленга. Только о каменистой пустыне на севере они не хотели говорить. В этой пустыне было что-то тревожное, и было сочтено целесообразным не признавать ее существования.


В последующие дни они говорили о каменоломнях, в которых, по словам Картера, он собирался работать. Их было много, потому что весь город Инганока был построен из оникса, в то время как большие отполированные блоки из оникса продавались в Ринаре, Огротане и Селефаисе, а также у торговцев Траа, Иларнека и Кадатерона, в обмен на прекрасные товары из этих сказочных портов. И далеко на севере, почти в той холодной пустыне, существование которой жители Инганока не хотели признавать, был неиспользуемый карьер, больший, чем все остальные; из которого был вырублен в забытые времена были такие огромные глыбы, что вид их высеченных отверстий вселял ужас во всех, кто видел. Кто добыл эти невероятные глыбы и куда они были перевезены, никто не мог сказать; но было сочтено за лучшее не беспокоить этот карьер, вокруг которого, предположительно, могли цепляться такие нечеловеческие воспоминания. Итак, он остался совсем один в сумерках, и только ворон и, по слухам, птица шантак размышляли о его необъятности. Когда Картер услышал об этой каменоломне, он глубоко задумался, поскольку знал из старых сказаний, что замок Великих на вершине неведомого Кадата сделан из оникса.


С каждым днем солнце опускалось все ниже и ниже в небе, а туман над головой становился все гуще и гуще. И через две недели вообще не было солнечного света, а только странные серые сумерки, пробивающиеся сквозь купол вечных облаков днем, и холодное беззвездное фосфоресцирование с нижней стороны этого облака ночью. На двадцатый день издалека была замечена огромная зазубренная скала в море, первая земля, мелькнувшая с тех пор, как снежный пик Арана скрылся за кораблем. Картер спросил капитана, как называется эта скала, но ему сказали, что у нее нет названия и ни одно судно никогда не искало ее из-за звуков, которые доносились с нее по ночам. И когда после наступления темноты из этого зазубренного гранитного места донесся глухой и непрекращающийся вой, путешественник был рад, что не было сделано остановки и что у скалы не было названия. Моряки молились и пели, пока шум не стих за пределами слышимости, а Картеру на рассвете снились ужасные сны внутри снов.


Через два утра после этого далеко впереди и на востоке замаячила линия огромных серых пиков, вершины которых терялись в неизменных облаках того сумеречного мира. И при виде их матросы запели радостные песни, а некоторые опустились на колени на палубе, чтобы помолиться; так что Картер знал, что они прибыли на землю Инганока и скоро будут пришвартованы к базальтовым набережным большого города, носящего название этой земли. Ближе к полудню показалась темная береговая линия, а еще до трех часов на севере выделялись луковичные купола и фантастические шпили ониксового города. Редкий и любопытный случай, когда этот архаичный город возвышался над своими стенами и набережными, весь в изысканном черном цвете с завитками, трепещущими узорами и арабесками из инкрустированного золота. Высокими и со множеством окон были дома, украшенные со всех сторон цветами и узорами, темные симметрии которых ослепляли глаз красотой, более пронзительной, чем свет. Некоторые заканчивались вздымающимися куполами, которые сужались к вершине, другие - пирамидами с террасами, на которых высились группирующиеся минареты, демонстрирующие все проявления странности и воображения. Стены были низкими и пронизаны частыми воротами, каждая из которых находилась под огромной аркой, возвышающейся высоко над общим уровнем и увенчанной головой бога, высеченной с тем же мастерством, что и чудовищное лицо на далеком Нгранеке. На холме в центре возвышалась шестнадцатиугольная башня, превосходящая все остальные и несущая высокую остроконечную звонницу, опирающуюся на плоский купол. По словам моряков, это был Храм Старейших, и управлял им старый верховный жрец, печальный внутренними тайнами.


Время от времени над ониксовым городом сотрясался звон странного колокола, на который каждый раз отвечал раскат мистической музыки, состоящей из рожков, виол и поющих голосов. И из ряда треножников на галерее вокруг высокого купола храма в определенные моменты вырывались вспышки пламени; ибо жрецы и люди того города были мудры в первичных мистериях и верны в соблюдении ритмов Великих, изложенных в свитках, более древних, чем Пнакотические манускрипты. Когда корабль проходил мимо огромного базальтового волнореза в гавань, меньший шум от город разрастался, и Картер увидел рабов, моряков и торговцев в доках. Моряки и торговцы принадлежали к расе богов со странными лицами, но рабы были приземистыми, с раскосыми глазами, о которых ходили слухи, что они каким-то образом перебрались через или вокруг непроходимых вершин из долин за Ленга. Причалы широко простирались за пределы городской стены, и на них громоздились всевозможные товары со стоявших там на якоре галер, в то время как на одном конце были огромные груды оникса, как резного, так и необработанного, ожидающего отправки на дальние рынки Ринара, Огротана и Селефаиса.


Еще не наступил вечер, когда темный корабль бросил якорь у выступающего каменного причала, и все моряки и торговцы сошли на берег и через арочные ворота вошли в город. Улицы того города были вымощены ониксом, и некоторые из них были широкими и прямыми, в то время как другие были кривыми и узкими. Дома у воды были ниже остальных, и над их причудливо изогнутыми дверными проемами красовались определенные золотые знаки, как говорили, в честь соответствующих маленьких богов, которые благоволили каждому. Капитан корабля отвел Картера в старую морскую таверну, где собирались мореплаватели причудливых стран, и пообещал, что на следующий день покажет ему чудеса сумеречного города и поведет его в таверны добытчиков оникса у северной стены. И наступил вечер, и зажглись маленькие бронзовые лампы, и моряки в той таверне запели песни о далеких местах. Но когда с его высокой башни над городом задрожал большой колокол, и в ответ на него загадочно зазвучали рожки, виолы и голоса, все прекратили свои песни или рассказы и молча склонились, пока не затихло последнее эхо. Ибо в сумеречном городе Инганоке есть чудо и странность, и люди боятся быть небрежными в его обрядах, чтобы гибель и месть не подстерегали их неожиданно близко.


Далеко в тени той таверны Картер увидел приземистую фигуру, которая ему не понравилась, потому что это был безошибочно старый косоглазый торговец, которого он видел задолго до этого в тавернах Дилат-Лина, который, как говорили, торговал с ужасными каменными деревнями Ленга, которые не посещают здоровые люди и чьи зловещие огни видны ночью издалека, и даже имел дело с тем верховным жрецом, которого невозможно описать, который носит желтую шелковую маску на лице и живет в полном одиночестве в доисторическом каменном монастыре. Этот человек, казалось, излучал странный отблеск знания, когда Картер спрашивал торговцев Дилат-Лина о холодной пустоши и Кадате; и почему-то его присутствие в темном и населенном призраками Инганоке, так близко к чудесам севера, не вселяло уверенности. Он полностью скрылся из виду, прежде чем Картер смог заговорить с ним, и моряки позже сказали, что он пришел с караваном яков из какого-то не вполне определенного места, неся колоссальные яйца птицы шантак с богатым вкусом, о которых ходили слухи, чтобы обменять их на изящные нефритовые кубки, которые торговцы привозили из Иларнека.


На следующее утро капитан корабля повел Картера по ониксовым улицам Инганока, темным под их сумеречным небом. Инкрустированные двери и фигурные фасады домов, резные балконы и застекленные хрусталем эркеры - все сияло мрачной и отточенной красотой; и время от времени открывалась площадь с черными колоннами, колоннадами и статуями любопытных существ, как человеческих, так и сказочных. Некоторые виды, открывающиеся с длинных и извилистых улиц, или через боковые переулки, или над луковичными куполами, шпилями и арабесками крыш, были сверхъестественными и прекрасными, не поддающимися описанию; и не было ничего более великолепного, чем массивная высота великого центрального храма Старейших с его шестнадцатью резными стенами, его плоским куполом и его высокой остроконечной колокольней, превосходящей все остальное и величественной, независимо от ее переднего плана. И всегда на востоке, далеко за городскими стенами и лигами пастбищ, поднимались изможденные серые склоны тех голых и непроходимых пиков, за которыми, как говорили, лежал отвратительный Ленг.


Капитан повел Картера в величественный храм, окруженный садом, окруженным стеной, на большой круглой площади, от которой улицы расходятся, как спицы от ступицы колеса. Семь арочных ворот этого сада, над каждым из которых вырезано лицо, подобное тем, что на городских воротах, всегда открыты; и люди благоговейно прогуливаются по выложенным плиткой дорожкам и по маленьким переулкам, вдоль которых выстроились гротескные терминалы и святилища скромных богов. И там есть фонтаны, бассейны и впадины, отражающие частое свечение штативов на высоком балконе, все оникс и содержащаяся в нем маленькая светящаяся рыбка, добытая ныряльщиками в нижних слоях океана. Когда глубокий звон с колокольни храма сотрясает сад и город, и ответные звуки рожков, виол и голосов раздаются из семи лож у садовых ворот, из семи дверей храма выходят длинные колонны священников в черных масках и капюшонах, держащих на расстоянии вытянутой руки перед собой большие золотые чаши, от которых поднимается странный пар. И все семь колонн странно расхаживают гуськом, ноги выбрасываются далеко вперед, не сгибая колен, по дорожкам, которые ведут к семи ложам, где они исчезают и больше не появляются. Говорят, что подземные пути соединяют ложи с храмом, и что длинные вереницы священников возвращаются через них; также не обошлось без шепота, что глубокие пролеты ониксовых ступеней ведут вниз к тайнам, о которых никогда не рассказывают. Но лишь немногие из них намекают на то, что священники в колоннах в масках и капюшонах не являются человеческими священниками.


Картер не входил в храм, потому что никому, кроме Короля в Маске, не позволено этого делать. Но прежде чем он покинул сад, пробил час колокола, и он услышал оглушительный дрожащий звон над собой, завывание рожков и виол, а также громкие голоса из домиков у ворот. И по семи великим тропам шли длинные вереницы жрецов с чашами в руках своим необычным способом, вселяя в путешественника страх, который человеческие жрецы не часто внушают. Когда последний из них исчез, он покинул тот сад, заметив при этом место на тротуаре, по которому проехали миски. Даже капитану корабля не понравилось это место, и он поторопил его к холму, на котором возвышается дворец короля-Покровителя, многокупольный и чудесный.


Пути к ониксовому дворцу круты и узки, все, кроме того широкого извилистого, по которому король и его спутники едут на яках или в колесницах, запряженных яками. Картер и его проводник поднялись по аллее, которая состояла из одних ступеней, между инкрустированными стенами, на которых были нанесены странные знаки золотом, и под балконами и эркерами, откуда иногда доносились мягкие звуки музыки или дуновения экзотических ароматов. Впереди всегда маячили те титанические стены, могучие контрфорсы и громоздящиеся луковицеобразные купола, которыми знаменит дворец Скрытого короля; и наконец они проехали под огромной черной аркой и появился в садах удовольствия монарха. Здесь Картер остановился, пораженный такой красотой; террасами из оникса и дорожками с колоннадами, веселыми цветниками и нежными цветущими деревьями, прикрепленными шпалерами к золотым решеткам, бронзовыми вазами и треножниками с искусными барельефами, пьедесталами и почти дышащими статуями из черного мрамора с прожилками, лагунами с базальтовым дном и фонтанами, выложенными плиткой, со светящимися рыбками, крошечными храмами переливчатых певчих птиц на верхушках резных колонн, чудесными завитками огромных бронзовых ворот и цветущими виноградными лозами натертые вдоль каждого дюйма полированных стен, все соединялось, образуя зрелище, красота которого была за пределами реальности и наполовину сказочной даже в стране грез. Там он мерцал, как видение, под этим серым сумеречным небом, с куполообразным и причудливым великолепием дворца впереди и фантастическим силуэтом далеких непроходимых вершин справа. И все время пели маленькие птички и журчали фонтаны, в то время как аромат редких цветов распространялся подобно вуали над этим невероятным садом. Никакого другого человеческого присутствия там не было, и Картер был рад, что это было так. Затем они повернули и снова спустились по ониксовой аллее ступеней, ибо в сам дворец не может войти ни один посетитель; и нехорошо слишком долго и пристально смотреть на большой центральный купол, поскольку, как говорят, в нем обитает архаичный отец всех известных по слухам птиц-шантак и он посылает любопытным странные сны.


После этого капитан повел Картера в северный квартал города, недалеко от Ворот караванов, где находятся таверны торговцев яками и добытчиков оникса. И там, в гостинице каменотесов с низким потолком, они попрощались; капитана позвали дела, в то время как Картеру не терпелось поговорить с шахтерами о севере. В той гостинице было много мужчин, и путешественник не заставил себя долго ждать, поговорив с некоторыми из них; сказав, что он старый добытчик оникса и ему не терпится узнать что-нибудь о каменоломнях Инганока. Но все, что он узнал, было ненамного больше того, что он знал раньше, поскольку шахтеры были робки и уклончивы в отношении холодной пустыни на севере и каменоломни, которые никто не посещает. Они боялись легендарных эмиссаров из-за гор, где, как говорят, находится Ленг, и злых духов и безымянных стражей далеко на севере среди разбросанных скал. И они также шептались, что птицы-шантаки, о которых ходят слухи, не являются полезными существами; это действительно к лучшему, что ни один человек никогда по-настоящему их не видел (ибо легендарного отца шантаков в королевском куполе кормят в темноте).


На следующий день, сказав, что он хотел бы сам осмотреть все различные рудники и посетить разбросанные фермы и причудливые ониксовые деревни Инганока, Картер нанял яка и набил большие кожаные седельные сумки для путешествия. За воротами Караванов дорога лежала прямо между возделанными полями, со множеством странных фермерских домов, увенчанных низкими куполами. В некоторых из этих домов искатель останавливался, чтобы задать вопросы; однажды, обнаружив хозяина таким строгим и сдержанным, и таким полным неуместного величия, подобного тому, что было в крупных чертах лица Нгранека, он почувствовал уверенность, что наконец-то наткнулся на одного из самих Великих, или на того, в ком девять десятых их крови, живущего среди людей. И этому суровому и сдержанному коттеру он старался говорить очень хорошо о богах и восхвалять все благословения, которые они когда-либо даровали ему.


В ту ночь Картер разбил лагерь на придорожном лугу под большим лигатурным деревом, к которому привязал своего яка, а утром возобновил свое паломничество на север. Около десяти часов он добрался до маленькой деревушки Ург, где торговцы отдыхают, а шахтеры рассказывают свои истории, и останавливался в ее тавернах до полудня. Именно здесь великая караванная дорога поворачивает на запад к Селарну, но Картер продолжал двигаться на север по дороге в каменоломни. Весь день он шел по той поднимающейся дороге, которая была несколько уже, чем большое шоссе, и которая теперь вела через местность, где больше скал, чем возделанных полей. А к вечеру низкие холмы слева от него превратились в внушительные черные утесы, так что он знал, что находится недалеко от страны шахтеров. Все это время огромные изможденные склоны непроходимых гор возвышались вдали справа от него, и чем дальше он шел, тем худшие рассказы он слышал о них от разбросанных по дороге фермеров, торговцев и водителей неуклюжих повозок из оникса.


На вторую ночь он разбил лагерь в тени большой черной скалы, привязав своего яка к столбу, вбитому в землю. Он наблюдал более сильное фосфоресцирование облаков в этой северной точке, и не раз ему казалось, что он видит темные очертания на их фоне. И на третье утро он увидел первый карьер по добыче оникса и поприветствовал людей, которые там работали кирками и долотами. До вечера он миновал одиннадцать карьеров; земля здесь была полностью занята ониксовыми утесами и валунами, совсем без растительности, а только большими каменистыми фрагменты, разбросанные по черному земляному полу, с серыми непроходимыми пиками, всегда мрачно возвышающимися справа от него. Третью ночь он провел в лагере каменоломен, чьи мерцающие костры отбрасывали причудливые отблески на отполированные скалы на западе. И они пели много песен и рассказывали много историй, демонстрируя такое странное знание о былых днях и привычках богов, что Картер мог видеть, что у них сохранилось много скрытых воспоминаний о своих Великих родителях. Они спросили его, куда он пошел, и предостерегли его не заходить слишком далеко к на север; но он ответил, что ищет новые ониксовые скалы и будет рисковать не больше, чем принято среди старателей. Утром он попрощался с ними и поехал дальше на темнеющий север, где, как они предупредили его, он найдет страшную и никем не посещаемую каменоломню, откуда руки старше человеческих вырывали огромные глыбы. Но ему не понравилось, когда, обернувшись, чтобы помахать рукой на прощание, ему показалось, что он увидел приближающегося к лагерю приземистого и уклончивого старого торговца с раскосыми глазами, о чьей предполагаемой торговле с Ленгом ходили слухи в далеком Дилат-Лине.


После еще двух карьеров обитаемая часть Инганока, казалось, закончилась, и дорога сузилась до круто поднимающейся тропы яков среди неприступных черных скал. Справа всегда возвышались мрачные и далекие пики, и по мере того, как Картер забирался все дальше и дальше в это неизведанное царство, он обнаружил, что оно становится все темнее и холоднее. Вскоре он заметил, что на черной тропе внизу не было отпечатков ног или копыт, и понял, что он действительно вступил на странные и пустынные пути древних времен. Время от времени ворон каркал высоко над головой, и время от времени хлопанье крыльев за какой-нибудь огромной скалой заставляло его с беспокойством думать о птице шантак, о которой ходят слухи. Но в основном он был наедине со своим косматым скакуном, и его беспокоило наблюдение, что этот превосходный як становится все более и более неохотным продвигаться вперед и все более и более склонен испуганно фыркать при малейшем шуме на маршруте.


Тропинка теперь сужалась между черными и поблескивающими стенами и стала демонстрировать еще большую крутизну, чем раньше. Это была плохая опора, и як часто поскальзывался на каменистых обломках, густо насыпанных вокруг. Через два часа Картер увидел впереди определенный гребень, за которым не было ничего, кроме унылого серого неба, и благословил перспективу ровного или нисходящего курса. Однако добраться до этого гребня было нелегкой задачей; поскольку дорога поднималась почти перпендикулярно и была опасной из-за рыхлого черного гравия и мелких камней. В конце концов Картер спешился и повел своего сомнительного яка; он очень сильно тянул, когда животное упиралось или спотыкалось, и изо всех сил старался удержаться на ногах. Затем внезапно он поднялся на вершину и увидел дальше, и ахнул от того, что увидел.


Тропа действительно вела прямо вперед и немного вниз, с теми же линиями высоких естественных стен, что и раньше; но по левую руку открывалось чудовищное пространство, обширные акры по площади, где какая-то архаическая сила расколола местные скалы из оникса в форме каменоломни гигантов. Далеко вглубь сплошной пропасти уходила эта Циклопическая выемка, и глубоко в недрах земли зияли ее нижние углубления. Это была не человеческая добыча, и вогнутые стороны были изрезаны большими квадратами шириной в ярд, которые говорили о размере блоков, когда-то обтесанных безымянными руками и резцами. Высоко над его зазубренным краем хлопали крыльями и каркали огромные вороны, а неясное жужжание в невидимых глубинах говорило о летучих мышах, или урхагах, или менее примечательных существах, бродящих в бесконечной черноте. Там Картер стоял на узкой тропинке среди сумерек, перед ним была каменистая тропа, спускавшаяся вниз; справа от него были высокие ониксовые скалы, которые вели так далеко, насколько он мог видеть, а слева высокие скалы обрывались прямо впереди, образуя ту ужасную и неземную каменоломню.


Внезапно як издал крик и вырвался из-под его контроля, проскочив мимо него и в панике помчавшись дальше, пока не исчез на узком склоне к северу. Камни, отброшенные его летящими копытами, падали с края карьера и терялись в темноте без какого-либо звука удара о дно; но Картер не обращал внимания на опасности этой узкой тропы, когда он, задыхаясь, мчался за летящим конем. Вскоре левые скалы возобновили свой путь, снова прокладывая узкую тропу; и все же путешественник продолжал преследовать яка, чьи огромные широкие следы говорили о его отчаянном бегстве.


Однажды ему показалось, что он слышит стук копыт испуганного животного, и он удвоил скорость от этого поощрения. Он покрывал мили, и мало-помалу путь впереди расширялся, пока он не понял, что скоро должен выйти в холодную и страшную пустыню на севере. Изможденные серые склоны далеких непроходимых вершин снова были видны над правыми утесами, а впереди виднелись скалы и валуны открытого пространства, которое явно было предвкушением темной и безграничной равнины. И снова эти удары копыт прозвучали в его ушах, отчетливее, чем раньше, но на этот раз вселяя ужас вместо ободрения, потому что он понял, что это не были испуганные удары копыт его убегающего яка. Эти удары были безжалостными и целенаправленными, и они были за его спиной.


Погоня Картера за яком превратилась теперь в бегство от невидимого, ибо, хотя он не осмеливался оглянуться через плечо, он чувствовал, что присутствие позади него не могло быть чем-то полезным или заслуживающим упоминания. Его як, должно быть, услышал или почувствовал это первым, и ему не хотелось спрашивать себя, последовал ли он за ним из убежищ людей или выбрался из той черной ямы карьера. Тем временем утесы остались позади, так что надвигающаяся ночь опустилась на огромную пустыню из песка и призрачных скал, где терялись все тропинки. Он не мог видеть отпечатки копыт своего яка, но всегда сзади него доносилось это отвратительное цоканье; время от времени к нему примешивалось то, что ему казалось титаническими взмахами и жужжанием. То, что он терял почву под ногами, казалось ему прискорбно очевидным, и он знал, что безнадежно заблудился в этой изломанной и выжженной пустыне бессмысленных скал и нехоженых песков. Только те отдаленные и непроходимые вершины справа давали ему какое-то представление о направлении, и даже они были менее четкими, когда серые сумерки рассеялись и их место заняло болезненное фосфоресцирование облаков.


Затем, смутный и туманный, на темнеющем севере перед собой, он мельком увидел ужасную вещь. Несколько мгновений он думал, что это гряда черных гор, но теперь он увидел, что это нечто большее. Фосфоресценция нависающих облаков ясно показывала это, и даже вырисовывались силуэты его частей, когда позади светились низкие клубы пара. Насколько это было далеко, он не мог сказать, но, должно быть, это было очень далеко. Он был высотой в тысячи футов, простиравшийся огромной вогнутой дугой от серых непроходимых вершин до невообразимых пространств на западе, и когда-то действительно был грядой могучих ониксовых холмов. Но теперь эти холмы больше не были холмами, ибо их коснулась чья-то рука, более могущественная, чем человеческая. Безмолвные, они сидели на корточках там, на вершине мира, подобно волкам или вурдалакам, увенчанные облаками и туманами и вечно охраняющие тайны севера. Все они сидели на корточках большим полукругом, эти похожие на собак горы, вырезанные в виде чудовищных наблюдающих статуй, и их правые руки были подняты в угрозе человечеству.


Казалось, что их двойные головы в митрах двигались только в мерцающем свете облаков, но когда Картер, спотыкаясь, двинулся дальше, он увидел, как из их темных кругов поднимаются огромные формы, чьи движения не были иллюзией. Крылатые и жужжащие, эти формы увеличивались с каждым мгновением, и путешественник знал, что его спотыканию пришел конец. Это не были птицы или летучие мыши, известные где-либо еще на земле или в стране грез, поскольку они были крупнее слонов и имели головы, как у лошади. Картер знал, что это, должно быть, шантаки - птицы дурных слухов, и больше не задавался вопросом, какие злые стражи и безымянные часовые заставляли людей избегать бореальной скалистой пустыни. И когда он остановился, окончательно смирившись, он осмелился, наконец, оглянуться назад; где действительно трусил приземистый раскосоглазый торговец из зловещей легенды, ухмыляясь верхом на тощем яке и ведя за собой ядовитую орду злобных шантаков, к крыльям которых все еще прилипали иней и селитра нижних ям.


Несмотря на то, что Рэндольф Картер был пойман в ловушку сказочными крылатыми кошмарами с гиппоцефалами, которые вращались огромными нечестивыми кругами, он не потерял сознания. Величественные и ужасные эти гигантские горгульи возвышались над ним, в то время как косоглазый торговец спрыгнул со своего яка и стоял, ухмыляясь, перед пленником. Затем мужчина жестом предложил Картеру взобраться на одного из отвратительных шантаков, помогая ему подняться, пока его рассудок боролся с отвращением. Восхождение было тяжелой работой, потому что у птицы шантак вместо перьев чешуя, и эта чешуя очень скользкая. Как только он сел, человек с раскосыми глазами вскочил позади него, оставив тощего яка, чтобы один из невероятных птичьих колоссов повел его на север, к кольцу высеченных гор.


Затем последовал отвратительный вихрь в холодном космосе, бесконечно вверх и на восток, к изможденным серым склонам тех непроходимых гор, за которыми, как говорили, лежал Ленг. Они летели высоко над облаками, пока, наконец, под ними не оказались те легендарные вершины, которых народ Инганока никогда не видел и которые всегда находятся в высоких вихрях мерцающего тумана. Картер очень ясно видел их, когда они проходили внизу, и увидел на их вершинах странные пещеры, которые заставили его подумать о тех, что были на Нгранеке; но он не стал расспрашивать своего похитителя об этих вещах, когда он заметил, что и человек, и шантак с лошадиной головой, казалось, странно боялись их, нервно пробегая мимо и демонстрируя большое напряжение, пока они не остались далеко позади.


"Шантак" теперь летел ниже, открывая под пологом облаков серую бесплодную равнину, на которой на большом расстоянии светились маленькие слабые огоньки. По мере того, как они спускались, через определенные промежутки времени появлялись одинокие хижины из гранита и унылые каменные деревни, чьи крошечные окна светились бледным светом. И из этих хижин и деревень донеслось пронзительное гудение труб и тошнотворный скрежет кроталы, который сразу доказал, что жители Инганока правы в своих географических слухах. Путешественники слышали подобные звуки раньше и знают, что они доносятся только с холодного пустынного плато, которое здоровые люди никогда не посещают; это населенное призраками место зла и тайны, которое называется Ленг.


Вокруг слабых костров танцевали темные фигуры, и Картеру стало любопытно, что это за существа; ведь ни один здоровый человек никогда не бывал в Ленге, и это место известно только по кострам и каменным хижинам, видимым издалека. Эти формы прыгали очень медленно и неуклюже, с безумными изгибами, на которые неприятно смотреть; так что Картер не удивлялся чудовищному злу, приписываемому им туманной легендой, или страху, в котором вся страна грез удерживает свое отвратительное замороженное плато. По мере того, как "шантак" летел все ниже, отталкивающая внешность танцоров стала приобретать оттенок определенной адской фамильярности; и заключенный продолжал напрягать зрение и напрягать память, пытаясь вспомнить, где он видел подобных существ раньше.


Они прыгали так, как будто у них были копыта вместо ног, и, казалось, носили что-то вроде парика или головного убора с маленькими рожками. Другой одежды у них не было, но большинство из них были довольно пушистыми. Сзади у них были карликовые хвосты, и когда они посмотрели вверх, он увидел чрезмерно широкие их рты. Тогда он понял, кто они такие, и что они, в конце концов, не носили никаких париков или головных уборов. Ибо загадочный народ Ленга принадлежал к одной расе с неуютными торговцами с черных галер, которые торговали рубинами в Дилат-Лине; теми не совсем человеческими торговцами, которые являются рабами чудовищных лунных созданий! Они действительно были тем же самым темным народом, который давным-давно похитил Картера на своей вонючей галере, и чью родню, как он видел, стадами гнали по грязным пристаням того проклятого лунного города, где худощавые трудились, а более толстые увозили в ящиках для других нужд их полипозных и аморфных хозяев. Теперь он увидел, откуда взялись такие неоднозначные существа, и содрогнулся при мысли, что Ленг должен быть известен этим бесформенным мерзостям с Луны.


Но шантак пролетел мимо костров, каменных хижин и танцоров, не похожих на людей, и взмыл над бесплодными холмами из серого гранита и тусклыми пустошами скал, льда и снега. Наступил день, и фосфоресцирование низких облаков уступило место туманным сумеркам того северного мира, а мерзкая птица все еще целеустремленно парила в холоде и тишине. Временами человек с раскосыми глазами разговаривал со своим конем на ненавистном и гортанном языке, и шантак отвечал хихикающим тоном, который был похож на скрежет толченого стекла. Все это время местность поднималась все выше, и, наконец, они вышли на продуваемое всеми ветрами плоскогорье, которое казалось самой крышей разрушенного мира без жильцов. Там, в полном одиночестве, в тишине, сумерках и холоде, возвышались неотесанные камни приземистого здания без окон, вокруг которого кругом стояли грубые монолиты. Во всем этом устройстве не было ничего человеческого, и Картер предположил из старых рассказов, что он действительно попал в это самое ужасное и легендарное из всех мест, отдаленный и доисторический монастырь, где обитает без сопровождения верховный жрец, которого не следует описывать, который носит на лице желтую шелковую маску и молится Другим Богам и их ползучему хаосу Ньярлатхотепу.


Теперь отвратительная птица опустилась на землю, а человек с раскосыми глазами спрыгнул вниз и помог выйти своему пленнику. В цели своего захвата Картер теперь был совершенно уверен; ибо ясно, что раскосоглазый торговец был агентом темных сил, стремящимся привести к своим хозяевам смертного, чья самонадеянность была направлена на поиск неизвестного Кадата и произнесение молитвы перед лицами Великих в их ониксовом замке. Казалось вероятным, что этот торговец был причиной его прежнего захвата рабами лунных существ в Дилат-Лине, и что теперь он намеревался сделать то, что не удалось кошкам-спасателям; отвести жертву на какое-то ужасное свидание с чудовищным Ньярлатхотепом и рассказать, с какой смелостью были предприняты попытки отыскать неизвестного Кадата. Ленг и холодная пустошь к северу от Инганока, должно быть, находятся недалеко от Других Богов, и там перевалы в Кадат хорошо охраняются.


Человек с раскосыми глазами был маленьким, но огромная птица-гиппоцефал была там, чтобы видеть, что ему повинуются; поэтому Картер последовал туда, куда он вел, и прошел внутри круга стоячих камней в низкий сводчатый дверной проем этого каменного монастыря без окон. Внутри не было света, но злобный торговец зажег маленькую глиняную лампу с мрачными барельефами и повел своего пленника дальше по лабиринтам узких извилистых коридоров. На стенах коридоров были нарисованы ужасные сцены, более древние, чем история, и в стиле, неизвестном археологам земли. По прошествии бесчисленных эпох их краски все еще оставались блестящими, ибо холод и сухость отвратительного цвета сохраняют живыми многие первобытные вещи. Картер мимолетно увидел их в лучах этой тусклой и движущейся лампы и содрогнулся от истории, которую они рассказали.


Сквозь эти архаичные фрески крались летописи Ленга; и рогатые, копытные и широкоскулые полулюди злобно танцевали среди забытых городов. Там были сцены старых войн, в которых почти-люди Ленга сражались с раздутыми пурпурными пауками соседних долин; и были также сцены прихода черных галер с Луны и подчинения народа Ленга полипозным и аморфным богохульствам, которые прыгали, барахтались и извивались из них. Этим скользким серовато-белым богохульствам они поклонялись как богам и никогда не жаловались, когда десятки их лучших и откормленных самцов были отправлены на черные галеры. Чудовищные лунные звери разбили свой лагерь на зазубренном острове в море, и Картер мог сказать по фрескам, что это была не что иное, как одинокая безымянная скала, которую он видел, когда плыл в Инганок; та серая проклятая скала, которой избегают моряки Инганока, и с которой всю ночь доносятся мерзкие завывания.


И на этих фресках был показан великий морской порт и столица почти-людей; гордый и окруженный колоннами между утесами и базальтовыми причалами, и чудесный с высокими верандами и резными местами. Огромные сады и улицы с колоннами вели от утесов и от каждых из шести ворот, увенчанных сфинксами, к обширной центральной площади, и на этой площади была пара крылатых колоссальных львов, охраняющих вершину подземной лестницы. Снова и снова были показаны те огромные крылатые львы, их могучие бока из диорита блестели в серых сумерках дня и облачном фосфоресцировании ночи. И когда Картер, спотыкаясь, проходил мимо их частых и повторяющихся изображений, до него, наконец, дошло, кем они были на самом деле, и что это был за город, которым почти-люди правили так давно, до прихода черных галер. Ошибки быть не могло, ибо легенды о стране грез щедры и изобильны. Несомненно, этот первобытный город был не чем иным, как легендарным Саркомандом, чьи руины побелели за миллион лет до того, как первый настоящий человек увидел свет, и чьи львы-титаны-близнецы вечно охраняют ступени, ведущие из страны грез в Великую Бездну.


На других снимках были видны изможденные серые пики, отделяющие Ленг от Инганока, и чудовищные птицы-шантаки, которые строят гнезда на уступах на полпути вверх. И они также показали любопытные пещеры возле самых верхних пиков, и как даже самые смелые из шантаков с криками разбегаются от них. Картер видел эти пещеры, когда проходил над ними, и заметил их сходство с пещерами на Нгранеке. Теперь он знал, что сходство было больше, чем случайным, ибо на этих картинах были показаны их устрашающие обитатели; и эти крылья летучей мыши, изогнутые рога, зазубренные хвосты, цепкие лапы и эластичные тела не были для него чем-то необычным. Он уже встречал этих безмолвных, порхающих и цепляющихся существ раньше; этих безмозглых стражей Великой Бездны, которых боятся даже Великие, и которые признают своим повелителем не Ньярлатхотепа, а седого Ноденса. Ибо они были ужасными ночными призраками, которые никогда не смеются и не улыбаются, потому что у них нет лиц, и которые бесконечно барахтаются во тьме между Долиной Пнатх и перевалами во внешний мир.


Теперь косоглазый торговец втолкнул Картера в огромное куполообразное помещение, стены которого были украшены шокирующими барельефами, а в центре зияла круглая яма, окруженная шестью зловеще окрашенными каменными алтарями, расположенными кольцом. В этом огромном и дурно пахнущем склепе не было света, а маленькая лампа зловещего торговца светила так слабо, что можно было различать детали лишь понемногу. В дальнем конце было высокое каменное возвышение, к которому вели пять ступеней; и там на золотом троне восседала неуклюжая фигура, одетая в желтый шелк с красным рисунком и с желтой шелковой маской на лице. Этому существу косоглазый человек сделал определенные знаки руками, и притаившийся в темноте ответил, подняв в обтянутых шелком лапах отвратительно вырезанную флейту из слоновой кости и издав из-под своей развевающейся желтой маски определенные отвратительные звуки. Эта беседа продолжалась некоторое время, и Картеру показалось что-то тошнотворно знакомое в звуках этой флейты и вони этого зловонного места. Это заставило его подумать об ужасном, залитом красным городе и о отвратительной процессии, которая когда-то проходила через него; об этом и об ужасном подъеме по лунной сельской местности за его пределами, перед спасительным натиском дружелюбных кошек Земли. Он знал, что существо на помосте, без сомнения, было неописуемым верховным жрецом, о котором легенда нашептывает такие дьявольские и ненормальные возможности, но он боялся подумать, кем мог быть этот отвратительный верховный жрец.


Затем узорчатый шелк слегка соскользнул с одной из серовато-белых лап, и Картер понял, кем был этот отвратительный верховный жрец. И в ту ужасную секунду абсолютный страх толкнул его на то, на что его разум никогда бы не осмелился, ибо во всем его потрясенном сознании оставалось место только для одного неистового желания убежать от того, что восседало на том золотом троне. Он знал, что безнадежные каменные лабиринты лежат между ним и холодным плоскогорьем снаружи, и что даже на этом плоскогорье все еще поджидает зловредный шантак; и все же, несмотря на все это, в его уме была только сиюминутная потребность убраться подальше от этого извивающегося чудовища в шелковых одеждах.


Человек с раскосыми глазами установил свою необычную лампу на один из высоких и зловеще запятнанных алтарных камней у ямы и немного продвинулся вперед, чтобы поговорить с первосвященником при помощи рук. Картер, до сих пор совершенно пассивный, теперь сильно толкнул этого человека со всей дикой силой страха, так что жертва сразу же свалилась в тот зияющий колодец, который, по слухам, ведет в адские Подземелья Зина, где гуги в темноте охотятся на привидений. Почти в ту же секунду он схватил лампу с алтаря и бросился в фресками лабиринты, гонки этот путь и что, как возможность определить и пытаясь не думать о скрытый заполнения бесформенные лапы о камни у него за спиной, или молчаливого wrigglings и crawlings который должен быть у вас происходит в легкость коридоров.


Через несколько мгновений он пожалел о своей бездумной поспешности и пожалел, что не попытался проследить задом наперед по фрескам, мимо которых проходил по пути сюда. Верно, они были настолько запутаны и дублировались, что не могли принести ему много пользы, но, тем не менее, он жалел, что предпринял такую попытку. То, что он видел сейчас, было еще более ужасным, чем то, что он видел тогда, и он знал, что находится не в коридорах, ведущих наружу. Со временем он стал совершенно уверен, что за ним не следят, и несколько замедлил шаг; но едва он вздохнул с облегчением, как его подстерегла новая опасность. Его лампа угасала, и вскоре он должен был оказаться в кромешной тьме без средств наблюдения или ориентирования.


Когда совсем погас свет, он медленно пробирался ощупью в темноте и молился Великим о такой помощи, какую они могли себе позволить. Временами он чувствовал, что каменный пол поднимается или опускается, а однажды он споткнулся о ступеньку, для которой, казалось, не существовало никакой причины. Чем дальше он шел, тем, казалось, было сырее, и когда ему удавалось нащупать перекресток или устье бокового прохода, он всегда выбирал путь, который шел с наименьшим уклоном вниз. Однако он полагал, что его общий курс направлен вниз; и похожий на свод запах и наслоения на жирных стенах и полу предупреждали его, что он зарывается глубоко в нездоровую плоскогорье Ленга. Но не было никакого предупреждения о том, что наконец произошло; только само это событие с его ужасом, потрясением и захватывающим дух хаосом. Только что он медленно пробирался ощупью по скользкому полу почти ровного места, а в следующее мгновение он, испытывая головокружение, устремился вниз в темноте через нору, которая, должно быть, была почти вертикальной.


В продолжительности этого отвратительного скольжения он никогда не мог быть уверен, но, казалось, на это ушли часы бредовой тошноты и экстатического исступления. Затем он осознал, что неподвижен, а над ним болезненно сияют фосфоресцирующие облака северной ночи. Повсюду вокруг были осыпающиеся стены и сломанные колонны, а тротуар, на котором он лежал, был пронизан пожухлой травой и разорван частыми кустарниками и корнями. Позади него отвесно возвышался базальтовый утес; его темная сторона была изваяна в виде отталкивающих сцен и пронизана арочным и резным входом в внутренняя чернота, из которой он вышел. Впереди тянулись двойные ряды колонн, а также фрагменты и постаменты колонн, которые говорили о широкой и ушедшей в прошлое улице; и по урнам и бассейнам по пути он знал, что это была большая улица садов. Вдалеке, в ее конце, колонны расходились, обозначая обширную круглую площадь, и в этом открытом круге под мрачными ночными облаками вырисовывались гигантские фигуры двух чудовищных существ. Это были огромные крылатые львы из диорита, с чернотой и тенью между ними. На целых двадцать футов они подняли свои гротескные и неповрежденные головы и издевательски зарычали на окружающие их руины. И Картер прекрасно знал, какими они должны быть, ибо легенда повествует только об одной такой паре. Они были неизменными стражами Великой Бездны, и эти темные руины были на самом деле изначальной Саркомандой.


Первым действием Картера было закрыть и забаррикадировать арку в скале упавшими блоками и странным мусором, который лежал вокруг. Он не желал ни одного последователя из ненавистного монастыря Ленга, ибо на предстоящем пути его ожидало бы достаточно других опасностей. О том, как добраться из Саркоманда в населенные части страны грез, он вообще ничего не знал; и он не мог многого добиться, спустившись в гроты упырей, поскольку знал, что они были осведомлены не лучше него. Три упыря, которые помогли ему пройти через город гугов во внешний мир, не знали, как на обратном пути добираются до Саркоманда, но планировали расспросить старых торговцев в Дилат-Лине. Ему не нравилось думать о том, чтобы снова отправиться в подземный мир гугов и еще раз рискнуть попасть в адскую башню Коф с ее циклопическими ступенями, ведущими в зачарованный лес, и все же он чувствовал, что ему, возможно, придется попробовать этот путь, если все остальное потерпит неудачу. Через плато Ленга мимо одинокого монастыря он не осмелился идти без посторонней помощи; потому что эмиссаров верховного жреца должно быть много, а в конце путешествия, без сомнения, будут шантаки и, возможно, другие вещи, с которыми придется иметь дело. Если бы он мог раздобыть лодку, он мог бы проплыть обратно в Инганок мимо зазубренной и отвратительной скалы в море, ибо древние фрески в монастырском лабиринте показывали, что это ужасное место находится недалеко от базальтовых причалов Саркоманда. Но найти лодку в этом покинутом веками городе было маловероятно, и не казалось вероятным, что он когда-либо сможет ее сделать.


Таковы были мысли Рэндольфа Картера, когда новое впечатление начало биться в его голове. Все это время перед ним простиралась огромная, похожая на труп, ширь легендарного Саркоманда с его черными сломанными колоннами и разрушающимися воротами, увенчанными сфинксами, и гигантскими камнями, и чудовищными крылатыми львами на фоне болезненного свечения этих светящихся ночных облаков. Теперь он увидел далеко впереди и справа свечение, которое не могли объяснить никакие облака, и понял, что он не один в тишине этого мертвого города. Свечение поднималось и опускалось прерывисто, мерцая зеленоватым оттенком, который не успокаивал наблюдателя. И когда он подкрался ближе, по замусоренной улице и через несколько узких промежутков между обвалившимися стенами, он увидел, что это был походный костер возле причалов со множеством неясных форм, сгрудившихся вокруг него в темноте, и смертельный запах, тяжело нависающий над всем. За окном был маслянистый плеск воды гавани с большим кораблем, стоящим на якоре, и Картер остановился в абсолютном ужасе, когда увидел, что корабль действительно был одной из страшных черных галер с Луны.


Затем, как раз когда он собирался отползти от этого отвратительного пламени, он увидел шевеление среди неясных темных форм и услышал специфический и ни с чем не сравнимый звук. Это было испуганное мычание упыря, и через мгновение оно переросло в настоящий хор страданий. Находясь в безопасности в тени чудовищных руин, Картер позволил своему любопытству победить страх и снова пополз вперед, вместо того чтобы отступать. Однажды, переходя открытую улицу, он извивался на животе, как червяк, а в другом месте ему пришлось подняться на ноги, чтобы не шуметь среди куч упавшего мрамора. Но ему всегда удавалось избегать разоблачения, так что за короткое время он нашел место за гигантской колонной, откуда мог наблюдать за всей освещенной зеленым светом сценой действия. Там, вокруг отвратительного костра, питаемого отвратительными стеблями лунных грибов, сидели на корточках вонючий круг похожих на жаб лунных тварей и их почти человеческих рабов. Некоторые из этих рабов нагревали в прыгающем пламени необычные железные копья и время от времени прикладывали их раскаленные добела наконечники к трем туго связанным пленникам, которые корчились перед лидерами отряда. По движениям их щупалец Картер мог видеть, что лунные звери с тупыми мордами чрезвычайно наслаждались зрелищем, и велик был его ужас, когда он внезапно узнал неистовое мычание и понял, что замученные упыри были не кем иным, как верной троицей, которая благополучно вывела его из бездны и после этого отправилась из зачарованного леса на поиски Саркоманда и врат в их родные глубины.


Количество зловонных лунных тварей вокруг этого зеленоватого огня было очень велико, и Картер увидел, что сейчас он ничего не может сделать, чтобы спасти своих бывших союзников. О том, как были захвачены упыри, он не мог догадаться; но воображал, что серые жабоподобные богохульники слышали, как они спрашивали в Дилат-Лине о пути в Саркоманд, и не хотели, чтобы они так близко подходили к ненавистному плато Ленг и верховному жрецу, которого нельзя описать. На мгновение он задумался о том, что ему следует делать, и вспомнил, как близко он был к воротам черного царства упырей. Очевидно, что было мудрее всего пробраться на восток, к площади львов-близнецов, и сразу спуститься к заливу, где, несомненно, он не встретит ужасов хуже тех, что наверху, и где он вскоре может обнаружить упырей, жаждущих спасти своих собратьев и, возможно, уничтожить лунных зверей с черной галеры. Ему пришло в голову, что портал, как и другие врата в бездну, могли охраняться стаями ночных призраков; но теперь он не боялся этих безликих существ. Он узнал, что они связаны торжественными договорами с упырями, и упырь, которым был Пикман, научил его, как произносить пароль, который они понимали.


Итак, Картер начал еще одно бесшумное ползание по руинам, медленно продвигаясь к большой центральной площади и крылатым львам. Это была щекотливая работа, но лунные звери были приятно заняты и не слышали легких звуков, которые он дважды случайно издавал среди разбросанных камней. Наконец он добрался до открытого пространства и стал пробираться среди низкорослых деревьев и шиповника, которые росли там. Гигантские львы грозно нависали над ним в болезненном сиянии фосфоресцирующих ночных облаков, но он мужественно продолжал приближаться к ним и вскоре пополз повернись к их лицам, зная, что именно на той стороне он найдет могущественную тьму, которую они охраняют. В десяти футах друг от друга скорчились звери с насмешливыми лицами из диорита, задумчиво восседавшие на циклопических пьедесталах, по бокам которых были вырезаны устрашающие барельефы. Между ними был выложенный плиткой двор с центральным пространством, которое когда-то было ограждено балясинами из оникса. На полпути в этом пространстве открылся черный колодец, и Картер вскоре увидел, что он действительно достиг зияющей пропасти, чьи покрытые коркой и плесенью каменные ступени ведут вниз, в склепы кошмара.


Ужасны воспоминания о том темном спуске, в котором часы тянулись незаметно, пока Картер невидящим взглядом кружил и кружил вниз по бездонной спирали крутой и скользкой лестницы. Ступени были такими истертыми и узкими и такими жирными от ила внутренней земли, что альпинист никогда точно не знал, когда следует ожидать бездыханного падения и стремительного спуска в последние ямы; и он также не был уверен, когда и как ночные призраки-стражи внезапно набросятся на него, если они действительно были в этом первобытном проходе. Все вокруг него было пропитано удушающим запахом нижних бездн, и он чувствовал, что воздух этих удушающих глубин не создан для человечества. Со временем он стал очень оцепенелым и сонным, двигаясь скорее по автоматическому импульсу, чем по разумной воле; он также не осознал никаких изменений, когда совсем перестал двигаться, когда что-то тихо схватило его сзади. Он очень быстро летел по воздуху, прежде чем злобное щекотание сказало ему, что резиновые ночные перчатки выполнили свой долг.


Осознав тот факт, что он находился в холодных, влажных объятиях безликих трепыхателей, Картер вспомнил пароль упырей и произнес его так громко, как только мог среди ветра и хаоса полета. Несмотря на то, что ночные призраки, как говорят, бездумны, эффект был мгновенным; ибо все щекотки сразу прекратились, и существа поспешили перевести своего пленника в более удобное положение. Ободренный таким образом, Картер отважился на некоторые объяснения; рассказав о захвате и пытках трех упырей лунными зверями и о необходимости собрать отряд для их спасения. Ночные призраки, хотя и говорили нечленораздельно, казалось, поняли, что было сказано; и проявили большую поспешность и целеустремленность в своем бегстве. Внезапно густая чернота уступила место серым сумеркам внутренней земли, и впереди открылась одна из тех плоских бесплодных равнин, на которых упыри любят сидеть на корточках и грызть. Разбросанные надгробия и фрагменты костей рассказывали об обитателях этого места; и когда Картер издал громкий звук срочного вызова, десятки нор освободили своих кожистых, похожих на собак жильцов. Теперь ночные призраки подлетели низко и поставили своего пассажира на ноги, после чего немного отступили и образовали согнутый полукруг на земле, в то время как упыри приветствовали вновь прибывшего.


Картер быстро и недвусмысленно изложил свое послание гротескной компании, и четверо из них сразу же разошлись по разным норам, чтобы распространить новость среди других и собрать такие войска, какие могли быть доступны для спасения. После долгого ожидания появился довольно важный упырь и подал многозначительные знаки ночным призракам, в результате чего двое из последних улетели в темноту. После этого на равнине постоянно появлялись сгорбленные стаи ночных призраков, пока, наконец, илистая почва не стала от них совершенно черной. Тем временем свежие упыри один за другим выползали из нор, возбужденно переговариваясь и выстраиваясь в грубый боевой порядок недалеко от сгрудившихся ночных призраков. Со временем появился тот гордый и влиятельный упырь, которым когда-то был художник Ричард Пикман из Бостона, и Картер рассказал ему очень полный отчет о том, что произошло. Бывший Пикман, удивленный тем, что снова поприветствовал своего древнего друга, казался очень впечатленным и провел совещание с другими вождями немного в стороне от растущей толпы.


Наконец, после тщательного сканирования рядов, все собравшиеся вожди хором пискнули и начали отдавать приказы толпам упырей и ночных призраков. Большой отряд рогатых летунов мгновенно исчез, в то время как остальные сгруппировались по двое на коленях с вытянутыми передними лапами, ожидая приближения упырей одного за другим. Когда каждый упырь достигал пары ночных призраков, к которым он был приставлен, его поднимали и уносили прочь в темноту; пока, наконец, вся толпа не исчезала, за исключением Картера, Пикмана и других вождей, а также нескольких пар ночных призраков. Пикман объяснил, что ночные призраки - это авангард и боевые кони упырей, и что армия выступила в Саркоманд, чтобы расправиться с лунными тварями. Затем Картер и отвратительные вожди подошли к ожидающим носильщикам и были подняты влажными, скользкими лапами. Еще мгновение, и все закружилось на ветру и во тьме; бесконечно вверх, вверх, к воротам крылатых львов и призрачным руинам первобытного Саркоманда.


Когда после долгого перерыва Картер снова увидел нездоровый свет ночного неба Саркоманда, он увидел огромную центральную площадь, кишащую воинственными упырями и ночными призраками. Он был уверен, что День должен был почти наступить; но армия была так сильна, что врасплох врагу не понадобилось бы. Зеленоватое пламя возле причалов все еще слабо мерцало, хотя отсутствие омерзительного писка свидетельствовало о том, что пытки заключенных на время прекратились. Тихо бормоча указания своим скакунам и стае ночных призраков без всадников впереди, упыри вскоре поднялись в широком жужжании колонны и понеслись дальше по мрачным руинам к дьявольскому пламени. Теперь Картер был рядом с Пикманом в первом ряду упырей и увидел, когда они приблизились к зловонному лагерю, что лунные звери были совершенно не готовы. Трое заключенных лежали связанные и неподвижные у костра, в то время как их жабоподобные похитители сонно развалились в беспорядке. Рабы-почти люди спали, даже стражи уклонялись от исполнения обязанностей, которые в этом царстве, должно быть, казались им просто формальными.


Последний налет ночных призраков и верховых упырей был очень внезапным, каждый из сероватых жабоподобных богохульников и их почти человеческие рабы были схвачены группой ночных призраков до того, как был издан звук. Лунные звери, конечно, были безгласны; и даже у рабов было мало шансов закричать, прежде чем резиновые лапы заставили их замолчать. Ужасны были корчи этих огромных желеобразных аномалий, когда сардонические ночные призраки сжимали их, но ничто не могло противостоять силе этих черных цепких когтей. Когда лунный зверь извиваясь слишком яростно, ночной призрак хватал и тянул свои дрожащие розовые щупальца; которые, казалось, причиняли такую сильную боль, что жертва прекращала борьбу. Картер ожидал увидеть много резни, но обнаружил, что упыри были намного хитрее в своих планах. Они отдавали некоторые простые приказы ночным призракам, которые удерживали пленников, доверяя остальное инстинкту; и вскоре несчастные создания были бесшумно унесены в Великую Бездну, чтобы их беспристрастно распределили между булами, гугами, вурдалаками и другими обитателями тьмы, чьи способы питания не безболезненны для них. их избранные жертвы. Тем временем трое связанных упырей были освобождены и утешены своими сородичами-победителями, в то время как различные группы обыскивали окрестности в поисках возможных оставшихся лунных тварей и поднялись на борт зловонной черной галеры у причала, чтобы убедиться, что ничто не избежало общего поражения. Несомненно, захват был тщательным; ибо победители не смогли обнаружить никаких признаков дальнейшей жизни. Картер, стремясь сохранить средства доступа к остальной части страны грез, убеждал их не топить стоявшую на якоре галеру; и эта просьба была добровольно удовлетворена из благодарности за его поступок, сообщивший о тяжелом положении захваченной троицы. На корабле были найдены некоторые очень любопытные предметы и украшения, некоторые из которых Картер сразу же выбросил в море.


Упыри и ночные призраки теперь разделились на отдельные группы, первые расспрашивали своих спасенных товарищей о прошлых событиях. Оказалось, что эти трое последовали указаниям Картера и отправились из зачарованного леса в Дилат-Лин через Нир и скай, украв человеческую одежду на одинокой ферме и передвигаясь вприпрыжку, насколько это было возможно, в стиле человеческой походки. В тавернах Дилат-Лина их гротескные повадки и лица вызвали много комментариев; но они упорно спрашивали дорогу в Саркоманд, пока, наконец, старый путешественник не смог им рассказать. Тогда они знали, что только корабль для Лелаг-Ленга послужит их цели, и приготовились терпеливо ждать такого судна.


Но злобные шпионы, несомненно, многое донесли; ибо вскоре в порт вошла черная галера, и красноречивые торговцы рубинами пригласили упырей выпить с ними в таверне. Вино производилось из одной из тех зловещих бутылок, гротескно вырезанных из цельного рубина, и после этого упыри оказались пленниками на черной галере, как когда-то оказался сам Картер. Однако на этот раз невидимые гребцы держали курс не на Луну, а на древнюю Саркоманду; очевидно, они стремились отвести своих пленников к верховному жрецу, которого нельзя описать. Они коснулись зазубренной скалы в северном море, которую моряки Инганока избегают, и упыри там впервые увидели настоящих хозяев корабля; несмотря на их собственную черствость, их тошнило от таких крайностей зловещей бесформенности и устрашающего запаха. Там также были засвидетельствованы безымянные забавы жабоподобного местного гарнизона — такие забавы, которые порождают ночные завывания, которых боятся люди. После этого последовала высадка в разрушенном Саркоманде и начало пыток, продолжению которых помешало нынешнее спасение.


Затем обсуждались планы на будущее, трое спасенных упырей предложили совершить набег на зубчатую скалу и уничтожить тамошний гарнизон, похожий на жабу. На это, однако, ночные призраки возразили; поскольку перспектива полета над водой их не радовала. Большинству упырей понравился замысел, но они были в недоумении, как следовать ему без помощи крылатых ночных призраков. Вслед за этим Картер, видя, что они не могут управлять галерой, стоящей на якоре, предложил научить их пользоваться большими рядами весел; на это предложение они охотно согласились. Наступил серый день, и под этим свинцовым северным небом отборный отряд упырей проник на зловонный корабль и занял свои места на скамьях гребцов. Картер нашел их довольно способными к обучению, и до наступления ночи рискнул совершить несколько экспериментальных прогулок по гавани. Однако только три дня спустя он счел безопасным предпринять завоевательное путешествие. Затем, когда гребцы были натренированы, а ночные призраки надежно уложены на баке, отряд, наконец, отплыл; Пикман и другие вожди собрались на палубе и обсудили способы подхода и процедуру.


В самую первую ночь были слышны завывания со скалы. Их тембр был таков, что вся команда галеры заметно задрожала; но больше всего дрожали трое спасенных упырей, которые точно знали, что означают эти завывания. Было сочтено, что не стоит пытаться атаковать ночью, поэтому корабль залег под фосфоресцирующими облаками, ожидая рассвета серого дня. Когда стало достаточно светло, а вой затих, гребцы возобновили свои гребли, и галера подплыла все ближе и ближе к этой зазубренной скале, чьи гранитные вершины фантастически вонзались в тусклое небо. Склоны скалы были очень крутыми; но на уступах тут и там можно было разглядеть выпуклые стены странных жилищ без окон и низкие перила, ограждающие проезжие дороги. Ни один корабль людей никогда не подходил так близко к этому месту, или, по крайней мере, никогда не подходил так близко и не отчаливал снова; но Картер и упыри были лишены страха и непреклонно продолжали движение, огибая восточную сторону скалы и ища причалы, которые, по описанию спасенной троицы, находились на южной стороне в гавани, образованной крутыми мысами.


Мысы были продолжением собственно острова и подходили так близко друг к другу, что между ними мог одновременно проходить только один корабль. Снаружи, казалось, не было наблюдателей, поэтому галеру смело провели через похожий на желоб пролив в застоявшуюся зловонную гавань за ним. Здесь, однако, царили суета и активность; несколько кораблей стояли на якоре у неприступной каменной пристани, а десятки почти человеческих рабов и лунных зверей на набережной разгружали ящики или возили безымянных и сказочных ужасов, запряженных в громоздкие грузовики. Там был маленький каменный городок, высеченный в отвесной скале над пристанями, с началом извилистой дороги, которая по спирали исчезала из виду, направляясь к более высоким уступам скалы. О том, что лежало внутри этого огромного гранитного пика, никто не мог бы сказать, но то, что можно было увидеть снаружи, было далеко не обнадеживающим.


При виде приближающейся галеры толпы на пристанях проявили большое рвение; те, у кого были глаза, пристально смотрели, а те, у кого их не было, выжидательно шевелили своими розовыми щупальцами. Они, конечно, не понимали, что черный корабль сменил владельца; ибо упыри очень похожи на рогатых и копытных полулюдей, а все ночные призраки были вне поля зрения внизу. К этому времени лидеры полностью сформировали план; который состоял в том, чтобы освободить ночных призраков, как только причал будет тронут, а затем сразу же отчалить, полностью предоставив дело инстинктам этих почти безмозглых существ. Оказавшись на скале, рогатые летуны первым делом хватали все живое, что находили там, а потом, совершенно беспомощные, чтобы думать иначе, чем в терминах инстинкта самонаведения, забывали о своем страхе перед водой и быстро летели обратно в пропасть; унося свою зловонную добычу в соответствующие места назначения в темноте, из которых мало кто мог выбраться живым.


Упырь, который был Пикманом, теперь спустился вниз и давал ночным призракам их простые инструкции, в то время как корабль очень близко подходил к зловонным причалам. Вскоре на берегу поднялось новое волнение, и Картер увидел, что движения галеры начали вызывать подозрения. Очевидно, рулевой направлялся не к тому причалу, и, вероятно, наблюдатели заметили разницу между отвратительными упырями и почти человеческими рабами, чьи места они занимали. Должно быть, прозвучал какой-то безмолвный сигнал тревоги, потому что почти сразу орда мефитовых лунных зверей начала высыпать из маленьких черных дверных проемов домов без окон и вниз по извилистой дороге справа. Дождь любопытных дротиков обрушился на галеру, когда нос ударился о причал, свалив двух упырей и слегка ранив другого; но в этот момент все люки распахнулись, выпустив черное облако жужжащих ночных призраков, которые роились над городом, как стая рогатых циклопических летучих мышей.


Желеобразные лунные твари раздобыли большой шест и пытались оттолкнуться от корабля-захватчика, но когда на них напали ночные призраки, они больше не думали о подобных вещах. Это было очень ужасное зрелище - видеть этих безликих и резиновых щекотунов за их развлечением, и чрезвычайно впечатляюще наблюдать, как их плотное облако распространяется по городу и поднимается по извилистой дороге к высотам наверху. Иногда группа черных трепыхателей по ошибке сбрасывала с высоты пленника, похожего на жабу, и способ, которым жертва лопалась, был крайне неприятным для вида и запаха. Когда последние из ночных призраков покинули галеру, омерзительные вожди бойко отдали приказ об отходе, и гребцы тихо вышли из гавани между серыми мысами, в то время как в городе все еще царил хаос битвы и завоевания.


Упырь Пикман дал несколько часов ночным призракам, чтобы они пришли в себя и преодолели свой страх полета над морем, и оставил галеру стоять примерно в миле от зазубренной скалы, пока он ждал и перевязывал раны раненых людей. Наступила ночь, и серые сумерки уступили место болезненному фосфоресцированию низких облаков, и все это время лидеры наблюдали за высокими пиками этой проклятой скалы в поисках признаков бегства ночных призраков. Ближе к утру было замечено черное пятнышко, робко зависшее над самой верхней вершиной, и вскоре после этого пятнышко превратилось в рой. Как раз перед рассветом рой, казалось, рассеялся, и в течение четверти часа он полностью исчез вдали на северо-востоке. Один или два раза что-то, казалось, падало из редеющего роя в море; но Картер не беспокоился, поскольку он знал из наблюдений, что похожие на жаб лунные звери не умеют плавать. Наконец, когда упыри были удовлетворены тем, что все ночные призраки отбыли в Саркоманд и Великую Бездну со своим обреченным грузом, галера вернулась в гавань между серыми мысами; и вся отвратительная компания высадилась и с любопытством побродила по обнаженной скале с ее башнями, гнездами и крепостями, высеченными из цельного камня.


Ужасны были тайны, раскрытые в тех зловещих склепах без окон; ибо остатков незавершенных игр было много, и они находились на разных стадиях отхода от своего первоначального состояния. Картер убрал с пути определенные вещи, которые были в некотором роде живыми, и поспешно убежал от нескольких других вещей, в отношении которых он не мог быть очень уверен. Наполненные зловонием дома были обставлены в основном гротескными табуретками и скамейками, вырезанными из лунных деревьев, и были расписаны внутри безымянными и безумными узорами. Вокруг лежало бесчисленное количество оружия, орудий труда и украшений; в том числе несколько больших идолов из цельного рубина, изображающих необычных существ, не встречающихся на земле. Эти последние, несмотря на их материал, не требовали ни присвоения, ни длительного изучения; и Картер взял на себя труд разбить пять из них на очень мелкие кусочки. Разбросанные копья и дротики он собрал и с одобрения Пикмана распределил среди упырей. Подобные устройства были в новинку для собакоподобных прыгунов, но их относительная простота позволила легко освоить их после нескольких кратких подсказок.


В верхних частях скалы было больше храмов, чем частных домов, и в многочисленных высеченных помещениях были найдены ужасные резные алтари и сомнительно окрашенные купели и святилища для поклонения существам более чудовищным, чем кроткие боги на вершине Кадат. Из задней части одного большого храма тянулся низкий черный проход, по которому Картер шел далеко вглубь скалы с факелом, пока не пришел в лишенный света куполообразный зал огромных размеров, своды которого были покрыты демонической резьбой, а в центре зиял грязный и бездонный колодец, подобный тому, что в отвратительном монастырь Ленг, где в одиночестве размышляет верховный жрец, не подлежащий описанию. На далекой теневой стороне, за зловонным колодцем, ему показалось, что он различил маленькую дверь из странно обработанной бронзы; но по какой-то причине он почувствовал необъяснимый страх открыть ее или даже приблизиться к ней, и поспешил обратно через пещеру к своим неприятным союзникам, пока они ковыляли с легкостью и самозабвением, которые он едва мог почувствовать. Упыри наблюдали за незаконченными играми лунных зверей и воспользовались их способом. Они также нашли бочку крепкого лунного вина и свозили ее к причалам для вывоза и последующего использования в дипломатических переговорах, хотя спасенная троица, помня о его воздействии на них в Дилат-Лине, предупредила свою компанию, чтобы они ничего из него не пробовали. В одном из хранилищ у воды был большой запас рубинов из лунных рудников, как необработанных, так и отполированных; но когда упыри обнаружили, что они не годятся в пищу, они потеряли к ним всякий интерес. Картер не пытался унести ни одного, поскольку он слишком много знал о тех, кто их добыл.


Внезапно послышалось возбужденное мычание часовых на причалах, и все отвратительные фуражиры оторвались от своих дел, чтобы посмотреть в сторону моря и сгрудиться вокруг набережной. Между серыми мысами быстро продвигалась новая черная галера, и могло пройти всего мгновение, прежде чем полулюди на палубе почувствуют вторжение в город и поднимут тревогу по поводу чудовищных тварей внизу. К счастью, у упырей все еще были копья и дротики, которые Картер раздал им; и по его команде, поддерживаемые существом это был Пикман, теперь они выстроились в боевую линию и приготовились предотвратить посадку корабля. Вскоре взрыв возбуждения на камбузе сообщил об обнаружении командой изменившегося положения вещей, и мгновенная остановка судна доказала, что превосходящая численность упырей была замечена и принята во внимание. После минутного колебания вновь прибывшие молча развернулись и снова прошли между мысами, но упыри ни на мгновение не вообразили, что конфликт был предотвращен. Либо темный корабль отправился бы за подкреплением, либо команда попыталась бы высадиться в другом месте на острове; следовательно, группа разведчиков была немедленно отправлена к вершине, чтобы посмотреть, каким будет курс противника.


Через несколько минут вернулся запыхавшийся упырь и сказал, что лунные звери и почти люди приземляются на внешней стороне более восточного изрезанного серого мыса и поднимаются по скрытым тропам и уступам, по которым едва ли смогла бы безопасно пройти коза. Почти сразу после этого галеру снова заметили в похожем на желоб проливе, но только на секунду. Затем, несколько мгновений спустя, второй гонец, запыхавшись, спустился с высоты, чтобы сказать, что на другом мысу высаживается еще один отряд; оба были намного многочисленнее, чем, казалось бы, допускал размер галеры . Само судно, двигавшееся медленно, используя только один ряд весел с небольшим количеством людей, вскоре показалось в поле зрения между утесами и легло на якорь в зловонной гавани, как будто для того, чтобы наблюдать за надвигающейся схваткой и быть готовым к любому возможному использованию.


К этому времени Картер и Пикман разделили упырей на три группы, по одной для встречи каждой из двух колонн вторжения, а одна для того, чтобы остаться в городе. Первые двое сразу же вскарабкались по скалам в своих соответствующих направлениях, в то время как третий отряд был разделен на сухопутный и морской отряды. Морской отряд под командованием Картера поднялся на борт стоявшей на якоре галеры и поплыл навстречу галере новичков, на которой было недостаточно людей; после чего последние отступили через пролив в открытое море. Картер не стал сразу заниматься этим, поскольку знал, что он может быть нужнее вблизи города.


Тем временем устрашающие отряды лунных зверей и почти людей неуклюже взобрались на вершину мыса и с обеих сторон вырисовывались шокирующие силуэты на фоне серого сумеречного неба. Тонкие адские флейты захватчиков теперь начали завывать, и общий эффект этих гибридных, полуаморфных процессий был таким же тошнотворным, как и сам запах, исходящий от жабоподобных лунных богохульств. Затем две группы упырей появились в поле зрения и присоединились к силуэту на панораме. С обеих сторон полетели дротики, и нарастающие вопли упырей и звериные завывания почти людей постепенно присоединились к адскому вою флейт, образуя неистовый и неописуемый хаос демонической какофонии. Время от времени тела падали с узких гребней мысов в море снаружи или в гавань внутри, в последнем случае их быстро засасывали некие подводные охотники, присутствие которых обозначалось только огромными пузырями.


В течение получаса в небе бушевала эта двойная битва, пока на западном утесе захватчики не были полностью уничтожены. Однако на восточном утесе, где, по-видимому, присутствовал лидер отряда лунных зверей, дела у упырей шли не так хорошо; и они медленно отступали к склонам собственно вершины. Пикман быстро заказал подкрепление для этого фронта у партии в городе, и это очень помогло на ранних стадиях сражения. Затем, когда битва на западе закончилась, победоносно выжившие поспешили через реку на помощь своим попавшим в тяжелое положение товарищам; переломив ход событий и вынудив захватчиков снова отступить вдоль узкого гребня мыса. К этому времени все почти люди были убиты, но последние из жабоподобных ужасов отчаянно сражались огромными копьями, зажатыми в их мощных и отвратительных лапах. Время метания дротиков почти прошло, и битва превратилась в рукопашное состязание, с которым немногие копейщики могли встретиться на этом узком хребте.


По мере того, как ярость и безрассудство возрастали, число падающих в море становилось очень большим. Те, кто напал на гавань, подверглись безымянному уничтожению от невидимых пузырей, но из тех, кто напал на открытое море, некоторые смогли доплыть до подножия утесов и высадиться на приливные камни, в то время как зависшая галера врага спасла нескольких лунных зверей. Скалы были неприступны, за исключением тех мест, где монстры высадились, так что ни один из упырей на скалах не мог вернуться в свою боевую линию. Некоторые были убиты дротиками с вражеской галеры или от лунных тварей наверху, но несколько выжили и были спасены. Когда безопасность сухопутных отрядов казалась гарантированной, галера Картера совершила вылазку между мысами и увела вражеский корабль далеко в море; останавливаясь, чтобы спасти тех упырей, которые были на скалах или все еще плавали в океане. Несколько лунных тварей, выброшенных на скалы или рифы, были быстро убраны с пути.


Наконец, галера лунных зверей была в безопасности на расстоянии, а вторгшаяся сухопутная армия сосредоточена в одном месте, Картер высадил значительные силы на восточном мысу в тылу врага; после чего сражение действительно было недолгим. Атакованные с обеих сторон, вонючие камбалы были быстро разрублены на куски или столкнуты в море, пока к вечеру омерзительные вожди не согласились, что остров снова от них очищен. Вражеская галера, тем временем, исчезла; и было решено, что злую зазубренную скалу лучше эвакуировать, прежде чем какая-либо подавляющая орда лунных ужасов может быть собрана и направлена против победителей.


Итак, ночью Пикман и Картер собрали всех упырей и тщательно пересчитали их, обнаружив, что более четверти было потеряно в дневных сражениях. Раненых разместили на койках на камбузе, поскольку Пикман всегда выступал против старого омерзительного обычая убивать и поедать собственных раненых, а здоровые солдаты были распределены на весла или на такие другие места, которые они могли бы занять с наибольшей пользой. Под низкими фосфоресцирующими облаками ночи галера отчалила, и Картеру не было жаль покидать этот остров нездоровых тайн, чей неосвещенный куполообразный зал с его бездонным колодцем и отталкивающей бронзовой дверью постоянно рисовался в его воображении. Рассвет застал корабль в виду разрушенных базальтовых причалов Саркоманда, где несколько изможденных ночью часовых все еще ждали, сидя на корточках, как черные рогатые горгульи, на сломанных колоннах и осыпающихся сфинксах этого страшного города, который жил и умер задолго до появления человека.


Упыри разбили лагерь среди упавших камней Саркоманда, отправив гонца за достаточным количеством ночных призраков, которые могли бы послужить им скакунами. Пикман и другие вожди были неиссякаемы в своей благодарности за помощь, оказанную им Картером; и Картер теперь начал чувствовать, что его планы действительно хорошо вызревают, и что он сможет заручиться помощью этих грозных союзников не только в том, чтобы покинуть эту часть страны грез, но и в продолжении своих окончательных поисков богов на вершине неведомого Кадата и чудесного закатного города, который они так странно скрывали от его снов. Соответственно, он говорил об этих вещах отвратительным лидерам; рассказывая то, что он знал о холодной пустыне, где стоит Кадат, и о чудовищных шантаках и горах, вырезанных в виде двуглавых изображений, которые охраняют его. Он говорил о страхе шантаков перед ночными призраками и о том, как огромные птицы-гиппоцефалы с криками вылетают из черных нор высоко на изможденных серых вершинах, которые отделяют Инганокъ от ненавистного Ленга. Он также рассказал о том, что узнал о ночных призраках из фресок в монастыре верховного жреца без окон, которые не поддаются описанию; о том, что даже Великие боятся их, и что их правитель вовсе не ползучий хаос Ньярлатхотеп, а седой и незапамятный Ноденс, Повелитель Великой Бездны.


Все эти вещи Картер сболтнул собравшимся упырям и вскоре изложил ту просьбу, которую он имел в виду, и которую он не считал экстравагантной, учитывая услуги, которые он так недавно оказал резиновым, похожим на собак лопастям. По его словам, он очень хотел бы, чтобы к его услугам было достаточное количество ночных призраков, которые благополучно перенесли бы его по воздуху мимо царства шантаков и резных гор, в холодную пустыню, за пределы возвращающихся следов любого другого смертного. Он хотел полететь в ониксовый замок на вершине неизвестного Кадата в холодной пустыне, чтобы умолять Великие для города заката, они отказали ему и были уверены, что ночные призраки смогут доставить его туда без проблем; высоко над опасностями равнины и над отвратительными двойными вершинами этих высеченных сторожевых гор, которые вечно возвышаются в серых сумерках. Для рогатых и безликих созданий не могло быть никакой опасности с земли, поскольку сами Великие боялись их. И даже если бы от Других Богов пришли неожиданные вещи, которые склонны присматривать за делами более мягких богов земли, ночным призракам не нужно бояться; ибо внешние преисподние безразличны к таким тихим и скользким летунам, которые не признают Ньярлатхотепа своим повелителем, но склоняются только перед могущественными и архаичными Ноденами.


Стаи из десяти или пятнадцати ночных призраков, бойко заметил Картер, несомненно, было бы достаточно, чтобы держать на расстоянии любую комбинацию шантаков; хотя, возможно, было бы неплохо иметь в отряде несколько упырей, чтобы управлять созданиями, их способы лучше известны их омерзительным союзникам, чем людям. Отряд мог высадить его в каком-нибудь удобном месте, в любых стенах этой сказочной цитадели из оникса, где он мог бы ждать в тени его возвращения или его сигнала, пока он отважится войти в замок, чтобы вознести молитву богам земли. Если бы какие-нибудь упыри решили сопроводить его в тронный зал Великих, он был бы благодарен, ибо их присутствие придало бы весомости и важности его просьбе. Он, однако, не настаивал на этом, а просто пожелал добраться до замка на вершине неведомого Кадата и обратно; конечным путешествием было либо само путешествие в чудесный город заката, если боги окажутся благосклонны, либо возвращение к земным Вратам Более Глубокого Сна в зачарованном лесу, если его молитвы окажутся бесплодными.


Пока Картер говорил, все упыри слушали с большим вниманием, и по мере того, как приближались моменты, небо становилось черным от облаков тех ночных призраков, за которыми были посланы гонцы. Крылатые ужасы расположились полукругом вокруг омерзительной армии, почтительно ожидая, пока похожие на собак вожди обдумают желание земного путешественника. Упырь, которым был Пикман, серьезно поболтал со своими собратьями, и в конце концов Картеру предложили гораздо больше, чем он в лучшем случае ожидал. Как он помогал упырям в их завоевании лунные звери, так бы они помогли ему в его дерзком путешествии в царства, откуда никто никогда не возвращался; одолжив ему не просто нескольких своих союзных ночных призраков, но всю свою армию, когда они расположились лагерем, как опытных боевых упырей, так и вновь собранных ночных призраков, за исключением небольшого гарнизона на захваченной черной галере и такой добычи, какую подобрали с зазубренной скалы в море. Они отправлялись по воздуху, когда бы он ни пожелал, и, как только он прибывал на Кадат, подходящая свита упырей торжественно сопровождала его, когда он обращался со своим прошением к богам земли в их ониксовом замке.


Движимый неописуемой благодарностью и удовлетворением, Картер вместе с отвратительными лидерами составил планы своего дерзкого путешествия. Они решили, что армия пролетит высоко над отвратительным Ленгом с его безымянным монастырем и порочными каменными деревнями; останавливаясь только на огромных серых вершинах, чтобы посовещаться с шантаками - пугающими ночными призраками, чьи норы пронизали их вершины. Затем они должны были, в соответствии с тем, какой совет они могли бы получить от этих жителей, выбрать свой окончательный курс; приближаясь к неизвестному Кадату либо через пустыню резных гор к северу от Инганока, либо через более северные пределы самого отталкивающего Ленга. Похожие на собак и бездушные, упыри и ночные призраки, какими бы они ни были, не испытывали страха перед тем, что могут открыть эти нехоженые пустыни; они также не испытывали сдерживающего благоговения при мысли о одиноко возвышающемся Кадате с его ониксовым замком тайны.


Около полудня упыри и ночные призраки приготовились к бегству, каждый упырь выбрал подходящую пару рогатых коней, чтобы нести его. Картера поместили далеко впереди, в голове колонны, рядом с Пикманом, а впереди всей колонны в качестве авангарда была выделена двойная шеренга ночных гонтов без всадников. По короткому звуку Пикмана вся шокирующая армия поднялась кошмарным облаком над разбитыми колоннами и крошащимися сфинксами первобытного Саркоманда; все выше и выше, пока не очистился даже огромный базальтовый утес за городом, и взору открылось холодное, бесплодное плоскогорье окраин Ленга. Черное воинство летело все выше, пока даже это плоскогорье не стало маленьким под ними; и когда они продвигались на север по продуваемому всеми ветрами плато ужаса, Картер еще раз с содроганием увидел круг грубых монолитов и приземистое здание без окон, в котором, как он знал, таилось то ужасное богохульство в шелковой маске, из лап которого он так чудом вырвался. На этот раз не было спуска, поскольку армия, подобно летучим мышам, пронеслась над стерильным ландшафтом, минуя слабые огни нездоровых каменных деревень на большой высоте, и совсем не останавливаясь, чтобы отметить болезненные изгибы копытных, рогатых полулюдей, которые вечно танцуют и дудят на дудочке. Однажды они увидели птицу-шантак, низко летящую над равниной, но когда она увидела их, то издала ядовитый крик и, захлопав крыльями, улетела на север в гротескной панике.


В сумерках они достигли зазубренных серых вершин, образующих барьер Инганока, и зависли над теми странными пещерами возле вершин, которые, по воспоминаниям Картера, так пугали шантаков. Под настойчивое мычание омерзительных лидеров из каждой высокой норы вырвался поток рогатых черных летунов; с которыми упыри и ночные призраки партии долго совещались с помощью уродливых жестов. Вскоре стало ясно, что лучшим путем было бы пройти через холодную пустошь к северу от Инганока, ибо северные пределы Ленга полны невидимых ловушек, которые не нравятся даже ночным призракам; влияние бездны, сосредоточенное в определенных белых полусферических зданиях на любопытных холмах, которые в обычном фольклоре неприятно ассоциируются с Другими Богами и их ползучим хаосом Ньярлатхотепом.


О Кадате "трепещущие на вершинах" почти ничего не знали, за исключением того, что на севере должно быть какое-то могущественное чудо, на страже которого стоят шантаки и резные горы. Они намекали на слухи об аномалиях пропорций в тех непроходимых лигах за пределами и вспоминали смутные перешептывания о царстве, где вечно царит ночь; но определенных данных они ничего не могли сообщить. Итак, Картер и его спутники любезно поблагодарили их; и, преодолев самые высокие гранитные вершины к небесам Инганока, опустились ниже уровня фосфоресцирующих ночных облаков и увидели вдалеке тех ужасных сидящих на корточках горгулий, которые были горами, пока рука какого-то титана не вырезала ужас в их девственной породе.


Там они сидели на корточках, образовав адский полукруг, их ноги стояли на песке пустыни, а их митры пронзали светящиеся облака; зловещие, волкоподобные и двуглавые, с яростными лицами и поднятыми правыми руками, тупо и злобно наблюдающие за границей человеческого мира и с ужасом охраняющие пределы холодного северного мира, который не принадлежит человеку. С их отвратительных колен поднялись злобные шантаки слоновьей массы, но все они с безумным хихиканьем разбежались, когда в туманном небе был замечен авангард ночных призраков. На север, над теми горгульями армия пересекла горы и лиги тусклой пустыни, где никогда не было ориентира. Облака становились все менее и менее светящимися, пока, наконец, Картер не смог видеть вокруг себя только черноту; но никогда крылатые кони не дрогнули, выращенные в самых черных склепах земли и видящие не какими-либо глазами, а всей сырой поверхностью своих скользких тел. Они летели все дальше и дальше, мимо ветров с сомнительным запахом и звуков сомнительного значения; всегда в кромешной тьме и покрывая такие огромные пространства, что Картер задавался вопросом, могут ли они все еще находиться в стране грез Земли.


Затем внезапно облака поредели, и над головой призрачно засияли звезды. Все внизу по-прежнему было черным, но эти бледные маяки в небе казались полными смысла и направленности, которыми они никогда не обладали в других местах. Дело было не в том, что фигуры созвездий были другими, а в том, что те же самые знакомые формы теперь открывали значение, которое они раньше не могли объяснить. Все было сосредоточено на севере; каждый изгиб и звездность сверкающего неба стали частью обширного замысла, функцией которого было поторопить сначала глаз, а затем все наблюдатель вперед, к какой-то тайной и ужасной цели сближения за пределами замерзшей пустыни, которая бесконечно простиралась впереди. Картер посмотрел на восток, где огромная гряда барьерных пиков возвышалась по всей длине Инганока, и увидел на фоне звезд зазубренный силуэт, который говорил о его постоянном присутствии. Теперь она была более изломанной, с зияющими расселинами и фантастически неустойчивыми вершинами; и Картер внимательно изучал наводящие на размышления повороты и наклоны этого гротескного очертания, которое, казалось, разделяло со звездами какое-то неуловимое стремление на север.


Они пролетали мимо с огромной скоростью, так что наблюдателю приходилось сильно напрягаться, чтобы уловить детали; как вдруг он увидел прямо над линией самых верхних пиков темный и движущийся объект на фоне звезд, чей курс точно совпадал с курсом его собственной причудливой группы. Упыри также мельком увидели это, потому что он услышал их низкое бормотание повсюду вокруг себя, и на мгновение ему показалось, что объект был гигантским шантаком, размер которого значительно превышал размер среднего экземпляра. Вскоре, однако, он увидел, что эта теория несостоятельна; ибо форма существа над горами не была формой какой-либо гиппоцефалической птицы. Его очертания на фоне звезд, какими бы расплывчатыми они ни были, скорее напоминали какую-то огромную голову в митре или пару голов, бесконечно увеличенных; и его быстрый, подпрыгивающий полет по небу самым необычным образом казался бескрылым. Картер не мог сказать, на какой стороне гор это было, но вскоре понял, что у него были участки ниже тех, которые он впервые увидел, поскольку они закрывали все звезды в местах, где хребет был глубоко рассечен.


Затем был широкий разрыв в хребте, где отвратительные просторы трансгортового Ленга соединялись с холодной пустошью на этой стороне низким проходом, через который тускло светили звезды. Картер наблюдал за этим промежутком с особой осторожностью, зная, что за ним он может увидеть очерченные на фоне неба нижние части огромной штуковины, которая волнообразно парила над вершинами. Объект теперь немного проплыл вперед, и все глаза группы были прикованы к разлому, где вскоре должен был появиться его силуэт в полный рост. Постепенно огромная штуковина над пиками приблизилась к разрыву, слегка сбавляет скорость, как будто осознает, что опередил омерзительную армию. Еще минуту напряжение было напряженным, а затем наступил краткий миг обретения полного силуэта и откровения; с губ упырей сорвался благоговейный и полузадушенный вопль космического страха, а в душе путешественника пробежал холод, который никогда полностью ее не покидал. Ибо гигантская покачивающаяся фигура, возвышавшаяся над хребтом, была всего лишь головой — двойной головой в митре, — а под ней в ужасающей необъятности раскачивалось ужасающее раздутое тело, которое ее несло; чудовище высотой с гору, которое двигалось незаметно и бесшумно; гиеноподобное искажение гигантской антропоидной формы, которая черной рысью двигалась на фоне неба, ее отталкивающая пара конусообразных голов достигала половины пути к зениту.


Картер не терял сознания и даже не кричал вслух, ибо он был старым мечтателем; но он в ужасе оглянулся назад и содрогнулся, когда увидел, что над уровнем вершин вырисовываются силуэты других чудовищных голов, которые, подпрыгивая, крадучись двигались вслед за первой. А прямо сзади были видны три могучие горные фигуры, полностью выделяющиеся на фоне южных звезд, они крались на цыпочках, как волки, и неуклюже, их высокие митры вздымались на тысячи футов в воздух. Значит, резные горы не остались сидеть на корточках в том жестком полукруге к северу от Инганока с поднятыми правыми руками. У них были обязанности, которые они должны были выполнять, и они не были небрежны. Но это было ужасно, что они никогда не разговаривали и даже не издавали ни звука при ходьбе.


Тем временем упырь, который был Пикманом, передал приказ ночным призракам, и вся армия взмыла выше в воздух. Гротескная колонна устремлялась ввысь, к звездам, пока на фоне неба больше ничего не выделялось: ни серый гранитный хребет, который был неподвижен, ни резные горы с митрами, которые двигались. Внизу была сплошная тьма, когда трепещущие легионы устремились на север среди порывистых ветров и невидимого смеха в эфире, и ни один шантак или менее примечательное существо не поднялось из призрачных пустошей, чтобы преследовать их. Чем дальше они уходили, тем быстрее летели, пока вскоре их головокружительная скорость, казалось, не превысила скорость ружейной пули и не приблизилась к скорости планеты на ее орбите. Картер удивлялся, как при такой скорости земля все еще может простираться под ними, но знал, что в стране грез измерения обладают странными свойствами. Он был уверен, что они находятся в царстве вечной ночи, и ему казалось, что созвездия над головой тонко подчеркнули свое направление на север; они как бы собирались, чтобы бросить летящую армию в пустоту северного полюса, подобно тому, как складки мешка собираются, чтобы выбросить из него последние частицы вещества.


Затем он с ужасом заметил, что крылья ночных призраков больше не хлопают. Рогатые и безликие кони сложили свои перепончатые придатки и совершенно пассивно отдыхали в хаосе ветра, который кружился и посмеивался, когда нес их дальше. Неземная сила овладела армией, и упыри, как и ночные призраки, были бессильны перед течением, которое безумно и неумолимо тянуло на север, откуда никогда не возвращался ни один смертный. Наконец, на горизонте впереди был замечен одинокий бледный огонек, который затем неуклонно поднимался по мере их приближения, а под ним была черная масса, закрывшая звезды. Картер понял, что это, должно быть, какой-то маяк на горе, потому что только гора могла быть такой огромной, какой ее можно увидеть с такой огромной высоты в воздухе.


Все выше и выше поднимался свет и чернота под ним, пока половина северного неба не была закрыта неровной конической массой. Какой бы величественной ни была армия, этот бледный и зловещий маяк возвышался над ней, чудовищно возвышаясь над всеми вершинами и заботами земли и пробуя на вкус безатомный эфир, в котором вращаются загадочная луна и безумные планеты. Никакая гора, известная человеку, не была той, что маячила перед ними. Высокие облака далеко внизу были всего лишь бахромой его предгорий. Удушающее головокружение от высшего воздуха было всего лишь поясом для его чресел. Презрительный и призрачный взобрались на тот мост между землей и небесами, черный в вечной ночи и увенчанный россыпью неизвестных звезд, чьи ужасные и значительные очертания становились с каждым мгновением четче. Упыри завизжали от изумления, когда увидели это, и Картер задрожал от страха, что вся мчащаяся армия будет разбита вдребезги о несгибаемый оникс этого циклопического утеса.


Свет поднимался все выше и выше, пока не смешался с самыми высокими светилами зенита и не подмигнул летающим с мрачной насмешкой. Теперь весь север под ним был погружен во тьму; ужасную, каменную черноту от бесконечных глубин до бесконечных высот, и только этот бледный мигающий маяк недостижимо возвышался на вершине всего видения. Картер более внимательно изучил свет и, наконец, увидел, какие линии на его чернильном фоне выделяются на фоне звезд. На вершине той гигантской горы были башни; ужасные куполообразные башни, расположенные ядовитыми и неисчислимыми ярусами и группами за пределами любого воображаемого мастерства человека; зубчатые стены и террасы чуда и угрозы, все они казались крошечными, черными и далекими на фоне звездного пшента, который злобно светился на самом верхнем краю поля зрения. На вершине этой самой неизмеримой из гор возвышался замок, о котором не могли и помыслить смертные, и в нем сиял демонический свет. Тогда Рэндольф Картер понял, что его поиски завершены, и что он увидел над собой цель всех запретных шагов и дерзких видений; сказочный, невероятный дом Великих на вершине неведомого Кадата.


Даже когда он осознал это, Картер заметил изменение в ходе беспомощной вечеринки, затянутой ветром. Теперь они резко поднимались, и было ясно, что целью их полета был ониксовый замок, из которого исходил бледный свет. Великая черная гора была так близко, что ее склоны головокружительно проносились мимо них, когда они устремлялись ввысь, и в темноте они ничего не могли различить на ней. Все громаднее и громаднее вырисовывались над головой мрачные башни ночного замка, и Картер мог видеть, что это было почти кощунственно в своей необъятности. Что ж, его камни могли бы был добыт безымянными рабочими в той ужасной пропасти, образовавшейся в скале на горном перевале к северу от Инганока, ибо таков был его размер, что человек на его пороге стоял так же, как муравей на ступенях самой высокой крепости земли. Россыпь неизвестных звезд над мириадами куполообразных башенок светилась желтоватым, болезненным блеском, так что над темными стенами из скользкого оникса висело подобие сумерек. Теперь бледный маяк был виден как единственное светящееся окно высоко в одной из самых высоких башен, и когда беспомощная армия приблизилась к вершине горы, Картеру показалось, что он различил неприятные тени , мелькающие на слабо светящемся пространстве. Это было странно изогнутое окно, дизайн которого был совершенно чужд земле.


Теперь твердая скала уступила место гигантскому фундаменту чудовищного замка, и казалось, что скорость вечеринки несколько снизилась. Огромные стены взметнулись ввысь, и появился проблеск огромных ворот, через которые были унесены путешественники. Во дворе титанов была ночь, а затем наступила глубокая чернота сокровенных вещей, когда огромный арочный портал поглотил колонну. Вихри холодного ветра промозгло проносились сквозь невидимые лабиринты из оникса, и Картер никогда не мог сказать, какие циклопические лестницы и коридоры лежали в тишине на пути его бесконечных воздушных извилин. Ужасное погружение во тьму всегда вело вверх, и никогда ни звук, ни прикосновение, ни проблеск не нарушали плотную пелену тайны. Какой бы большой ни была армия упырей и ночных призраков, она затерялась в огромных пустотах этого более чем земного замка. И когда, наконец, внезапно вокруг него забрезжил зловещий свет единственной комнаты в башне, чье высокое окно служило маяком, Картеру потребовалось много времени, чтобы разглядеть дальние стены и высокий, далекий потолок и осознать, что он действительно снова не в бескрайнем воздухе снаружи.


Рэндольф Картер надеялся войти в тронный зал Великих с самообладанием и достоинством, в окружении впечатляющих рядов упырей в церемониальном порядке и сопровождаемый ими, и вознести свою молитву как свободный и могущественный мастер среди мечтателей. Он знал, что справиться с самими Великими не под силу смертному, и полагался на удачу, что Другие Боги и их ползучий хаос Ньярлатхотеп случайно не придут к ним на помощь в критический момент, как они так часто делали раньше, когда люди искали земных богов в их доме или в их горах. И со своим отвратительным эскортом он наполовину надеялся бросить вызов даже Другим Богам, если понадобится, зная при этом, что у упырей нет хозяев, и что ночные призраки считают своим повелителем не Ньярлатхотепа, а всего лишь архаика Ноденса. Но теперь он увидел, что небесный Кадат в его холодной пустыне действительно окружен темными чудесами и безымянными стражами, и что Другие Боги, несомненно, бдительно охраняют кротких, немощных богов земли. Хотя они и лишены власти над упырями и ночными призраками, бессмысленные, бесформенные богохульства внешнего космоса все же могут контролировать их, когда должны; так что Рэндольф Картер пришел в тронный зал Великих не в качестве свободного и могущественного повелителя сновидцев со своими упырями. Охваченная и подгоняемая кошмарными бурями со звезд и преследуемая невидимыми ужасами северной пустоши, вся эта армия плыла плененная и беспомощная в зловещем свете, оцепенело опускаясь на ониксовый пол, когда по какому-то безмолвному приказу ветры страха рассеялись.


До появления Рэндольфа Картера не было золотого помоста, и не было никакого величественного круга коронованных существ в ореолах с узкими глазами, ушами с длинными мочками, тонким носом и заостренным подбородком, чье родство с высеченным лицом на Нгранеке могло бы сделать их теми, кому мечтатель мог бы молиться. За исключением той единственной комнаты в башне, ониксовый замок на вершине Кадата был темным, и мастеров там не было. Картер пришел в неведомый Кадат в холодной пустоши, но он не нашел богов. И все же зловещий свет горел в той единственной комнате в башне, размер которой был ненамного меньше, чем у всех на открытом воздухе, и чьи далекие стены и крыша были почти потеряны из виду в тонком, клубящемся тумане. Земных богов там не было, это правда, но в более тонких и менее заметных присутствиях недостатка быть не могло. Там, где отсутствуют кроткие боги, Другие Боги не являются непредставленными; и, конечно, ониксовый замок замков был далеко не безлюдным. В какой возмутительной форме или обличьях террор проявит себя следующим, Картер никоим образом не мог себе представить. Он чувствовал, что его визита ожидали, и задавался вопросом, насколько пристально за ним все это время следил ползучий хаос Ньярлатхотеп. Это Ньярлатхотеп, ужас бесконечных форм, ужасная душа и посланник Других Богов, которому служат грибовидные лунные звери; и Картер подумал о черной галере, которая исчезла, когда волна битвы повернулась против жабоподобных аномалий на зазубренной скале в море.


Размышляя об этих вещах, он, пошатываясь, поднимался на ноги посреди своей кошмарной компании, когда без предупреждения по этому тускло освещенному и безграничному помещению разнесся отвратительный звук трубы демона. Трижды раздался этот ужасающий наглый крик, и когда эхо третьего взрыва, хихикая, затихло вдали, Рэндольф Картер увидел, что он один. Куда, почему и как упыри и ночные призраки были похищены из поля зрения, ему было неведомо. Он знал только, что внезапно остался один, и что какие бы невидимые силы, насмешливо таившиеся вокруг него, не были силами дружественной сказочной страны Земли. Вскоре из самых дальних уголков зала донесся новый звук. Это тоже был ритмичный трубный звук; но такого рода, который был далек от трех хриплых взрывов, которые разогнали его ужасные когорты. В этих низких фанфарах отразилось все чудо и мелодия эфирной мечты; экзотические перспективы невообразимой красоты, исходящие от каждого странного аккорда и неуловимо чуждой интонации. Ароматы благовоний пришли в соответствие с золотыми нотами; и над головой засиял великий свет, его цвета менялись в циклах, неизвестных земному спектру, и следовали за пением трубы в странных симфонических гармониях. Вдалеке вспыхивали факелы, и бой барабанов приближался среди волн напряженного ожидания.


Из редеющего тумана и облака странных благовоний вышли две колонны гигантских черных рабов в набедренных повязках из переливчатого шелка. На их головах были закреплены огромные, похожие на шлемы факелы из сверкающего металла, от которых дымными спиралями распространялся аромат неизвестных бальзамов. В их правых руках были хрустальные палочки, кончики которых были вырезаны в виде ухмыляющихся химер, в то время как их левые руки сжимали длинные, тонкие серебряные трубы, в которые они по очереди дули. Нарукавники и ножные браслеты из золота у них были, и между каждой парой ножных браслетов тянулась золотая цепь, которая придавала своему владельцу степенную походку. То, что они были настоящими чернокожими людьми из страны грез Земли, было сразу очевидно, но казалось менее вероятным, что их обряды и костюмы были полностью земными. В десяти футах от Картера колонны остановились, и когда они это сделали, каждая труба резко поднеслась к толстым губам своего носителя. Последовавший взрыв был диким и экстатичным, и еще более диким был крик, который хором вырвался сразу после этого из темных глоток, каким-то странным образом ставших пронзительными.


Затем по широкому проходу между двумя колоннами зашагала одинокая фигура; высокая, стройная фигура с молодым лицом античного фараона, в ярких призматических одеждах и увенчанная золотым пшентом, который сиял внутренним светом. Вплотную к Картеру шагала эта царственная фигура; в чьей гордой осанке и смуглых чертах было очарование темного бога или падшего архангела, а в глазах таились томные искорки капризного юмора. Оно заговорило, и в его мягких тонах зазвучала мягкая музыка летийских потоков.


“Рэндольф Картер, ” сказал голос, - ты пришел, чтобы увидеть Великих, которых людям запрещено видеть. Наблюдатели говорили об этом, и Другие Боги кряхтели, бездумно катаясь и кувыркаясь под звуки тонких флейт в черной предельной пустоте, где обитает демон-султан, чье имя никто не смеет произнести вслух.


“Когда Барзай Мудрый поднялся на Хатег-Кла, чтобы увидеть, как Великие танцуют и воют над облаками в лунном свете, он так и не вернулся. Другие Боги были там, и они сделали то, что ожидалось. Зениг из Афората стремился достичь неизвестного Кадата в холодной пустоши, и его череп теперь украшен кольцом на мизинце того, кого мне не нужно называть.


“Но ты, Рэндольф Картер, бросил вызов всему, что есть в стране грез земли, и все еще горишь пламенем поиска. Ты пришел не как любопытствующий, а как тот, кто ищет того, что ему причитается, и ты никогда не терял почтения к кротким богам земли. И все же эти боги удержали вас от чудесного закатного города ваших грез, и всецело из-за их собственной мелкой алчности; ибо, поистине, они жаждали сверхъестественной красоты того, что создала ваша фантазия, и поклялись, что отныне никакое другое место не должно быть их обителью.


“Они ушли из своего замка на неведомом Кадате, чтобы поселиться в вашем чудесном городе. Во всех своих дворцах из мрамора с прожилками они наслаждаются днем, а когда солнце садится, они выходят в благоухающие сады и любуются золотым великолепием храмов и колоннад, арочных мостов и фонтанов с серебряными основаниями, и широких улиц с усыпанными цветами вазами и статуями из слоновой кости, выстроившимися сверкающими рядами. А когда наступает ночь, они поднимаются по росе на высокие террасы и сидят на резных скамьях из порфира, любуясь звездами, или перегибаются через бледные балюстрады, чтобы полюбоваться крутыми северными склонами города, где одно за другим маленькие окна в старых остроконечных фронтонах мягко светятся спокойным желтым светом уютных свечей.


“Боги любят ваш чудесный город и больше не ходят путями богов. Они забыли возвышенности земли и горы, которые знали их юность. На земле больше нет богов, которые были бы богами, и только Другие из внешнего космоса властвуют над забытым Кадатом. Далеко, в долине твоего собственного детства, Рэндольф Картер, играй в беззаботных Великих. Ты слишком хорошо мечтал, о мудрый архисновидец, ибо ты отвел богов мечты от мира видений всех людей к тому, что полностью принадлежит тебе; построив из маленьких фантазий своего детства город, более прекрасный, чем все призраки, которые были раньше.


“Нехорошо, что земные боги оставляют свои троны пауку, чтобы тот крутился на них, и свое царство, чтобы Другие правили на темный манер Других. Я бы очень хотел, чтобы силы извне принесли хаос и ужас тебе, Рэндольф Картер, которые являются причиной их расстройства, но они знают, что только ты можешь отправить богов обратно в их мир. В той стране полусонных грез, которая является вашей, никакая сила абсолютной ночи не может преследовать; и только вы можете мягко отправить эгоистичных Великих из вашего чудесного города заката обратно сквозь северные сумерки в их заветное место на вершине неведомого Кадата в холодной пустыне.


“Итак, Рэндольф Картер, во имя Других Богов я пощажу тебя и заклинаю служить моей воле. Я повелеваю вам искать тот закатный город, который принадлежит вам, и отправить оттуда сонных богов-прогульщиков, которых ждет мир грез. Нетрудно найти ту розовую лихорадку богов, эти фанфары небесных труб и звон бессмертных тарелок, ту тайну, место и смысл которой преследовали вас в залах бодрствования и безднах сновидений, и мучили вас намеками на исчезнувшие воспоминания и боль от утраченных вещей, удивительных и важных. Нетрудно найти этот символ и реликвию ваших чудесных дней, ибо, поистине, это всего лишь неизменный и вечный драгоценный камень, в котором все это чудо сверкает кристаллами, освещая ваш вечерний путь. Узрите! Ваш поиск должен вестись не по неизведанным морям, а в прошлое, в хорошо известные годы; назад, к ярким странным вещам детства и быстрым, залитым солнцем проблескам волшебства, которые старые сцены открывали широко раскрытым юным глазам.


“Ибо знай, что твой чудесный город из золота и мрамора - это всего лишь сумма того, что ты видел и любил в юности. Это великолепие крыш Бостона на склонах холмов и западных окон, освещенных закатом; благоухающей цветами пустоши и огромного купола на холме, и переплетения фронтонов и дымовых труб в фиолетовой долине, где сонно течет Чарльз с множеством мостов. Все это ты видел, Рэндольф Картер, когда твоя няня впервые выкатила тебя весной, и это будет последнее, что ты когда-либо увидишь глазами памяти и любви. И есть древний Салем с его мрачными годами, и призрачный Марблхед, карабкающийся по скалистым обрывам в прошлые века, и великолепие башен и шпилей Салема, видимых издалека с пастбищ Марблхеда за гаванью на фоне заходящего солнца.


“Есть Провиденс, причудливый и величественный на своих семи холмах над голубой гаванью, с зелеными террасами, ведущими к шпилям и цитаделям живой древности, и Ньюпорт, поднимающийся, как призрак, со своего мечтательного волнореза. Аркхэм там, с его поросшими мхом крышами из бруса и каменистыми холмистыми лугами за ним; и допотопный Кингспорт, седой, со сложенными трубами, пустынными набережными и нависающими фронтонами, и чудо высоких утесов, и подернутый молочной дымкой океан с сигнальными буями за ним.


“Прохладные долины в Конкорде, мощеные улочки в Портсмуте, сумеречные изгибы деревенских дорог Нью-Гэмпшира, где гигантские вязы наполовину скрывают белые стены фермерских домов и скрипучие подметальные дорожки. Соляные причалы Глостера и ветреные ивы Труро. Виды далеких городов с башнями и холмы за холмами вдоль Северного побережья, тихие каменистые склоны и низкие, увитые плющом коттеджи с подветренной стороны огромных валунов в глубинке Род-Айленда. Запах моря и благоухание полей; очарование темных лесов и радость садов на рассвете. Это, Рэндольф Картер, твой город; ибо они - это ты сам. Новая Англия наскучила вам, и в вашу душу она влила жидкую красоту, которая не может умереть. Эта красота, отлитая, кристаллизованная и отполированная годами воспоминаний и мечтаний, - это ваше террасное чудо неуловимых закатов; и чтобы найти тот мраморный парапет с причудливыми вазами и резными перилами и спуститься, наконец, по этим бесконечным ступеням с балюстрадой в город широких площадей и призматических фонтанов, вам нужно только вернуться к мыслям и видениям вашего тоскливого детства.


“Смотрите! через это окно сияют звезды вечной ночи. Даже сейчас они сияют над сценами, которые вы знали и лелеяли, впитывая их очарование, чтобы они могли еще прекраснее сиять над садами мечты. Есть Антарес — в этот момент он подмигивает над крышами Тремонт-стрит, и вы могли бы видеть его из своего окна на Бикон-Хилл. За этими звездами зияют бездны, откуда меня послали мои безмозглые хозяева. Однажды вы тоже можете пересечь их, но если вы мудры, вы будете остерегаться такой глупости; ибо из тех смертных кто был и вернулся, только один сохраняет разум, не оскверненный бьющими, царапающими ужасами пустоты. Ужасы и богохульства гложут друг друга из-за нехватки места, и в меньших из них больше зла, чем в больших; даже как вы знаете из деяний тех, кто стремился передать вас в мои руки, в то время как я сам не питал желания разрушить вас и действительно помог бы вам здесь давным-давно, если бы я не был занят в другом месте и уверен, что вы сами нашли бы путь. Тогда избегай внешнего ада и придерживайся спокойных, прекрасных вещей своей юности. Отыщите свой чудесный город и изгоните оттуда Великих-отступников, мягко отправляя их обратно в те места, которые относятся к их собственной юности и которые с тревогой ожидают их возвращения.


“Путь, который я приготовлю для вас, даже проще, чем путь смутных воспоминаний. Смотрите! Сюда приближается чудовищный шантак, ведомый рабом, которому для вашего спокойствия лучше оставаться невидимым. Садись на коня и будь готов — там! Йогаш черный поможет вам в борьбе с чешуйчатым ужасом. Направляйтесь к той самой яркой звезде к югу от зенита — это Вега, и через два часа вы будете прямо над террасой вашего города на закате. Направляйся к нему только до тех пор, пока не услышишь далекое пение в высоком эфире. Выше этого таится безумие, так что обуздай свой шантак, когда заманит первая нота . Оглянитесь затем назад, на землю, и вы увидите, как со священной крыши храма сияет бессмертное алтарное пламя Иред-Наа. Этот храм находится в желанном вами городе заката, так что направляйтесь к нему, пока не услышали пение и не заблудились.


“Когда ты приблизишься к городу, держись того же высокого парапета, с которого в древности ты обозревал раскинувшуюся славу, подталкивая шантака, пока он громко не закричит. Этот крик Великие услышат и узнают, сидя на своих благоухающих террасах, и на них снизойдет такая тоска по дому, что все чудеса вашего города не утешат их из-за отсутствия мрачного замка Кадат и венчающего его свода вечных звезд.


“Тогда ты должен приземлиться среди них с шантаком и позволить им увидеть и потрогать эту зловонную птицу с гиппоцефалией; тем временем рассказывая им о неведомом Кадате, который ты так недавно покинешь, и о том, как одиноки и неосвещены его бескрайние залы, где в старину они прыгали и наслаждались божественным сиянием. И шантак будет говорить с ними на манер шантаков, но у него не будет силы убеждения, кроме воспоминания о прежних днях.


“Снова и снова ты должен говорить со странствующими Великими об их доме и юности, пока, наконец, они не будут плакать и просить показать им обратный путь, который они забыли. После этого вы можете освободить ожидающего вас шантака, отправив его ввысь с характерным для его вида возвратным криком; услышав который, Великие будут гарцевать и прыгать со старинным весельем и сразу же устремятся вслед за отвратительной птицей по образу богов, через глубокие пропасти небес к знакомым башням и куполам Кадата.


“Тогда чудесный город заката станет вашим, чтобы вы лелеяли его и населяли вечно, и еще раз земные боги будут править мечтами людей со своего привычного места. А теперь иди — окно открыто, и звезды ждут снаружи. Твой шантак уже хрипит и хихикает от нетерпения. Держи курс на Вегу сквозь ночь, но поворачивай, когда раздастся пение. Не забывайте это предупреждение, иначе немыслимые ужасы засосут вас в пропасть визжащего и завывающего безумия. Помните о Других Богах; они велики, безмозглы и ужасны и скрываются во внешних пустотах. Это добрые боги, которых следует избегать.


“Hei! А-шанта ’найгх!Ты свободен! Отправьте земных богов обратно в их пристанища на неведомом Кадате и молитесь всему космосу, чтобы вы никогда не встретили меня в тысяче других моих обличий. Прощай, Рэндольф Картер, и берегись; ибо я - Ньярлатхотеп, Ползучий Хаос!”


И Рэндольф Картер, задыхаясь и испытывая головокружение на своем отвратительном "шантаке", с криком устремился в космос, к холодному голубому сиянию бореальной Веги; лишь один раз оглянувшись назад, на сгруппированные и хаотичные башни "ониксового кошмара", где все еще горел одинокий зловещий свет того окна над воздухом и облаками страны грез земли. Великие полипообразные ужасы мрачно проносились мимо, и невидимые крылья летучей мыши во множестве били вокруг него, но он все еще цеплялся за нездоровую гриву этой отвратительной чешуйчатой птицы с гиппоцефалией. Звезды насмешливо танцевали, время от времени почти смещаясь, образуя бледные знаки гибели, которые можно было бы удивляться, что не видели и не боялись раньше; и вечно эфирные ветры завывали от смутной черноты и одиночества за пределами космоса.


Затем сквозь сверкающий свод впереди опустилась тишина предзнаменования, и все ветры и ужасы ускользнули, как ночные твари ускользают перед рассветом. Дрожа волнами, которые золотые клочья туманности делали странно видимыми, возник робкий намек на далекую мелодию, гудящую слабыми аккордами, которых не знает наша собственная звездная вселенная. И по мере того, как эта музыка нарастала, шантак навострил уши и устремился вперед, и Картер также наклонился, чтобы уловить каждую прекрасную мелодию. Это была песня, но не песня какого-либо голоса. Ночь и сферы пели ее, и она была древней, когда родились космос, Ньярлатхотеп и Другие Боги.


Быстрее полетел шантак, и ниже склонился всадник, опьяненный чудесами странных заливов и кружащийся в хрустальных кольцах внешней магии. Затем слишком поздно пришло предупреждение лукавого, сардоническое предостережение демонического посланника, который велел искателю остерегаться безумия этой песни. Только для того, чтобы поиздеваться, Ньярлатхотеп указал путь к безопасности и чудесному городу заката; только для того, чтобы поиздеваться, этот черный посланник раскрыл тайну тех заблудших богов, по следам которых он мог так легко вернуться по своему желанию. Ибо безумие и дикая месть пустоты - единственные дары Ньярлатхотепа самонадеянным; и франтик, хотя всадник пытался повернуть своего отвратительного скакуна, этот злобный, хихикающий шантак мчался стремительный и неумолимый, хлопая своими огромными скользкими крыльями в злобной радости, и направлялся к тем неосвященным ямам, куда не достигают мечты; к тому последнему аморфному очагу глубочайшего смятения, где пузырится и богохульствует в центре бесконечности безмозглый демон-султан Азатот, чей имя, которое ни один рот не смеет произнести вслух.


Непоколебимая и послушная приказам мерзкого легата, эта адская птица устремилась вперед сквозь косяки бесформенных таящихся во тьме существ и бессмысленные стада дрейфующих существ, которые рыскали и ощупывали, ощупывали и ощупывали; безымянные личинки Других Богов, которые, подобно им, слепы и лишены разума, и одержимы странными желаниями и жаждой.


Вперед, непоколебимый и безжалостный, и весело хихикая, наблюдая за хихиканьем и истерикой, в которые превратилась песня сирен ночи и сфер, это жуткое чешуйчатое чудовище несло своего беспомощного наездника; мчась и стреляя, рассекая крайний край и перелетая через крайние бездны; оставляя позади звезды и сферы материи, и подобно метеору проносясь сквозь абсолютную бесформенность к тем непостижимым, неосвещенным залам за пределами Времени, где черный Азатот гложет бесформенных и ненасытный среди приглушенного, сводящего с ума ритма мерзкие барабаны и тонкий, монотонный вой проклятых флейт.


Вперед—вперед- сквозь вопли, кудахтанье и черноту густонаселенных бездн - и затем из какой-то смутной благословенной дали к Рэндольфу Картеру обреченному пришли образ и мысль. Ньярлатхотеп слишком хорошо спланировал свои насмешки и издевательства, ибо он затронул то, что никакие порывы ледяного ужаса не могли полностью стереть. Дом —Новая Англия—Бикон Хилл- мир наяву.


“Ибо знай, что твой чудесный город из золота и мрамора - это всего лишь сумма того, что ты видел и любил в юности ... великолепие крыш Бостона на склонах холмов и окон на запад, освещенных закатом; благоухающей цветами площади и огромного купола на холме, и переплетения фронтонов и дымовых труб в фиолетовой долине, где сонно течет Чарльз с множеством мостов. . . эта красота, отлитая, кристаллизованная и отполированная годами воспоминаний и мечтаний, - это ваше террасное чудо неуловимых закатов; и чтобы найти тот мраморный парапет с причудливыми вазами и резными перилами и спуститься наконец по этим бесконечным ступеням с балюстрадой в город широких площадей и призматических фонтанов, вам нужно только вернуться к мыслям и видениям вашего тоскливого детства ”.


Вперед—вперед - головокружительно вперед к окончательной гибели сквозь черноту, где шевелились незрячие щупальца, толкались слизистые морды и безымянные существа хихикали, хихикали и хихикали. Но образ и мысль пришли, и Рэндольф Картер ясно понял, что он грезит и только грезит, и что где-то на заднем плане все еще лежит мир бодрствования и город его детства. Снова прозвучали слова— “Тебе нужно только вернуться к мыслям и видениям твоего тоскливого детства”. Поворачивайся—поворачивайся—темнота со всех сторон, но Рэндольф Картер мог поворачиваться.


Несмотря на навязчивый кошмар, охвативший его чувства, Рэндольф Картер мог поворачиваться и двигаться. Он мог двигаться, и если бы захотел, то мог бы спрыгнуть со злого шантака, который стремительно нес его навстречу гибели по приказу Ньярлатхотепа. Он мог спрыгнуть и бросить вызов тем глубинам ночи, которые бесконечно зияли внизу, тем глубинам страха, чьи ужасы все же не могли превзойти безымянную гибель, которая таилась в ожидании в ядре хаоса. Он мог поворачиваться, двигаться и прыгать — он мог —он бы-он бы—


С этого огромного гиппоцефалического чудовища спрыгнул обреченный и отчаявшийся мечтатель, и он упал вниз через бесконечные пустоты разумной черноты. Прошли эпохи, вселенные умирали и рождались заново, звезды становились туманностями, а туманности - звездами, и все же Рэндольф Картер падал сквозь эти бесконечные пустоты разумной черноты.


Затем в медленном ползучем течении вечности предельный цикл космоса превратился в очередное бесполезное завершение, и все вещи снова стали такими, какими они были без учета предыдущих кальп. Материя и свет родились заново такими, какими пространство когда-то знало их; и кометы, солнца и миры вспыхнули пылающей жизнью, хотя не сохранилось ничего, что говорило бы о том, что они были и ушли, были и ушли, всегда и навеки, назад, к отсутствию первого начала.


И снова был небесный свод, и ветер, и отблеск фиолетового света в глазах падающего мечтателя. Были боги, и присутствия, и воли; красота и зло, и вопли ядовитой ночи, лишенной своей добычи. Ибо на протяжении неизвестного конечного цикла я жил мыслью и видением детства мечтателя, и теперь были воссозданы бодрствующий мир и старый любимый город, чтобы воплотить в жизнь и оправдать эти вещи. Из пустоты С'нгак фиолетовый газ указал путь, и архаичный Ноденс выкрикивал свои указания из необозримых глубин.


Звезды разрослись до рассветов, а рассветы взорвались фонтанами золота, кармина и пурпура, и все же мечтатель пал. Крики разрывают эфир, когда ленты света отбрасывают демонов извне. И седой Ноденс поднял торжествующий вой, когда Ньярлатхотеп, приблизившийся к своей добыче, остановился, сбитый с толку ярким светом, который превратил его бесформенные охотничьи ужасы в серую пыль. Рэндольф Картер действительно спустился наконец по широким мраморным лестничным пролетам в свой чудесный город, ибо он снова вернулся в прекрасный мир Новой Англии, который создал его.


Итак, под органные аккорды мириадов утренних свистков и ослепительный отблеск зари, пробивающийся сквозь пурпурные стекла огромного золотого купола Государственного здания на холме, Рэндольф Картер с криком вскочил и проснулся в своей бостонской комнате. В скрытых садах пели птицы, а из беседок, которые вырастил его дед, доносился тоскливый аромат виноградных лоз. Красота и свет исходили от классической каминной полки, резного карниза и стен с гротескными рисунками, в то время как лоснящийся черный кот, зевая, пробудился от сна у очага, который потревожили вздрогнувший и вскрикнувший его хозяин. И в бескрайних бесконечностях, за Вратами Более Глубокого Сна, зачарованным лесом, садами, Серенерианским морем и сумеречными просторами Инганока, ползучий хаос Ньярлатхотеп, погруженный в раздумья, вошел в ониксовый замок на вершине неведомого Кадата в холодной пустыне и дерзко насмехался над кроткими богами земли, которых он внезапно оторвал от их благоуханного веселья в чудесном городе заката.


Вернуться к оглавлению


Случай с Чарльзом Декстером Уордом


(1927)


“Основные соли животных могут быть так приготовлены и сохранены, что изобретательный Человек может иметь весь Ноев ковчег в своем собственном кабинете и по своему усмотрению воссоздавать прекрасную форму Животного из пепла; и Методом лайка из основных солей человеческого Праха Философ может, без всякой преступной Некромантии, вызвать форму любого мертвого Предка из Праха, в котором было сожжено его тело”. — BORELLUS


I. Итог и пролог


1.


Из частной больницы для душевнобольных близ Провиденса, Род-Айленд, недавно исчез чрезвычайно необычный человек. Он носил имя Чарльз Декстер Уорд и был крайне неохотно помещен под стражу скорбящим отцом, который наблюдал, как его отклонение от нормы перерастает из простой эксцентричности в темную манию, предполагающую как возможность склонности к убийству, так и глубокое и своеобразное изменение в очевидном содержании его ума. Врачи признаются, что были совершенно сбиты с толку его случаем, поскольку в нем присутствовали странности общего физиологического, а также психологического характера.


Во-первых, пациент казался странно старше, чем можно было ожидать в его двадцать шесть лет. Умственное расстройство, это правда, быстро старит человека; но лицо этого молодого человека приобрело тонкий оттенок, который обычно приобретают только очень пожилые люди. Во-вторых, его органические процессы демонстрировали определенную странность пропорций, с которой ничто в медицинском опыте не может сравниться. Дыхание и сердечная деятельность имели поразительную несимметричность; голос был утрачен, так что никакие звуки выше шепота были невозможны; пищеварение было невероятно длительным и сведены к минимуму, и нервные реакции на стандартные стимулы вообще не имели отношения ни к чему ранее зарегистрированному, ни к нормальному, ни к патологическому. У кожи был болезненный озноб и сухость, а клеточная структура ткани казалась чрезмерно грубой и неплотно переплетенной. Исчезло даже большое оливковое родимое пятно на правом бедре, в то время как на груди образовалась очень своеобразная родинка или черноватое пятно, от которого раньше не было и следа. В целом, все врачи согласны с тем, что у Уорда процессы метаболизма замедлились до беспрецедентной степени.


Психологически Чарльз Уорд тоже был уникален. Его безумие не имело ничего общего ни с каким видом, описанным даже в самых последних и исчерпывающих трактатах, и было сопряжено с ментальной силой, которая сделала бы его гением или лидером, если бы не была искажена в странные и гротескные формы. Доктор Уиллетт, который был семейным врачом Уорда, утверждает, что общие умственные способности пациента, о которых можно судить по его реакции на вопросы, выходящие за рамки его безумия, фактически возросли после припадка. Уорд, это правда, всегда был ученым и антиквар; но даже его самые блестящие ранние работы не демонстрировали потрясающей хватки и проницательности, проявленных во время его последних экзаменов у психиатров. Действительно, было нелегко добиться юридического помещения в больницу, настолько сильным и ясным казался ум юноши; и только по свидетельству других и в силу многих аномальных пробелов в его запасе информации, отличающихся от его интеллекта, он, наконец, был помещен в изолятор. До самого момента своего исчезновения он был всеядным читателем и настолько прекрасным собеседником, насколько позволял его слабый голос ; и проницательные наблюдатели, не сумевшие предвидеть его побег, свободно предсказывали, что ему не придется долго ждать освобождения из-под стражи.


Только доктор Уиллетт, который произвел Чарльза Уорда на свет и с тех пор наблюдал за его ростом тела и разума, казался испуганным при мысли о его будущей свободе. У него был ужасный опыт, и он сделал ужасное открытие, о котором он не осмелился рассказать своим скептически настроенным коллегам. Уиллетт, действительно, представляет собой собственную небольшую загадку в своей связи с этим делом. Он был последним, кто видел пациента перед его отлетом, и вышел из этого последнего разговора в состоянии смешанного ужаса и облегчения, которое многие вспомнили, когда три часа спустя стало известно о побеге Уорда. Этот побег сам по себе является одним из неразгаданных чудес больницы доктора Уэйта. Окно, открытое над отвесным обрывом в шестьдесят футов, вряд ли могло объяснить это, но после того разговора с Уиллеттом юноша, несомненно, ушел. Сам Уиллетт не может предложить никаких публичных объяснений, хотя на душе у него, как ни странно, легче, чем до побега. Многие, действительно, чувствуют, что он хотел бы сказать больше, если бы думал, что сколько-нибудь значительное число ему поверит. Он нашел Уорда в его комнате, но вскоре после его ухода санитары тщетно стучали. Когда они открыли дверь, пациента там не было, и все, что они обнаружили, было открытое окно с холодным апрельским бризом, дующим в облаке мелкой голубовато-серой пыли, которая почти душила их. Верно, собаки выли некоторое время назад; но это было, когда Уиллетт все еще присутствовал, и они ничего не поймали и не проявили беспокойства позже. Отцу Уорда сразу сообщили по телефону, но он казался скорее опечаленным, чем удивленным. К тому времени, когда доктор Уэйт позвонил лично, доктор Уиллетт разговаривал с ним, и оба отрицали какую-либо осведомленность или соучастие в побеге. Только от некоторых очень доверенных друзей Уиллетта и старшего Уорда были получены какие-либо подсказки, и даже они слишком дико фантастичны, чтобы в них можно было поверить. Единственный факт, который остается, это то, что до настоящего времени не было обнаружено никаких следов пропавшего безумца.


Чарльз Уорд был любителем антиквариата с младенчества, без сомнения, приобретя свой вкус от окружавшего его почтенного города и от реликвий прошлого, которые заполняли каждый уголок старого особняка его родителей на Проспект-стрит на гребне холма. С годами его преданность древним вещам возросла; так что история, генеалогия и изучение колониальной архитектуры, мебели и ремесленных изделий в конце концов вытеснили все остальное из сферы его интересов. Эти вкусы важно помнить при рассмотрении его безумия; ибо, хотя они не составляют его абсолютного ядра, они играют заметную роль в его поверхностной форме. Все пробелы в информации, которые заметили психиатры, были связаны с современными вопросами и неизменно компенсировались соответствующим чрезмерным, хотя и внешне скрытым знанием о делах прошлого, выявленным в результате умелого расспроса; так что можно было бы вообразить, что пациент буквально перенесся в прошлую эпоху с помощью какого-то неясного вида самовнушения. Странным было то, что Уорда, казалось, больше не интересовали древности, которые он так хорошо знал . Он, похоже, потерял к ним уважение из-за чистой фамильярности; и все его последние усилия были явно направлены на то, чтобы усвоить те обычные факты современного мира, которые были так тотально и безошибочно вычеркнуты из его мозга. Он изо всех сил старался скрыть, что это массовое удаление имело место; но всем, кто наблюдал за ним, было ясно, что вся его программа чтения и бесед определялась неистовым желанием впитать такие знания о своей собственной жизни и обычном практическом и культурном фоне двадцатого века, которые должны были быть у него к тому времени, когда он начал читать. благодаря своему рождению в 1902 году и образованию в школах нашего времени. Психиатры сейчас задаются вопросом, как, учитывая его жизненно ограниченный набор данных, сбежавшему пациенту удается справляться со сложным миром сегодняшнего дня; доминирующее мнение заключается в том, что он ‘залег на дно" в каком-нибудь скромном и не играющем роли положении, пока его запас современной информации не будет доведен до нормы.


Начало безумия Уорда является предметом споров среди психиатров. Доктор Лайман, выдающийся бостонский авторитет, относит это к 1919 или 1920 годам, во время последнего года обучения мальчика в школе Мозеса Брауна, когда он внезапно переключился с изучения прошлого на изучение оккультизма и отказался поступать в колледж на том основании, что ему предстояло провести индивидуальные исследования гораздо большей важности. Это, безусловно, подтверждается изменившимися привычками Уорда в то время, особенно его постоянными поисками в городских архивах и среди старых захоронений в поисках определенной могилы, вырытой в 1771 году; могилы предка звали Джозеф Карвен, некоторые из бумаг которого он, по его словам, нашел за панелями очень старого дома в Олни-Корт, на Стамперс-Хилл, который, как известно, построил и занимал Карвен. Вообще говоря, нельзя отрицать, что зима 1919-20 годов ознаменовалась большими переменами в Уорде; в результате чего он резко прекратил свои общие антикварные занятия и приступил к отчаянному изучению оккультных предметов как дома, так и за рубежом, отличаясь лишь этим странно настойчивым поиском могилы своего предка.


С этим мнением, однако, доктор Уиллетт существенно не согласен; он основывает свой вердикт на своем близком и непрерывном знании пациента и на некоторых ужасающих исследованиях и открытиях, которые он сделал в конце. Эти исследования и открытия оставили на нем свой след; так что его голос дрожит, когда он рассказывает о них, и его рука дрожит, когда он пытается написать о них. Уиллетт признает, что перемены 1919-20 годов обычно кажутся началом прогрессирующего упадка, кульминацией которого стали ужасные и сверхъестественное отчуждение 1928 года; но по личным наблюдениям считает, что необходимо проводить более тонкое различие. Свободно признавая, что мальчик всегда был неуравновешенным по темпераменту и склонен быть чрезмерно восприимчивым и восторженным в своих реакциях на окружающие его явления, он отказывается признать, что раннее изменение ознаменовало фактический переход от здравомыслия к безумию; вместо этого отдавая должное собственному заявлению Уорда о том, что он открыл или переоткрыл нечто, чье воздействие на человеческую мысль, вероятно, было чудесным и глубоким. Он уверен, что истинное безумие пришло с более поздними изменениями; после Были обнаружены портрет Карвена и древние документы; после того, как было совершено путешествие в незнакомые заграничные места и произнесено несколько ужасных заклинаний при странных и тайных обстоятельствах; после того, как были ясно указаны определенные ответы на эти заклинания и было написано отчаянное письмо, написанное в мучительных и необъяснимых условиях; после волны вампиризма и зловещих сплетен из Потуксета; и после того, как память пациента начала исключать современные образы, в то время как его голос отказал, а его физический облик претерпел тонкие изменения, которые многие впоследствии заметили.


Уиллетт с большой остротой отмечает, что только примерно в это время кошмарные качества, несомненно, стали связаны с Уордом; и доктор чувствует пугающую уверенность в том, что существует достаточно веских доказательств, подтверждающих заявление юноши о его решающем открытии. Во-первых, двое высокоинтеллектуальных рабочих видели, как были найдены древние бумаги Джозефа Карвена. Во-вторых, мальчик однажды показал доктору Уиллетту эти бумаги и страницу из дневника Карвена, и каждый из документов имел все признаки подлинности. Дыра, где, по утверждению Уорда, он нашел их, долгое время была видимой реальностью, и Уиллетт в последний раз убедительно увидел их в обстановке, в которую с трудом верится и, возможно, никогда не сможет доказать. Затем были тайны и совпадения писем Орна и Хатчинсона, и проблема почерка Карвена, и то, что детективы выяснили о докторе Аллене; эти вещи и ужасное послание в средневековых миниатюрах, найденное в кармане Уиллетта, когда он пришел в сознание после своего шокирующего опыта.


И, что наиболее убедительно из всего, есть два отвратительных результата, которые доктор получил из определенной пары формул во время своих заключительных исследований; результаты, которые фактически доказали подлинность документов и их чудовищные последствия, в то же время, что эти документы навсегда остались достоянием человеческого знания.


2.


Нужно оглянуться на раннюю жизнь Чарльза Уорда как на нечто, принадлежащее прошлому в такой же степени, как древности, которые он так горячо любил. Осенью 1918 года, проявив значительный интерес к военной подготовке того периода, он начал свой младший класс в школе Мозеса Брауна, которая находится совсем рядом с его домом. Старое главное здание, возведенное в 1819 году, всегда очаровывало его юношеское чувство ценителя старины; а просторный парк, в котором расположена академия, привлекал его острый взгляд на ландшафт. Его общественная деятельность была немногочисленной; и его часы он проводил в основном дома, на бессвязных прогулках, на занятиях и тренировках, а также в поисках антикварных и генеалогических данных в мэрии, Государственном доме, Публичной библиотеке, Атенеуме, Историческом обществе, библиотеках Джона Картера Брауна и Джона Хэя Университета Брауна и недавно открытой библиотеке Шепли на Бенефит-стрит. Можно представить его таким, каким он был в те дни: высокий, стройный и светловолосый, с прилежными глазами и легкой сутулостью, одетый несколько небрежно и производящий доминирующее впечатление скорее безобидной неуклюжести, чем привлекательности.


Его прогулки всегда были приключениями в древности, во время которых ему удавалось воссоздать из множества реликвий очаровательного старого города яркую и связную картину прошлых веков. Его домом был большой особняк в георгианском стиле на вершине почти отвесного холма, который возвышается к востоку от реки; и из задних окон его беспорядочно расположенных крыльев он мог с головокружением любоваться всеми скопившимися шпилями, куполами, крышами и вершинами небоскребов нижнего города до пурпурных холмов сельской местности за его пределами. Здесь он родился, и от прекрасного классического крыльца с двухскатным кирпичным фасадом няня впервые покатила его в коляске; мимо маленького белого фермерского дома двухсотлетней давности, который город давным-давно захватил, к величественным колледжам по тенистой, роскошной улице, чьи старые квадратные кирпичные особняки и деревянные домики поменьше с узкими дорическими верандами с тяжелыми колоннами выглядели солидно и эксклюзивно среди своих просторных дворов и садов.


Его тоже катили по сонной Конгдон-стрит, на один ярус ниже по крутому холму, со всеми его восточными домами на высоких террасах. Маленькие деревянные домики здесь в среднем имели больший возраст, поскольку растущий город взбирался именно на этот холм; и во время этих поездок он впитал в себя что-то от колорита причудливой колониальной деревни. Медсестра обычно останавливалась и садилась на скамейки Проспект-Террас, чтобы поболтать с полицейскими; и одним из первых воспоминаний ребенка было огромное западное море туманных крыш, и куполов, и шпилей, и далеких холмов , которое он увидел однажды зимним днем с той большой огражденной насыпи, все фиолетовое и мистическое на фоне лихорадочного, апокалиптического заката красного, золотого, пурпурного и необычно зеленого цветов. Огромный мраморный купол Государственного здания выделялся массивным силуэтом, венчающая его статуя была фантастически окружена ореолом в разрыве одного из окрашенных слоистых облаков, которые закрывали пылающее небо.


Когда он подрос, начались его знаменитые прогулки; сначала с нетерпеливо волокущей его няней, а затем в одиночестве в мечтательной медитации. Он отваживался спускаться все дальше и дальше по этому почти отвесному холму, каждый раз достигая более старых и причудливых уровней древнего города. Он осторожно спускался по вертикальной Дженкс-стрит с ее береговыми стенами и фронтонами в колониальном стиле к тенистому углу Бенефит-стрит, где перед ним был деревянный антикварный дом с парой дверных проемов с ионическими пилястрами, а рядом с ним - доисторический кровельщик с остатками первобытного фермерского двора, и великий дом Джаджа Дерфи с его рухнувшими остатками георгианского величия. Здесь начинали появляться трущобы; но гигантские вязы отбрасывали на это место восстанавливающую тень, и мальчик часто прогуливался на юг мимо длинных рядов дореволюционных домов с их большими центральными дымоходами и классическими порталами. На восточной стороне они располагались высоко над подвалами с двойными пролетами каменных ступеней с перилами, и юный Чарльз мог представить их такими, какими они были, когда улица была новой, а красные каблуки и парики оттеняли раскрашенные фронтоны, следы износа которых теперь становились такими заметными.


К западу холм спускался почти так же круто, как и выше, к старой “Городской улице”, которую основатели проложили на берегу реки в 1636 году. Здесь пролегали бесчисленные переулки с покосившимися, сгрудившимися домами огромной древности; и как бы он ни был очарован, прошло много времени, прежде чем он осмелился проникнуть в их архаичную вертикальность, опасаясь, что они окажутся сном или воротами к неведомым ужасам. Ему показалось гораздо менее пугающим продолжать движение по Бенефит-стрит мимо железной ограды Св. Скрытый церковный двор Джона и задняя часть колониального дома 1761 года постройки и полуразрушенный корпус гостиницы "Золотой шар", где останавливался Вашингтон. На Митинг—стрит — следующих друг за другом Тюремном переулке и Кинг-стрит в другие периоды - он смотрел вверх на восток и видел арочный лестничный пролет, к которому шоссе приходилось прибегать, взбираясь по склону, и вниз на запад, мельком замечая старое кирпичное здание школы в колониальном стиле, которое улыбается через дорогу древней вывеске с изображением головы Шекспира, где "Провиденс Газетт" и "Кантри Джорнэл" было напечатано до революции. Затем появилась изысканная Первая баптистская церковь 1775 года, роскошная с ее непревзойденным шпилем Гиббса и нависающими над ней крышами и куполами в георгианском стиле. Здесь и южнее район становился лучше, расцветая, наконец, чудесной группой старинных особняков; но все еще маленькие древние улочки вели вниз по склону к западу, призрачные в своей архаичности с множеством остроконечных крыш и переходящие в буйство радужного упадка, где зловещая старая набережная напоминает о своих гордых днях в Ост-Индии, среди разноязычного порока и убожества, гниющих причалов и туманных корабельных лавок, с такими сохранившимися названиями переулков, как Пакет, Слиток, Золото, Серебро, Монета, Дублон, Соверен, Гульден, Доллар, Десятицентовик и Цент.


Иногда, когда он становился выше и предприимчивее, юный Уорд отваживался спуститься в этот водоворот шатающихся домов, сломанных фрамуг, шатающихся ступеней, перекрученных балюстрад, смуглых лиц и безымянных запахов; петляя от Саут-Мэйн к Саут-Уотер, разыскивая доки, где все еще причаливали пароходы bay и sound, и возвращаясь на север по этому нижнему уровню мимо складов 1816 года с крутыми крышами и широкой площади у Большого моста, где здание рынка 1773 года все еще прочно стоит на своих древних арках. На той площади он останавливался, чтобы выпить в ошеломляющая красота старого города, возвышающегося на восточном утесе, украшенного двумя георгианскими шпилями и увенчанного огромным новым куполом Христианской науки, подобно тому, как Лондон венчает собор Святого Павла. Ему больше всего нравилось добираться до этого места ближе к вечеру, когда косые солнечные лучи золотят Рыночный дом, древние крыши холмов и колокольни и окутывают волшебством причалы мечты, где когда-то стояла на якоре компания "Провиденс Индиамен". После долгого созерцания у него почти кружилась голова от любви поэта к этому зрелищу, а затем он взбирался по склону домой в сумерках мимо старой белой церкви и вверх по узким обрывистым дорожкам, где желтые отблески начинали проглядывать в маленьких окнах и через вентиляционные люстры, установленные высоко над двойными пролетами ступеней с причудливыми коваными перилами.


В другое время и в более поздние годы он искал бы ярких контрастов; проводя половину прогулки в разрушающихся колониальных районах к северо-западу от своего дома, где холм понижается до нижней возвышенности Стамперс-Хилл с его гетто и негритянским кварталом, сгрудившимся вокруг места, откуда до революции отправлялись бостонские дилижансы, а другую половину - в милостивом южном царстве вокруг улиц Джордж, Беневолент, Пауэр и Уильямс, где старый склон хранит неизменными прекрасные поместья и огороженные сады и крутую зеленую аллею, в которой так много благоухающих воспоминаний задержись. Эти прогулки, вместе с сопровождавшими их прилежными исследованиями, несомненно, объясняют большое количество антикварных знаний, которые в конце концов вытеснили современный мир из сознания Чарльза Уорда; и иллюстрируют ментальную почву, на которую упали в ту роковую зиму 1919-20 годов семена, давшие такие странные и ужасные плоды.


Доктор Уиллетт уверен, что вплоть до этой зловещей зимы первого изменения антикварство Чарльза Уорда было свободно от всякого следа нездорового. Кладбища не представляли для него особой привлекательности, кроме их причудливости и исторической ценности, и чего-либо подобного насилию или дикарскому инстинкту он был совершенно лишен. Затем, коварно, постепенно, казалось, развивалось любопытное продолжение одного из его генеалогических триумфов годом ранее; когда он обнаружил среди своих предков по материнской линии некоего очень долгоживущего человека по имени Джозеф Карвен, который приехал из Салема в марте 1692 года, и о котором шепотом ходили весьма своеобразные и тревожные истории.


Прапрадедушка Уорда, добро пожаловать, Поттер, в 1785 году женился на некой “Энн Тиллингхаст, дочери миссис Элизы, дочери капитана. Джеймс Тиллингхаст”, от отцовства которого в семье не сохранилось никаких следов. В конце 1918 года, изучая том оригинальных городских записей в рукописи, молодой специалист по генеалогии наткнулся на запись, описывающую законную смену фамилии, благодаря которой в 1772 году миссис Элиза Карвен, вдова Джозефа Карвена, взяла вместе со своей семилетней дочерью Энн свою девичью фамилию Тиллингхаст; на том основании, "что имя ее мужа стало предметом общественного поношения из-за того, что стало известно после его кончины; что подтверждает древний распространенный слух, хотя "верная жена не поверит, пока не будет доказано настолько, что в этом уже нельзя будет сомневаться’. Эта запись появилась на свет после случайного отделения двух листов, которые были тщательно склеены вместе и обработаны как один после тщательной ревизии номеров страниц.


Чарльзу Уорду сразу стало ясно, что он действительно обнаружил доселе неизвестного пра-пра-прадеда. Открытие вдвойне взволновало его, потому что он уже слышал смутные сообщения и видел разрозненные намеки, относящиеся к этому человеку; о котором осталось так мало общедоступных записей, не считая тех, которые стали достоянием общественности только в наше время, что почти казалось, будто существовал заговор, направленный на то, чтобы стереть его из памяти. Более того, то, что действительно появилось, носило такой необычный и провокационный характер, что нельзя было не представить любопытно, что это было такое, что колониальные регистраторы так стремились скрыть и забыть; или заподозрить, что у удаления были слишком веские причины.


До этого Уорд был доволен тем, что его роман о старом Джозефе Карвене оставался на стадии ожидания; но, обнаружив свое собственное родство с этим явно ”замалчиваемым" персонажем, он продолжил как можно более систематически выискивать все, что мог найти о нем. В этом возбужденном поиске он в конечном счете преуспел сверх своих самых высоких ожиданий; ибо старые письма, дневники и пачки неопубликованных мемуаров на затянутых паутиной чердаках Провиденса и в других местах дали много просветляющих отрывков, которые их авторы не сочли нужным тратить время на уничтожение. Один важный побочный свет пришел из такой отдаленной точки, как Нью-Йорк, где в музее в таверне Фраунсеса хранилась какая-то колониальная корреспонденция из Род-Айленда. Однако действительно важной вещью, и то, что, по мнению доктора Уиллетта, послужило определенным источником гибели Уорда, был предмет, найденный в августе 1919 года за панелями разрушающегося дома в Олни-Корт. Это было то, вне всякого сомнения, что открыло те черные перспективы, конец которых был глубже, чем яма.


II. Предшествующий и ужасный


1.


Джозеф Карвен, как показывают бессвязные легенды, воплощенные в том, что услышал и раскопал Уорд, был очень удивительной, загадочной и смутно ужасной личностью. Он бежал из Салема в Провиденс — это вселенское пристанище странных, свободных и несогласных — в начале великой паники по поводу колдовства; опасаясь обвинения из-за своего уединенного образа жизни и странных химических или алхимических экспериментов. Он был бесцветным мужчиной лет тридцати, и вскоре его сочли достойным стать свободным человеком из Провиденса; после этого он купил дом на участке к северу от дома Грегори Декстера, примерно в начале Олни-стрит. Его дом был построен на холме Стэмперс к западу от Таун-стрит, в том месте, которое позже стало Олни-корт; а в 1761 году он заменил его большим, на том же месте, которое стоит до сих пор.


Итак, первая странность в Джозефе Карвене заключалась в том, что он, казалось, не стал намного старше, чем был по прибытии. Он занимался судоходством, купил причал возле бухты Майл-Энд, помогал восстанавливать Большой мост в 1713 году, а в 1723 году был одним из основателей Конгрегационалистской церкви на холме; но всегда сохранял неописуемый вид человека немногим старше тридцати-тридцати пяти. По прошествии десятилетий это исключительное качество начало привлекать широкое внимание; но Карвен всегда объяснял это тем, что он происходил из выносливые предки, и практиковал простоту жизни, которая не утомляла его. Как такая простота могла сочетаться с необъяснимыми приходами и уходами скрытного торговца и со странным мерцанием его окон в любое ночное время, было не очень понятно горожанам; и они были склонны приписывать другие причины его продолжающейся молодости и долголетия. По большей части считалось, что непрекращающиеся смешивания и кипячения химикатов Карвеном имели большое отношение к его состоянию. Ходили слухи о странных веществах, которые он привозил из Лондона и Индии на своих кораблях или приобретено в Ньюпорте, Бостоне и Нью-Йорке; и когда старый доктор Джабез Боуэн приехал из Рехобота и открыл свою аптеку за Большим мостом под знаком Единорога и Раствора, шли непрерывные разговоры о лекарствах, кислотах и металлах, которые неразговорчивый отшельник постоянно покупал или заказывал у него. Исходя из предположения, что Карвен обладал удивительным и тайным медицинским мастерством, многие страдальцы разного рода обращались к нему за помощью; но хотя он, казалось, поощрял их веру уклончивым образом и всегда давал им зелья странного цвета в ответ на их просьбы, было замечено, что его помощь другим редко приносила пользу. Наконец, когда с момента появления незнакомца прошло более пятидесяти лет, и за пять лет его лицо и телосложение не претерпели видимых изменений, люди начали перешептываться более мрачно; и более чем наполовину удовлетворить то стремление к изоляции, которое он всегда демонстрировал.


Частные письма и дневники того периода раскрывают также множество других причин, по которым Джозефом Карвеном восхищались, его боялись и, в конце концов, избегали как чумы. Его страсть к кладбищам, на которых его видели мельком в любое время и при любых условиях, была печально известна; хотя никто не был свидетелем ни одного поступка с его стороны, который действительно можно было бы назвать омерзительным. На Потуксет-роуд у него была ферма, на которой он обычно жил летом, и на которую его часто видели верхом в разное время дня или ночи. Здесь его единственный видимыми слугами, фермерами и смотрителями были угрюмая пара пожилых индейцев из Наррагансетта; муж немой и покрытый странными шрамами, а жена с очень отталкивающим выражением лица, вероятно, из-за примеси негритянской крови. В пристройке к этому дому находилась лаборатория, где проводилось большинство химических экспериментов. Любопытные носильщики и бригадиры, доставлявшие бутылки, пакеты или коробки к маленькой задней двери, обменивались рассказами о фантастических колбах, тиглях, перегонных кубах и печах, которые они видели в комнате с низкими полками; и шепотом пророчествовали, что неразговорчивый “химик” - by что они имели в виду алхимик — не заставит себя долго ждать в поисках Философского камня. Ближайшие соседи этой фермы — Феннеры, в четверти мили от нас, — рассказывали еще более странные вещи об определенных звуках, которые, по их утверждению, доносились из дома Карвенов ночью. По их словам, были крики и продолжительный вой; и им не нравилось большое количество скота, заполонившего пастбища, поскольку не требовалось такого количества, чтобы прокормить одинокого старика и очень немногих слуг мясом, молоком и шерстью. Характер поголовья, казалось, менялся от недели к неделе, по мере того как у фермеров Кингстауна приобретались новые стада. Тогда тоже было что-то очень неприятное в некоем большом каменном здании с высокими узкими прорезями вместо окон.


Великим любителям поиграть в бридж также было что сказать о городском доме Карвена в Олни-Корт; не столько о прекрасном новом доме, построенном в 1761 году, когда мужчине, должно быть, было почти сто лет, но о первом низком доме с двухскатной крышей, мансардой без окон и обшитыми дранкой стенами, деревянные части которого он из особой предосторожности сжег после сноса. Здесь было меньше таинственности, это правда; но часы, в которые были видны огни, скрытность двух смуглых иностранцев, которые были единственными слугами-мужчинами, отвратительное невнятное бормотание невероятно пожилой экономки-француженки, большое количество еды, которую вносили в дверь, за которой жили всего четыре человека, и качество определенных голосов, часто слышимых в приглушенном разговоре в крайне неподходящее время, все это в сочетании с тем, что было известно о ферме Потуксет, дало этому месту дурную славу.


В избранных кругах дом Карвенов также ни в коем случае не оставался без обсуждения; поскольку новоприбывший постепенно вливался в церковную и торговую жизнь города, он, естественно, завел знакомства лучшего сорта, чьей компанией и беседой он мог наслаждаться благодаря образованию. Его происхождение было известно как хорошее, поскольку карвены или Корвины из Салема не нуждались в представлении в Новой Англии. Выяснилось, что Джозеф Карвен много путешествовал в очень ранней жизни, некоторое время жил в Англии и совершил по меньшей мере два путешествия на Восток; и его речь, когда он соизволил ее использовать, была речью образованного англичанина. Но по той или иной причине Карвен не заботился об обществе. Хотя на самом деле он никогда не давал отпор посетителю, он всегда воздвигал такую стену сдержанности, что мало кто мог придумать, что сказать ему такого, что не звучало бы глупо.


Казалось, в его поведении таилось какое-то загадочное, сардоническое высокомерие, как будто он пришел к выводу, что все человеческие существа скучны из-за того, что он вращался среди более незнакомых и могущественных существ. Когда доктор Чекли, знаменитый острослов, приехал из Бостона в 1738 году, чтобы стать настоятелем Королевской церкви, он не пренебрег визитом к человеку, о котором вскоре так много услышал; но вскоре покинул его из-за какого-то зловещего подтекста, который он уловил в речи хозяина. Чарльз Уорд сказал своему отцу, когда они обсуждали Карвена однажды зимним вечером, что он многое бы отдал, чтобы узнать что таинственный старик сказал жизнерадостному священнослужителю, но что все авторы дневников сходятся во мнении относительно нежелания доктора Чекли повторять все, что он слышал. Добрый человек был ужасно шокирован и никогда не мог вспомнить Джозефа Карвена без видимой потери веселой вежливости, которой тот славился.


Более определенной, однако, была причина, по которой другой человек со вкусом и воспитанием избегал надменного отшельника. В 1746 году мистер Джон Мерритт, пожилой английский джентльмен с литературными и научными наклонностями, приехал из Ньюпорта в город, который так быстро обогнал его по положению, и построил прекрасное загородное поместье на Перешейке, в том месте, которое сейчас является сердцем района с лучшим жильем. Он жил со значительным стилем и комфортом, держал первую в городе карету и слуг в ливреях и очень гордился своим телескопом, микроскопом и хорошо подобранной библиотекой английских и латинских книг. Услышав о Карвене как о владельце лучшей библиотеки в Провиденсе, мистер Меррит Эрли нанес ему визит и был принят более радушно, чем большинство других посетителей в доме. Его восхищение просторными полками хозяина, на которых, помимо греческой, латинской и английской классики, стояла замечательная батарея философских, математических и научных трудов, включая Парацельса, Агриколу, Ван Гельмонта, Сильвиуса, Глаубера, Бойля, Бурхааве, Бехера и Шталя, побудило Карвена предложить посетить ферму и лабораторию, куда он никогда никого раньше не приглашал; и они вдвоем сразу же выехали в карете мистера Мерритта.


Мистер Мерритт всегда признавался, что не видел на ферме ничего по-настоящему ужасного, но утверждал, что одних названий книг в специальной библиотеке по магическим, алхимическим и теологическим предметам, которые Карвен хранил в гостиной, было достаточно, чтобы внушить ему стойкое отвращение. Возможно, однако, выражение лица владельца, выставлявшего их, во многом способствовало возникновению предубеждения. Причудливая коллекция, помимо множества стандартных работ, которые г-н Мерритт не был слишком встревожен, чтобы позавидовать, он обнимал почти всех каббалистов, демонологов и магов, известных человечеству; и был сокровищницей знаний в сомнительных сферах алхимии и астрологии. Гермес Трисмегист в Менар редакции, Турба Philosophorum, Гебер в Либер Investigationis, и Artephius’ ключ мудрости все были там; с каббалистической книге Зоар, Питера Джемми набор Альберта Великого, Раймонда Луллия по Арс Магна Эт Ультима в Zetzner редакции, Роджера Бэкона Тезаурус Chemicus, Фладд по Клавис Alchimiae, и Тритемий’ Философская лапида теснит их друг к другу. Средневековые евреи и арабы были представлены в изобилии, и мистер Мерритт побледнел, когда, взяв в руки прекрасный том, явно помеченный как Канун-и-Ислам, он обнаружил, что это действительно был запрещенный Некрономикон безумного араба Абдула Альхазреда, о котором он слышал такие чудовищные вещи, о которых шептались несколько лет назад после разоблачения безымянных обрядов в странной маленькой рыбацкой деревушке Кингспорт, в провинции Массачусетского залива.


Но, как ни странно, достойный джентльмен признался, что его самым неосязаемым образом беспокоит всего лишь незначительная деталь. На огромном столе из красного дерева лицевой стороной вниз лежал сильно потрепанный экземпляр "Бореллуса" со множеством загадочных отступов и вставок, сделанных рукой Карвена. Книга была открыта примерно на середине, и на одном абзаце под линиями мистического черного письма были видны такие толстые и дрожащие штрихи пера, что посетитель не мог удержаться, чтобы не пролистать его. Была ли это природа подчеркнутого отрывка или лихорадочная тяжесть штрихов , которые сформировали подчеркивание, он не мог сказать; но что-то в этом сочетании подействовало на него очень сильно и очень своеобразно. Он вспоминал это до конца своих дней, записывая по памяти в свой дневник и однажды пытаясь пересказать это своему близкому другу доктору Чекли, пока не увидел, как сильно это взволновало вежливого ректора. В нем говорилось:


“Основные соли животных могут быть так приготовлены и сохранены, что изобретательный Человек может иметь весь Ноев ковчег в своем собственном кабинете и по своему усмотрению воссоздавать прекрасную форму Животного из пепла; и Методом лайка из основных солей человеческого Праха Философ может, без какой-либо преступной Некромантии, вызвать форму любого мертвого Предка из Праха, в котором было сожжено его Тело”.


Однако, самые худшие вещи говорили о Джозефе Карвене недалеко от доков, расположенных в южной части Городской улицы. Моряки - народ суеверный; и опытные моряки, которые управляли бесконечными шлюпами с ромом, рабами и патокой, лихие каперы и большие бригады Браунов, Кроуфордов и Тиллингхастов, все делали странные тайные знаки защиты, когда видели стройную, обманчиво молодо выглядящую фигуру с желтыми волосами и легкой сутулостью, входящую в склад Карвена на Дублон-стрит или разговаривающую с капитанами и суперкарго на длинной пристани, где беспокойно сновали корабли Карвена. Собственные клерки и капитаны Карвена ненавидели и боялись его, а все его матросы были беспородным сбродом с Мартиники, Сент-Эстатиуса, Гаваны или Порт-Ройяла. В некотором смысле частота, с которой заменялись эти матросы, внушала самую острую и наиболее ощутимую часть страха, в котором содержался старик. Команда была бы отпущена в город в отпуск на берег, некоторым из ее членов, возможно, было бы поручено то или иное поручение; и когда она была бы вновь собрана, почти наверняка не хватало бы одного или нескольких человек. То, что многие из поручений касались фермы на Потуксет-роуд, и что мало кто из моряков когда-либо возвращался оттуда, не было забыто; так что со временем Карвену стало чрезвычайно трудно удерживать свои странно разномастные руки. Почти неизменно некоторые дезертировали вскоре после того, как слышали сплетни о верфях Провиденса, и их замена в Вест-Индии становилась для торговца все более серьезной проблемой.


В 1760 году Джозеф Карвен был фактически изгоем, подозреваемым в смутных ужасах и демонических союзах, которые казались тем более угрожающими, что их нельзя было назвать, понять или даже доказать существование. Возможно, последней каплей стало дело о пропавших солдатах в 1758 году, поскольку в марте и апреле того же года два королевских полка, направлявшихся в Новую Францию, были расквартированы в Провиденсе и истощены в результате необъяснимого процесса, намного превышающего средний уровень дезертирства. Ходили слухи о том, как часто Карвена обычно видели разговаривающим с незнакомцами в красных мундирах; и когда некоторых из них стало не хватать, люди подумали о странных условиях среди его собственных моряков. Что произошло бы, если бы полкам не был отдан приказ продолжать, никто не может сказать.


Тем временем мирские дела торговца процветали. У него была фактическая монополия на городскую торговлю селитрой, черным перцем и корицей, и он легко возглавлял любое другое судоходное предприятие, кроме "Браунс", в импорте латунной посуды, индиго, хлопка, шерсти, соли, такелажа, железа, бумаги и английских товаров всех видов. Такие владельцы магазинов, как Джеймс Грин из "Вывески слона" в Чипсайде, Расселлы из "Вывески Золотого орла" через мост или Кларк и Найтингейл из "Сковороды и рыбы" возле Новой кофейни, почти полностью зависели от него в своих товарах; а его договоренности с местными винокуренами, наррагансетскими молочниками и коневодами, а также ньюпортскими свечниками сделали его одним из главных экспортеров Колонии.


Несмотря на то, что он был подвергнут остракизму, ему не хватало своего рода гражданского духа. Когда Колониальный дом сгорел дотла, он щедро пожертвовал на лотереи, благодаря которым в 1761 году был построен новый кирпичный дом, все еще стоящий во главе своего парада на старой главной улице. В том же году он также помогал восстанавливать Большой мост после октябрьского шторма. Он заменил многие книги из публичной библиотеки, сгоревшие при пожаре в Колонийском доме, и крупно купил в лотерею, в результате чего грязный Маркет-Парад и изрытая глубокими колеями Городская улица вымостили из больших круглых камней кирпичную дорожку, или “косичку”, в середина. Примерно в это же время он построил простой, но превосходный новый дом, дверной проем которого до сих пор является настоящим триумфом резьбы. Когда последователи Уайтфилда отделились от церкви доктора Коттонз-хилл в 1743 году и основали церковь дьякона Сноу через мост, Карвен ушел с ними; хотя его рвение и посещаемость вскоре уменьшились. Теперь, однако, он снова культивировал благочестие; как будто для того, чтобы рассеять тень, которая отбросила его в изоляцию и которая вскоре начала бы разрушать его бизнес, если бы ее резко не пресекли.


2.


Вид этого странного, бледного человека, на вид едва ли среднего возраста, но определенно не моложе ста лет, пытающегося наконец выбраться из облака страха и отвращения, слишком смутного, чтобы определить или проанализировать, был одновременно жалким, драматичным и достойным презрения. Однако такова сила богатства и поверхностных жестов, что видимое отвращение, проявляемое к нему, действительно немного ослабло; особенно после того, как быстрые исчезновения его матросов внезапно прекратились. Он, должно быть, также начал практиковать экстремальный осторожность и скрытность в его экспедициях на кладбище, поскольку он никогда больше не был пойман за подобными блужданиями; в то время как слухи о сверхъестественных звуках и маневрах на его ферме в Потуксете пропорционально уменьшились. Его уровень потребления пищи и замены скота оставался аномально высоким; но только в наше время, когда Чарльз Уорд изучил подборку своих счетов в библиотеке Шепли, кому—либо пришло в голову - возможно, за исключением одного озлобленного юноши - провести мрачные сравнения между большим количеством гвинейских негров, которых он импортировал до 1766 года, и тревожно малым числом, для которого он мог составьте подлинные купчие либо работорговцам с Большого моста, либо плантаторам страны Наррагансетт. Несомненно, хитрость и изобретательность этого отвратительного персонажа были необычайно глубоки, как только необходимость их применения стала ему понятна.


Но, конечно, эффект от всего этого запоздалого исправления был неизбежно незначительным. Карвена продолжали избегать и ему не доверяли, поскольку, действительно, одного факта сохранения им юношеского вида в преклонном возрасте было бы достаточно, чтобы оправдать это; и он мог видеть, что в конце концов его состояние, вероятно, пострадает. Его сложные исследования и эксперименты, какими бы они ни были, очевидно, требовали значительного дохода для их поддержания; и поскольку смена обстановки лишила бы его приобретенных торговых преимуществ, ему не принесло бы пользы начинать все заново в другом регионе именно тогда. Суд потребовал, чтобы он наладил свои отношения с горожанами Провиденса, чтобы его присутствие больше не могло быть сигналом для тихих разговоров, прозрачных оправданий поручениями в другом месте и общей атмосферой стеснения и неловкости. Его клерки, превратившиеся теперь в безденежный остаток, которого никто другой не стал бы нанимать, доставляли ему много беспокойства; и он полагался на своих морских капитанов и помощников только за счет проницательности в получении какого-то господства над ними — закладной, векселя или небольшой информации, очень важной для их благосостояния. Во многих случаях авторы дневников с некоторым благоговением записывали, что Карвен проявлял почти силу волшебника, выкапывая семейные секреты для сомнительного использования. В течение последних пяти лет его жизни казалось, что только прямые беседы с давно умершими людьми могли бы, возможно, предоставить некоторые данные, которые у него так бойко вертелись на кончике языка.


Примерно в это время хитроумный ученый прибегнул к последнему отчаянному средству, чтобы восстановить свое положение в обществе. До сих пор он был полным отшельником, теперь он решил заключить выгодный брак; заполучить в невесты какую-нибудь леди, чье неоспоримое положение сделало бы невозможным любое остракизм в его доме. Возможно, у него также были более глубокие причины желать союза; причины, находящиеся так далеко за пределами известной космической сферы, что только документы, найденные через полтора столетия после его смерти, заставили кого-либо заподозрить их; но об этом никогда нельзя узнать ничего определенного. Естественно, он знал об ужасе и негодовании, с которыми было бы воспринято любое его обычное ухаживание, поэтому он искал какую-нибудь вероятную кандидатуру, на родителей которой он мог бы оказать подходящее давление. Он обнаружил, что таких кандидатов было совсем не легко найти; поскольку у него были очень специфические требования в отношении красоты, достижений и социальной защищенности. В конце концов его кругозор сузился до дома одного из его лучших и старейших капитанов корабля, вдовца высокого происхождения с незапятнанным положением по имени Дюти Тиллингхаст, чья единственная дочь Элиза, казалось, была наделена всеми мыслимыми преимуществами, кроме перспектив стать наследницей. Капитан . Тиллингаст был полностью под властью Карвена; и согласился, после ужасной беседы в его доме с куполом на холме Пауэрс-Лейн, санкционировать богохульный союз.


Элизе Тиллингхаст было в то время восемнадцать лет, и ее воспитывали настолько мягко, насколько позволяли стесненные обстоятельства ее отца. Она посещала школу Стивена Джексона напротив Парадного двора; и была усердно обучена своей матерью, до того как последняя умерла от оспы в 1757 году, всем искусствам и тонкостям домашней жизни. Ее образец, созданный в 1753 году в возрасте девяти лет, все еще можно найти в залах Исторического общества Род-Айленда. После смерти матери она вела хозяйство, ей помогала только одна пожилая чернокожая женщина. В ее спорах с ней отцу, должно быть, было действительно больно говорить о предполагаемом браке Карвен; но об этом у нас нет записей. Несомненно то, что ее помолвка с молодым Эзрой Уиденом, вторым помощником капитана кроуфордского пакетбота "Энтерпрайз", была послушно расторгнута, и что ее союз с Джозефом Карвеном состоялся седьмого марта 1763 года в баптистской церкви в присутствии одного из самых выдающихся собраний, которым мог похвастаться город; церемонию проводил младший Сэмюэл Уинзор. Газета это событие упоминалось очень кратко, и в большинстве сохранившихся копий рассматриваемый предмет, кажется, вырезан или вырван. Уорд нашел единственный неповрежденный экземпляр после долгих поисков в архивах известного частного коллекционера, с удивлением наблюдая за бессмысленной вежливостью языка:


“В прошлый понедельник вечером мистер Джозеф Карвен из этого города, Мерчант, женился на мисс Элизе Тиллингхаст, дочери капитана. Дюти Тиллингхаст, юная леди, обладающая реальными достоинствами, добавленными к красивой личности, чтобы украсить супружеское состояние и увековечить его счастье ”.


Коллекция писем Дарфи-Арнольда, обнаруженная Чарльзом Уордом незадолго до его первого предполагаемого безумия в частной коллекции Мелвилла Ф. Питерса, эсквайра, из Джордж-Сент, и охватывающая этот и несколько предшествующий период, проливает яркий свет на возмущение, нанесенное общественным чувствам этим неудачным совпадением. Социальное влияние Тиллингхастов, однако, нельзя было отрицать; и Джозеф Карвен снова обнаружил, что его дом часто посещают люди, которых он иначе никогда бы не смог заставить переступить его порог. Его принятие было не значит полный, и его невеста была социально пострадавшей из-за своего вынужденного предприятия; но в любом случае стена полного остракизма была несколько изношена. В своем обращении со своей женой странный жених поразил и ее, и общество, проявив чрезвычайную любезность и внимание. Новый дом в Олни-Корт теперь был полностью свободен от тревожащих проявлений, и хотя Карвен часто отсутствовал на ферме Потуксет, которую его жена никогда не посещала, он казался более нормальным гражданином, чем в любое другое время за долгие годы своего проживания. Только один человек оставался с ним в открытой вражде, это был молодой офицер корабля, чья помолвка с Элизой Тиллингхаст была так внезапно разорвана. Эзра Уиден откровенно поклялся отомстить; и, хотя он был тихим и обычно мягким по характеру, теперь обрел порожденную ненавистью, упорную цель, которая не предвещала ничего хорошего мужу-узурпатору.


Седьмого мая 1765 года родилась единственная дочь Карвена, Энн; и была крещена преподобным Джоном Грейвсом из Королевской церкви, членами которой и муж, и жена стали вскоре после свадьбы, чтобы найти компромисс между их соответствующей конгрегационной и баптистской принадлежностью. Запись об этом рождении, а также о браке за два года до этого, была удалена из большинства экземпляров "церковных и городских анналов", где она должна была появиться; и Чарльз Уорд с величайшим трудом отыскал оба после того, как, обнаружив смену имени вдовой, сообщил ему о своем собственном отношения, и породил лихорадочный интерес, который достиг кульминации в его безумии. Запись о рождении, действительно, была найдена очень любопытно благодаря переписке с наследниками лоялиста доктора Грейвса, который забрал с собой дубликат набора записей, когда покидал свою пастораль в начале Революции. Уорд обратился к этому источнику, потому что знал, что его прапрабабушка Энн Тиллингхаст Поттер была прихожанкой епископальной церкви.


Вскоре после рождения своей дочери, событие, которое он, казалось, приветствовал с пылом, сильно отличавшимся от его обычной холодности, Карвен решил позировать для портрета. Это нарисовал очень одаренный шотландец по имени Космо Александер, в то время проживавший в Ньюпорте и с тех пор известный как первый учитель Гилберта Стюарта. Говорили, что изображение было выполнено на настенной панели библиотеки дома в Олни-Корт, но ни в одном из двух старых дневников, упоминающих об этом, не было никакого намека на его окончательное расположение. В этот период сумасбродный ученый проявлял признаки необычной абстракции и проводил столько времени, сколько мог, на своей ферме на Потуксет-роуд. Утверждалось, что он казался в состоянии подавленного возбуждения или неизвестности; как будто ожидал чего-то феноменального или был на пороге какого-то странного открытия. Химия или алхимия, по-видимому, сыграли большую роль, поскольку он перенес из своего дома на ферму большее количество своих томов по этому предмету.


Его напускной гражданский интерес не уменьшился, и он не упускал возможности помогать таким лидерам, как Стивен Хопкинс, Джозеф Браун и Бенджамин Уэст, в их усилиях поднять культурный тонус города, который в то время был намного ниже уровня Ньюпорта в своем покровительстве свободным искусствам. Он помог Дэниелу Дженксу основать его книжный магазин в 1763 году и с тех пор был его лучшим покупателем; оказывая помощь также испытывающей трудности "Газетт", которая выходила каждую среду под вывеской "Голова Шекспира". В политике он горячо поддерживал губернатора Хопкинса против партии Уорда, чья главная сила была в Ньюпорте, и его действительно красноречивая речь в Хакерс-холле в 1765 году против выделения Северного Провиденса в отдельный город с голосованием в пользу Прихода в Генеральной Ассамблее больше, чем что-либо другое, разрушила предубеждение против него. Но Эзра Уиден, который внимательно наблюдал за ним, цинично насмехался над всей этой внешней активностью; и свободно клялся, что это была не более чем маска для какой-то безымянной торговли с самыми черными безднами Тартара. Мстительный юноша начал систематическое изучение этого человека и его поступков всякий раз, когда он был в порту; проводил ночные часы у причалов с лодкой наготове, когда он видел огни на складах Карвена, и следил за маленькой лодкой, которая иногда тихо удалялась и спускалась по заливу. Он также как можно тщательнее следил за фермой Потуксет и однажды был жестоко покусан собаками, которых старая индейская пара спустила на него.


3.


В 1766 году произошла окончательная перемена в Джозефе Карвене. Это было очень неожиданно и привлекло широкое внимание любопытных горожан; ибо атмосфера неизвестности и ожидания спала, как старый плащ, мгновенно уступив место плохо скрываемой экзальтации совершенного триумфа. Карвену, казалось, было трудно сдерживать себя от публичных разглагольствований о том, что он нашел, или узнал, или сделал; но, по-видимому, потребность в секретности была сильнее, чем страстное желание разделить его радость, поскольку он никогда не предлагал никаких объяснений. Именно после этого перехода, который, по-видимому, произошел в начале июля, зловещий ученый начал удивлять людей своим обладанием информацией, которой, по-видимому, могли поделиться только их давно умершие предки.


Но лихорадочная тайная деятельность Карвена ни в коем случае не прекратилась с этим изменением. Напротив, они имели тенденцию скорее увеличиваться; так что все больше и больше его судоходных дел находилось в ведении капитанов, которых он теперь связывал с собой узами страха, столь же сильными, как и страх банкротства. Он полностью отказался от работорговли, утверждая, что ее прибыль постоянно уменьшается. Каждую возможную минуту он проводил на ферме Потуксет; хотя время от времени ходили слухи о его присутствии в местах, которые, хотя и не были на самом деле рядом с кладбищами, все же были расположены так близко к кладбищам, что вдумчивые люди задавались вопросом, насколько основательной была на самом деле смена привычек старого торговца. Эзра Уиден, хотя периоды его шпионской деятельности были неизбежно краткими и прерывистыми из-за его морских путешествий, обладал мстительным упорством, которого не хватало большинству практичных горожан и фермеров; и подверг дела Карвена такому тщательному изучению, какого у них никогда раньше не было.


Многие странные маневры странных торговых судов воспринимались как должное из-за беспокойных времен, когда каждый колонист, казалось, был полон решимости противостоять положениям Закона о сахаре, который препятствовал крупному товарообороту. Контрабанда и уклонение от уплаты налогов были правилом в заливе Наррагансетт, и ночные высадки незаконных грузов были постоянным явлением. Но Уиден, ночь за ночью следуя за лихтерами или маленькими шлюпами, которые, как он видел, угоняли со складов Карвена в доках на Таун-стрит, вскоре убедился, что это не просто вооруженные корабли Его Величества, которых зловещий крадущийся стремился избегать. До перемен в 1766 году в этих лодках по большей части находились закованные в цепи негры, которых везли вниз и через залив и высаживали в незаметном месте на берегу к северу от Потуксета; затем их везли вверх по утесу и через местность к ферме Карвен, где их заперли в огромном каменном флигеле, в котором были только высокие узкие щели вместо окон. Однако после этого изменения вся программа была изменена. Ввоз рабов сразу прекратился, и на какое-то время Карвен отказался от своих ночных плаваний. Затем, примерно весной 1767 года, появилась новая политика. Лихтеры снова привыкли выходить из черных, безмолвных доков, и на этот раз им предстояло пройти по заливу некоторое расстояние, возможно, до мыса Намквит, где они встретятся и получат груз со странных судов значительных размеров и самого разнообразного внешнего вида. Затем матросы Карвена складировали этот груз в обычном месте на берегу и перевозили его по суше на ферму, запирая в том же загадочном каменном здании, которое раньше принимало негров. Груз почти полностью состоял из коробок и ящиков, большая часть которых были продолговатыми и тяжелыми и вызывали тревожные ассоциации с гробами.


Уиден всегда наблюдал за фермой с неослабевающим усердием; посещая ее каждую ночь в течение длительных периодов времени и редко позволяя неделе проходить незамеченной, за исключением тех случаев, когда на земле оставались следы на снегу. Даже тогда он часто подходил как можно ближе по проторенной дороге или по льду соседней реки, чтобы посмотреть, какие следы могли оставить другие. Обнаружив, что его собственные бдения прерываются морскими обязанностями, он нанял компаньона по таверне по имени Элеазар Смит, чтобы продолжить исследование во время его отсутствия; и вдвоем они могли бы пустить в ход некоторые экстраординарные слухи. Они не сделали этого только потому, что знали, что эффект огласки будет заключаться в предупреждении их жертвы и сделает дальнейшее продвижение невозможным. Вместо этого они хотели узнать что-то определенное, прежде чем предпринимать какие-либо действия. То, что они узнали, должно быть, действительно было поразительным, и Чарльз Уорд много раз говорил своим родителям о своем сожалении по поводу того, что Уиден позже сжег свои записные книжки. Все, что можно рассказать об их открытиях, - это то, что Элеазар Смит записал в не слишком связном дневнике, и что другие авторы дневников и писем робко повторили из заявлений, которые они в конце концов сделали — и согласно которым ферма была лишь внешней оболочкой какой-то огромной и отвратительной угрозы, размах и глубина которой слишком глубоки и неосязаемы для более чем смутного понимания.


Предполагается, что Уиден и Смит рано пришли к убеждению, что под фермой находится большая серия туннелей и катакомб, в которых обитает очень значительный штат людей, помимо старого индейца и его жены. Дом был старым островерхим пережитком середины семнадцатого века с огромной дымовой трубой и ромбовидными решетчатыми окнами, лаборатория располагалась в пристройке к северу, где крыша спускалась почти до земли. Это здание стояло особняком от любого другого; однако, судя по различным голосам, слышимым в разное время внутри, в него, должно быть, можно было попасть через тайные проходы внизу. Эти голоса до 1766 года были простым бормотанием, негритянским шепотом и неистовыми воплями в сочетании с любопытными песнопениями или призывами. Однако после этого свидания они приняли очень необычный и ужасный вид, поскольку в них была гамма между гудением тупого согласия и взрывами неистовой боли или ярости, гулом разговоров и жалобными стонами, пыхтением нетерпения и криками протеста. Они, казалось, были на разных языках, все известные Карвену, чьи резкие акценты часто различались в ответе, упреке или угрозе. Иногда казалось, что в доме должно быть несколько человек; Карвен, определенные пленники и охранники этих пленников. Были голоса такого рода, которых ни Уиден, ни Смит никогда раньше не слышали, несмотря на их обширные знания о зарубежных странах, и многие из них, по-видимому, относились к той или иной национальности. Характер бесед всегда казался чем-то вроде катехизиса, как будто Карвен вымогал какую-то информацию у запуганных или взбунтовавшихся заключенных.


В записной книжке Уидена было много стенографических отчетов о подслушанных отрывках, поскольку часто использовались английский, французский и испанский языки, которые он знал; но из них ничего не сохранилось. Он, однако, сказал, что помимо нескольких омерзительных диалогов, в которых затрагивались прошлые дела семей Провиденса, большинство вопросов и ответов, которые он мог понять, были историческими или научными; иногда они относились к очень отдаленным местам и эпохам. Однажды, например, попеременно разъяренную и угрюмую фигуру спросили по-французски о Черном принце резня в Лиможе в 1370 году, как будто была какая-то скрытая причина, которую он должен был знать. Карвен спросил заключенного — если это был заключенный, — был ли отдан приказ об убийстве из-за Знака Козла, найденного на алтаре в древнеримском склепе под собором, или же эти Три Слова произнес Темный Человек из Ковена Верхней Вены. Не получив ответов, инквизитор, по-видимому, прибегнул к крайним средствам; ибо раздался ужасающий вопль, за которым последовали тишина, бормотание и стук.


Ни один из этих бесед никогда не был очевидцем, поскольку окна всегда были плотно занавешены. Однако однажды, во время лекции на неизвестном языке, на занавесе была замечена тень, которая чрезвычайно напугала Уидена; она напомнила ему одну из марионеток в представлении, которое он видел осенью 1764 года в Хакерс-холле, когда человек из Джермантауна, штат Пенсильвания, устроил хитроумный механический спектакль, рекламировавшийся как “Вид на знаменитый город Иерусалим, в котором представлены Иерусалим, Храм Соломона, его Царский Трон"., знаменитые башни и холмы, а также Страдания Нашего Спасителя от Гефсиманского сада до Креста на холме Голгофа; искусная скульптура, достойная того, чтобы ее увидели любопытные ”. Именно в этот момент слушатель, который подкрался поближе к окну гостиной, откуда доносилась речь, вздрогнул, что разбудило пожилую пару индейцев и заставило их спустить на него собак. После этого в доме больше не было слышно разговоров, и Уиден и Смит пришли к выводу, что Карвен перенес поле своей деятельности в нижележащие регионы.


То, что такие регионы на самом деле существовали, казалось совершенно очевидным из многих вещей. Время от времени из того, что казалось твердой землей, в местах, удаленных от каких-либо строений, безошибочно доносились слабые крики и стоны; в то время как в кустах вдоль берега реки в задней части, где возвышенность круто спускалась к долине Потуксет, была найдена арочная дубовая дверь в массивной каменной раме, которая, очевидно, была входом в пещеры внутри холма, была найдена арочная дубовая дверь в массивной кладке. Когда или как могли быть построены эти катакомбы, Уиден не смог сказать; но он часто указывал, как легко к этому месту могли добраться группы невидимых рабочих с реки. Джозеф Карвен нашел своим морякам-полукровкам поистине разнообразное применение! Во время сильных весенних дождей 1769 года двое наблюдателей внимательно следили за крутым берегом реки, чтобы увидеть, не могут ли быть вымыты наружу какие-либо подземные секреты, и были вознаграждены видом изобилия костей людей и животных в местах, где в берегах были выбиты глубокие овраги. Естественно, могло быть много объяснений подобным вещам на задворках животноводческой фермы и в местности, где часто встречались старые индейские захоронения, но Уиден и Смит сделали свои собственные выводы.


Это было в январе 1770 года, когда Уиден и Смит все еще тщетно спорили о том, что, если вообще что-либо, думать или делать по поводу всего этого сбивающего с толку дела, произошел инцидент в Форталезе. Раздраженный сожжением налогового шлюпа "Либерти" в Ньюпорте прошлым летом, таможенный флот под командованием адмирала Уоллеса проявил повышенную бдительность в отношении незнакомых судов; и в этом случае вооруженная шхуна Его Величества "Лебедь" под командованием капитана Дж. Чарльз Лесли, захваченный после непродолжительного преследования однажды ранним утром в заснеженной Форталезе Барселоны, Испания, под командованием капитана. "Мануэль Арруда", направлявшийся, согласно его журналу, из Большого Каира, Египет, в Провиденс. При обыске в поисках контрабандных материалов на этом судне обнаружился удивительный факт, что его груз состоял исключительно из египетских мумий, переданных “Матросу А.Б. К.”, который должен был прибыть за своим товаром на лихтере недалеко от Намквит-Пойнт и личность которого капитан. Арруда чувствовал, что честь обязывает его не раскрывать. Суд Вице-Адмиралтейства в Ньюпорте, не зная, что делать ввиду не контрабандного характера груза, с одной стороны, и незаконной секретности ввоза, с другой стороны, пошел на компромисс по рекомендации коллекционера Робинсона, освободив судно, но запретив ему заход в порт в водах Род-Айленда. Позже ходили слухи о том, что его видели в Бостонской гавани, хотя он никогда открыто не заходил в порт Бостона.


Этот экстраординарный инцидент не остался незамеченным в Провиденсе, и было не так много тех, кто сомневался в существовании какой-то связи между грузом мумий и зловещим Джозефом Карвеном. Общеизвестны его экзотические исследования и импорт любопытных химических веществ, а его любовь к кладбищам вызывает всеобщее подозрение; не требовалось большого воображения, чтобы связать его с причудливым импортом, который, по-видимому, не мог быть предназначен ни для кого другого в городе. Как будто осознавая это естественное убеждение, Карвен несколько раз позаботился о том, чтобы небрежно говорить о химической ценности бальзамов, найденных в мумиях; возможно, думая, что так он мог бы придать этому делу менее неестественный вид, но все же остановился на том, чтобы признать свое участие. Уиден и Смит, конечно, не испытывали никаких сомнений в значении этого события; и предавались самым диким теориям относительно Карвена и его чудовищных трудов.


Следующей весной, как и в позапрошлом году, шли сильные дожди, и наблюдатели внимательно следили за берегом реки за фермой Карвенов. Большие участки были смыты, и было обнаружено определенное количество костей; но не было предоставлено ни малейшего представления о каких-либо реальных подземных камерах или норах. Однако ходили слухи о чем-то в деревне Потуксет, примерно в миле ниже, где река впадает в скалистую террасу и впадает в тихую бухту, не имеющую выхода к морю. Там, где причудливые старые коттеджи взбирались на холм от деревенского моста, и рыболовные суда стояли на якоре в своих сонных доках, по округе разнесся смутный отчет о предметах, которые плыли вниз по реке и на минуту появлялись в поле зрения, когда они проходили через водопад. Конечно, Потуксет - длинная река, которая петляет по многим населенным районам, изобилующим кладбищами, и, конечно, весенние дожди были очень сильными; но рыбакам на мосту не понравилось, как дико смотрело одно из существ, когда оно устремлялось к спокойной воде внизу, или то, как кричала другая половина, несмотря на ее состояние. сильно отошел от описания объектов, которые обычно кричат. Этот слух заставил Смита — ибо Уиден как раз в то время был в море — поспешить на берег реки за фермой; где, несомненно, остались следы обширного обвала. Однако не было и следа прохода на крутой берег; поскольку миниатюрная лавина оставила после себя сплошную стену из смешанной земли и кустарника с высоты. Смит пошел на некоторые экспериментальные раскопки, но был остановлен отсутствием успеха — или, возможно, страхом перед возможным успехом. Интересно порассуждать о том, что сделал бы настойчивый и мстительный Уиден, если бы в то время был на берегу.


4.


К осени 1770 года Уиден решил, что настало время рассказать другим о своих открытиях; поскольку у него было большое количество фактов, которые нужно было связать воедино, и второй очевидец, который мог опровергнуть возможное обвинение в том, что ревность и мстительность подстегнули его фантазию. В качестве своего первого доверенного лица он выбрал капитана Дж. Джеймс Мэтьюсон из "Энтерпрайза", который, с одной стороны, знал его достаточно хорошо, чтобы не сомневаться в его правдивости, а с другой стороны, был достаточно влиятелен в городе, чтобы к нему, в свою очередь, относились с уважением. Беседа проходила в верхней комнате таверны Сэбина недалеко от доков, при этом Смит присутствовал, чтобы подтвердить практически каждое утверждение; и было видно, что капитан Дж. Мэтьюсон был потрясающе впечатлен. Как и почти у всех остальных в городе, у него были черные подозрения относительно своего собственного предшественника Джозефа Карвена; следовательно, требовалось только это подтверждение и расширение данных, чтобы убедить его абсолютно. В конце конференции он был очень серьезен и приказал двум молодым людям соблюдать строгое молчание. Он сказал, что передаст информацию отдельно примерно десяти наиболее образованным и выдающимся гражданам Провиденса; выяснит их взгляды и последует любому совету, который они могут предложить. Секретность, вероятно, была бы необходима в любом случае, поскольку с этим не могли справиться городские констебли или милиция; и, прежде всего, возбужденную толпу нужно было держать в неведении, чтобы в эти и без того неспокойные времена не повторилась та ужасная салемская паника, случившаяся менее века назад, которая впервые привела Карвена сюда.


Правильными людьми, чтобы рассказать, по его мнению, были бы доктор Бенджамин Уэст, чья брошюра о последнем прохождении Венеры доказала, что он ученый и проницательный мыслитель; преподобный Джеймс Мэннинг, президент Колледжа, который только что переехал из Уоррена и временно разместился в новом здании школы на Кинг-стрит в ожидании завершения строительства на холме над Пресвитериан-Лейн; бывший губернатор Стивен Хопкинс, который был членом Философского общества в Ньюпорте и был человеком с очень широким кругозором; Джон Картер, издатель The Gazette; все четверо братьев Браун, Джон, Джозеф, Николас и Мозес, которые образовали признанных местных магнатов, и среди которых Джозеф был ученым-любителем деталей; старый доктор Джейбиз Боуэн, чья эрудиция была значительной, и который многое знал из первых рук о странных покупках Карвена; и капитан Дж. Абрахам Уиппл, капер феноменальной смелости и энергии, на которого можно было рассчитывать в руководстве любыми необходимыми активными действиями. Этих людей, при благоприятном раскладе, в конечном итоге можно было бы собрать для коллективного обсуждения; и на них легла бы ответственность за принятие решения о том, информировать или нет губернатора Колонии Джозефа Уонтона из Ньюпорта, прежде чем предпринимать действия.


Миссия капитана. Мэтьюсон преуспел сверх своих самых высоких ожиданий; ибо, хотя он обнаружил, что один или двое из избранных доверенных лиц несколько скептически отнеслись к возможной ужасной стороне истории Уидена, не было ни одного, кто не считал необходимым предпринять какие-то тайные и скоординированные действия. Было ясно, что Карвен представлял собой смутную потенциальную угрозу благополучию города и Колонии; и должен быть устранен любой ценой. В конце декабря 1770 года группа видных горожан собралась в доме Стивена Хопкинса и обсудила предварительные меры. Заметки Уидена, которые он передал капитану. Мэтьюсона, были внимательно прочитаны; и он и Смит были вызваны для дачи показаний в деталях. Что-то очень похожее на страх охватило все собрание перед окончанием собрания, хотя сквозь этот страх сквозила мрачная решимость, которую капитан Дж. Блеф Уиппла и звучная ненормативная лексика выражены лучше всего. Они не стали бы уведомлять губернатора, потому что казался необходимым более чем законный курс. Имея в своем распоряжении скрытые силы неопределенной степени, Карвен был не тем человеком, которого можно было безопасно предупредить покинуть город. Могут последовать безымянные репрессии, и даже если зловещее существо подчинится, удаление было бы не более чем переносом нечистого бремени в другое место. Времена были беззаконные, и люди, которые годами пренебрегали королевскими налоговыми службами, были не из тех, кто отказывался от более суровых мер, когда того требовал долг. Карвен, должно быть, был застигнут на своей ферме в Потуксете врасплох большим отрядом опытных каперов и получил решающий шанс объясниться. Если бы он оказался сумасшедшим, развлекающим себя криками и воображаемыми разговорами на разные голоса, он был бы должным образом заключен. Если появилось что-то более серьезное, и если подземные ужасы действительно оказались реальными, он и все с ним должны умереть. Это можно было бы сделать тихо, и даже вдове и ее отцу не нужно было бы рассказывать, как это произошло.


Пока обсуждались эти серьезные шаги, в городе произошел инцидент, настолько ужасный и необъяснимый, что какое-то время о нем почти не упоминали на мили вокруг. Посреди лунной январской ночи, когда под ногами лежал тяжелый снег, над рекой и выше по холму раздалась шокирующая серия криков, которые привлекли сонные головы ко всем окнам; и люди в районе Уэйбоссет-Пойнт увидели большое белое существо, бешено мчащееся по плохо расчищенному пространству перед Головой турка. Вдалеке послышался собачий лай, но он затих как только стал слышен шум проснувшегося города. Группы людей с фонарями и мушкетами поспешили посмотреть, что происходит, но ничто не вознаградило их поиски. Однако на следующее утро гигантское мускулистое тело, совершенно обнаженное, было найдено на ледяных заторах вокруг южных опор Большого моста, где Длинный причал тянулся рядом с дистилляционным заводом Эббота, и идентичность этого объекта стала темой для бесконечных спекуляций и перешептываний. Шептались не столько молодые, сколько пожилые люди, ибо только у патриархов это застывшее лицо с выпученными от ужаса глазами вызывало какие-то воспоминания. Они, дрожа при этом, обменялись тихими перешептываниями удивления и страха; ибо в этих жестких, отвратительных чертах таилось сходство столь поразительное, что оно было почти идентичностью — и эта идентичность была с человеком, который умер целых пятьдесят лет назад.


Эзра Уиден присутствовал при обнаружении; и, вспомнив лай предыдущей ночью, отправился вдоль Уэйбоссет-стрит и через мост Мадди-Док, откуда донесся звук. У него было любопытное ожидание, и он не был удивлен, когда, достигнув границы населенного района, где улица сливалась с Потуксет-роуд, он наткнулся на несколько очень любопытных следов на снегу. Обнаженного гиганта преследовали собаки и множество людей в сапогах, и возвращающиеся следы собак и их хозяев можно было легко отследить. Они отказались от погони, когда подошли слишком близко к городу. Уиден мрачно улыбнулся и в качестве формальной детали проследил следы обратно к их источнику. Это была ферма Джозефа Карвена в Потуксете, какой он хорошо знал, что это будет; и он многое бы отдал, если бы двор был менее беспорядочно вытоптан. Как бы то ни было, он не осмелился показаться слишком заинтересованным при дневном свете. Доктор Боуэн, к которому Уиден сразу же отправился со своим отчетом, произвел вскрытие странного трупа и обнаружил особенности, которые совершенно сбили его с толку. Пищеварительный тракт огромного человека, казалось, никогда не использовался, в то время как вся кожа имела грубую, неплотно переплетенную текстуру, которую невозможно объяснить. Впечатленный тем, что старики шептались о сходстве этого тела с давно умершим кузнецом Дэниелом Грином, чей правнук Аарон Хоппин был суперкарго на службе у Карвена, Уиден задавал случайные вопросы, пока не выяснил, где похоронен Грин. В ту ночь группа из десяти человек посетила старое Северное кладбище напротив Херренденс-Лейн и вскрыла могилу. Они нашли его пустым, именно так, как и ожидали.


Тем временем с почтовыми перевозчиками были достигнуты договоренности о перехвате почты Джозефа Карвена, и незадолго до инцидента с обнаженным телом было найдено письмо от некоего Джедидайи Орна из Салема, которое заставило сотрудничающих граждан глубоко задуматься. Отдельные его части, скопированные и сохраненные в частных архивах семьи Смит, где их нашел Чарльз Уорд, гласили следующее:


“Я рад, что вы продолжаете по-своему разбираться в старых делах, и я не думаю, что у мистера Хатчинсона в Салем-Виллидж было сделано лучше. Несомненно, не было ничего, кроме живейшего ужаса в том, что Х. поднял из того, что он смог собрать, лишь часть. То, что вы послали, не сработало, то ли из-за того, что чего-то не хватало, то ли потому, что ваши слова были неправильными из моего выступления или вашей копии. Я один в растерянности. Я не обладаю вашим химическим искусством, чтобы следовать за Бореллусом и признавать себя посрамленным вами VII. Книга "Некрономикон", которую вы рекомендуете. Но я хотел бы, чтобы вы обратили внимание на то, что было сказано нам о том, что вам все равно, кого вызывать, поскольку вы понимаете, что мистер Мазер пишет в "Величии" о ..., и можете судить, насколько правдиво сообщается об этой ужасной вещи. Я говорю вам снова, не вызывайте Никого, кого вы не можете подавить; под этим я подразумеваю Любого, кто в свою очередь может что-то противопоставить вам, в результате чего ваши самые мощные устройства могут оказаться бесполезными. Спрашивай у Меньшего, иначе Больший не захочет отвечать и будет требовать большего, чем ты. Я был напуган, когда прочитал о том, что вы знаете о том, что Бен Зариатнатмик хранил в своей шкатулке из черного дерева, потому что я знал, кто, должно быть, рассказал вам. И снова я прошу, чтобы вы писали меня как Джедидая, а не Саймон. В этом Сообществе Человек может не прожить слишком долго, и вы знаете мой План, благодаря которому я вернулся как мой Сын. Я желаю, чтобы вы познакомили меня с тем, что вы, чернокожий человек, узнали от Сильвануса Коцидия в вашем склепе под вашей Римской стеной, и были бы обязаны одолжить вам одну из ваших рукописей. ты говоришь о.”


Другое неподписанное письмо из Филадельфии вызвало аналогичные размышления, особенно в отношении следующего отрывка:


“Я приму во внимание то, что вы говорите относительно отправки счетов только судами yr, но не всегда могу быть уверен, когда их ожидать. В вопросе, о котором говорилось, я требую только еще одну вещь; но хочу быть уверенным, что я вас точно понимаю. Вы сообщили мне, что ни одна деталь не должна быть упущена, если мы хотим добиться наилучших эффектов, но вы не можете не знать, как трудно быть уверенным. Забирать всю коробку целиком кажется большим риском и бременем, а в Городе (например, в соборе Святого Петра, Святого Павла, Святой Марии или церкви Христа) это вряд ли вообще возможно сделать. Но я знаю, какие несовершенства были в том, который я поднял в октябре прошлого года, и сколько живых образцов вам пришлось имплантировать, прежде чем вы выбрали правильный Способ в 1766 году; поэтому я буду руководствоваться вами во всех вопросах. Я с нетерпением жду вашего брига и ежедневно справляюсь на пристани мистера Биддла ”.


Третье подозрительное письмо было на неизвестном языке и даже с неизвестным алфавитом. В дневнике Смита, найденном Чарльзом Уордом, неуклюже скопирована единственная часто повторяющаяся комбинация символов; и власти в Университете Брауна объявили алфавит амхарским или абиссинским, хотя они не признают этого слова. Ни одно из этих посланий так и не было доставлено Карвену, хотя исчезновение Джедидайи Орна из Салема, как записано вскоре после этого, показало, что люди из Провиденса предприняли определенные тихие шаги. Историческое общество Пенсильвании также располагает некоторыми любопытными письмами, полученными доктором Шиппен по поводу присутствия нездорового персонажа в Филадельфии. Но в воздухе витали более решительные шаги, и именно в тайных собраниях заклятых и испытанных моряков и верных старых каперов на Темных складах по ночам мы должны искать главные плоды разоблачений Уидена. Медленно и верно разрабатывался план кампании, который не оставил бы и следа от пагубных тайн Джозефа Карвена.


Карвен, несмотря на все предосторожности, очевидно, почувствовал, что что-то носится по ветру; потому что теперь было замечено, что у него был необычно обеспокоенный вид. Его карету можно было видеть в любое время в городе и на Потуксет-роуд, и он мало-помалу утратил напускную добродушность, с помощью которой в последнее время пытался бороться с городскими предрассудками. Ближайшие соседи по его ферме, Феннеры, однажды ночью заметили огромный столб света, бьющий в небо из какого-то отверстия в крыше того загадочного каменного здания с высокими, чрезмерно узкими окнами; событие, о котором они быстро сообщили Джону Брауну в Провиденсе. Мистер Браун стал исполнительным лидером избранной группы, стремившейся к искоренению Карвена, и сообщил Феннерам, что вот-вот будут предприняты некоторые действия. Он счел это необходимым из-за невозможности того, чтобы они не стали свидетелями последнего налета; и он объяснил свой поступок тем, что Карвен, как известно, был шпионом таможенников в Ньюпорте, против которого открыто или тайно была поднята рука каждого грузоотправителя, торговца и фермера из Провиденса. Не уверен, поверили ли в эту уловку соседи, которые видели так много странных вещей, но, во всяком случае, Феннеры были готовы связать любое зло с человеком с такими странными привычками. На них мистер Браун возложил обязанность наблюдать за фермой Карвенов и регулярно сообщать о каждом инциденте, который там происходил.


5.


Вероятность того, что Карвен был настороже и предпринимал необычные действия, о чем свидетельствовал странный луч света, ускорила, наконец, действие, столь тщательно спланированное группой серьезных граждан. Согласно дневнику Смита, компания примерно из 100 человек собралась в пятницу, 12 апреля 1771 года, в 10 часов вечера в большом зале таверны Терстона "Знак Золотого льва" на Уэйбоссет-Пойнт за мостом. Среди руководящей группы выдающихся людей, помимо лидера Джона Брауна, присутствовал доктор Боуэн со своим чемоданчиком хирургических инструментов, Президент Мэннинг без большого парика (самого большого в Колониях), которым он был отмечен, губернатор Хопкинс, закутанный в свой темный плащ и сопровождаемый своим братом-моряком Эсеком, которого он посвятил в последний момент с разрешения остальных, Джон Картер, капитан. Мэтьюсон и капитан. Уиппл, который должен был возглавить настоящий рейдерский отряд. Эти вожди совещались порознь в задней комнате, после чего капитан Дж. Уиппл вышел в большую комнату и дал собравшимся морякам их последние клятвы и инструкции. Элеазар Смит был с лидерами, когда они сидели в задней комнате, ожидая прибытия Эзры Уидена, в обязанности которого входило следить за Карвеном и сообщать об отъезде его кареты на ферму.


Около 10:30 на Большом мосту послышался тяжелый грохот, за которым последовал шум кареты на улице снаружи; и в этот час не было необходимости ждать Уидена, чтобы узнать, что обреченный человек отправился в свою последнюю ночь неосвященного волшебства. Мгновение спустя, когда удаляющаяся карета слабо прогрохотала по Грязному мосту Дока, появился Уиден; и налетчики молча выстроились в боевом порядке на улице, взвалив на плечи мушки, охотничьи ружья или китобойные гарпуны, которые у них были с собой. Уиден и Смит были с вечеринка и присутствовавшие на ней совещающиеся граждане на действительной службе капитана. Уиппл, лидер, капитан. Эзек Хопкинс, Джон Картер, президент Мэннинг, капитан. Мэтьюсон и доктор Боуэн; вместе с Мозесом Брауном, который поднялся в одиннадцатом часу, хотя и отсутствовал на предварительном заседании в таверне. Все эти свободные люди и их сотня матросов без промедления начали долгий переход, мрачные и немного встревоженные, когда оставили Грязный док позади и поднялись по пологому подъему Брод-стрит к Потуксет-роуд. Сразу за церковью старейшины Сноу некоторые мужчины повернули назад, чтобы взять прощальный взгляд на Провиденс, раскинувшийся под ранними весенними звездами. Высились темные и стройные шпили и фронтоны, а из бухты к северу от моста мягко дул соленый бриз. Вега поднималась над большим холмом над водой, гребень деревьев которого прерывался линией крыши недостроенного здания колледжа. У подножия этого холма и вдоль узких улочек, поднимающихся по его склону, старый город видел сны; Старый Провиденс, ради безопасности и здравомыслия которого столь чудовищное и колоссальное богохульство вот-вот должно было быть уничтожено.


Час с четвертью спустя налетчики прибыли, как и было условлено ранее, на ферму Феннеров; где они выслушали окончательный отчет о намеченной жертве. Он добрался до своей фермы более чем за полчаса до этого, и вскоре после этого странный свет выстрелил один раз в небо, но ни в одном видимом окне не было света. В последнее время так было всегда. Как раз в тот момент, когда были сообщены эти новости, на юге появился еще один яркий луч, и группа поняла, что они действительно приблизились к сцене устрашающих и неестественных чудес. Капитан . Уиппл приказал его войско разделить на три дивизии; одна из двадцати человек под командованием Элеазара Смита должна переправиться на берег и охранять место высадки от возможного подкрепления для Карвена, пока ее не призовет посыльный за отчаянную службу, вторая из двадцати человек под командованием капитана. Эзек Хопкинс, чтобы пробраться в долину реки за фермой Карвен и снести топорами или порохом дубовую дверь на высоком, крутом берегу, а третий, чтобы приблизиться к самому дому и прилегающим постройкам. Из этого подразделения треть должен был возглавить капитан. Мэтьюсон - к загадочному каменному зданию с высокими узкими окнами, еще треть следует за капитаном. Направиться к главному фермерскому дому, а оставшемуся третьему сохранить кольцо вокруг всей группы зданий до тех пор, пока не поступит последний аварийный сигнал.


Речная группа выламывала дверь на склоне холма при звуке единственного свистка, затем ждала и захватывала все, что могло исходить из внутренних областей. При звуке двух сигнальных сигналов он выдвигался через отверстие, чтобы противостоять врагу или присоединиться к остальной части рейдового контингента. Группа в каменном здании приняла бы эти соответствующие сигналы аналогичным образом; в первом случае взломав вход, а во втором спустившись по любому проходу в землю, который мог быть обнаружен, и присоединившись к общей или очаговой войне ожидается, что действие будет происходить в пещерах. Третий или аварийный сигнал из трех взрывов немедленно вызвал бы резерв с его общей службы охраны; двадцать человек разделились поровну и вошли в неизвестные глубины как через фермерский дом, так и через каменное здание. Капитан . Вера Уиппла в существование катакомб была абсолютной, и он не принимал во внимание никаких альтернатив при составлении своих планов. У него был с собой свисток огромной силы и пронзительности, и он не боялся никаких помех или неправильного понимания сигналов. Последний резерв при приземлении, конечно, был почти исчерпан у свистка. дальность действия; следовательно, потребуется специальный посыльный, если потребуется помощь. Мозес Браун и Джон Картер отправились с капитаном. Хопкинса на берег реки, в то время как президент Мэннинг был отправлен с капитаном. Мэтьюсон - каменному зданию. Доктор Боуэн вместе с Эзрой Уиденом остались в Capt. Вечеринка Уиппла, которая должна была штурмовать саму ферму. Атака должна была начаться, как только посыльный от капитана Дж. Хопкинс присоединился к капитану. Уипплу сообщить ему о готовности речной группы. Затем лидер производил громкий одиночный выстрел, и различные передовые группы начинали одновременную атаку по трем точкам. Незадолго до часа ночи три подразделения покинули ферму Феннеров; одно для охраны посадки, другое для поиска речной долины и двери на склоне холма, а третье для разделения и присмотра за фактическими зданиями фермы Карвенов.


Элеазар Смит, который сопровождал группу береговой охраны, записывает в своем дневнике небогатый событиями переход и долгое ожидание на утесе у залива; однажды их прервал звук, показавшийся отдаленным сигнальным свистком, а затем снова странная приглушенная смесь рева, плача и порохового взрыва, который, казалось, донесся с того же направления. Позже одному человеку показалось, что он услышал несколько отдаленных выстрелов, а еще позже сам Смит почувствовал пульсацию титанических и громоподобных слов, раздающихся в верхних слоях воздуха. Это было незадолго до рассвета, когда одинокий изможденный гонец появился с дикими глазами и отвратительным незнакомым запахом от его одежды и сказал отряду тихо расходиться по домам и никогда больше не думать и не говорить о ночных событиях или о том, кто был Джозефом Карвеном. Что-то в поведении посланника несло в себе убежденность, которую его простые слова никогда не смогли бы передать; ибо, хотя он был моряком, хорошо известным многим из них, в его душе было что-то неясно утраченное или приобретенное, что навсегда выделило его из толпы. То же самое было позже, когда они встретили других старых товарищей, побывавших в той зоне ужаса. Большинство из них потеряли или приобрели что-то невесомое и неописуемое. Они видели, или слышали, или чувствовали нечто, не предназначенное для человеческих существ, и не могли этого забыть. От них никогда не было никаких сплетен, ибо даже для самых обычных инстинктов смертных существуют ужасные границы. И от этого единственного посланца группа на берегу уловила безымянный трепет, который почти запечатал их собственные уста. Очень мало слухов, которые когда-либо исходили от кого-либо из них, и дневник Элеазара Смита - единственная письменная запись, которая сохранилась от всей экспедиции, отправившейся из Знака Золотого Льва под звездами.


Чарльз Уорд, однако, обнаружил еще один неясный просвет в какой-то переписке Феннера, которую он нашел в Нью-Лондоне, где, как он знал, жила другая ветвь семьи. Похоже, что феннеры, из дома которых была видна обреченная ферма, наблюдали за удаляющимися колоннами налетчиков; и очень ясно слышали сердитый лай собак карвена, за которым последовал первый пронзительный звук, ускоривший атаку. За этим взрывом последовало повторение мощного луча света из каменного здания, и в следующий момент, после быстрого звучания второго сигнала, приказывающего начать всеобщее вторжение, раздался приглушенный стрекот, сопровождаемый ужасным ревущим криком, который корреспондент Люк Феннер изобразил в своем послании символами “Ваааахрррр—Р'ваааахррр”. Этот крик, однако, обладал качеством, которое не мог передать простой текст, и корреспондент упоминает, что его мать упала в обморок от этого звука. Позже это повторилось менее громко, и последовали дальнейшие, но более приглушенные звуки выстрелов; вместе с громким взрывом пороха со стороны реки. Примерно через час после этого все собаки начали ужасно лаять, и послышался неясный гул земли, настолько заметный, что подсвечники на каминной полке зашатались. Был отмечен сильный запах серы; отец Люка Феннера заявил, что он слышал третий, или аварийный, сигнал свистка, хотя другие не смогли его обнаружить. Снова зазвучала приглушенная стрельба, за которой последовал глубокий крик, менее пронзительный, но еще более ужасный, чем предшествовавшие ему; что-то вроде гортанного, отвратительно пластичного кашля или бульканья, качество которого как крика, должно быть, обусловлено скорее его непрерывностью и психологическим значением, чем его реальной акустической ценностью.


Затем пылающее нечто появилось в поле зрения в точке, где должна была находиться ферма Карвенов, и были слышны человеческие крики отчаявшихся и напуганных людей. Мушкеты вспыхнули и затрещали, и пылающая тварь упала на землю. Появилось второе пылающее существо, и был ясно различим крик человеческого происхождения. Феннер писал, что смог даже разобрать несколько слов, вырвавшихся в исступлении: “Всемогущий, защити своего ягненка!” Затем раздались новые выстрелы, и упало второе пылающее существо. После этого примерно на три четверти часа воцарилась тишина; по истечении этого времени маленький Артур Феннер, брат Люка, воскликнул, что он видел "красный туман", поднимающийся к звездам с проклятой фермы вдалеке. Никто, кроме ребенка, не может засвидетельствовать это, но Люк признает значительное совпадение, подразумеваемое паническим, почти конвульсивным испугом, от которого в тот же момент выгнулись спины и встала дыбом шерсть трех кошек, находившихся тогда в комнате.


Пять минут спустя подул холодный ветер, и воздух наполнился таким невыносимым зловонием, что только сильная свежесть моря могла помешать тому, чтобы его заметили береговой отряд или какие-либо бодрствующие души в деревне Потуксет. Это зловоние не было похоже на то, с которым кто-либо из Феннеров когда-либо сталкивался раньше, и вызывало какой-то цепкий, аморфный страх, превосходящий страх перед могилой или склепом. Вскоре после этого раздался ужасный голос, который ни один несчастный слушатель никогда не сможет забыть. Это прогремело с неба, как приговор судьбы, и окна задребезжали, когда его эхо затихло вдали. Это было глубоко и музыкально; мощно, как басовый орган, но зло, как запрещенные книги арабов. Что там говорилось, никто не может сказать, ибо оно говорило на неизвестном языке, но это надпись, которую написал Люк Феннер, чтобы передать демонические интонации: “ДИСМИС–ДЖЕШЕТ-БОУН ДОСЕФЕ ДУВЕМА–ЭНИТЕМОСС”. До 1919 года ни одна душа не связывала эту грубую расшифровку с чем-либо еще в знаниях смертных, но Чарльз Уорд побледнел, когда узнал то, что Мирандола в "Содроганиях" назвал наивысшим ужасом среди заклинаний черной магии.


Безошибочно человеческий крик или глубокий хоровой вопль, казалось, был ответом на это зловещее чудо с фермы Карвенов, после чего неизвестное зловоние усилилось с добавлением столь же невыносимого запаха. Теперь вырвался вопль, отчетливо отличающийся от крика, и был протяжным, с нарастающими и спадающими пароксизмами. Временами это становилось почти членораздельным, хотя ни один слушатель не мог уловить никаких определенных слов; и в какой-то момент это, казалось, граничило с дьявольским и истерическим смехом. Затем вопль крайнего испуга и абсолютного безумия вырвался из десятков человеческих глоток — вопль, который был сильным и ясным, несмотря на глубину, из которой он, должно быть, вырвался; после чего тьма и тишина правили всем сущим. Поднялись спирали едкого дыма, заслонившие звезды, хотя на следующий день не появилось пламени и не было замечено, чтобы какие-либо здания исчезли или были повреждены.


Ближе к рассвету два перепуганных посыльных, от одежды которых исходили чудовищные и невыносимые запахи, постучали в дверь Феннера и попросили бочонок рома, за который они действительно очень хорошо заплатили. Один из них сказал семье, что роман Джозефа Карвена закончился, и что события той ночи больше не должны упоминаться. Каким бы высокомерным ни казался приказ, тот, кто его отдал, избавил от всякого негодования и придал ему устрашающий авторитет; так что только эти украденные письма Люка Феннера, которые он убеждал своего родственника из Коннектикута уничтожить, остались, чтобы рассказать о том, что было увидено и услышано. Только несоблюдение этого требования, благодаря которому письма все-таки были спасены, спасло дело от милосердного забвения. Чарльзу Уорду хотелось добавить одну деталь в результате длительного опроса жителей Потуксета о традициях предков. Старый Чарльз Слокум из той деревни сказал, что его дедушке был известен странный слух об обугленном, изуродованном теле, найденном в полях через неделю после того, как было объявлено о смерти Джозефа Карвена. Разговор поддерживало представление о том, что это тело, насколько можно было разглядеть в его обожженном и искореженном состоянии, не было ни полностью человеческим, ни полностью родственным какому-либо животному, которое жители Потуксета когда-либо видели или о котором читали.


6.


Ни одного человека, участвовавшего в том ужасном налете, никогда не удалось заставить сказать об этом ни слова, и каждый фрагмент неясных данных, которые сохранились, исходит от тех, кто не входил в последнюю боевую группу. Есть что-то ужасающее в тщательности, с которой эти настоящие налетчики уничтожали каждый клочок, имевший малейший намек на дело. Восемь моряков были убиты, но, хотя их тела не были предъявлены, их семьи были удовлетворены заявлением о том, что произошло столкновение с таможенниками. То же заявление также касалось многочисленных случаев ранений, все из которых были тщательно перевязаны и обработаны только доктором Джейбезом Боуэном, который сопровождал вечеринку. Труднее всего было объяснить безымянный запах, исходивший от всех рейдеров, о чем говорили неделями. Из гражданских лидеров, капитан. Уиппл и Мозес Браун были наиболее серьезно ранены, и письма их жен свидетельствуют о замешательстве, которое вызывали их скрытность и тщательное оберегание своих бинтов. Психологически каждый участник был постаревшим, протрезвевшим и потрясенным. Это счастье, что они все они были сильными людьми действия и простыми ортодоксальными верующими, ибо с более тонкой интроспективностью и сложностью ума им пришлось бы действительно плохо. Президент Мэннинг был наиболее встревожен; но даже он перерос самую темную тень и заглушил воспоминания молитвами. Каждому из этих лидеров суждено было сыграть волнующую роль в последующие годы, и, возможно, к счастью, что это так. Немногим более двенадцати месяцев спустя капитан. Уиппл возглавлял банду, которая сожгла судно с доходами Гаспи, и в этом смелом поступке мы можем проследить один шаг к стиранию нездоровых образов.


Вдове Джозефа Карвена был доставлен запечатанный свинцовый гроб любопытной конструкции, очевидно, найденный на месте в случае необходимости, в котором, как ей сказали, лежало тело ее мужа. Как было объяснено, он был убит в таможенной битве, о которой неполитично было сообщать подробности. Больше, чем это, никто никогда не говорил о конце Джозефа Карвена, и у Чарльза Уорда был только один намек, с помощью которого можно было бы построить теорию. Этот намек был всего лишь нитью — дрожащим подчеркиванием отрывка из конфискованного письма Джедидайи Орна к Карвену, частично скопированного почерком Эзры Уидена. Копия была найдена у потомков Смита; и нам остается решить, передал ли ее Уиден своему товарищу после смерти, как немую подсказку к произошедшей ненормальности, или, что более вероятно, она была у Смита раньше, и он сам добавил подчеркивание из того, что ему удалось вытянуть из своего друга путем проницательной догадки и ловкого перекрестного допроса. Подчеркнутый отрывок - это всего лишь этот:


“Я говорю вам снова, не вызывайте никого, кого вы не можете подавить; под этим я подразумеваю Любого, кто в свою очередь может что-то противопоставить вам, в результате чего ваши самые мощные устройства могут оказаться бесполезными. Спрашивай у Меньшего, иначе Больший не захочет отвечать и будет требовать большего, чем ты ”.


В свете этого отрывка и размышляя о том, каких последних неприличных союзников мог бы попытаться призвать побежденный человек в своей самой страшной ситуации, Чарльз Уорд, возможно, задался вопросом, убил ли Джозефа Карвена кто-нибудь из граждан Провиденса.


Преднамеренному стиранию всех воспоминаний о мертвом человеке из "Жизни и анналов Провиденса" в значительной степени способствовало влияние лидеров рейдеров. Сначала они не собирались быть такими тщательными и позволили вдове, ее отцу и ребенку оставаться в неведении об истинных условиях; но капитан Дж. Тиллингаст был проницательным человеком и вскоре раскрыл достаточно слухов, чтобы усилить его ужас и заставить потребовать, чтобы его дочь и внучка сменили имя, сожгли библиотеку и все оставшиеся бумаги и вырезали надпись на сланцевой плите над могилой Джозефа Карвена. Он знал капитана. Уиппл хорошо, и, вероятно, извлек из этого блефующего моряка больше намеков, чем кто-либо другой когда-либо получил относительно конца обвиняемого чародея.


С этого времени стирание памяти о Карвене становилось все более жестким, распространившись, наконец, по общему согласию, даже на городские отчеты и файлы Gazette.По духу это можно сравнить только с молчанием, которое было наложено на имя Оскара Уайльда в течение десятилетия после его опалы, и только по степени с судьбой того грешного короля Руназара из сказки лорда Дансени, которого, по решению Богов, не только не должно быть, но и должно перестать быть когда-либо.


Миссис Тиллингхаст, как вдова стала называться после 1772 года, продала дом в Олни-Корт и проживала со своим отцом на Пауэрс-Лейн до своей смерти в 1817 году. Ферма в Потуксете, которую избегала каждая живая душа, продолжала разрушаться на протяжении многих лет; и, казалось, приходила в упадок с необъяснимой быстротой. К 1780 году стояли только камень и кирпичная кладка, а к 1800 году даже они превратились в бесформенные кучи. Никто не отваживался проникнуть сквозь спутанный кустарник на берегу реки, за которым, возможно, находилась дверь на склоне холма, и никто не пытался создать определенный образ сцен, среди которых Джозеф Карвен отходил от ужасов, которые он сотворил.


Только крепкий старый капитан. Внимательные слушатели слышали, как Уиппл время от времени бормотал себе под нос: “Черт бы побрал это ...", но у него не было права смеяться, когда он кричал. Как будто у проклятого ... было что-то припрятано в рукаве. За полкроны я бы сжег его... дом”.


III. Поиск и воскрешение


1.


Чарльз Уорд, как мы видели, впервые узнал в 1918 году о своем происхождении от Джозефа Карвена. То, что он сразу проявил пристальный интерес ко всему, что имело отношение к ушедшей тайне, не вызывает удивления; ибо каждый смутный слух, который он слышал о Карвене, теперь становился чем-то жизненно важным для него самого, в ком текла кровь Карвена. Ни один энергичный специалист по генеалогии с богатым воображением не смог бы поступить иначе, чем немедленно приступить к энергичному и систематическому сбору данных о Карвене.


В его первых исследованиях не было ни малейшей попытки сохранить тайну; так что даже доктор Лайман не решается датировать безумие юноши каким-либо периодом до конца 1919 года. Он свободно общался со своей семьей — хотя его матери не особенно нравилось иметь такого предка, как Карвен, — и с официальными лицами различных музеев и библиотек, которые он посещал. Обращаясь к частным семьям за документами, которые, как считалось, находились в их распоряжении, он не скрывал своей цели и разделял несколько забавный скептицизм, с которым относились к рассказам старых дневников и авторов писем. Он часто выражал острое удивление относительно того, что на самом деле произошло полтора столетия назад на том фермерском доме в Потуксете, местоположение которого он тщетно пытался найти, и кем на самом деле был Джозеф Карвен.


Когда он наткнулся на дневник и архивы Смита и обнаружил письмо от Джедидая Орна, он решил посетить Салем и посмотреть на раннюю деятельность Карвена и его связи там, что он и сделал во время пасхальных каникул 1919 года. В Эссекском институте, который был хорошо знаком ему по прежним временам пребывания в гламурном старом городе с разрушающимися пуританскими фронтонами и громоздящимися односкатными крышами, его приняли очень любезно, и он раскопал там значительное количество данных Карвена. Он обнаружил, что его предок родился в Салем-Виллидж, ныне Данверс, в семи милях от города, восемнадцатого февраля (О.С.) 1662-3; и что он сбежал в море в возрасте пятнадцати лет, не появляясь снова в течение девяти лет, когда он вернулся с речью, одеждой и манерами коренного англичанина и поселился в самом Салеме. В то время он мало общался со своей семьей, но большую часть времени проводил с любопытными книгами, которые он привез из Европы, и странными химикатами, которые доставляли для него на кораблях из Англии, Франции и Голландии. Некоторые его поездки в деревню были объектами большого местного любопытства и шепотом ассоциировались со смутными слухами о пожарах на холмах по ночам.


Единственными близкими друзьями Карвена были некто Эдвард Хатчинсон из Салем-Виллидж и некто Саймон Орн из Салема. С этими людьми его часто видели на совещаниях об общем, и встречи между ними ни в коем случае не были редкостью. У Хатчинсона был дом далеко в стороне от леса, и он не совсем нравился чувствительным людям из-за звуков, доносившихся оттуда по ночам. Говорили, что он принимал странных посетителей, и огни, видимые из его окон, не всегда были одного цвета. Знания, которые он продемонстрировал относительно давно умерших людей и "давно забытые события" считался явно нездоровым, и он исчез примерно в то время, когда началась паника из-за колдовства, и о нем больше никогда не было слышно. В то время Джозеф Карвен тоже уехал, но вскоре стало известно о его поселении в Провиденсе. Саймон Орн жил в Салеме до 1720 года, когда его неспособность заметно состариться начала привлекать внимание. После этого он исчез, хотя тридцать лет спустя его точная копия и самозваный сын объявился, чтобы предъявить права на его собственность. Иск был удовлетворен на основании документов, написанных известным почерком Саймона Орна, и Джедидая Орн продолжал проживать в Салеме до 1771 года, когда некоторые письма жителей Провиденса преподобному Томасу Барнарду и другим привели к его тихому переезду в неизвестные места.


Некоторые документы, написанные всеми этими странными персонажами и касающиеся их, были доступны в Эссекском институте, Здании суда и Реестре актов гражданского состояния и включали как безобидные банальности, такие как права собственности на землю и купчие, так и скрытые фрагменты более провокационного характера. В протоколах судебных процессов по делу о колдовстве было четыре или пять безошибочных упоминаний о них; например, когда 10 июля 1692 года некто Хепзиба Лоусон поклялась в суде Ойера и Терминера под председательством судьи Хоуторна, что ‘сорок ведьм и Человек Блэк обычно встречались в лесу за спиной мистера дому Хатчинсона", и некий Дружелюбный Хау заявил на заседании 8 августа перед судьей Гедни, что ‘мистер Дж.Б. (преподобный Джордж Берроуз) в ту ночь, когда вы объявили о его продаже Бриджит С., Джонатану А., Саймону О., Избавлению У., Джозефу С., Сьюзен П., Мехитабль К. и Дебора Б. ’Затем был каталог сверхъестественной библиотеки Хатчинсона, найденный после его исчезновения, и незаконченная рукопись, написанная его рукой, зашифрованная, которую никто не мог прочесть. Уорд сделал фотостатическую копию этой рукописи и начал небрежно работать над шифром, как только она была ему доставлена. После следующего августа его работа над шифром стала интенсивной и лихорадочной, и есть основания полагать, судя по его речи и поведению, что он нашел ключ к разгадке до октября или ноября. Однако он никогда не заявлял, удалось ему это или нет.


Но наибольший непосредственный интерес представляли материалы Орна. Уорду потребовалось совсем немного времени, чтобы доказать на основании идентичности почерка то, что он уже считал установленным из текста письма Карвену; а именно, что Саймон Орн и его предполагаемый сын были одним и тем же человеком. Как сказал Орн своему корреспонденту, вряд ли было безопасно слишком долго жить в Салеме, поэтому он отправился в тридцатилетнее пребывание за границей и вернулся, чтобы предъявить права на свои земли, только как представитель нового поколения. Орн, очевидно, был осторожен, уничтожив большую часть своей переписки, но граждане, принявшие меры в 1771 году, нашли и сохранили несколько писем и бумаг, которые вызвали их удивление. В его и других руках были загадочные формулы и диаграммы, которые Уорд теперь либо тщательно скопировал, либо сфотографировал, и одно чрезвычайно загадочное письмо на хирографии, в котором искатель узнал из записей в Реестре документов, несомненно, Джозефа Карвена.


Это письмо Карвена, хотя и не датированное годом, очевидно, было не тем, в ответ на которое Орн написал конфискованное послание; и, судя по внутренним свидетельствам, Уорд поместил его ненамного позже 1750 года. Возможно, не лишним будет привести текст полностью, как образец стиля того, чья история была такой темной и ужасной. Адресату адресовано “Саймон”, но через это слово проходит черта (проведенная Карвеном или Орном Уордом, сказать не удалось).


Prouidence, I. May (Ut. vulgo)


Брат:—


Моя честь, Старый друг, должное уважение и искренние пожелания Тому, кому мы служим во имя твоей вечной Силы. Я просто подхожу к тому, что вам следует знать, касается вопроса о Последней крайности и что делать в связи с этим. Я не расположен следовать за вами в go'g Away по обвинению. о моих годах, ибо у гордости нет в вас Проницательности, с которой вы можете охотиться за необычными вещами и доводить их до испытания. Я завяз в поставках и товарах и не смог бы поступить так, как поступили вы, помимо того, что моя семья в Патуксе, как вы знаете, имеет под собой основания, которые не ожидали бы моего прихода как Иного.


Но я не не готов к тяжелым испытаниям, как я уже говорил вам, и еще долго буду работать над тем, как вам избавиться от них в последнюю очередь. Прошлой ночью я поразился вашим словам, которые напомнили ЙОГГЕ-СОТОТУ, и вы впервые увидели то лицо, о котором говорил Ибн Шакабао в "Вы ...". И там говорилось, что в ТРЕТЬЕМ псалме вашей "Liber-Damnatus" содержится ваша клавиша. С Солнцем в V доме, Сатурном в Трине, нарисуйте Пентаграмму Огня и трижды произнесите девятую часть. Это еще раз повторит каждого Родемаса и слова Хэллоуэя; и вы будете размножаться во Внешних сферах.


И из всех, кого вы видите Раньше, родится тот, кто будет смотреть в сторону, хотя и не знает, чего он ищет.


И все же это ничего не даст, если не будет Наследника, и если Соль или Способ приготовления соли не будут готовы для его рук; и здесь я признаюсь, я не предпринял необходимых шагов и не нашел многого. К вашему процессу очень трудно приблизиться; и он расходует такой запас образцов, что мне трудно собрать достаточно, несмотря на матросов, которых я имею из ваших Индий. Вы, люди, о которых идет речь, становитесь любопытными, но я могу их отбросить. Вы, джентри, хуже, чем простые люди, будьте более обстоятельны в своих обвинениях. и больше верил в то, что они рассказывают. Этот пастор и мистер Мерритт немного поговорили, я боюсь, но пока ничто не опасно. Хотя химические вещества легко достать, в Тауне есть ДВА хороших химика, доктор Боуэн и Сэм Кэрью. Я следую тому, что говорит Борелл, и надеюсь помочь Абдулу Аль-Хазреду в его VII. Книга. Что бы я ни сказал, ты услышишь. И в течение некоторого времени не пренебрегайте вашими словами, которые я постоянно здесь использую. Я считаю их правильными, но если вы желаете увидеть ЕГО, приложите Записи на вашем куске ... который я кладу в этот пакет. Скажи, что ты пользуешься каждым Праздником Рождества и Днем Святого Валентина; и если твоя Строка не иссякнет, в грядущем году кто-нибудь увидит, что тебе нравится, и использует для солений то, что ты ему оставишь.Работа XIV. XIV.


Я рад, что вы снова в Салеме, и надеюсь, что вскоре увижу вас отсюда. У меня хороший жеребец, и я подумываю о том, чтобы нанять тренера, один (мистера Мерритта) уже в Гордости, хотя вы ездите плохо. Если ты настроен путешествовать, не передавай меня на прощание. Из Бостона езжайте по почтовой улице. через Дедхэм, Рентам и Эттлборо, во всех этих городах есть хорошие таверны. Остановитесь у мистера Болкома в Рент-Хеме, где ваши кровати лучше, чем у мистера Хэтча, но поешьте в другом доме, потому что там готовят лучше. Повернись к Пру. мимо проходит Патакет Ф. Фоллс, и вы Р.Д. мимо таверны мистера Сейлза. Мой дом напротив таверны мистера Эпенетуса Олни на Йе Таун-стрит, находится на йе северной стороне Олниз-Корта. Расстояние от Бостонского камня около. XLIV Миль.


Сэр, я ваш старый и верный друг и слуга. в Альмозине-Метратоне.


Джозефус К.


Мистеру Саймону Орну,

Уильямс-Лейн, в Салеме.


Это письмо, как ни странно, было тем, что впервые дало Уорду точное местоположение дома Карвена в Провиденсе; поскольку ни одна из записей, обнаруженных до того времени, не была сколько-нибудь конкретной. Находка была вдвойне поразительной, потому что она указывала на более новый дом Карвенов, построенный в 1761 году на месте старого, полуразрушенного здания, все еще стоящего в Олни-Корт и хорошо известного Уорду по его антикварным прогулкам по Стамперс-Хилл. Это место действительно находилось всего в нескольких кварталах от его собственного дома на возвышенности большого холма, и теперь было обителью семья негров, пользующаяся большим уважением за периодические услуги по стирке, уборке по дому и уходу за печью. Найти в далеком Салеме такое неожиданное доказательство значимости этого знакомого лежбища в истории его собственной семьи было для Уорда в высшей степени впечатляющим событием; и он решил исследовать это место сразу по возвращении. Более мистические аспекты письма, которые он воспринял как некий экстравагантный вид символизма, откровенно сбили его с толку; хотя он с трепетом любопытства отметил, что упомянутый библейский отрывок - Иов 14, 14 — был знакомым стихом: “Если человек умрет, будет ли он жить снова? Все дни моего назначенного времени я буду ждать, пока не придет моя смена”.


2.


Юный Уорд вернулся домой в состоянии приятного возбуждения и провел следующую субботу за долгим и исчерпывающим изучением дома в Олни-Корт. Это место, ныне разрушающееся от старости, никогда не было особняком; это был скромный деревянный таунхаус в два с половиной этажа знакомого колониального типа в Провиденсе, с простой остроконечной крышей, большим центральным дымоходом и художественно вырезанным дверным проемом с лучистым веером, треугольным фронтоном и аккуратными дорическими пилястрами. Внешне это претерпело лишь незначительные изменения, и Уорд почувствовал, что он смотрит на что-то очень близкое к зловещим предметам его поисков.


Нынешние обитатели-негры были ему знакомы, и старый Эйса и его полная жена Ханна очень вежливо показали ему интерьер. Здесь изменений было больше, чем указывалось снаружи, и Уорд с сожалением увидел, что исчезла добрая половина изящных наклеек для свитков и урн, а также облицовки шкафов с резьбой в виде ракушек, в то время как большая часть изящных деревянных панелей и рельефной лепнины была пометлена, изрезана и выбоинами или вообще закрыта дешевыми обоями. В целом, исследование дало не так много, как Уорд почему-то ожидал; но было по крайней мере волнующе стоять в родовых стенах, в которых жил такой ужасный человек, как Джозеф Карвен. Он с трепетом увидел, что монограмма была очень тщательно стерта со старинного медного молотка.


С тех пор и до окончания школы Уорд проводил время над фотостатической копией шифра Хатчинсона и накоплением локальных данных Карвена. Первый все еще оказывался непреклонным; но от второго он получил так много и так много подсказок к аналогичным данным в других местах, что к июлю был готов совершить поездку в Нью-Лондон и Нью-Йорк, чтобы ознакомиться со старыми письмами, присутствие которых в тех местах было указано. Эта поездка была очень плодотворной, поскольку она принесла ему письма Феннера с их ужасным описанием налета на ферму Потуксет и письма Найтингейл-Тэлбот, из которых он узнал о портрете, нарисованном на панели в библиотеке Карвена. Вопрос о портрете заинтересовал его особенно, поскольку он многое бы отдал, чтобы узнать, как выглядел Джозеф Карвен; и он решил еще раз обыскать дом в Олни-Корт, чтобы посмотреть, не осталось ли каких-нибудь следов древних черт под облупившимися слоями более поздней краски или заплесневелых обоев.


В начале августа состоялся тот поиск, и Уорд тщательно осмотрел стены каждой комнаты, достаточно большой, чтобы по какой-либо возможности быть библиотекой злого строителя. Он уделил особое внимание большим панелям из тех верхних панелей, которые все еще сохранились; и был сильно взволнован примерно через час, когда на обширной площади над камином в просторной комнате на первом этаже он убедился, что поверхность, получившаяся в результате отслаивания нескольких слоев краски, была ощутимо темнее, чем могла быть любая обычная краска для интерьера или дерево под ней. Еще несколько тщательных проб тонким ножом, и он понял, что наткнулся на портрет маслом огромного размера. С поистине научной сдержанностью юноша не стал рисковать ущербом, который могла нанести немедленная попытка раскрыть спрятанную картину с помощью ножа, а просто удалился с места своей находки, чтобы заручиться помощью эксперта. Через три дня он вернулся с художником с большим опытом, мистером Уолтером К. Дуайтом, чья студия находится у подножия Колледж-Хилл; и этот опытный реставратор картин сразу же приступил к работе, используя надлежащие методы и химические вещества. Старый Эйса и его жена были должным образом взволнованы своими странными посетителями и получили надлежащую компенсацию за это вторжение в их домашний очаг.


По мере того, как день за днем продвигалась работа по реставрации, Чарльз Уорд с растущим интересом наблюдал за линиями и оттенками, постепенно открывающимися после их долгого забвения. Дуайт начал снизу; следовательно, поскольку изображение было длиной в три четверти, лицо некоторое время не проявлялось. Тем временем было замечено, что объектом был худощавый мужчина хорошей формы в темно-синем сюртуке, расшитом жилете, черном атласном пиджаке и белых шелковых чулках, сидящий в резном кресле на фоне окна с причалами и кораблями за ним. Когда голова была выпущена, было замечено, что на ней был аккуратный парик "Альбемарль" и что она обладала тонким, спокойным, ничем не примечательным лицом, которое показалось каким-то знакомым и Уорду, и художнику. Однако только в самый последний момент реставратор и его клиент начали ахать от изумления при виде деталей этого худого, бледного лица и с оттенком благоговения осознали драматическую шутку, которую сыграла наследственность. Ибо потребовалась последняя ванна с маслом и последний взмах тонкой скребницей, чтобы полностью выявить выражение, которое скрывали столетия; и чтобы поставить перед сбитым с толку Чарльзом Декстером Уордом, обитателем прошлого, его собственные живые черты в облике его ужасного пра-пра-пра-дедушки.


Уорд привел своих родителей посмотреть на обнаруженное им чудо, и его отец сразу же решил приобрести картину, несмотря на то, что она выполнена на стационарных панелях. Сходство с мальчиком, несмотря на то, что он выглядел гораздо старше, было поразительным; и можно было видеть, что благодаря какой-то уловке атавизма физические очертания Джозефа Карвена обрели точное дублирование спустя полтора столетия. Сходство миссис Уорд с ее предком было совсем не заметным, хотя она могла вспомнить родственников, у которых были некоторые черты лица, общие с ее сыном и ушедшим Карвеном. Она не получила удовольствия от этого открытия и сказала своему мужу, что ему лучше сжечь картину вместо того, чтобы приносить ее домой. По ее утверждению, в нем было что-то нездоровое; не только внутренне, но и в самом его сходстве с Чарльзом. Мистер Уорд, однако, был практичным человеком, обладающим властью и делами — фабрикантом хлопка с обширными фабриками в Риверпойнте в долине Потуксет — и не из тех, кто прислушивается к женским угрызениям совести. Картина произвела на него сильное впечатление своим сходством с его сыном, и он считал, что мальчик заслужил ее в качестве подарка. Излишне говорить, что с этим мнением Чарльз от всего сердца согласился; и несколько дней спустя мистер Уорд нашел владельца дома — маленького человечка с чертами лица, напоминающими грызунов, и гортанным акцентом - и приобрел всю каминную доску и надкомфортный столик с изображением по строго установленной цене, которая прервала надвигающийся поток елейных торгов.


Теперь оставалось снять обшивку и перевезти ее в дом Уорда, где были приняты меры для ее тщательной реставрации и установки электрического макета камина в кабинете или библиотеке Чарльза на третьем этаже. Чарльзу было поручено проследить за этим перемещением, и двадцать восьмого августа он сопровождал двух опытных рабочих из фирмы Crooker decorating firm в дом в Олни-Корт, где каминная доска и верхняя панель с портретом были с большой осторожностью и точностью отсоединены для перевозки в грузовике компании. Было оставлено пространство открытой кирпичной кладки, отмечающее направление дымохода, и в этом месте юный Уорд заметил углубление кубической формы площадью около квадратного фута, которое, должно быть, находилось непосредственно за головой портрета. Любопытствуя, что могло означать или содержать такое пространство, юноша приблизился и заглянул внутрь; обнаружив под глубоким слоем пыли и сажи несколько разрозненных пожелтевших бумаг, грубую толстую тетрадь и несколько истлевших лоскутков ткани, которые, возможно, образовали ленту, связывающую остальное вместе. Сдув большую часть грязи и золы, он взял книгу и посмотрел на жирную надпись на ее обложке. Это было написано рукой, которую он научился узнавать в Эссекском институте, и на ней было написано, что том называется “Дневник и заметки Джоса Карвена, джентльмена, с плантаций Провиденс, позднее из Салема”.


Безмерно взволнованный своим открытием, Уорд показал книгу двум любопытствующим рабочим рядом с ним. Их свидетельства абсолютны в отношении природы и подлинности находки, и доктор Уиллет полагается на них, чтобы помочь утвердить свою теорию о том, что юноша не был сумасшедшим, когда начал совершать свои основные эксцентричные поступки. Все остальные бумаги были также написаны рукой Карвена, и одна из них казалась особенно знаменательной из-за надписи на ней: “Тому, Кто придет после, и как Он сможет выйти за пределы Времени и ваших Сфер.” Другой был зашифрован; тот же самый, как надеялся Уорд, что и шифр Хатчинсона, который до сих пор ставил его в тупик. Третье, и здесь искатель обрадовался, казалось, было ключом к шифру; в то время как четвертое и пятое были адресованы соответственно ”Эдв: Хатчинсону, Армиджеру“ и "Джедидайе Орну, эсквайру”, ‘или Их Наследнику или Наследниц, или Тем, кто их представляет’. Шестая и последняя была озаглавлена: “Джозеф Карвен о своей жизни и путешествиях в 1678 и 1687 годах: о том, куда Он отправился, где остановился, кого Он видел и чему научился”.


3.


Теперь мы достигли точки, с которой более академическая школа психиатров датирует безумие Чарльза Уорда. После своего открытия юноша сразу же просмотрел несколько внутренних страниц книги и рукописей и, очевидно, увидел нечто, что произвело на него огромное впечатление. Действительно, показывая заглавия рабочим, он, по-видимому, с особой тщательностью оберегал сам текст и работал в условиях волнения, которое вряд ли могло быть объяснено даже антикварным и генеалогическим значением находки. Вернувшись домой, он сообщил новость с почти смущенный вид, как будто он хотел донести идею о ее чрезвычайной важности без необходимости демонстрировать само доказательство. Он даже не показал названия своим родителям, а просто сказал им, что нашел некоторые документы, написанные рукой Джозефа Карвена, “в основном зашифрованные”, которые нужно будет очень тщательно изучить, прежде чем разгадать их истинное значение. Маловероятно, что он показал бы рабочим, что он сделал, если бы не их нескрываемое любопытство. Как бы то ни было, он, несомненно, хотел избежать любого проявления особой сдержанности, которая усилила бы их обсуждение этого вопроса.


Той ночью Чарльз Уорд сидел в своей комнате, читая недавно найденную книгу и бумаги, и когда наступил день, он не прекратил. По его настоятельной просьбе, когда его мать позвонила посмотреть, в чем дело, ему присылали еду наверх; а днем он появлялся лишь ненадолго, когда приходили мужчины, чтобы установить картину Карвена и каминную полку в его кабинете. Следующую ночь он спал урывками в одежде, тем временем лихорадочно борясь с разгадкой зашифрованной рукописи. Утром его мать увидела, что он работает над фотостатической копией шифр Хатчинсона, который он часто показывал ей раньше; но в ответ на ее запрос он сказал, что к нему нельзя применить ключ Карвена. В тот день он оторвался от работы и зачарованно наблюдал за мужчинами, когда они заканчивали монтаж картины с резьбой по дереву над искусно реалистичным электрическим поленом, устанавливая макет камина и верхнюю каминную полку немного в стороне от северной стены, как если бы существовал дымоход, и обшивая по бокам панелями в тон комнате. Передняя панель с изображением была распилена и закреплена на петлях, чтобы за ней оставалось место для шкафа. После того, как рабочие ушли, он перенес свою работу в кабинет и сел перед ней, устремив взгляд наполовину на шифр, наполовину на портрет, который смотрел на него в ответ, как зеркало, прибавляющее годы и вспоминающее столетия.


Его родители, впоследствии вспоминая о его поведении в этот период, сообщают интересные подробности о политике сокрытия, которую он практиковал. Перед слугами он редко прятал какие-либо бумаги, которые мог изучать, поскольку справедливо предполагал, что сложная и архаичная хирография Карвена была бы для них непосильной. Со своими родителями, однако, он был более осмотрителен; и если только рассматриваемая рукопись не была шифром или простой массой загадочных символов и неизвестных идеограмм (как та, что озаглавлена “Тому, кто придет после и т.д.”казалось бы), он накрывал его какой-нибудь удобной бумагой, пока его посетитель не уходил. По ночам он держал бумаги под замком в своем антикварном шкафу, куда он также клал их всякий раз, когда выходил из комнаты. Вскоре он вернулся к довольно регулярному режиму работы и привычкам, за исключением того, что его долгие прогулки и другие внешние интересы, казалось, прекратились. Открытие школы, где он теперь начал свой выпускной год, казалось ему ужасно скучным; и он часто заявлял о своей решимости никогда не заморачиваться с колледжем. По его словам, ему предстояло провести важные специальные исследования, которые предоставят ему больше возможностей для познания гуманитарных наук, чем любой университет, которым мог бы похвастаться мир.


Естественно, только тот, кто всегда был более или менее прилежным, эксцентричным и уединенным, мог заниматься этим курсом много дней, не привлекая внимания. Уорд, однако, по натуре был ученым и отшельником; следовательно, его родители были не столько удивлены, сколько сожалели о его тесном заключении и скрытности, которые он перенял. В то же время и его отцу, и матери показалось странным, что он не показал им ни кусочка из своей сокровищницы и не дал никакого связного отчета о тех данных, которые он расшифровал. Эту скрытность он объяснил желанием подождать, пока он не сможет объявить о каком-нибудь связном откровении, но по мере того, как проходили недели без дальнейших разоблачений, между юношей и его семьей начало нарастать своего рода напряжение; в случае его матери оно усилилось из-за ее явного неодобрения всех изысканий Карвена.


В октябре Уорд снова начал посещать библиотеки, но уже не по антикварным делам своих прежних дней. Колдовство и магия, оккультизм и демонология - вот что он искал сейчас; и когда источники Провидения оказывались бесплодными, он садился на поезд до Бостона и пользовался богатствами великой библиотеки на Копли-сквер, библиотеки Вайднера в Гарварде или Исследовательской библиотеки Сиона в Бруклине, где доступны некоторые редкие работы на библейские темы. Он много покупал и оборудовал целый дополнительный набор полок в своем кабинете для недавно приобретенных работ на сверхъестественные темы; в то время как во время рождественских каникул он совершил несколько поездок за город, в том числе одну в Салем, чтобы ознакомиться с некоторыми записями в Эссекском институте.


Примерно в середине января 1920 года в поведении Уорда появился элемент триумфа, который он не объяснил, и его больше не застали за работой над шифром Хатчинсона. Вместо этого он ввел двойную политику химических исследований и сканирования записей; для первого он оборудовал лабораторию на неиспользуемом чердаке дома, а для второго осмотрел все источники статистики жизнедеятельности в Провиденсе. Местные торговцы лекарствами и научными принадлежностями, которых позже допрашивали, дали удивительно странные и бессмысленные каталоги веществ и инструментов, которые он приобрел; но клерки в Государственном доме, мэрии и различных библиотеках сходятся во мнении относительно определенного объекта его второго интереса. Он напряженно и лихорадочно искал могилу Джозефа Карвена, с чьей шиферной плиты старшее поколение так мудро стерло это имя.


Мало-помалу в семье Уорд росло убеждение, что что-то не так. У Чарльза и раньше случались причуды и смена второстепенных интересов, но эта растущая скрытность и поглощенность странными занятиями были непохожи даже на него. Его школьная работа была всего лишь притворством; и хотя он не провалил ни одного теста, было видно, что все старые приложения исчезли. Теперь у него были другие заботы; и когда он не был в своей новой лаборатории с десятком устаревших книг по алхимии, его можно было застать либо за изучением старых записей о захоронениях в центре города, либо залипшим над своими томами оккультных знаний в своем кабинете, где поразительно похожие черты Джозефа Карвена, которые, казалось, становились все более и более похожими, смотрели на него с большой каминной доски на северной стене.


В конце марта Уорд пополнил свой архивный поиск омерзительной серией прогулок по различным древним кладбищам города. Причина появилась позже, когда от служащих мэрии стало известно, что он, вероятно, нашел важную подсказку. Его поиски внезапно переместились с могилы Джозефа Карвена на одно месторождение нафтали; и это смещение получило объяснение, когда, просмотрев файлы, которые он просматривал, исследователи действительно нашли фрагментарную запись о захоронении Карвена, которая избежала общего уничтожения, и в которой говорилось что любопытный свинцовый гроб был погребен “в 10 футах северной широты и 5 футах западной от могилы Нафтали Филд в йе—”. Отсутствие указанного места захоронения в сохранившейся записи сильно осложнило поиск, и могила Нафтали Филд казалась такой же трудноуловимой, как и могила Карвена; но здесь не было систематического стирания, и можно было разумно ожидать, что кто-то наткнется на сам камень, даже если запись о нем погибла. Отсюда и странствия, из которых Св. Кладбище церкви Джона (бывшего Королевского) и древнее конгрегационалистское кладбище посреди кладбища Суон Пойнт были исключены, поскольку другие статистические данные показали, что единственное Нафтали Филд (обиит 1729), могила которого могла иметь в виду, была баптистской.


4.


Было ближе к маю, когда доктор Уиллетт, по просьбе старшего подопечного и подкрепленный всеми данными Карвена, которые семья почерпнула у Чарльза в те дни, когда он не был скрытным, поговорил с молодым человеком. Интервью не имело особой ценности или убедительности, поскольку Уиллетт каждый момент чувствовал, что Чарльз полностью владеет собой и соприкасается с вопросами реальной важности; но оно, по крайней мере, заставило скрытного юношу предложить какое-то рациональное объяснение своему недавнему поведению. Бледный, бесстрастный тип, которого нелегко смутить, Уорд казалось, он был вполне готов обсудить свои занятия, хотя и не раскрывал их цели. Он заявил, что документы его предка содержали некоторые замечательные секреты ранних научных знаний, по большей части зашифрованные, кажущегося объема, сравнимого только с открытиями брата Бэкона и, возможно, превосходящие даже их. Однако они были бессмысленны, за исключением тех случаев, когда соотносились с системой знаний, ныне полностью устаревшей; так что их немедленное представление миру, оснащенному только современной наукой, лишило бы их всей впечатляющести и драматической значимости. Чтобы занять их яркое место в истории человеческой мысли, они должны быть сначала сопоставлены тем, кто знаком с фоном, из которого они развились, и этой задаче сопоставления Уорд сейчас посвятил себя. Он стремился как можно быстрее овладеть теми древними забытыми искусствами, которыми должен обладать истинный интерпретатор данных Карвена, и надеялся со временем сделать полное объявление и презентацию, представляющую величайший интерес для человечества и для мира мысли. Даже Эйнштейн, заявил он, не смог бы более глубоко революционизировать нынешнюю концепцию вещей.


Что касается его поисков на кладбище, цель которых он свободно признал, но детали хода которых он не сообщил, он сказал, что у него были основания думать, что на изуродованном надгробии Джозефа Карвена были определенные мистические символы — вырезанные по указаниям в его завещании и по неведению сохраненные теми, кто стер имя, — которые были абсолютно необходимы для окончательного решения его загадочной системы. Карвен, как он полагал, хотел тщательно сохранить свою тайну; и, следовательно, распространил данные чрезвычайно любопытным образом. Когда доктор Уиллетт попросил показать мистические документы, Уорд проявил большое нежелание и попытался отделаться от него такими вещами, как фотостатические копии шифра Хатчинсона и формул и диаграмм Орна; но в конце концов показал ему внешнюю сторону некоторых из настоящих находок Карвена — “Дневник и заметки”, шифр (название также зашифровано) и заполненное формулами послание “Тому, кто придет после” - и позволил ему заглянуть внутрь, в то, что было написано непонятными символами.


Он также открыл дневник на странице, тщательно отобранной из-за ее безобидности, и показал Уиллетту связный почерк Карвена на английском. Доктор очень внимательно рассмотрел корявые и запутанные буквы и общую ауру семнадцатого века, которая окружала как почерк, так и стиль, несмотря на то, что автор дожил до восемнадцатого века, и быстро убедился, что документ подлинный. Сам текст был относительно тривиальным, и Уиллетт вспомнил только фрагмент:


“Ведн. 16 октября 1754 года. Мой шлюп "Бодрствующий" в этот день прибыл из Лондона с двадцатью новыми людьми, подобранными в Индии, испанцами из Мартинеко и двумя голландцами из Суринама. Вы, голландцы, склонны дезертировать, потому что слышали, что эти предприятия несколько нехороши, но я позабочусь о том, чтобы вы убедили их остаться. для мистера Найта Декстера из "ye Boy" и книги 120 фрагментов, 100 штук в комплекте. Камбала, 20 кусочков голубого паштета, 100 кусочков лука-шалота, 50 кусочков кальмаров, по 300 кусочков каждый, Шендсой и Хумус. для мистера Грина в "ye Elephant" 50-галлоновые формочки, 20 формочек для разогрева, 15 формочек для выпечки, 10 шт. Кури языком. для мистера Перриго 1 набор шил, для мистера Найтингейла 50 листов первоклассной бумаги для дураков. Прошлой ночью вы трижды произносили "САВАОФ", но ни один не появился. Я должен больше слышать от мистера Х. из Трансильвании, хотя до него трудно добраться и чрезвычайно странно, что он не может дать мне использовать то, чем он так хорошо пользовался эти сто лет. Саймон не писал этих статей о В. Уиксе, но я ожидаю скорого известия от него ”.


Когда, дойдя до этого места, доктор Уиллетт перевернул страницу, Уорд быстро остановил его, который почти вырвал книгу у него из рук. Все, что доктору удалось увидеть на только что открытой странице, - это короткая пара предложений; но они, как ни странно, прочно засели в его памяти. Они гласили: “Ваш стих из Liber-Damnatus, который вы произносили в Крестные ходы и в IV канун Дня Святых, я надеюсь, что вы размножаетесь за пределами своих Сфер. Это привлечет Того, кто должен Прийти, если я смогу убедиться, что он придет, и он будет думать о прошлых событиях и оглядываться назад на все ваши годы, против вас у меня должны быть готовые блюда или То, из чего их можно приготовить ”.


Уиллетт больше ничего не видел, но каким-то образом этот маленький проблеск придал новый и смутный ужас нарисованным чертам Джозефа Карвена, который невозмутимо смотрел вниз с верхней полки. С тех пор у него постоянно возникала странная фантазия — которая, как уверяли его медицинские навыки, была всего лишь фантазией, — что глаза портрета имели своего рода желание, если не реальную тенденцию, следить за юным Чарльзом Уордом, когда он перемещался по комнате. Перед уходом он остановился, чтобы внимательно изучить фотографию, поражаясь ее сходству с Чарльзом и запоминая каждую мельчайшую деталь загадочного, бесцветного лица, вплоть до небольшого шрама или ямки на гладкой брови над правым глазом. Космо Александер, решил он, был художником, достойным Шотландии, породившей Рейберна, и учителем, достойным его прославленного ученика Гилберта Стюарта.


Врач заверил, что психическому здоровью Чарльза ничто не угрожает, но, с другой стороны, он занят исследованиями, которые могут оказаться действительно важными, поэтому Опекуны были более снисходительны, чем могли бы быть в противном случае, когда в июне следующего года юноша решительно заявил о своем отказе посещать колледж. По его словам, у него были исследования гораздо более жизненной важности, которые он должен был продолжить; и он намекнул на желание поехать за границу в следующем году, чтобы воспользоваться определенными источниками данных, не существующими в Америке. Старшая палата, отвергая это последнее желание как абсурдное для мальчика всего восемнадцати лет, согласился относительно университета; так что после не слишком блестящего окончания школы Мозеса Брауна для Чарльза последовал трехлетний период интенсивного изучения оккультных дисциплин и поисков на кладбищах. Он стал известен как эксцентрик и еще больше выпал из поля зрения друзей своей семьи, чем был раньше; держался поближе к своей работе и лишь изредка совершал поездки в другие города, чтобы ознакомиться с малоизвестными записями. Однажды он отправился на юг, чтобы поговорить со странным старым мулатом, который жил на болоте и о котором газета напечатала любопытную статью. Он снова искал маленькую деревню в Адирондаках, откуда поступали сообщения о некоторых странных церемониальных практиках. Но все же его родители запретили ему поездку в Старый Свет, о которой он мечтал.


Достигнув совершеннолетия в апреле 1923 года и ранее унаследовав небольшую компетентность от своего деда по материнской линии, Уорд решил, наконец, отправиться в европейское путешествие, в котором ему до сих пор отказывали. О своем предполагаемом маршруте он ничего не сказал, кроме того, что потребности его учебы приведут его во многие места, но он пообещал написать своим родителям полностью и добросовестно. Когда они увидели, что его невозможно отговорить, они прекратили всякое сопротивление и помогали, как могли; так что в июне молодой человек отплыл в Ливерпуль с прощальными благословениями своего отца и мать, которая сопровождала его в Бостон и махала ему рукой, чтобы он скрылся из виду с пирса Уайт Стар в Чарльзтауне. Вскоре в письмах сообщалось о его благополучном прибытии и о том, что он получил хорошее жилье на Грейт-Рассел-стрит, Лондон; где он предложил остаться, избегая всех друзей семьи, пока не исчерпает ресурсы Британского музея в определенном направлении. О своей повседневной жизни он писал мало, потому что писать было особо нечего. Учеба и эксперименты поглощали все его время, и он упомянул лабораторию, которую он устроил в одной из своих комнат. То, что он ничего не сказал об антикварных прогулках по гламурному старому городу с его манящими очертаниями древних куполов и шпилей, с его переплетением дорог и переулков, чьи мистические изгибы и неожиданные перспективы попеременно манят и удивляют, было воспринято его родителями как хороший показатель того, до какой степени его новые интересы поглотили его разум.


В июне 1924 года в краткой заметке сообщалось о его отъезде в Париж, куда он до этого совершил одну или две летные поездки за материалами в Национальной библиотеке. В течение трех месяцев после этого он посылал только почтовые открытки, указывая адрес на улице Сен-Жак и ссылаясь на специальный поиск среди редких рукописей в библиотеке неназванного частного коллекционера. Он избегал знакомых, и ни один турист не сообщил о том, что видел его. Затем наступило молчание, и в октябре Подопечные получили открытку с фотографией из Праги, Чехословакия, в которой говорилось, что Чарльз был в этом древнем городе с целью беседы с неким очень пожилым человеком, предположительно последним из ныне живущих, обладателем какой-то очень любопытной средневековой информации. Он дал адрес в Нойштадте и объявил, что не будет переезжать до следующего января; когда он прислал несколько открыток из Вены, в которых говорилось о его проезде через этот город по пути в более восточный регион, куда его пригласил один из его корреспондентов и коллег-исследователей оккультизма.


Следующая открытка была от Клаузенбурга в Трансильвании и сообщала о продвижении Уорда к месту назначения. Он собирался навестить барона Ференци, чье поместье находилось в горах к востоку от Ракуса; и должен был обратиться в Ракус на попечение этого дворянина. Еще одна открытка от Ракуса неделю спустя, в которой говорилось, что его встретила карета хозяина и что он покидает деревню, направляясь в горы, была его последним сообщением на значительное время; на самом деле, он не отвечал на частые письма своих родителей до мая, когда он написал, чтобы препятствовать плану его мать на встречу в Лондоне, Париже или Риме летом, когда старшие подопечные планировали путешествовать по Европе. Его исследования, по его словам, были таковы, что он не мог покинуть свое нынешнее жилище; в то время как обстановка замка барона Ференци не благоприятствовала посещениям. Это было на утесе в темных лесистых горах, и сельские жители так избегали этого региона, что нормальные люди не могли не чувствовать себя не в своей тарелке. Более того, барон был не тем человеком, который мог понравиться корректным и консервативным дворянам Новой Англии. Его внешность и манеры имели особенности, а его возраст был настолько велик, что вызывал беспокойство. Чарльз сказал, что было бы лучше, если бы его родители дождались его возвращения в Провиденс, который вряд ли мог быть далеко.


Это возвращение, однако, состоялось только в мае 1926 года, когда после нескольких предвещающих открыток юный странник тихо проскользнул в Нью-Йорк на "Гомерике" и преодолел долгие мили до Провиденса на моторной карете, жадно упиваясь зелеными холмами, благоухающими цветущими садами и городками с белыми шпилями весеннего Коннектикута; его первый вкус древней Новой Англии почти за четыре года. Когда карета пересекла Поукатак и въехала в Род-Айленд среди волшебной золотистости позднего весеннего дня, его сердце забилось с учащенной силой, и въезд в Провиденс по проспектам Водохранилища и Элмвуд был захватывающим и чудесным, несмотря на глубины запретных знаний, в которые он погрузился. На высокой площади, где соединяются улицы Брод, Уэйбоссет и Эмпайр, он увидел перед собой и под собой в огне заката приятные, запоминающиеся дома, купола и шпили старого города; и у него с любопытством закружилась голова, когда машина покатила по терминалу за Билтмором, открывая вид на большой купол и мягкую, пронизанную крышами зелень древнего холма за рекой, и высокий колониальный шпиль Первой баптистской церкви, окрашенный розовым в волшебном вечернем свете на фоне свежей весенней зелени на его отвесном фоне.


Древнее Провидение! Именно это место и таинственные силы его долгой, непрерывной истории привели его к бытию, и которые вернули его к чудесам и тайнам, границы которых не мог установить ни один пророк. Здесь лежала тайна, чудесная или ужасная, в зависимости от обстоятельств, к которой его готовили все годы путешествий и применения. Такси пронесло его через Почтовую площадь, откуда открывался вид на реку, старое здание рынка и начало залива, и вверх по крутому изогнутому склону Уотерман-стрит к Проспекту, где огромный сверкающий купол и залитые закатным светом ионические колонны церкви Христианской науки манили на север. Затем восемь кварталов мимо прекрасных старых поместий, знакомых его детским глазам, и причудливых кирпичных тротуаров, по которым так часто ступали его юношеские ноги. И, наконец, маленький белый фермерский дом справа, слева классическое крыльцо Адама и величественный скошенный фасад большого кирпичного дома, в котором он родился. Были сумерки, и Чарльз Декстер Уорд вернулся домой.


5.


Школа психиатров, немного менее академичная, чем школа доктора Лаймана, приписывает европейской поездке Уорда начало его истинного безумия. Признавая, что он был в здравом уме, когда начинал, они полагают, что его поведение по возвращении подразумевает катастрофические изменения. Но даже с этим утверждением доктор Уиллетт отказывается согласиться. Он настаивает, что было что-то позже; и странности молодежи на этой стадии он приписывает практике ритуалов, которым научился за границей, — достаточно странным вещам, чтобы быть уверенным, но ни в коем случае не подразумевающим умственное отклонение со стороны их священнослужителя. Сам Уорд, хотя и заметно постаревший и ожесточившийся, все еще оставался нормальным в своих общих реакциях; и в нескольких беседах с Уиллеттом продемонстрировал уравновешенность, которую ни один безумец — даже начинающий — не смог бы долго изображать. Что вызвало представление о безумии в тот период, так это звуки слышно в любое время суток из лаборатории Уорда на чердаке, в которой он проводил большую часть времени. Были песнопения, повторы и громоподобные декламации в сверхъестественных ритмах; и хотя эти звуки всегда звучали собственным голосом Уорда, в качестве этого голоса и в акцентах произносимых им формул было что-то такое, что не могло не леденить кровь каждого слушателя. Было замечено, что Ниг, почтенный и любимый черный кот в доме, ощетинился и заметно выгнул спину, когда были услышаны определенные звуки.


Запахи, время от времени доносившиеся из лаборатории, также были чрезвычайно странными. Иногда они были очень вредными, но чаще всего они были ароматными, с навязчивым, неуловимым качеством, которое, казалось, обладало способностью вызывать фантастические образы. Люди, которые их нюхали, имели тенденцию видеть мгновенные миражи огромных перспектив, со странными холмами или бесконечными аллеями сфинксов и гиппогрифов, уходящими в бесконечное расстояние. Уорд не возобновил свои прежние странствия, но усердно изучал странные книги, которые он принес домой, и не менее странные изыскания в своей четвертаки; объясняя, что европейские источники значительно расширили возможности его работы, и обещая великие откровения в последующие годы. Его постаревший вид увеличивал до поразительной степени его сходство с портретом Карвена в его библиотеке; и доктор Уиллетт часто останавливался возле последнего после звонка, восхищаясь виртуальной личностью и размышляя о том, что теперь осталась только небольшая ямка над правым глазом изображения, чтобы отличать давно умершего волшебника от живого юноши. Эти звонки Уиллетта, предпринятые по просьбе старших подопечных, были любопытными случаями. Уорд ни разу не оттолкнул доктора, но последний видел, что он никогда не сможет проникнуть во внутреннюю психологию молодого человека. Часто он замечал странные вещи: маленькие восковые изображения гротескного рисунка на полках или столах и полустертые остатки кругов, треугольников и пентаграмм, написанных мелом или углем в расчищенном центральном пространстве большой комнаты. И всегда по ночам гремели эти ритмы и заклинания, пока не становилось очень трудно удерживать слуг или подавлять тайные разговоры о безумии Чарльза.


В январе 1927 года произошел необычный инцидент. Однажды ночью, около полуночи, когда Чарльз повторял ритуал, странная интонация которого неприятным эхом разносилась по дому внизу, с залива налетел внезапный порыв холодного ветра и слабое, неясное дрожание земли, которое заметили все по соседству. В то же время кошка демонстрировала феноменальные следы испуга, в то время как собаки лаяли на милю вокруг. Это было прелюдией к сильной грозе, аномальной для сезона, которая принесла с собой такой грохот, что мистер и миссис Уорд подумали, что в дом обрушился удар. Они бросились наверх, чтобы посмотреть, какой ущерб был нанесен, но Чарльз встретил их у двери на чердак; бледный, решительный и зловещий, с почти устрашающим сочетанием триумфа и серьезности на лице. Он заверил их, что дом на самом деле не пострадал и что буря скоро закончится. Они остановились и, посмотрев в окно, увидели, что он действительно был прав; ибо молния сверкала все дальше и дальше, в то время как деревья перестали гнуться под странным ледяным порывом ветра с воды. Раскаты грома перешли в нечто вроде глухого бормочущего смешка и, наконец, стихли. Появились звезды, и печать триумфа на лице Чарльза Уорда оформилась в очень необычное выражение.


В течение двух месяцев или более после этого случая Уорд был менее ограничен, чем обычно, своей лабораторией. Он проявлял странный интерес к погоде и задавал странные вопросы о дате весеннего оттаивания земли. Однажды ночью, в конце марта, он ушел из дома после полуночи и не возвращался почти до утра; когда его мать, будучи бодрствующей, услышала, как урчащий мотор подъезжает ко входу в вагон. Можно было различить приглушенные ругательства, и миссис Уорд, встав и подойдя к окну, увидел, как четыре темные фигуры по указанию Чарльза вытаскивают из грузовика длинную тяжелую коробку и заносят ее внутрь через боковую дверь. Она услышала затрудненное дыхание и тяжелые шаги на лестнице и, наконец, глухой стук на чердаке; после чего шаги снова стихли, и четверо мужчин снова появились снаружи и уехали на своем грузовике.


На следующий день Чарльз возобновил свое строгое уединение на чердаке, опустив темные шторы на окнах своей лаборатории и делая вид, что работает над каким-то металлическим веществом. Он никому не открывал дверь и упорно отказывался от любой предложенной еды. Около полудня раздался душераздирающий звук, за которым последовали ужасный крик и падение, но когда миссис Уорд постучала в дверь, ее сын, наконец, ответил слабым голосом и сказал ей, что все в порядке. Отвратительное и неописуемое зловоние, исходящее сейчас, было абсолютно безвредным и, к сожалению, необходимым. Одиночество было одно главное, и он должен был появиться позже, к ужину. В тот день, после завершения некоторых странных шипящих звуков, которые доносились из-за запертого портала, он, наконец, появился; с чрезвычайно изможденным видом и запретив кому бы то ни было входить в лабораторию под любым предлогом. Это, действительно, послужило началом новой политики секретности; ибо никогда впоследствии никому другому не разрешалось посещать ни таинственную мастерскую на чердаке, ни примыкающую к ней кладовую, которую он вычистил, грубо обставил и пристроил к своему неприкосновенно частному владению в качестве спальни. Здесь он жил, а книги из его библиотеки приносили снизу, пока он не купил бунгало в Потуксете и не перевез туда все свои научные достижения.


Вечером Чарльз забрал газету раньше остальных членов семьи и повредил часть ее в результате очевидной случайности. Позже доктор Уиллетт, установив дату на основании показаний различных членов семьи, просмотрел неповрежденную копию в офисе "Журнала" и обнаружил, что в уничтоженной секции произошла следующая небольшая заметка:


Ночные копатели, застигнутые врасплох на Северном кладбище

Роберт Харт, ночной сторож Северного кладбища, этим утром обнаружил группу из нескольких мужчин на грузовике в самой старой части кладбища, но, по-видимому, спугнул их до того, как они достигли какой бы то ни было своей цели.


Открытие произошло около четырех часов, когда внимание Харта привлек звук мотора за пределами его убежища. Проводя расследование, он увидел большой грузовик на главной аллее в нескольких стержнях пути; но не смог добраться до него, прежде чем звук его шагов по гравию выдал его приближение. Мужчины поспешно погрузили большую коробку в грузовик и уехали в сторону улицы, прежде чем их смогли догнать; и поскольку ни одна известная могила не была потревожена, Харт полагает, что эта коробка была предметом, который они хотели похоронить.


Копатели, должно быть, работали долгое время, прежде чем их обнаружили, поскольку Харт обнаружил огромную яму, вырытую на значительном расстоянии от проезжей части на участке Амаса Филд, где давным-давно исчезло большинство старых камней. Яма, место такое же большое и глубокое, как могила, была пуста; и не совпадала ни с одним погребением, упомянутым в кладбищенских записях.


Сержант. Райли со Второго участка осмотрел это место и высказал мнение, что яма была вырыта бутлегерами довольно жестоко и изобретательно, которые искали безопасный тайник для спиртного в месте, которое вряд ли будет потревожено. В ответ на вопросы Харт сказал, что, по его мнению, убегающий грузовик направлялся по Рошамбо-авеню, хотя он не был уверен.


В течение следующих нескольких дней Уорд редко виделся со своей семьей. Пристроив спальню к своему чердачному царству, он держался там особняком, приказывая, чтобы еду приносили к двери, и не брал ее в руки до тех пор, пока слуга не уйдет. Бубнение монотонных формул и повторение причудливых ритмов повторялись с интервалами, в то время как в другое время случайные слушатели могли уловить звук звенящего стекла, шипящих химикатов, текущей воды или ревущего газового пламени. Запахи самого невыносимого качества, совершенно не похожие ни на один из ранее отмеченных, временами витали вокруг двери; и атмосфера напряжения, наблюдаемая в молодом отшельнике всякий раз, когда он ненадолго выходил наружу, была такова, что возбуждала самые острые размышления. Однажды он совершил поспешную поездку в Атенеум за необходимой ему книгой, и снова он нанял посыльного, чтобы тот привез ему крайне малоизвестный том из Бостона. Напряженность была зловеще описана во всей ситуации, и как семья, так и доктор Уиллет признались, что они совершенно не знают, что делать или думать по этому поводу.


6.


Затем, пятнадцатого апреля, произошло странное развитие событий. Хотя казалось, что ничто не росло по-другому, несомненно, была очень ужасающая разница в степени; и доктор Уиллетт каким-то образом придает большое значение этому изменению. В тот день была Страстная пятница, обстоятельство, о котором много говорили слуги, но которое другие, вполне естественно, отвергают как несущественное совпадение. Ближе к вечеру юный Уорд начал повторять определенную формулу необычайно громким голосом, одновременно сжигая какое-то вещество, настолько едкое, что его пары распространялись по всему дому. Формула была так отчетливо слышна в коридоре за запертой дверью, что миссис Уорд не могла не запомнить ее, пока ждала и с тревогой слушала, а позже она смогла записать ее по просьбе доктора Уиллетта. Это звучало следующим образом, и эксперты сказали доктору Уиллетту, что его очень близкий аналог можно найти в мистических писаниях "Элифаса Леви”, той загадочной души, которая прокралась сквозь щель в запретной двери и мельком увидела ужасающие перспективы пустоты за ее пределами:


“За Адонай Элоим, Адонай Иегова,

Адонай Саваоф, Метратон На Агла Матон,

слово питониума, мистерия саламандры,

монастырь сильворум, антра гноморум,

демония Коэли Гад, Альмозин, Гибор, Иешуа,

Эвам, Зариатнатмик, вени, вени, вени”.


Это продолжалось два часа без изменений или антракта, когда по всей округе разнесся обезумевший от пандемии собачий вой. О степени этого воя можно судить по тому, какое место он занял в газетах на следующий день, но для тех, кто жил в доме Уорда, он был омрачен запахом, который немедленно последовал за ним; отвратительный, всепроникающий запах, который никто из них никогда не нюхал ни раньше, ни с тех пор., Посреди этого потока мефистофеля произошла очень заметная вспышка, подобная молнии, которую ослепляющий и впечатляющий, если бы не дневной свет вокруг; и затем был услышан голос ни один слушатель никогда не сможет забыть из-за ее оглушительной отдаленности, ее невероятной глубины и ее жуткого непохожести на голос Чарльза Уорда. Это потрясло дом, и было ясно услышано по крайней мере двумя соседями сквозь вой собак. Миссис Уорд, которая в отчаянии слушала за дверью запертой лаборатории своего сына, вздрогнула, узнав его адский смысл; ибо Чарльз рассказал ей о его зловещей славе в мрачных книгах и о том, каким образом он прогремел, согласно письмам Феннера, над обреченным фермерским домом Потуксет в ночь уничтожения Джозефа Карвена. Нельзя было ошибиться в этой кошмарной фразе, потому что Чарльз слишком живо описал ее в прежние дни, когда он откровенно рассказывал о своих исследованиях Карвена. И все же это был только этот фрагмент архаичного и забытого языка: “DIES MIES JESCHET BOENE DOESEF DOUVEMA ENITEMAUS”.


Вскоре после этого грохота дневной свет на мгновение потемнел, хотя до захода солнца оставался еще час, а затем повеяло дополнительным запахом, отличным от первого, но столь же неизвестным и невыносимым. Чарльз снова пел, и его мать могла слышать слоги, которые звучали как “Йи-нэш-Йог-Сотот-хе-лгеб-фи-тродог”, заканчивающиеся “Йах!”, чья маниакальная сила нарастала в оглушительном крещендо. Секунду спустя все предыдущие воспоминания были стерты плачущим криком, который вырвался с неистовой взрывоопасностью и постепенно сменил форму на пароксизм дьявольского и истерический смех. Миссис Уорд, со смешанным чувством страха и слепой отваги материнства, подошла и испуганно постучала в скрывающие панели, но не получила никаких признаков узнавания. Она постучала снова, но нервно остановилась, когда раздался второй крик, на этот раз, безошибочно, принадлежащий знакомому голосу ее сына, и звучащий одновременно со все еще срывающимися кашлями того, другого голоса.Вскоре она упала в обморок, хотя все еще не может вспомнить точную и непосредственную причину. Память иногда милосердно удаляет.


Мистер Уорд вернулся из делового отдела примерно в четверть седьмого; и, не найдя свою жену внизу, испуганные слуги сказали ему, что она, вероятно, наблюдала за дверью Чарльза, откуда звуки были гораздо более странными, чем когда-либо прежде. Сразу же поднявшись по лестнице, он увидел миссис Уорд, растянувшуюся во весь рост на полу коридора за пределами лаборатории; и, поняв, что она потеряла сознание, поспешил принести стакан воды из чаши, установленной в соседней нише. Плеснув холодной жидкостью ей в лицо, он был воодушевлен, увидев немедленную реакцию с ее стороны, и наблюдал за тем, как она изумленно открыла глаза, когда холод пронзил его насквозь и пригрозил довести до того самого состояния, из которого она только что вышла. Ибо, казалось бы, тихая лаборатория была не такой тихой, какой казалась, но в ней слышался напряженный, приглушенный разговор, слишком тихий для понимания, но такого качества, которое глубоко тревожило душу.


Для Чарльза, конечно, не было чем-то новым бормотать формулы; но это бормотание определенно отличалось. Это был настолько ощутимый диалог, или имитация диалога, с регулярным изменением интонаций, предполагающих вопрос и ответ, утверждение и реакцию. Один голос явно принадлежал Чарльзу, но другой обладал глубиной и опустошенностью, к которым лучшие силы юношеской церемониальной мимики едва ли могли приблизиться раньше. В этом было что-то отвратительное, богохульное и ненормальное, и если бы не крик его выздоравливающей жены, который прояснил его разум, пробудив его защитную инстинкты маловероятно, что Теодор Хауленд Уорд мог бы еще почти год продолжать свое старое хвастовство тем, что он никогда не падал в обморок. Как бы то ни было, он схватил свою жену на руки и быстро понес ее вниз по лестнице, прежде чем она смогла услышать голоса, которые так ужасно его потревожили. Тем не менее, даже в этом случае он был недостаточно быстр, чтобы избежать того, чтобы самому заразиться чем-то, что заставило его опасно пошатнуться со своей ношей. Для миссис Крик Уорда, очевидно, был услышан другими, кроме него, и из-за запертой двери донеслись первые различимые слова, к которым привел этот замаскированный и ужасный разговор. Они были просто взволнованным предостережением в собственном голосе Чарльза, но каким-то образом в их подтексте содержался невыразимый страх за отца, который их услышал. Фраза была именно такой:


“Ш—ш-ш! - пиши!”


Мистер и миссис Уорд довольно долго совещались после ужина, и первый решил твердо и серьезно поговорить с Чарльзом тем же вечером. Какой бы важной ни была цель, такое поведение больше нельзя было допускать; ибо эти последние события превзошли все границы здравомыслия и создали угрозу порядку и нервному благополучию всего семейства. Юноша, должно быть, действительно полностью лишился рассудка, поскольку только откровенное безумие могло вызвать дикие крики и воображаемые разговоры вымышленными голосами, которые вызвал сегодняшний день. Все это должно быть прекращено, иначе миссис Уорд заболеет и содержание слуг станет невозможным.


Мистер Уорд встал по окончании трапезы и направился наверх, в лабораторию Чарльза. Однако на третьем этаже он остановился, услышав звуки, которые доносились из ныне заброшенной библиотеки его сына. Книги, по-видимому, были разбросаны повсюду, а бумаги дико шуршали, и, подойдя к двери, мистер Уорд увидел внутри юношу, взволнованно собирающего огромную охапку литературных материалов всех размеров и форм. Вид Чарльза был очень осунувшимся, и он сбросил весь свой груз, вздрогнув при звуке голоса своего отца. По команде старшего он сел и в течение некоторого времени выслушивал наставления, которых он так давно заслуживал. Не было никакой сцены. В конце лекции он согласился, что его отец был прав, и что его шумы, бормотание, заклинания и химические запахи действительно были непростительными помехами. Он согласился на политику большей тишины, хотя и настаивал на продлении своего чрезвычайного уединения. Большая часть его будущей работы, по его словам, в любом случае была чисто книжным исследованием; и он мог бы найти помещение в другом месте для любых таких вокальных ритуалов, которые могли бы понадобиться на более позднем этапе. По поводу испуга и обморока своей матери он выразил глубочайшее раскаяние и объяснил, что услышанный позже разговор был частью тщательно продуманного символизма, призванного создать определенную ментальную атмосферу. Его использование заумных технических терминов несколько сбило мистера Уорда с толку, но прощальное впечатление было одним из неоспоримых здравомыслие и уравновешенности, несмотря на таинственное напряжение предельной серьезности. Интервью было действительно довольно неубедительным, и когда Чарльз взял свою охапку и вышел из комнаты, мистер Уорд едва ли знал, что делать со всем этим делом. Это было так же таинственно, как смерть бедного старого Нига, чье окоченевшее тело было найдено час назад в подвале с вытаращенными глазами и искаженным от страха ртом.


Движимый каким-то смутным детективным инстинктом, сбитый с толку родитель теперь с любопытством поглядывал на пустые полки, чтобы посмотреть, что его сын унес на чердак. Юношеская библиотека была четко и жестко классифицирована, так что можно было с первого взгляда определить книги или, по крайней мере, вид книг, которые были изъяты. В этом случае мистер Уорд был поражен, обнаружив, что ничего из оккультного или антикварного, кроме того, что было ранее удалено, не пропало. Все эти новые изъятия были современными материалами; истории, научные трактаты, географии, руководства о литературе, философских работах и некоторых современных газетах и журналах. Это был очень любопытный переход от недавнего чтения Чарльза Уорда, и отец остановился в растущем вихре недоумения и всепоглощающего чувства странности. Странность была очень острым ощущением и почти царапала его грудь, когда он пытался увидеть, что именно вокруг него было не так. Что-то действительно было не так, причем как ощутимо, так и духовно. С тех пор, как он оказался в этой комнате, он знал, что что-то не так, и, наконец, до него дошло, что это было.


На северной стене все еще возвышался старинный резной камин из дома в Олни-Корт, но с потрескавшимся и ненадежно отреставрированным маслом большим портретом Карвена произошла катастрофа. Время и неравномерное отопление наконец сделали свое дело, и через некоторое время после последней уборки в комнате случилось худшее. Отслаиваясь от дерева, сворачиваясь все туже и туже и, наконец, рассыпаясь на мелкие кусочки с тем, что, должно быть, было злобно безмолвной внезапностью, портрет Джозефа Карвена навсегда прекратил пристальное наблюдение за юношей, на которого он так странно походил, и теперь лежал, разбросанный по полу, в виде тонкого слоя мелкой голубовато-серой пыли.


IV. Мутация и безумие


1.


На неделе, последовавшей за той памятной Страстной пятницей, Чарльза Уорда видели чаще, чем обычно, и он постоянно носил книги между своей библиотекой и лабораторией на чердаке. Его действия были спокойными и рациональными, но у него был скрытный, затравленный вид, который не нравился его матери, и у него развился невероятно ненасытный аппетит, о чем свидетельствовали его требования к повару. Доктору Уиллетту рассказали о тех пятничных шумах и происшествиях, и в следующий вторник у него состоялась долгая беседа с молодежью в библиотеке, где картина больше не смотрелась. Интервью было, как всегда, безрезультатным; но Уиллетт все еще готов поклясться, что юноша был в здравом уме и был самим собой в то время. Он обещал скорое откровение и говорил о необходимости обеспечить лабораторию в другом месте. Из-за потери портрета он особенно мало горевал, учитывая его первый энтузиазм по этому поводу, но, казалось, нашел что-то от позитивного юмора в его внезапном разрушении.


Примерно на второй неделе Чарльз начал подолгу отсутствовать в доме, и однажды, когда старая добрая черная Ханна пришла помочь с весенней уборкой, она упомянула о его частых визитах в старый дом в Олни-Корт, куда он приходил с большим саквояжем и производил любопытные раскопки в подвале. Он всегда был очень щедр к ней и к старому Эйсе, но казался более обеспокоенным, чем раньше; что ее очень огорчало, поскольку она наблюдала за его взрослением с самого рождения. Другой отчет о его деяниях пришел из Потуксета, где некоторые друзья семьи видели его на расстоянии удивительное количество раз. Казалось, он часто посещал курорт и дом для катания на каноэ в Родосе-на-Потуксете, и последующие расспросы доктора Уиллетта в том месте выявили тот факт, что его целью всегда было обеспечить доступ к довольно защищенному берегу реки, вдоль которого он шел на север, обычно не появляясь снова в течение очень долгого времени.


В конце мая в лаборатории на чердаке на мгновение возобновились ритуальные звуки, что вызвало строгий выговор от мистера Уорда и несколько рассеянное обещание исправиться от Чарльза. Это произошло однажды утром и, казалось, стало продолжением воображаемого разговора, состоявшегося в ту бурную Страстную пятницу. Юноша горячо спорил или выговаривал самому себе, потому что внезапно раздалась совершенно различимая серия противоречивых криков в различающихся тонах, похожих на чередующиеся требования и отрицания, которые заставили миссис Уорд побежать наверх и прислушаться у двери. Она смогла расслышать не более фрагмента, единственными простыми словами которого были “должно быть, это красное в течение трех месяцев”, и после ее стука все звуки сразу прекратились. Когда Чарльза позже допрашивал его отец, он сказал, что существовали определенные конфликты сфер сознания, которых могло избежать только большое мастерство, но которые он попытался бы перенести в другие сферы.


Примерно в середине июня произошел странный ночной инцидент. Ранним вечером в лаборатории наверху был какой-то шум и постукивание, и мистер Уорд собирался провести расследование, когда все внезапно стихло. В ту полночь, после того как семья удалилась, дворецкий запирал на ночь входную дверь, когда, по его словам, Чарльз несколько неуклюже и неуверенно появился у подножия лестницы с большим чемоданом и сделал знак, что желает выйти. Юноша не произнес ни слова, но достойный йоркширец уловил один взгляд о его воспаленных глазах и беспричинной дрожи. Он открыл дверь, и молодой Уорд вышел, но утром он подал заявление об отставке миссис Уорд. Было, по его словам, что-то нечестивое во взгляде, который Чарльз устремил на него. Молодому джентльмену не подобало смотреть на честного человека, и он, возможно, не смог бы остаться еще на одну ночь. Миссис Уорд позволила мужчине уйти, но она не высоко оценила его заявление. Представлять Чарльза в диком состоянии той ночью было довольно нелепо, потому что все время, пока она бодрствовала, она слышала слабые звуки из лаборатории наверху; звуки, как будто рыдания и хождение взад-вперед, и вздохи, которые говорили только о глубочайших глубинах отчаяния. Миссис Уорд привыкла прислушиваться к звукам в ночи, поскольку тайна ее сына быстро вытесняла все остальное из ее головы.


На следующий вечер, как и в другой вечер почти за три месяца до этого, Чарльз Уорд схватил газету очень рано и случайно потерял основной раздел. Об этом вопросе вспомнили только позже, когда доктор Уиллетт начал проверять незакрытые концы и выискивать недостающие звенья тут и там. В отделе журнала он нашел раздел, который Чарльз потерял, и отметил два пункта как имеющие возможное значение. Они были следующими:


Еще одно раскопание на кладбище

Этим утром Роберт Харт, ночной сторож Северного могильника, обнаружил, что в древней части кладбища снова орудуют упыри. Могила Эзры Уидена, который родился в 1740 году и умер в 1824 году, судя по его вырванному с корнем и сильно расколотому сланцевому надгробию, была найдена раскопанной и разрытой, причем работа, очевидно, была сделана лопатой, украденной из соседнего сарая с инструментами.


Каким бы ни было содержимое после более чем столетнего захоронения, все исчезло, за исключением нескольких щепок сгнившего дерева. Следов колес не было, но полиция измерила единственную цепочку следов, которые они нашли поблизости и которые указывают на ботинки утонченного человека.


Харт склонен связывать этот инцидент с раскопками, обнаруженными в марте прошлого года, когда группа людей на грузовике была спугнута после проведения глубоких раскопок; но Сержт. Райли со Второй станции отвергает эту теорию и указывает на существенные различия в двух случаях. В марте раскопки проводились в месте, о котором не было известно ни одной могилы; но на этот раз хорошо заметная и ухоженная могила была разрыта со всеми признаками преднамеренной цели и с сознательной злобой, выразившейся в раскалывании плиты, которая была неповрежденной до вчерашнего дня.


Члены семьи Уиден, извещенные о случившемся, выразили свое изумление и сожаление; и были совершенно неспособны представить себе какого-либо врага, который захотел бы осквернить могилу их предка. Хазард Уиден с Энджелл-стрит, 598, вспоминает семейную легенду, согласно которой незадолго до Революции Эзра Уиден был вовлечен в некоторые очень необычные обстоятельства, не позорящие его самого; но о какой-либо современной вражде или тайне он откровенно ничего не знает. Этим делом занимается инспектор Каннингем, который надеется в ближайшем будущем найти несколько ценных улик.


Шумные собаки в Потуксете

Жители Потуксета были разбужены около 3 часов ночи.м. сегодня из-за феноменального собачьего лая, который, казалось, сосредоточился у реки к северу от Родоса-на-Потуксете. Громкость и качество воя были необычайно странными, по мнению большинства из тех, кто его слышал; и Фред Лемдин, ночной сторож в Родосе, заявляет, что к нему примешивалось что-то очень похожее на крики человека в смертельном ужасе и агонии. Резкая и очень короткая гроза, которая, казалось, разразилась где-то недалеко от берега реки, положила конец беспорядкам. Странные и неприятные запахи, вероятно, из нефтяных резервуаров вдоль залива, в народе связывают с этим инцидентом; и, возможно, они сыграли свою роль в возбуждении собак.


Вид Чарльза теперь стал очень изможденным и затравленным, и все, оглядываясь назад, согласились, что в тот период он, возможно, хотел сделать какое-то заявление или признание, от которого его удерживал чистый ужас. Болезненное слушание его матери по ночам выявило тот факт, что он совершал частые вылазки за границу под покровом темноты, и большинство наиболее академичных психиатров в настоящее время объединяются в обвинении его в отвратительных случаях вампиризма, о которых пресса так сенсационно сообщила об этом времени, но которые еще не были прослежены до какого-либо известного преступника. Эти случаи, слишком недавние и знаменитые, чтобы нуждаться в подробном упоминании, касались жертв любого возраста и типа и, казалось, группировались вокруг двух различных населенных пунктов: жилого холма и Норт-Энда, недалеко от дома Уорда, и пригородных районов по ту сторону линии Крэнстон близ Потуксета. Нападению подвергались как запоздавшие путники, так и спящие с открытыми окнами, и те, кто выжил, чтобы рассказать эту историю, единодушно говорили о худом, гибком, прыгающем чудовище с горящими глазами, которое впивалось зубами в горло или предплечье и ненасытно пировало.


Доктор Уиллетт, который отказывается датировать безумие Чарльза Уорда даже этим периодом, осторожен в попытках объяснить эти ужасы. Он заявляет, что у него есть определенные собственные теории; и ограничивает свои позитивные утверждения особым видом отрицания. “Я не буду, - говорит он, - указывать, кто или что, по моему мнению, совершило эти нападения и убийства, но я заявлю, что Чарльз Уорд был невиновен в них. У меня есть основания быть уверенным, что он не знал вкуса крови, поскольку, действительно, его продолжающееся снижение анемии и возрастающая бледность доказывают это лучше любого словесного аргумента. Уорд вмешивался в ужасные вещи, но он заплатил за это, и он никогда не был монстром или злодеем. Что касается сейчас — мне не нравится думать. Произошла перемена, и я доволен тем, что прежний Чарльз Уорд умер вместе с ней. Во всяком случае, его душа это сделала, потому что у той безумной плоти, которая исчезла из больницы Уэйта, появилась другая.”


Уиллетт говорит авторитетно, поскольку он часто бывал в доме Уорда, посещая миссис Уорд, нервы которой начали сдавать от напряжения. Ее ночное подслушивание вызвало некоторые болезненные галлюцинации, о которых она нерешительно рассказала доктору, и которые он высмеял в разговоре с ней, хотя они заставляли его глубоко задуматься, когда он был один. Эти заблуждения всегда касались слабых звуков, которые, как ей казалось, она слышала в лаборатории и спальне на чердаке, и подчеркивали появление приглушенных вздохов и всхлипываний в самые неподходящие моменты. В начале июля Уиллетт приказал миссис Уорд отправилась в Атлантик-Сити на неопределенный срок для восстановления сил и предупредила мистера Уорда и изможденного и неуловимого Чарльза писать ей только подбадривающие письма. Вероятно, именно этому вынужденному и неохотному побегу она обязана своей жизнью и сохранением рассудка.


2.


Вскоре после отъезда своей матери Чарльз Уорд начал переговоры о приобретении бунгало в Потуксете. Это было убогое маленькое деревянное строение с бетонным гаражом, расположенное высоко на малонаселенном берегу реки, немного выше Родоса, но по какой-то странной причине у молодежи не было ничего другого. Он не давал покоя агентствам недвижимости, пока одно из них не выкупило его за непомерную цену у несколько сопротивляющегося владельца, и как только оно освободилось, он вступил во владение под покровом темноты, перевезя в большом закрытом фургоне все содержимое его лаборатории на чердаке, включая книги, как странные, так и современные, которые он позаимствовал из своего кабинета. Он загрузил этот фургон в предрассветные сумерки, и его отец вспоминает только сонное осознание сдавленных ругательств и топота ног в ночь, когда товар был увезен. После этого Чарльз вернулся в свои старые покои на третьем этаже и больше никогда не появлялся на чердаке.


В бунгало Потуксет Чарльз перенес всю секретность, которой он окружил свое чердачное царство, за исключением того, что теперь у него, казалось, было двое причастных к его тайнам: злодейского вида португалец-полукровка с набережной Саут-Мейн-Сент-Уотерфорт, который выступал в роли слуги, и худощавый незнакомец ученого вида в темных очках и с окладистой крашеной бородой, чей статус, очевидно, был статусом коллеги. Соседи тщетно пытались вовлечь этих странных людей в разговор. Мулат Гомес очень плохо говорил по-английски, а бородатый мужчина, который назвался доктором Аллен добровольно последовал его примеру. Сам Уорд пытался быть более приветливым, но преуспел лишь в возбуждении любопытства своими бессвязными отчетами о химических исследованиях. Вскоре начали циркулировать странные истории о том, что всю ночь горел свет; и несколько позже, после того, как это горение внезапно прекратилось, появились еще более странные истории о непропорциональных заказах мяса из мясной лавки и о приглушенных криках, декламации, ритмичном пении и воплях, которые, как предполагалось, доносились из какого-то очень глубокого подвала под заведением. Наиболее отчетливо новое и странное домашнее хозяйство вызывало резкую неприязнь у честной буржуазии по соседству, и неудивительно, что были выдвинуты темные намеки, связывающие ненавистное заведение с нынешней эпидемией нападений вампиров и убийств; особенно с тех пор, как радиус действия этой чумы, казалось, теперь полностью ограничивался Потуксетом и прилегающими улицами Эджвуда.


Уорд проводил большую часть своего времени в бунгало, но иногда ночевал дома и все еще считался обитателем под крышей своего отца. Дважды он отсутствовал в городе в недельных поездках, пункты назначения которых еще не были обнаружены. Он становился все бледнее и истощеннее, чем раньше, и ему не хватало некоторой былой уверенности, когда он повторял доктору Уиллетту свою старую-престарую историю о жизненно важных исследованиях и будущих откровениях. Уиллетт часто подстерегал его в доме его отца, поскольку старший Уорд был глубоко обеспокоен и озадачен и хотел, чтобы его сын получил как можно больше надежного надзора, насколько это возможно в случае такого скрытного и независимого взрослого. Доктор по-прежнему настаивает на том, что юноша был в здравом уме даже сейчас, и приводит множество разговоров, чтобы доказать свою точку зрения.


Примерно в сентябре вампиризм пошел на убыль, но в следующем январе Уорд едва не попал в серьезную переделку. В течение некоторого времени комментировалось ночное прибытие и отъезд грузовиков в бунгало Потуксет, и на этом этапе непредвиденная заминка выявила природу по крайней мере одного предмета из их содержимого. В уединенном месте недалеко от долины Надежды произошла одна из частых грязных наездов грузовиков "хай-джекеров” в поисках поставок спиртного, но на этот раз грабителям было суждено испытать большее потрясение. Ибо при вскрытии длинных ящиков, которые они изъяли, оказалось, что в них содержатся некоторые чрезвычайно ужасные вещи; на самом деле, настолько ужасные, что это дело не могло остаться в тайне среди обитателей преступного мира. Воры поспешно закопали то, что обнаружили, но когда полиция штата пронюхала об этом, был проведен тщательный обыск. Недавно арестованный бродяга, под обещание иммунитета от судебного преследования по любому дополнительному обвинению, наконец согласился проводить группу солдат на место; и в этом наспех сделанном тайнике была найдена очень отвратительная и постыдная вещь. Для национального — или даже международного — чувства приличия было бы нехорошо, если бы публика когда-либо узнала, что было обнаружено этой охваченной благоговением группой. Ошибки не было, даже у этих далеко не прилежных офицеров; и телеграммы в Вашингтон последовали с лихорадочной быстротой.


Дела были адресованы Чарльзу Уорду в его бунгало в Потуксете, и государственные и федеральные чиновники сразу же нанесли ему очень решительный и серьезный визит. Они нашли его бледным и обеспокоенным с двумя его странными спутниками и получили от него то, что казалось убедительным объяснением и доказательством невиновности. Ему нужны были определенные анатомические образцы в рамках программы исследований, глубину и подлинность которых мог подтвердить любой, кто знал его в последнее десятилетие, и он заказал требуемый вид и количество в агентствах, которые он считал настолько разумно законными, насколько это вообще возможно. О идентичности образцов он абсолютно ничего не знал и был должным образом шокирован, когда инспекторы намекнули на чудовищный эффект на общественное мнение и национальное достоинство, который произведет знание этого вопроса. В этом заявлении его твердо поддержал его бородатый коллега доктор Аллен, в чьем странно глухом голосе было даже больше убежденности, чем в его собственных нервных интонациях; так что в конце концов чиновники ничего не предприняли, но тщательно записали название и адрес в Нью-Йорке, которые дал им Уорд, в качестве основы для поиска, который ни к чему не привел. Справедливо будет добавить, что образцы были быстро и тихо возвращены на свои места, и что широкая публика никогда не узнает об их кощунственном нарушении.


9 февраля 1928 года доктор Уиллетт получил письмо от Чарльза Уорда, которое он считает чрезвычайно важным, и из-за которого он часто ссорился с доктором Лайманом. Лайман считает, что эта записка содержит положительное доказательство хорошо развитого случая слабоумия praecox, но Уиллетт, с другой стороны, рассматривает ее как последнее совершенно разумное высказывание несчастного юноши. Он обращает особое внимание на нормальный характер почерка; который, хотя и демонстрирует следы расшатанных нервов, тем не менее, явно принадлежит Уорду. Текст полностью следующий:


“Проспект Святого Провиденса, 100, Р.И., 8 февраля 1928 года.


“Дорогой доктор Уиллетт:—


“Я чувствую, что, наконец, для меня пришло время сделать открытия, которые я так долго обещал вам, и на которые вы так часто давили на меня. Терпение, которое вы проявили в ожидании, и уверенность, которую вы проявили в моем разуме и честности, - это то, что я никогда не перестану ценить.


“И теперь, когда я готов говорить, я должен со стыдом признать, что никакой триумф, о котором я мечтал, никогда не сможет быть моим. Вместо триумфа я обрел ужас, и моя беседа с вами будет не хвастовством победой, а мольбой о помощи и совете в спасении себя и мира от ужаса, превосходящего все человеческие представления или расчеты. Вы помните, что говорилось в письмах Феннера о старом рейдовом отряде в Потуксете. Все это нужно проделать снова, и быстро. От нас зависит больше, чем можно выразить словами — вся цивилизация, все естественные законы, возможно, даже судьба Солнечной системы и Вселенной. Я выявил чудовищную ненормальность, но я сделал это ради знания. Теперь, ради спасения всей жизни и Природы, ты должен помочь мне снова погрузить ее во тьму.


“Я навсегда покинул это место в Потуксете, и мы должны уничтожить все, что там существует, живое или мертвое. Я не пойду туда снова, и вы не должны верить этому, если когда-нибудь услышите, что я там. Я скажу вам, почему я говорю это, когда увижу вас. Я вернулся домой навсегда и хотел бы, чтобы вы позвонили мне в самый первый момент, когда сможете уделить пять или шесть часов непрерывно, чтобы услышать то, что я должен сказать. Это займет столько времени — и поверьте мне, когда я говорю вам, что у вас никогда не было более подлинного профессионального долга, чем этот. Моя жизнь и разум - это самые незначительные вещи, которые висят на волоске.


“Я не осмеливаюсь рассказать об этом своему отцу, потому что он не мог понять всего этого. Но я рассказал ему о моей опасности, и он поручил четырем людям из детективного агентства наблюдать за домом. Я не знаю, сколько добра они могут сделать, ибо против них действуют силы, которые даже вы вряд ли могли бы предвидеть или признать. Так что приезжай скорее, если хочешь увидеть меня живым и услышать, как ты можешь помочь спасти космос от кромешного ада.


“Подойдет любое время — я не буду выходить из дома. Не звоните заранее, ибо никто не знает, кто или что может попытаться вас перехватить. И давайте помолимся любым богам, какие только есть, чтобы ничто не помешало этой встрече.


“В предельной серьезности и отчаянии,


“Чарльз Декстер Уорд.”


“P.S. Застрелите доктора Аллена на месте и растворите его тело в кислоте.Не сжигайте это ”.


Доктор Уиллетт получил эту записку около 10:30 утра и немедленно договорился посвятить всю вторую половину дня и вечер важной беседе, позволив ей растянуться до ночи настолько, насколько это будет необходимо. Он планировал прибыть около четырех часов, и в течение всех прошедших часов был настолько поглощен всевозможными дикими предположениями, что большинство его заданий выполнялось очень механически. Каким бы маниакальным ни показалось письмо постороннему человеку, Уиллетт видел слишком много странностей Чарльза Уорда, чтобы отмахнуться от него как от чистого бреда. В том, что что-то очень тонкое, древнее и ужасное витало вокруг, он был совершенно уверен, и упоминание о докторе Аллене можно было почти понять, учитывая то, что говорили сплетни Потуксета о загадочном коллеге Уорда. Уиллетт никогда не видел этого человека, но много слышал о его внешности и осанке, и не мог не задаться вопросом, что за глаза могли скрывать эти широко обсуждаемые темные очки.


Ровно в четыре доктор Уиллетт явился в резиденцию Уорда, но, к своему раздражению, обнаружил, что Чарльз не придерживался своего решения оставаться дома. Охранники были там, но сказали, что молодой человек, казалось, частично утратил свою робость. В то утро он много, по-видимому, испуганный, спорил и протестовал по телефону, сказал один из детективов, отвечая какому-то незнакомому голосу такими фразами, как “Я очень устал и должен немного отдохнуть”, “Я некоторое время никого не смогу принять, вам придется меня извинить”, “Пожалуйста, отложите решительные действия, пока мы не сможем договориться какой-то компромисс”, или “Мне очень жаль, но я должен взять полный отпуск от всего; я поговорю с вами позже”. Затем, очевидно, набравшись смелости благодаря медитации, он выскользнул так тихо, что никто не видел, как он уходил, и не знал, что он ушел, пока он не вернулся около часа дня и не вошел в дом, не сказав ни слова. Он поднялся наверх, где часть его страха, должно быть, вернулась; потому что было слышно, как он вскрикнул в высшей степени испуганным тоном, войдя в свою библиотеку, а затем перешел в нечто вроде сдавленного вздоха. Когда, однако, дворецкий пошел узнать, в чем проблема, он появился в дверях с большой демонстрацией смелости и молча жестом отослал мужчину прочь в манере, которая необъяснимо напугала его. Затем он, очевидно, сделал какую-то перестановку на своих полках, потому что последовал сильный грохот, стук и поскрипывание; после чего он появился снова и сразу ушел. Уиллетт поинтересовался, было ли оставлено какое-либо сообщение, но ему сказали, что его не было. Дворецкий казался странно обеспокоенным чем-то во внешности и манерах Чарльза и заботливо спросил , есть ли большая надежда на излечение его расстроенных нервов.


Почти два часа доктор Уиллет тщетно ждал в библиотеке Чарльза Уорда, разглядывая пыльные полки с широкими промежутками, куда были убраны книги, и мрачно улыбаясь обшитому панелями камину на северной стене, откуда год назад снисходительно смотрело учтивое лицо старого Джозефа Карвена. Через некоторое время начали сгущаться тени, и радостное предвкушение заката уступило место смутному растущему ужасу, который, подобно тени, промелькнул перед наступлением ночи. Мистер Уорд, наконец, прибыл и выказал большое удивление и гнев по поводу отсутствия своего сына, после всех усилий, которые были предприняты, чтобы охранять его. Он не знал о Чарльз назначил встречу и пообещал уведомить Уиллетта, когда юноша вернется. Пожелав доктору спокойной ночи, он выразил свое крайнее недоумение состоянием своего сына и призвал посетившего его сделать все возможное, чтобы вернуть мальчику нормальное самочувствие. Уиллетт был рад сбежать из этой библиотеки, потому что что-то ужасное и нечестивое, казалось, преследовало ее; как будто исчезнувшая картина оставила после себя наследие зла. Ему никогда не нравилась эта картина; и даже сейчас, каким бы нервным он ни был, в этой пустой панели таилось нечто такое, что заставляло его чувствовать настоятельную потребность выйти на чистый воздух как можно скорее.


3.


На следующее утро Уиллетт получил сообщение от старшего подопечного, в котором говорилось, что Чарльз все еще отсутствует. Мистер Уорд упомянул, что доктор Аллен позвонил ему, чтобы сказать, что Чарльз останется в Потуксете на некоторое время и что его нельзя беспокоить. Это было необходимо, потому что самого Аллена внезапно отозвали на неопределенный срок, в результате чего исследования нуждались в постоянном надзоре Чарльза. Чарльз передавал свои наилучшие пожелания и сожалел о любых хлопотах, которые могла вызвать его резкая смена планов. Слушая это послание, мистер Уорд услышал доктора Впервые прозвучал голос Аллена, и это, казалось, пробудило какое-то смутное и неуловимое воспоминание, которое на самом деле невозможно было определить, но которое беспокоило до ужаса.


Столкнувшись с этими сбивающими с толку и противоречивыми сообщениями, доктор Уиллетт был откровенно в растерянности, что делать. Нельзя было отрицать безумную серьезность записки Чарльза, но что можно было подумать о непосредственном нарушении ее автором своей собственной политики? Молодой Уорд написал, что его раскопки стали богохульными и угрожающими, что они и его бородатый коллега должны быть уничтожены любой ценой, и что сам он никогда не вернется к их финальной сцене; однако, согласно последним советам, он забыл все это и вернулся в гущу тайны. Здравый смысл подсказывал оставить юношу наедине с его причудами, но какой-то более глубокий инстинкт не позволял впечатлению от этого неистового письма ослабнуть. Уиллетт перечитал это снова и не смог заставить его суть звучать так же пусто и безумно, как, казалось бы, подразумевают его напыщенное словоблудие и его недостаточная завершенность. Его ужас был слишком глубоким и реальным, и в сочетании с тем, что доктор уже знал, вызывал слишком яркие намеки на чудовищ из-за пределов времени и пространства, чтобы допустить какое-либо циничное объяснение. За границей творились безымянные ужасы; и не важно, насколько мало кто может до них добраться, нужно быть готовым к любому действию в любое время.


Более недели доктор Уиллет размышлял над дилеммой, которая, казалось, встала перед ним, и все больше склонялся к тому, чтобы нанести Чарльзу визит в бунгало Потуксет. Ни один друг юности никогда не отваживался штурмовать это запретное убежище, и даже его отец знал о его интерьере только по тем описаниям, которые он предпочитал давать; но Уиллет чувствовал, что необходим какой-то прямой разговор со своим пациентом. Мистер Уорд получал краткие и ни к чему не обязывающие машинописные записки от своего сына, в которых говорилось, что миссис Уорд, выходя на пенсию в Атлантик-Сити, не нашла лучшего слова. Итак, наконец, доктор решил действовать; и, несмотря на странное ощущение, навеянное старыми легендами о Джозефе Карвене и более свежими откровениями и предупреждениями Чарльза Уорда, смело направился к бунгало на утесе над рекой.


Уиллетт посещал это место раньше из чистого любопытства, хотя, конечно, никогда не входил в дом и не заявлял о своем присутствии; следовательно, точно знал маршрут, которым нужно следовать. Выезжая однажды ранним вечером в конце февраля на Брод-стрит в своем маленьком автомобиле, он странно подумал о мрачной компании, которая отправилась по этой же дороге сто пятьдесят семь лет назад с ужасным поручением, которое никто никогда не смог бы постичь.


Поездка по разлагающейся окраине города была короткой, и вскоре впереди раскинулись аккуратный Эджвуд и сонный Потуксет. Уиллет повернул направо по Локвуд-стрит и проехал на своей машине по этой сельской дороге так далеко, как только мог, затем вышел и пошел на север, туда, где утес возвышался над прекрасными изгибами реки и простиравшимися за ней туманными низменностями. Домов здесь было все еще мало, и он безошибочно узнал изолированное бунгало с бетонным гаражом на возвышенности слева от него. Бодро шагая по запущенной гравийной дорожке, он постучал в дверь твердой рукой и без дрожи обратился к злобному португальскому мулату, который открыл ее на ширину щели.


Он должен, сказал он, немедленно встретиться с Чарльзом Уордом по жизненно важному делу. Никакие оправдания не были бы приняты, и отказ означал бы только полный отчет о случившемся старейшине Прихода. Мулат все еще колебался и толкнул дверь, когда Уиллетт попытался ее открыть; но доктор просто повысил голос и возобновил свои требования. Затем из темного нутра донесся хриплый шепот, который каким-то образом пробирал слушателя до костей, хотя он и не знал, почему боялся этого. “Впусти его, Тони, - говорилось в нем, - мы можем поговорить сейчас так же хорошо, как всегда.”Но каким бы тревожным ни был шепот, еще большим страхом было то, что немедленно последовало. Пол заскрипел, и динамик переместился в поле зрения — и было видно, что обладателем этих странных и резонирующих тонов был не кто иной, как Чарльз Декстер Уорд.


Тщательность, с которой доктор Уиллетт вспомнил и записал свой разговор того дня, объясняется важностью, которую он придает этому конкретному периоду. Ибо, наконец, он признает жизненно важное изменение в менталитете Чарльза Декстера Уорда и полагает, что юноша теперь говорил мозгом, безнадежно чуждым мозгу, за развитием которого он наблюдал двадцать шесть лет. Полемика с доктором Лайманом вынудила его быть очень конкретным, и он определенно датирует безумие Чарльза Уорда тем временем, когда машинописные заметки начали доходить до его родителей. Эти заметки не в обычном стиле Уорда; даже не в стиле того последнего неистового письма Уиллетту. Вместо этого они странные и архаичные, как будто изменение мышления писателя высвободило поток тенденций и впечатлений, подсознательно почерпнутых из увлечения антиквариатом в детстве. Есть очевидное стремление быть современным, но дух, а иногда и язык, принадлежат прошлому.


Прошлое тоже было очевидно в каждом тоне и жесте Уорда, когда он принимал доктора в том темном бунгало. Он поклонился, жестом пригласил Уиллетта сесть и начал резко говорить тем странным шепотом, который он пытался объяснить с самого начала.


“Я заболел чахоткой, ” начал он, “ от этого проклятого речного воздуха. Вы должны извинить мою речь. Я полагаю, вы пришли от моего отца, чтобы узнать, что меня беспокоит, и я надеюсь, вы не скажете ничего, что могло бы его встревожить.”


Уиллетт изучал эти скребущие звуки с чрезвычайной тщательностью, но еще более пристально изучал лицо говорящего. Он чувствовал, что что-то было не так; и он подумал о том, что семья рассказала ему об испуге того йоркширского дворецкого однажды ночью. Он хотел, чтобы здесь было не так темно, но не просил открывать какие-либо шторы. Вместо этого он просто спросил Уорда, почему тот так опроверг отчаянную записку, сделанную немногим более недели назад.


“Я как раз к этому и шел”, - ответил ведущий. “Вы должны знать, я нахожусь в очень плохом нервном состоянии и делаю и говорю странные вещи, которые не могу объяснить. Как я часто говорил вам, я нахожусь на грани великих событий; и от их масштабности у меня иногда кружится голова. Любой человек вполне мог бы испугаться того, что я обнаружил, но я не собираюсь долго откладывать. Я был тупицей, когда держал дома эту защиту и трость; поскольку я зашел так далеко, мое место здесь. Мои любопытные соседи плохо отзываются обо мне, и, возможно, слабость побудила меня поверить самому тому, что они говорят обо мне. В том, что я делаю, нет никакого зла, пока я делаю это правильно. Будьте добры подождать шесть месяцев, и я покажу вам, чем хорошо заплатится ваше терпение.


“Вы также можете знать, что у меня есть способ изучать древние материи по вещам более надежным, чем книги, и я оставляю вас судить о важности того, что я могу дать истории, философии и искусствам, по причине дверей, к которым у меня есть доступ. Все это было у моего предка, когда пришли эти безмозглые подглядывающие Тома и убили его. Теперь у меня это снова есть, или я очень несовершенно приближаюсь к тому, чтобы получить часть этого. На этот раз ничего не должно случиться, и меньше всего из-за моих собственных идиотских страхов. Прошу, забудьте все, что я вам написал, сэр, и не бойтесь этого места или кого-либо в нем. Dr. Аллен - человек с прекрасными сторонами, и я должен извиниться перед ним за все плохое, что я сказал о нем. Я бы хотел, чтобы у меня не было необходимости щадить его, но были вещи, которые он должен был сделать в другом месте. Его рвение равно моему во всех этих вопросах, и я полагаю, что, когда я боялся работы, я боялся и его как своего величайшего помощника в этом ”.


Уорд сделал паузу, и доктор едва ли знал, что сказать или подумать. Он чувствовал себя почти глупо перед лицом этого спокойного отказа от письма; и все же он цеплялся за тот факт, что, хотя нынешняя речь была странной, чуждой и, несомненно, безумной, сама записка была трагичной по своей естественности и сходству с Чарльзом Уордом, которого он знал. Теперь Уиллетт попытался перевести разговор на ранние темы и напомнить молодежи о некоторых прошлых событиях, которые могли бы восстановить привычное настроение; но в этом процессе он добился лишь самых гротескных результатов. То же самое было со всеми инопланетянами позже. Важные разделы из запаса мысленных образов Чарльза Уорда, главным образом те, которые касаются современности и его собственной личной жизни, были необъяснимым образом вычеркнуты; в то время как все массовое увлечение антиквариатом его юности вырвалось из какого-то глубокого подсознания, чтобы поглотить современника и индивидуума. Глубокое знание юношей вещей древних было ненормальным и нечестивым, и он изо всех сил старался это скрыть. Когда Уиллет упоминал какой-нибудь любимый предмет своих детских архаистических штудий, он часто по чистой случайности проливал такой свет, какого не мог ожидать ни один нормальный смертный, и доктор вздрогнул, когда скользнул бойкий намек.


Он был не полезным, чтобы узнать так много о том, как сало шерифа упал парик, как он наклонился в играть в мистер Дуглас’ Histrionick Академии в Кинг-Стрит на одиннадцатое февраля, 1762, которые упали в четверг; или о том, как актеры вырезать текст Стила сознательные любовники так сильно, что был почти рад, что Креститель-ездил законодательной власти закрыли театр, две недели спустя. О том, что бостонская карета Томаса Сэйбина была “чертовски неудобной”, вполне могли рассказать старые письма; но какой здравомыслящий антиквар мог вспомнить, как скрип новой вывески Эпенетуса Олни (безвкусная "корона", которую он установил после того, как стал называть свою таверну "Кофейня Короны") был в точности похож на первые ноты новой джазовой пьесы, которую играли все радиоприемники в Потуксете?


Уорда, однако, не стали бы долго допрашивать в этом ключе. От современных и личных тем он довольно кратко отмахнулся, в то время как в отношении антикварных дел он вскоре продемонстрировал откровенную скуку. Чего он желал достаточно ясно, так это только удовлетворить своего посетителя настолько, чтобы заставить его уйти без намерения возвращаться. С этой целью он предложил показать Уиллетту весь дом и сразу же провел доктора по каждой комнате от подвала до чердака. Уиллетт внимательно посмотрел, но отметил, что видимых книг было слишком мало и они были тривиальными, чтобы заполнить всю большие пробелы на полках Уорда дома, и что скудная так называемая “лаборатория” была самым непрочным прикрытием. Очевидно, что где-то еще были библиотека и лаборатория; но где именно, сказать было невозможно. По существу потерпев поражение в своих поисках чего-то, чему он не мог дать названия, Уиллетт вернулся в город до наступления вечера и рассказал старшему Приходу обо всем, что произошло. Они согласились, что юноша, должно быть, определенно не в своем уме, но решили, что прямо сейчас ничего радикального предпринимать не нужно. Прежде всего, миссис Уорд должна оставаться в настолько полном неведении, насколько позволяют собственные странные машинописные заметки ее сына.


Теперь мистер Уорд решил лично навестить своего сына, сделав этот визит совершенно неожиданным. Однажды вечером доктор Уиллетт отвез его на своей машине, довел до того места, откуда было видно бунгало, и терпеливо ждал его возвращения. Сеанс был долгим, и отец вышел из него в очень опечаленном и озадаченном состоянии. Его прием развивался во многом как у Уиллетта, за исключением того, что Чарльз чрезмерно долго не появлялся после того, как посетитель ворвался в зал и отослал португальца прочь с настоятельным требованием; и в воспитание измененного сына в нем не было и следа сыновней привязанности. Освещение было тусклым, но, несмотря на это, юноша жаловался, что оно невыносимо ослепляет его. Он вообще не говорил вслух, утверждая, что его горло было в очень плохом состоянии; но в его хриплом шепоте было что-то настолько смутно тревожащее, что мистер Уорд не мог изгнать это из головы.


Теперь, определенно объединившись, чтобы сделать все возможное для психического спасения юноши, мистер Уорд и доктор Уиллетт приступили к сбору всех крупиц данных, которые могло предоставить это дело. Сплетни Потуксета были первым предметом, который они изучили, и это было относительно легко почерпнуть, поскольку у обоих были друзья в этом регионе. О докторе Уиллетте ходило больше всего слухов, потому что люди говорили с ним более откровенно, чем с родителями центральной фигуры, и из всего, что он слышал, он мог сказать, что жизнь молодого Уорда действительно стала странной. Обычные языки не отделили бы его семью от вампиризма предыдущего лета, в то время как ночные приезды и отъезды грузовиков приносили свою долю мрачных предположений. Местные торговцы говорили о странности заказов, которые приносил им зловещего вида мулат, и, в частности, о непомерных количествах мяса и свежей крови, закупаемых в двух мясных лавках по соседству. Для семьи всего из трех человек эти количества были совершенно абсурдными.


Затем возник вопрос о звуках под землей. Сообщения об этих вещах было сложнее определить, но все туманные намеки сводились к определенным основным моментам. Звуки ритуального характера определенно существовали, и временами, когда в бунгало было темно. Они, конечно, могли появиться из известного подвала; но слух настаивал на том, что там были более глубокие и обширные склепы. Вспоминая древние рассказы о катакомбах Джозефа Карвена и принимая как должное, что нынешнее бунгало было выбрано из-за его расположения на месте старого Карвена как как явствует из того или иного документа, найденного за картиной, Уиллетт и мистер Уорд уделили этому этапу сплетен большое внимание; и много раз безуспешно искали дверь на берегу реки, о которой упоминались в старых рукописях. Что касается популярных мнений различных обитателей бунгало, то вскоре стало ясно, что португальца из Брава ненавидели, бородатого доктора Аллена в очках боялись, а бледного молодого ученого недолюбливали в глубокой степени. За последнюю неделю или две Уорд, очевидно, сильно изменился, оставив свои попытки быть приветливым и говоря только хриплым, но странно отталкивающим шепотом в тех немногих случаях, когда он отваживался заговорить.


Таковы были обрывки и фрагменты, собранные здесь и там; и над этим мистер Уорд и доктор Уиллет провели много долгих и серьезных совещаний. Они стремились в максимальной степени использовать дедукцию, индукцию и конструктивное воображение; и соотнести каждый известный факт из дальнейшей жизни Чарльза, включая отчаянное письмо, которое доктор сейчас показал отцу, со скудными документальными свидетельствами, имеющимися о старом Джозефе Карвене. Они многое бы отдали за то, чтобы взглянуть на бумаги, которые нашел Чарльз, ибо совершенно очевидно, что ключ к безумию юноши лежал в том, что он узнал о древнем волшебнике и его деяниях.


4.


И все же, в конце концов, следующий шаг в этом исключительном случае произошел не от действий мистера Уорда или доктора Уиллетта. Отец и врач, отвергнутые и сбитые с толку тенью, слишком бесформенной и неосязаемой, чтобы с ней бороться, беспокойно налегали на весла, в то время как напечатанных записок юного Уорда его родителям становилось все меньше и меньше. Затем наступило первое число месяца с его обычными финансовыми корректировками, и клерки в некоторых банках начали своеобразно качать головами и звонить от одного к другому. Чиновники, которые знали Чарльза Уорда в лицо, спустились в бунгало, чтобы спросить, почему каждый его чек, появлявшийся на этом этапе, был неуклюжей подделкой, и были успокоены меньше, чем следовало, когда юноша хрипло объяснил, что его рука в последнее время подверглась нервному потрясению настолько, что нормальное письмо стало невозможным. По его словам, он вообще не мог создавать письменных знаков, разве что с большим трудом; и мог доказать это тем фактом, что его заставляли печатать все его недавние письма, даже те, которые были адресованы его отцу и матери, которые подтвердили бы это утверждение.


Что заставило исследователей остановиться в замешательстве, так это не одно это обстоятельство, поскольку в нем не было ничего беспрецедентного или фундаментально подозрительного; и даже не сплетни о Потуксете, отголоски которых один или двое из них уловили. Именно сбивчивая речь молодого человека поставила их в тупик, подразумевая фактически полную потерю памяти относительно важных денежных вопросов, которые были у него под рукой всего месяц или два назад. Что-то было не так; ибо, несмотря на кажущуюся связность и рациональность его речи, не могло быть нормального причина этого плохо скрываемого упущения в жизненно важных моментах. Более того, хотя никто из этих людей не знал Уорда хорошо, они не могли не заметить перемены в его языке и манерах. Они слышали, что он был антикваром, но даже самые безнадежные антиквары не используют ежедневно устаревшую фразеологию и жесты. В целом, это сочетание охриплости, парализованных рук, плохой памяти и измененной речи и осанки должно представлять какое-то расстройство или болезнь подлинной серьезности, которая, без сомнения, легла в основу преобладающих странных слухов; и после их ухода группа чиновников решила, что разговор со старшим подопечным необходим.


Итак, шестого марта 1928 года в кабинете мистера Уорда состоялось долгое и серьезное совещание, после которого совершенно сбитый с толку отец вызвал доктора Уиллетта в своего рода беспомощной отставке. Уиллетт посмотрел на натянутые и неуклюжие подписи на чеках и мысленно сравнил их с почерком той последней отчаянной записки. Конечно, перемена была радикальной и глубокой, и все же в новом написании было что-то чертовски знакомое. В нем были раздражительные и архаичные тенденции очень любопытного рода, и, казалось, это было результатом типа инсульт, совершенно отличный от того, который всегда использовал юноша. Это было странно — но где он видел это раньше? В целом, было очевидно, что Чарльз был сумасшедшим. В этом не могло быть никаких сомнений. И поскольку казалось маловероятным, что он сможет управлять своей собственностью или продолжать общаться с внешним миром намного дольше, нужно было срочно что-то предпринять для его надзора и возможного излечения. Именно тогда были вызваны психиатры, доктора Дж. Пек и Уэйт из Провиденса и доктор Лайман из Бостона, которым мистер Уорд и доктор Уиллетт рассказали максимально исчерпывающую историю этого случая, и которые долго совещались в ныне неиспользуемой библиотеке своего юного пациента, изучая, какие книги и бумаги у него остались, чтобы получить некоторое представление о его обычном ментальном режиме. После просмотра этого материала и изучения зловещей записки Уиллетту все они согласились, что исследований Чарльза Уорда было достаточно, чтобы свергнуть с трона или, по крайней мере, исказить любой обычный интеллект, и от всего сердца пожелали увидеть его более интимные тома и документы; но они знали, что это последнее они смогут сделать, если вообще смогут, только после сцены в бунгало. Теперь Уиллетт с лихорадочной энергией проанализировал все дело; именно в это время он получил показания рабочих, которые видели, как Чарльз находил документы Карвена, и что он сопоставил инциденты с уничтоженными газетными вырезками, просмотрев последние в офисе журнала.


В четверг, восьмого марта, доктор Дж. Уиллетт, Пек, Лайман и Уэйт в сопровождении мистера Уорда нанесли юноше важный визит, не скрывая своей цели и допрашивая теперь признанного пациента с особой тщательностью. Чарльз, хотя он чрезмерно долго не отвечал на вызовы и от него все еще исходили странные и ядовитые лабораторные запахи, когда он, наконец, появился в своем взволнованном виде, оказался далеко не упрямым субъектом; и свободно признал, что его память и равновесие несколько пострадали от пристального применения к трудным исследованиям. Он не оказал сопротивления, когда настояли на его переводе в другое место; и, казалось, действительно демонстрировал высокую степень интеллекта, помимо простой памяти. Его поведение повергло бы интервьюеров в замешательство, если бы устойчиво архаичная направленность его речи и безошибочная замена современных идей древними в его сознании не выделяли его как человека, определенно далекого от нормы. О своей работе он сказал группе врачей не больше, чем раньше сказал своей семье и доктору Уиллетта и его неистовую записку за предыдущий месяц он отмахнулся как от простых нервов и истерии. Он настаивал на том, что в этом темном бунгало не было библиотеки или лаборатории, кроме видимых, и был слишком заумен в объяснении отсутствия в доме таких запахов, которыми сейчас пропитана вся его одежда. Соседские сплетни он приписывал не более чем дешевой изобретательности сбитого с толку любопытства. О местонахождении доктора Аллена он сказал, что не чувствует себя вправе говорить определенно, но заверил своих инквизиторов, что бородатый мужчина в очках вернется, когда понадобится. Расплачиваясь с невозмутимым Храбрецом, который сопротивлялся всем расспросам посетителей, и закрывая бунгало, которое, казалось, все еще хранило такие ночные секреты, Уорд не выказал никаких признаков нервозности, за исключением едва заметной тенденции останавливаться, как будто прислушиваясь к чему-то очень слабому. Он, по-видимому, был воодушевлен спокойной философской покорностью судьбе, как будто его отстранение было всего лишь преходящим инцидентом, который вызвал бы наименьшие проблемы, если бы его облегчили и устранили раз и навсегда. Было ясно, что он доверял своей явно неизменной остроте абсолютного мышления, чтобы преодолеть все затруднения, в которые его привели его искаженная память, потерянный голос и почерк, а также его скрытное и эксцентричное поведение. Было решено, что его матери не следует сообщать об изменениях; его отец предоставлял напечатанные заметки от его имени. Уорд был доставлен в уютно и живописно расположенную частную больницу, принадлежащую доктору Уэйту на острове Конаникат в заливе, и подвергнут тщательному осмотру и допросу всеми врачами, связанными с этим случаем. Именно тогда были замечены физические странности; замедленный обмен веществ, измененная кожа и непропорциональные нервные реакции. Доктор Уиллетт был самым встревоженным из различных экзаменаторов, поскольку он посещал Уорда всю его жизнь и мог с ужасающей остротой оценить степень его физической дезорганизации. Даже знакомое оливковое пятно на его бедре исчезло, в то время как на груди была большая черная родинка или рубец, которых там никогда раньше не было, и которые заставили Уиллетта задуматься, подвергался ли юноша когда-либо каким-либо “ведьмовским меткам”, которые, как считается, наносились на определенных нездоровых ночных собраниях в диких и безлюдных местах. Доктор не мог отвлечься от некий расшифрованный протокол суда над ведьмами из Салема, который Чарльз показал ему в прежние дни, когда не было секретов, и который гласил: “Мистер Дж.Б. в ту ночь, когда вы нанесли удар, вы объявили его цену Бриджит С., Джонатану А., Саймону О., Избавлению У., Джозефу К., Сьюзен П., Мэгги К. и Деборе Б.”. Лицо Уорда тоже ужасно беспокоило его, пока, наконец, он внезапно не понял, почему он был в ужасе. Ибо над правым глазом молодого человека было нечто, чего он никогда раньше не замечал — маленький шрам или ямка, точно такая же, как на разрушенной картине старого Джозефа Карвена, и, возможно , свидетельствующая о какой-то отвратительной ритуальной прививке, которой оба подверглись на определенном этапе своей оккультной карьеры.


В то время как сам Уорд озадачивал всех врачей в больнице, за всей почтой, адресованной либо ему, либо доктору Аллену, которую мистер Уорд приказал доставлять в семейный дом, очень строго следили. Уиллетт предсказывал, что будет найдено очень мало, поскольку любые сообщения жизненно важного характера, вероятно, передавались через курьера; но во второй половине марта действительно пришло письмо из Праги для доктора Аллена, которое заставило и доктора, и отца глубоко задуматься. Это было написано очень корявым и архаичным почерком; и хотя явно не усилиями иностранца, в нем просматривалось почти такое же странное отклонение от современного английского, как и в речи самого молодого Уорда. В нем говорилось:


Кляйнштрассе, 11, Альтштадт, Прага, 11 февраля 1928 года.


Брат в Альмоусине-Метратон: —

Я сегодня получил твое упоминание о том, что получилось из Солей, которые я тебе отправил. Это было неправильно, и это ясно означает, что ваши Надгробия были заменены, когда Барнабас передал мне Образец. Это часто бывает так, как вы должны понимать из того, что вы получили с земли Кингз-Чапелл в 1769 году, и того, что Х. получил с Олд-Бериг-Пойнт в 1690 году, это было похоже на то, чтобы покончить с ним. У меня была такая вещь в Египте 75 лет назад, из-за которой появился тот шрам, который вы, мальчик, видели на мне здесь в 1924 году. Как я говорил вам давным-давно, не извлекайте То, от чего вы не можете избавиться; ни из мертвых Солей, ни из ваших запредельных Сфер. у вас есть Слова, чтобы всегда быть наготове, и останавливаться, чтобы не быть уверенным, когда есть какие-либо сомнения в У кого том, что у вас есть. Теперь все камни изменены на девяти землях из 10. Вы никогда не будете уверены, пока не зададите вопрос. Сегодня я получил известие от Х., у которого были проблемы с Солдатами. Он как бы сожалеет о том, что Трансильвания перешла от Венгрии к Румынии, и сменил бы место жительства, если бы Замок не был так полон того, что мы знаем. Но об этом он, несомненно, написал вам. В моем следующем сообщении будет что-то из "гробницы на холме с Востока", что доставит вам огромное удовольствие. Тем временем не забывайте, что я желаю Б. Ф., если вы, возможно, сможете достать его для меня. Вы знаете Дж. в "Филаде". лучше, чем я . Вызовите его первым, если хотите, но не используйте его так сильно, с ним будет трудно, потому что в конце концов я должен поговорить с ним.


Йогг-Сотот Неблод Зинсимон О.


Мистеру Дж. К. в


Провидение.


Мистер Уорд и доктор Уиллетт остановились в полном хаосе перед этим очевидным проявлением необратимого безумия. Лишь постепенно они усвоили то, что это, казалось, подразумевало. Значит, отсутствующий доктор Аллен, а не Чарльз Уорд, стал ведущим духом в Потуксете? Это должно объяснить дикую ссылку и осуждение в последнем неистовом письме юноши. И что из этого обращения к бородатому незнакомцу в очках ”мистер Джей Си"? От вывода никуда не деться, но есть пределы возможному чудовищу. Кто такой “Саймон О.”; старик, которого Уорд посетил в Праге четыре года назад? Возможно, но в минувшие столетия существовал другой Саймон О. — Саймон Орн, псевдоним Джедедия, из Салема, который исчез в 1771 году, и чей своеобразный почерк доктор Уиллетт теперь безошибочно узнал по фотостатическим копиям формул Орна, которые Чарльз однажды показал ему.Какие ужасы и тайны, какие противоречия и противоборства Природы вернулись спустя полтора столетия, чтобы досаждать Старому Провиденсу с его громоздящимися шпилями и куполами?


Отец и старый врач, практически не зная, что делать или думать, отправились навестить Чарльза в больнице и расспросили его так деликатно, как только могли, о докторе Аллене, о визите в Прагу и о том, что он узнал о Саймоне или Джедедии Орне из Салема. На все эти расспросы юноша вежливо уклонялся от обязательств, просто рявкнув своим хриплым шепотом, что, как он обнаружил, у доктора Аллена была замечательная духовная связь с определенными душами из прошлого, и что любой корреспондент, которого бородатый мужчина мог иметь в Праге, вероятно, был бы столь же одарен. Когда они ушли, мистер Уорд и доктор Уиллетт, к своему огорчению, осознали, что на самом деле они были теми, кто проходил катехизис; и что, не сообщая ничего важного лично, заключенный юноша ловко выкачал из них все, что содержалось в пражском письме.


Доктора Пек, Уэйт и Лайман не были склонны придавать большое значение странной переписке компаньона молодого Уорда; поскольку они знали о склонности родственных эксцентриков и мономаньяков объединяться, и полагали, что Чарльз или Аллен просто откопали двойника—эмигранта - возможно, того, кто увидел почерк Орна и скопировал его в попытке выдать себя за реинкарнацию ушедшего персонажа. Сам Аллен, возможно, был похожим случаем и, возможно, убедил молодежь принять его как аватару давно умершего Карвена. Подобные вещи были известны раньше, и на том же основании трезвомыслящие врачи избавились от растущего беспокойства Уиллетта по поводу нынешнего почерка Чарльза Уорда, изученного по непреднамеренным образцам, полученным различными уловками. Уиллетт думал, что он, наконец, нашел в нем странную фамильярность, и что то, на что он отдаленно походил, было почерком самого старого Джозефа Карвена; но это другие врачи расценили как фазу подражательности, которую можно ожидать только при мании такого рода, и отказались придавать этому какое-либо значение, благоприятное или неблагоприятное. Признавая это прозаическое отношение своих коллег, Уиллетт посоветовал мистеру Уорду сохранить при себе письмо, которое прибыло для доктора Аллена второго апреля из Ракуса, Трансильвания, написанное почерком, настолько сильно и фундаментально похожим на почерк шифра Хатчинсона, что и отец, и врач остановились в благоговейном страхе, прежде чем сломать печать. Это гласило следующее:


Замок Ференци 7 марта 1928 года.


Дорогой К.: —Собрал отряд из 20 ополченцев, чтобы поговорить о том, что говорят деревенские жители. Нужно копать глубже и меньше слышать. Эти румыны чертовски досаждают мне своей назойливостью и разборчивостью там, где мадьяра можно подкупить выпивкой и едой. В прошлом месяце М. принес мне ваш саркофаг с пятью сфинксами из вашего Акрополя, где Тот, кому я позвонил, сказал, что это будет, и у меня было около 3 разговоров с тем, что было в нем бесчеловечным. Оно отправится непосредственно в S.O. в Праге, а оттуда к вам. Это упрямо, но ты знаешь, как с этим обращаться. Вы проявили мудрость, имея меньше людей, чем раньше; потому что не было необходимости поддерживать охрану в форме и есть с их голов, и это многое позволяло найти на случай неприятностей, как вы тоже хорошо знаете. Вы теперь можете переезжать и работать в другом месте без каких-либо смертельных проблем, если потребуется, хотя я надеюсь, что вскоре ничто не заставит вас следовать столь утомительным курсом. Я рад, что вы торгуете не так много с Те, кто снаружи; ибо в этом всегда была Смертельная опасность, и вы понимаете, к чему это привело, когда просите защиты у Того, Кто не был расположен ее дать. Ты превосходишь меня в формулировках, чтобы другой мог произнести их с успехом, но Борелл воображает, что было бы так, если бы были придуманы только твои правильные слова. Твой мальчик часто ими пользуется? Я сожалею, что он становится брезгливым, поскольку я опасаюсь, что он стал бы таким, когда я видел его здесь около 15 месяцев, но я благоразумен, вы знаете, как с ним обращаться. Ты не можешь сказать ему "долой" своей формулой, ибо это сработает только с теми, кого твоя другая форма призвала из Солтса; но у тебя все еще сильные руки, нож и пистолет, и Могилы не так трудно раскапывать, а кислоты не так уж трудно сжигать. О. говорит, ты пообещал ему Б. Ф. Он должен быть у меня после. Б. скоро придет к тебе, и пусть он даст тебе то, что ты желаешь от той Темной Твари под Мемфисом. Проявляй заботу о том, что ты делаешь, и остерегайся своего мальчика. Через год созреет время поднять ваши Легионы Снизу, и тогда не будет никаких препятствий к тому, что должно быть нашим. Будьте уверены в том, что я говорю, ибо вы знаете О. и у меня было на эти 150 лет больше, чем у вас, чтобы проконсультироваться по этим вопросам.


Нефрен-Ка най сказал другое: Х.


Посвящается Дж. Карвену, эсквайру.

Провидение.


Но если Уиллетт и мистер Уорд воздержались от показа этого письма психиатрам, они не воздержались от того, чтобы действовать в соответствии с ним самим. Никакая ученая софистика не могла оспорить тот факт, что доктор Аллен со странной бородой и в очках, о котором в неистовом письме Чарльза говорилось как о чудовищной угрозе, состоял в тесной и зловещей переписке с двумя необъяснимыми существами, которых Уорд посетил во время своих путешествий и которые явно утверждали, что являются пережитками или воплощениями старых коллег Карвена из Салема; что он считал себя как перевоплощение Джозефа Карвена и то, что он вынашивал — или, по крайней мере, ему советовали вынашивать — убийственные замыслы против “мальчика”, который вряд ли мог быть кем-то другим, кроме Чарльза Уорда. Назревал организованный ужас; и не важно, кто его начал, пропавший Аллен к этому времени был у истоков всего этого. Поэтому, благодаря небеса за то, что Чарльз теперь в безопасности в больнице, мистер Уорд, не теряя времени, нанял детективов, чтобы они узнали все, что могли, о загадочном бородатом докторе; выяснили, откуда он приехал и что Потуксет знал о нем, и, если возможно, выяснили его текущее местонахождение. Снабдив мужчин одним из ключей от бунгало, которые уступил Чарльз, он убедил их осмотреть свободную комнату Аллена, которая была обнаружена, когда вещи пациента были упакованы; получить все возможные улики из любых вещей, которые он мог оставить. Мистер Уорд поговорил с детективами в старой библиотеке своего сына, и они почувствовали заметное облегчение, когда наконец покинули ее; ибо, казалось, вокруг этого места витала смутная аура зла. Возможно, это было то, что они слышали о печально известном старом волшебнике, чей портрет когда-то смотрел с обшитого панелями камина, и, возможно, это было что-то другое и не относящееся к делу; но в любом случае все они наполовину ощущали неосязаемые миазмы, которые концентрировались в этом резном остатке более древнего жилища и которые временами почти достигали интенсивности материальной эманации.


V. Кошмар и катаклизм


1.


А теперь быстро проследим за тем отвратительным опытом, который оставил неизгладимый след страха в душе Маринуса Бикнелла Уиллетта и добавил десятилетие к видимому возрасту того, чья юность уже тогда была далеко позади. Доктор Уиллет долго совещался с мистером Уордом и пришел к соглашению с ним по нескольким пунктам, которые, по мнению обоих, высмеяли бы психиатры. Они признавали, что в мире существовало ужасное движение, чья прямая связь с некромантией, даже более древней, чем салемское колдовство, не подлежала сомнению. Что по крайней мере два живые люди — и еще один человек, о котором они не осмеливались думать, — обладали абсолютным разумом или личностями, которые функционировали еще в 1690 году или раньше, что также почти неопровержимо доказано даже перед лицом всех известных законов природы. То, что эти ужасные существа — и Чарльз Уорд в том числе — делали или пытались сделать, казалось довольно ясным из их писем и из каждой крупицы света, как старого, так и нового, который просочился в это дело. Они грабили могилы всех эпох, включая могилы мудрейших и величайших людей мира, в надежде извлечь из ушедшего пепла какие-нибудь остатки сознания и знаний, которые когда-то оживляли и информировали их.


Среди этих кошмарных упырей происходила отвратительная торговля, в ходе которой знаменитые кости обменивались со спокойной расчетливостью школьников, обменивающихся книгами; и из того, что было извлечено из этой вековой пыли, ожидалось, что сила и мудрость превосходят все, что когда-либо видел космос, сосредоточенные в одном человеке или группе. Они нашли нечестивые способы сохранять свои мозги живыми, либо в одном теле, либо в разных телах; и, очевидно, достигли способа подключения к сознанию мертвых, которых они собирали вместе. Кажется, была доля правды в химерическом старикашке Борелл, когда он писал о приготовлении даже из самых древних останков определенных “Основных солей”, из которых можно было бы воскресить тень давно умершего живого существа. Существовала формула для вызывания такого оттенка и другая для его подавления; и теперь она была настолько усовершенствована, что ей можно было успешно обучаться. Нужно быть осторожным с воскрешениями, поскольку метки на старых могилах не всегда точны.


Уиллетт и мистер Уорд дрожали, переходя от заключения к заключению. Какие—то предметы - присутствия или голоса — могут быть извлечены из неизвестных мест так же, как из могилы, и в этом процессе также нужно быть осторожным. Джозеф Карвен, несомненно, вызвал к жизни много запретных вещей, а что касается Чарльза — что можно о нем подумать? Какие силы “вне сфер” достигли его со времен Джозефа Карвена и обратили его разум к забытым вещам? Его привели к поиску определенных указаний, и он ими воспользовался. Он разговаривал с человеком ужаса в Праге и долго оставался с существом в горах Трансильвании. И, должно быть, он, наконец, нашел могилу Джозефа Карвена. Эта заметка в газете и то, что его мать услышала ночью, были слишком важными, чтобы их игнорировать. Затем он что-то призвал, и это, должно быть, пришло. Этот могучий голос, звучащий в Страстную пятницу, и эти разные тона в запертой лаборатории на чердаке. Какими они были, с их глубиной и опустошенностью? Не было ли здесь какого-то ужасного предзнаменования ужасного незнакомца доктора Аллена с его призрачным басом? ДА,что вот что почувствовал мистер Уорд со смутным ужасом в своем единственном разговоре с этим человеком — если это был человек — по телефону!


Какое адское сознание или голос, какой болезненный оттенок или присутствие пришли, чтобы ответить на тайные ритуалы Чарльза Уорда за той запертой дверью? Эти голоса, слышанные в споре — “должно быть, это красное в течение трех месяцев” — Боже милостивый! Разве это не было как раз перед тем, как вспыхнул вампиризм? Разорение древней могилы Эзры Уидена и крики позже в Потуксете — чей разум спланировал месть и заново обнаружил избегаемое место древних богохульств? А потом бунгало и бородатый незнакомец, и сплетни, и страх. Последнее безумие Чарльза ни отец, ни доктор не могли попытаться объяснить, но они были уверены, что разум Джозефа Карвена снова спустился на землю и преследует ее древние болезни. Была ли одержимость демонами на самом деле возможной? Аллен имел к этому какое-то отношение, и детективы должны узнать больше о том, чье существование угрожало жизни молодого человека. В то же время, поскольку существование какого-то обширного склепа под бунгало казалось практически неоспоримым, необходимо приложить некоторые усилия, чтобы найти его. Уиллетт и мистер Уорд, сознавая скептическое отношение инопланетян, решил во время их заключительной конференции предпринять совместное секретное исследование беспрецедентной тщательности; и согласился встретиться в бунгало на следующее утро с чемоданами и определенными инструментами и аксессуарами, подходящими для архитектурных поисков и исследования подземелий.


Утро 6 апреля выдалось ясным, и оба исследователя были в бунгало к десяти часам. У мистера Уорда был ключ, и они вошли и бегло осмотрели его. По беспорядку в комнате доктора Аллена было очевидно, что детективы бывали там раньше, и более поздние поисковики надеялись, что они нашли какую-нибудь зацепку, которая могла оказаться ценной. Конечно, главное дело лежало в подвале; так что туда они спустились без особых задержек, снова совершив круг, который каждый тщетно совершал раньше в присутствии безумного молодого владельца. Какое-то время все казалось сбивающим с толку, каждый дюйм земляного пола и каменных стен имел такой прочный и безобидный вид, что мысль о зияющем отверстии едва ли допускалась. Уиллетт размышлял о том, что, поскольку первоначальный подвал был вырыт без ведома о каких-либо катакомбах под ним, начало прохода будет представлять собой строго современное исследование молодого Уорда и его партнеров, где они исследовали древние хранилища, слухи о которых не могли дойти до них никакими полезными способами.


Доктор попытался поставить себя на место Чарльза, чтобы увидеть, как, скорее всего, начнется исследование, но не смог черпать вдохновения из этого метода. Затем он решил использовать исключение в качестве политики и тщательно прошелся по всей подземной поверхности, как по вертикали, так и по горизонтали, пытаясь учесть каждый дюйм в отдельности. Вскоре его круг был существенно сужен, и, наконец, не осталось ничего, кроме маленькой платформы перед корытами для мытья, которую он однажды уже безуспешно пытался использовать. Теперь, экспериментируя всеми возможными способами и прилагая двойные усилия, он, наконец, обнаружил, что крышка действительно поворачивается и скользит горизонтально на угловой оси. Под ним лежала ровная бетонная поверхность с железным люком, к которому мистер Уорд сразу же бросился с возбужденным рвением. Поднять обложку было нетрудно, и отец совсем было снял ее, когда Уиллетт заметил странность его внешнего вида. Он раскачивался и кивал головокружительно, и в порыве ядовитого воздуха, который вырвался из черной ямы под ним, доктор вскоре распознал достаточную причину.


Через мгновение доктор Уиллетт поднял своего потерявшего сознание товарища этажом выше и приводил его в чувство холодной водой. Мистер Уорд отреагировал слабо, но было видно, что взрыв мефитофита из склепа каким-то образом вызвал у него серьезное недомогание. Не желая рисковать, Уиллет поспешил на Брод-стрит за такси и вскоре отправил страдальца домой, несмотря на его слабоголосые протесты; после чего он достал электрический фонарик, прикрыл его ноздри полосой стерильной марли и еще раз спустился, чтобы заглянуть в новообретенные глубины. Зловонный воздух теперь немного рассеялся, и Уиллетт смог направить луч света в Стигийскую дыру. Он увидел, что на протяжении примерно десяти футов это был отвесный цилиндрический обрыв с бетонными стенами и железной лестницей; после чего отверстие, по-видимому, упиралось в пролет старых каменных ступеней, которые, должно быть, первоначально выходили на землю к юго-западу от нынешнего здания.


2.


Уиллетт свободно признает, что на мгновение воспоминание о старых легендах Карвена удержало его от того, чтобы спуститься в одиночку в эту зловонную пропасть. Он не мог не думать о том, что сообщил Люк Феннер в ту последнюю чудовищную ночь. Затем долг взял свое, и он сделал решительный шаг, неся большой саквояж для изъятия любых бумаг, которые могли оказаться чрезвычайно важными. Медленно, как и подобало человеку его лет, он спустился по лестнице и достиг скользких ступеней внизу. Это была древняя каменная кладка, сказал ему его фонарик; и на мокрых стенах он увидел нездоровый многовековой мох. Вниз, вниз сбегали ступеньки; не по спирали, а в три крутых поворота; и с такой узостью, что двое мужчин могли пройти лишь с трудом. Он насчитал около тридцати, когда до него донесся очень слабый звук; и после этого он больше не чувствовал желания считать.


Это был безбожный звук; одно из тех сдержанных, коварных проявлений природы, которым не суждено быть. Назвать это унылым воплем, обреченным хныканьем или безнадежным воем хора страданий и пораженной плоти, лишенной разума, значило бы упустить из виду его самую квинтэссенцию омерзительности и тошнотворных обертонов. Казалось, что Уорд слушал в тот день, когда его уволили, именно из-за этого? Это была самая шокирующая вещь, которую Уиллетт когда-либо слышал, и это продолжалось с неопределенного момента, когда доктор достиг нижней ступеньки и бросил свой свет факелов на высоких стенах коридора, увенчанных циклопическими сводами и пронизанных бесчисленными черными арками. Зал, в котором он стоял, был, возможно, четырнадцати футов высотой до середины свода и десяти или двенадцати футов шириной. Его тротуар был выложен из крупных выщербленных плитняков, а его стены и крыша были из обработанной каменной кладки. Ее длину он не мог себе представить, ибо она бесконечно тянулась вперед, в черноту. В некоторых арочных проходах были двери старого колониального типа с шестью панелями, в то время как в других их не было вообще.


Преодолевая ужас, вызванный запахом и воем, Уиллетт начал исследовать эти арочные проходы один за другим; обнаруживая за ними комнаты со сводчатыми каменными потолками, каждая среднего размера и, по-видимому, причудливого назначения. В большинстве из них были камины, верхние ярусы дымоходов которых составили бы интересный предмет для изучения в инженерном деле. Никогда прежде или с тех пор он не видел таких инструментов или намеков на инструменты, как здесь, видневшихся со всех сторон сквозь пыль и паутину полуторавековой давности, во многих случаях явно разрушенных, как будто древними налетчиками. Ибо многие из комнат казались совершенно нехожеными для современных ног и, должно быть, представляли собой самые ранние и наиболее устаревшие фазы экспериментов Джозефа Карвена. Наконец-то появилась комната с очевидной современностью или, по крайней мере, недавно заселенная. Там были масляные обогреватели, книжные полки и столы, стулья и шкафы, а также письменный стол, заваленный бумагами разной древности и современности. В нескольких местах стояли подсвечники и масляные лампы; и, найдя под рукой сейф для спичек, Уиллет зажег те, которые были готовы к использованию.


При более ярком освещении оказалось, что эта квартира была не чем иным, как новейшим кабинетом или библиотекой Чарльза Уорда. Из книг доктор видел много раньше, и значительная часть мебели явно была привезена из особняка на Проспект-стрит. То тут, то там встречался фрагмент, хорошо знакомый Уиллетту, и чувство фамильярности стало настолько сильным, что он наполовину забыл о шуме и вое, оба из которых были здесь более отчетливыми, чем у подножия лестницы. Его первой обязанностью, как и планировалось задолго до этого, было найти и изъять любые бумаги, которые могли показаться жизненно важные; особенно те зловещие документы, найденные Чарльзом так давно за картиной в Олни-Корте. Пока он искал, он осознал, какой колоссальной задачей было бы окончательное раскрытие; ибо папка за папкой были набиты бумагами, написанными любопытными руками и украшенными любопытными рисунками, так что на тщательную расшифровку и редактирование могли потребоваться месяцы или даже годы. Однажды он нашел большие пачки писем с почтовыми штемпелями Праги и Ракуса, в которых можно было четко узнать почерк Орна и Хатчинсона; все это он взял с собой как часть пачки, которую нужно было убрать в свой саквояж.


Наконец, в запертом шкафу красного дерева, некогда украшавшем дом Уорда, Уиллетт нашел пачку старых бумаг Карвена; он узнал их по тому неохотному взгляду, который Чарльз дал ему много лет назад. Юноша, очевидно, сохранил их такими, какими они были, когда он впервые их нашел, поскольку все названия, которые вспомнили рабочие, присутствовали, за исключением бумаг, адресованных Орну и Хатчинсону, и шифра с его ключом. Уиллетт сложил всю партию в свой саквояж и продолжил изучение папок. С тех пор, как юный Уорд на карту было поставлено немедленное состояние, тщательный поиск был проведен среди наиболее явно свежих материалов; и в этом изобилии современных рукописей была отмечена одна очень сбивающая с толку странность. Странность заключалась в небольшом количестве обычного текста Чарльза, который действительно не включал ничего более позднего, чем два месяца назад. С другой стороны, там были буквально груды символов и формул, исторические заметки и философские комментарии, написанные неровным почерком, абсолютно идентичным древнему письму Джозефа Карвена, хотя и несомненно современного происхождения. Очевидно, что частью программы последних дней была усердная имитация почерка старого волшебника, которую Чарльз, казалось, довел до изумительного совершенства. Ни от какой третьей руки, которая могла бы принадлежать Аллену, не осталось и следа. Если бы он действительно стал лидером, он, должно быть, заставил молодого Уорда действовать в качестве его помощника.


В этом новом материале одна мистическая формула, или, скорее, пара формул, повторялась так часто, что Уиллетт выучил ее наизусть еще до того, как наполовину закончил свои поиски. Он состоял из двух параллельных столбцов, левый из которых был увенчан архаичным символом, называемым “Голова дракона" и используемым в альманахах для обозначения восходящего узла, а правый, возглавляемый соответствующим знаком ”Хвост дракона" или нисходящим узлом. Весь текст выглядел примерно так, и почти бессознательно доктор понял, что вторая половина была не более чем первой, написанной по слогам задом наперед с за исключением последних односложных слов и странного имени Йог-Сотот, которое он узнал под различными написаниями из других вещей, которые он видел в связи с этим ужасным делом. Формулы были следующими — в точности так, как Уиллетт в изобилии может засвидетельствовать, — и первая из них вызвала странную нотку неприятного скрытого воспоминания в его мозгу, которое он распознал позже, когда пересматривал события той ужасной Страстной пятницы прошлого года.


Да, НГ'НГАХ,

ЙОГ-СОТОТХ'И—Л'ГЕБ

Для ТРОЛДОГА

УАА

ОГТРОД АЙ'Ф

ГЕБ'Л—И'Х

ЙОГ-СОТОТ’НГАХ'НГ АЙ'Й

ЖРО


Эти формулы были настолько навязчивыми, и он так часто натыкался на них, что, прежде чем доктор осознал это, он повторял их себе под нос. В конце концов, однако, он почувствовал, что на данный момент собрал все документы, которые мог переварить с пользой; следовательно, решил больше ничего не изучать, пока не сможет собрать скептически настроенных психиатров в массовом порядке для более масштабного и систематического рейда. Ему все еще предстояло найти скрытую лабораторию, поэтому, оставив свой саквояж в освещенной комнате, он снова вышел в черный зловонный коридор, под сводами которого непрерывно раздавался этот глухой и отвратительный вой.


Следующие несколько комнат, которые он осмотрел, были заброшены или заполнены только рассыпающимися коробками и зловещего вида свинцовыми гробами; но на него произвел глубокое впечатление масштаб первоначальных работ Джозефа Карвена. Он подумал об исчезнувших рабах и моряках, о могилах, которые были осквернены во всех частях света, и о том, что, должно быть, увидела та последняя группа налетчиков; и затем он решил, что лучше больше не думать. Когда-то справа от него поднималась большая каменная лестница, и он сделал вывод, что она, должно быть, вела к одной из хозяйственных построек Карвена — возможно, к знаменитому каменному зданию с высокими щелевидными окнами, — при условии, что ступени, по которым он спустился, вели из фермерского дома с крутой крышей. Внезапно стены, казалось, расступились впереди, а зловоние и вопли стали сильнее. Уиллетт увидел, что он вышел на обширное открытое пространство, настолько большое, что свет его факела не мог его пересечь; и по мере продвижения он натыкался на случайные толстые столбы, поддерживающие своды крыши.


Через некоторое время он дошел до круга колонн, сгруппированных наподобие монолитов Стоунхенджа, с большим резным алтарем на трехступенчатом основании в центре; и настолько любопытной была резьба на этом алтаре, что он подошел, чтобы изучить их при свете своего электрического фонаря. Но когда он увидел, что это такое, он с содроганием отпрянул и не остановился, чтобы исследовать темные пятна, которые обесцветили верхнюю поверхность и распространились по бокам случайными тонкими линиями. Вместо этого он нашел дальнюю стену и проследил за ней, пока она огибала гигантский круг, пронизанный случайными черными дверными проемами и изрезанный мириадами неглубоких ячеек с железными решетками и наручниками на лодыжках на цепях, прикрепленных к камню вогнутой задней кладки. Эти камеры были пусты, но все же ужасный запах и унылые стоны продолжались, теперь более настойчивые, чем когда-либо, и, по-видимому, временами сменялись чем-то вроде скользкого постукивания.


3.


От этого ужасного запаха и этого сверхъестественного шума внимание Уиллетта больше нельзя было отвлечь. В большом зале с колоннами оба были более простыми и отвратительными, чем где-либо еще, и создавали смутное впечатление того, что они находятся далеко внизу, даже в этом темном нижнем мире подземных тайн. Прежде чем попробовать любой из черных арочных проходов на предмет ступеней, ведущих дальше вниз, доктор направил луч света на вымощенный каменными плитами пол. Она была вымощена очень неплотно, и через неравные промежутки времени встречались плиты, причудливо пронизанные маленькими отверстиями без определенного расположения, в то время как в одном месте там лежала очень длинная лестница, небрежно сброшенная вниз. К этой лестнице, как ни странно, казалось, прилипло особенно большое количество ужасного запаха, который окружал все. Пока он медленно прогуливался, Уиллетту внезапно пришло в голову, что и шум, и запах казались самыми сильными непосредственно над странно пробитыми плитами, как будто они могли быть грубыми люками, ведущими вниз, в какую-то еще более глубокую область ужаса. Опустившись на колени возле одного из них, он поработал над ним руками и обнаружил, что с чрезвычайным трудом может сдвинуть его с места. При его прикосновении стоны внизу усилились, и только с огромным трепетом он продолжал поднимать тяжелый камень. Снизу теперь поднималось зловоние, которому не было названия, и у доктора закружилась голова, когда он отодвинул плиту и направил свой фонарик на открытый квадратный ярд зияющей черноты.


Если он ожидал увидеть лестничный пролет, ведущий в некую широкую пропасть предельной мерзости, Уиллетту было суждено разочароваться; ибо среди этого зловонного и надтреснутого воя он различил только облицованный кирпичом верх цилиндрического колодца, возможно, ярда полтора в диаметре и лишенный какой-либо лестницы или других средств спуска. Когда свет упал, вой внезапно сменился серией ужасных воплей; в сочетании с которыми снова раздался тот звук слепого, тщетного карабканья и скользких ударов. Исследователь задрожал, не желая даже представлять, какая вредная тварь может скрываться в этой пропасти, но через мгновение набрался смелости заглянуть через грубо обтесанный край; вытянувшись во весь рост и держа факел на расстоянии вытянутой руки, чтобы увидеть, что может находиться внизу. Секунду он не мог различить ничего, кроме скользких, поросших мхом кирпичных стен, безгранично погружавшихся в эти полуосязаемые миазмы мрака, мерзости и мучительного безумия; а затем он увидел, что что-то темное неуклюже и неистово прыгало вверх и вниз на дне узкой шахты, которая, должно быть, была от двадцати до двадцати пяти футов ниже каменного пола, где он лежал. Факел дрожал в его руке, но он посмотрел еще раз, чтобы увидеть, что за живое существо могло быть замуровано там, в темноте этого неестественного колодца; оставленное молодым Уордом голодать на протяжении всего долгого месяца с тех пор, как доктора забрали его, и, очевидно, лишь одно из огромного числа заключенных в родственных колодцах, пробитые каменные крышки которых так густо усеяли пол огромной сводчатой пещеры. Чем бы ни были эти существа, они не могли лежать в своих тесных помещениях; но , должно быть, скорчились, скулили, ждали и слабо подпрыгивали все те ужасные недели, с тех пор как их хозяин оставил их без внимания.


Но Маринус Бикнелл Уиллетт пожалел, что посмотрел еще раз; хотя он и был хирургом и ветераном анатомической палаты, с тех пор он не был прежним. Трудно объяснить, как единственный взгляд на осязаемый объект с измеримыми размерами мог так потрясти и изменить человека; и мы можем только сказать, что в определенных очертаниях и сущностях есть сила символизма и внушения, которая ужасно действует на точку зрения чувствительного мыслителя и нашептывает ужасные намеки на неясные космические взаимосвязи и безымянные реальности за защитными иллюзиями обычного видения. В этом втором взгляде Уиллетт увидел такой контур или сущность, ибо в течение следующих нескольких мгновений он, несомненно, был таким же совершенно безумным, как любой заключенный частной больницы доктора Уэйта. Он выронил электрический фонарик из руки, лишенной мускульной силы или нервной координации, и не обратил внимания на хруст зубов, который поведал о его участи на дне ямы. Он кричал, и кричал, и вопил голосом, панический фальцет которого никто из его знакомых никогда бы не узнал; и хотя он не мог подняться на ноги, он отчаянно пополз и откатился прочь по мокрый тротуар, где десятки татарских колодцев изливали свой измученный скулеж и визг в ответ на его собственные безумные крики. Он ободрал руки о грубые, расшатанные камни и много раз ушибал голову о часто встречающиеся колонны, но все равно продолжал идти. Затем, наконец, он медленно пришел в себя в кромешной тьме и зловонии и заткнул уши, чтобы не слышать гудящий вопль, в который перешел взрыв визга. Он был весь в поту и без средств для получения света; пораженный и расстроенный в бездонной тьме и ужасе, и раздавленный воспоминанием, которое он никогда не мог стереть. Под ним все еще жили десятки таких существ, и с одной из шахт была снята крышка. Он знал, что то, что он видел, никогда не смогло бы взобраться по скользким стенам, и все же содрогнулся при мысли, что может существовать какая-то неясная опора для ног.


Что это была за штука, он бы никогда не сказал. Это было похоже на некоторые рисунки на адском алтаре, но это было живое. Природа никогда не создавала его в такой форме, ибо оно было слишком ощутимо незаконченным. Недостатки были самого удивительного рода, и аномалии пропорций не поддавались описанию. Уиллет соглашается только сказать, что такого рода вещи, должно быть, представляли сущности, которых Уорд призвал из несовершенных солей и которых он держал для рабских или ритуальных целей. Если бы это не имело определенного значения, его изображение не было бы вырезано на том проклятом камне. Это было не самое худшее, что было изображено на том камне, но Уиллетт никогда не открывал другие ямы. В то время первой связной идеей в его голове был пустой абзац из каких-то старых данных Карвена, которые он переварил задолго до этого; фраза, использованная Саймоном или Джедидая Орном в том зловещем конфискованном письме к ушедшему волшебнику: “Конечно, не было ничего, кроме живейшего ужаса в том, что Х. поднял из того, что он смог собрать только часть.”


Затем, ужасным образом дополняя, а не вытесняя этот образ, пришло воспоминание о тех давних затяжных слухах о сожженной, искореженной вещи, найденной в полях через неделю после набега на Карвен. Чарльз Уорд однажды рассказал доктору, что старый Слокум сказал об этом объекте; что он не был ни полностью человеческим, ни полностью родственным какому-либо животному, которое жители Потуксета когда-либо видели или о котором читали.


Эти слова гудели в голове доктора, пока он раскачивался взад и вперед, сидя на корточках на закисшем каменном полу. Он пытался изгнать их и повторял про себя Молитву Господню; в конце концов, скатился к мнемонической мешанине, подобной модернистской Пустоши мистера Т. С. Элиота, и, наконец, вернулся к часто повторяемой двойной формуле, которую он недавно нашел в подземной библиотеке Уорда: “Й'ай ’нг'нгах, Йог-Сотот”, и так далее до последнего подчеркнутого “Жро”. Казалось, это успокоило его, и через некоторое время он, пошатываясь, поднялся на ноги, горько оплакивая потерянный в испуге факел и дико озираясь в поисках любого проблеска света в вязкой чернильности холодного воздуха. Думаю, он бы не стал; но он напрягал зрение во всех направлениях в поисках какого-нибудь слабого отблеска или отражения яркого освещения, которое он оставил в библиотеке. Через некоторое время ему показалось, что он уловил подозрительное свечение бесконечно далеко, и к нему он пополз с мучительной осторожностью на четвереньках среди вони и воя, всегда нащупывая дорогу, чтобы не столкнуться с многочисленными огромными колоннами или не упасть в отвратительную яму, которую он обнаружил.


Однажды его дрожащие пальцы коснулись чего-то, что, как он знал, должно было быть ступенями, ведущими к адскому алтарю, и от этого места он с отвращением отпрянул. В другой раз он наткнулся на пробитую плиту, которую он снял, и здесь его осторожность стала почти жалкой. Но, в конце концов, он не наткнулся на отверстие ужаса, и из этого отверстия не вышло ничего, что могло бы его задержать. То, что было там, внизу, не издало ни звука, ни шевеления. Очевидно, что хруст упавшего электрического фонарика не пошел ему на пользу. Каждый раз, когда пальцы Уиллетта нащупывали перфорированную плиту , он дрожал. Его прохождение над ним иногда усиливало стоны внизу, но обычно это не производило никакого эффекта вообще, поскольку он двигался очень бесшумно. Несколько раз во время его продвижения свечение впереди заметно уменьшалось, и он понял, что различные свечи и лампы, которые он оставил, должно быть, гаснут одна за другой. Мысль о том, что он потеряется в кромешной тьме без спичек среди этого подземного мира кошмарных лабиринтов, побудила его подняться на ноги и бежать, что он мог безопасно сделать теперь, когда миновал открытую яму; ибо он знал, что, как только погаснет свет, его единственная надежда спасение и выживание будет заключаться в любой группе помощи, которую мистер Уорд мог бы прислать после того, как скучал по нему в течение достаточного периода времени. Однако вскоре он вышел из открытого пространства в более узкий коридор и определенно определил, что свечение исходит из двери справа от него. Через мгновение он достиг этого и снова стоял в секретной библиотеке молодого Уорда, дрожа от облегчения и наблюдая за потрескиванием той последней лампы, которая привела его в безопасное место.


4.


В следующий момент он торопливо наполнял перегоревшие лампы маслом из запаса, который он заметил ранее, и когда в комнате снова стало светло, он огляделся, чтобы посмотреть, не сможет ли он найти фонарь для дальнейшего исследования. Несмотря на то, что он был охвачен ужасом, его чувство мрачной цели все еще было превыше всего; и он был твердо настроен не оставить камня на камне в своих поисках отвратительных фактов, стоящих за причудливым безумием Чарльза Уорда. Не сумев найти фонарь, он выбрал самую маленькую из имевшихся при себе ламп; также он набил карманы свечами и спичками, и прихватив с собой галлоновую канистру с маслом, которую он предложил сохранить для резервного использования в какой-нибудь скрытой лаборатории, которую он мог бы обнаружить за пределами ужасного открытого пространства с его нечистым алтарем и безымянными закрытыми колодцами. Чтобы снова пересечь это пространство, ему потребовалась бы предельная стойкость, но он знал, что это должно быть сделано. К счастью, ни устрашающий алтарь, ни открытая шахта не находились рядом с обширной, изрезанной камерами стеной, которая ограничивала область пещеры, и чьи черные таинственные арки сформировали бы следующие цели логического поиска.


Итак, Уиллетт вернулся в тот огромный зал с колоннами, наполненный зловонием и мучительным воем; он выключил свою лампу, чтобы избежать любого отдаленного взгляда на адский алтарь или на открытую яму с пробитой каменной плитой рядом с ней. Большинство черных дверных проемов вели просто в небольшие помещения, некоторые из которых пустовали, а некоторые, очевидно, использовались как кладовые; и в нескольких из последних он увидел очень любопытные скопления различных предметов. Один из них был набит гниющими и покрытыми пылью тюками с запасной одеждой, и исследователь пришел в восторг, когда увидел, что это безошибочно была одежда полуторавековой давности. В другой комнате он нашел множество предметов современной одежды, как будто постепенно готовились к экипировке большого количества людей. Но больше всего ему не нравились огромные медные чаны, которые время от времени появлялись; они и зловещие наросты на них. Они нравились ему даже меньше, чем свинцовые чаши причудливой формы, на ободках которых сохранились такие отвратительные отложения и вокруг которых витали отталкивающие запахи, ощутимые даже на фоне общего шума склепа. Когда он прошел примерно половину всего круга стены, он обнаружил другой коридор, подобный тому, из которого он пришел, и из которого открывалось множество дверей. Это он продолжил исследовать; и, войдя в три комнаты среднего размера и без значительного содержимого, он, наконец, пришел в большое продолговатое помещение, в котором расставленные по-деловому баки и столы, печи и современные инструменты, редкие книги и бесконечные полки с банками и бутылками действительно свидетельствовали о том, что это долгожданная лаборатория Чарльза Уорда — и, без сомнения, старого Джозефа Карвена до него.


Зажегши три лампы, которые он нашел наполненными и готовыми, доктор Уиллетт с живейшим интересом осмотрел помещение и все его принадлежности; по относительному количеству различных реактивов на полках он отметил, что главным интересом молодого Уорда, должно быть, была какая-то отрасль органической химии. В целом, мало что можно было почерпнуть из научного ансамбля, который включал в себя ужасного вида стол для препарирования; так что комната действительно была скорее разочарованием. Среди книг была старая потрепанная копия "Бореллуса", написанная черными буквами, и это было странно интересно отметить, что Уорд подчеркнул тот же самый отрывок, пометка которого так обеспокоила доброго мистера Мерритта на ферме Карвена более полутора веков назад. Эта старая копия, конечно, должна была погибнуть вместе с остальной оккультной библиотекой Карвена во время последнего рейда. В лабораторию вели три арочных прохода, и доктор по очереди приступил к отбору проб. После его беглого осмотра он увидел, что две вели просто в небольшие складские помещения; но их он обследовал с осторожностью, отмечая груды гробов на разных стадиях повреждения и сильно содрогаясь при виде двух или трех из несколько надгробий, которые он смог расшифровать. В этих комнатах также хранилось много одежды и несколько новых, плотно заколоченных коробок, которые он не остановился исследовать. Возможно, наиболее интересными из всех были некоторые странные детали, которые, по его мнению, были фрагментами лабораторных приборов старого Джозефа Карвена. Они пострадали от рук налетчиков, но все еще были частично узнаваемы как химические принадлежности георгианского периода.


Третья арка вела в очень просторное помещение, полностью уставленное полками, в центре которого стоял стол с двумя лампами. Эти лампы Уиллет зажег и в их ослепительном свете изучал бесконечные стеллажи, которые окружали его. Некоторые из верхних уровней были совершенно свободны, но большая часть пространства была заполнена маленькими свинцовыми кувшинами странного вида двух основных типов: одни высокие и без ручек, как греческий лекитос или кувшин для масла, а другие с одной ручкой и пропорциями, как кувшин фалерона. У всех были металлические пробки, и они были покрыты необычно выглядящие символы, выполненные низким рельефом. Через мгновение доктор заметил, что эти кувшины были классифицированы с большой строгостью; все лекифои находились на одной стороне комнаты с большой деревянной табличкой с надписью “Custodes” над ними, а все Фалероны - на другой, соответственно помеченные табличкой с надписью “Materia". На каждом из кувшинов, за исключением нескольких на верхних полках, которые оказались свободными, была картонная бирка с номером, по-видимому, относящимся к каталогу; и Уиллетт решил поискать последний в ближайшее время. Однако на данный момент его больше интересовала природа массива в целом; и он экспериментально открыл несколько лекифоев и Фалеронов наугад с целью приблизительного обобщения. Результат был неизменным. Оба типа банок содержали небольшое количество вещества одного вида; мелкий пыльный порошок очень легкого веса и многих оттенков тусклого, нейтрального цвета. Что касается цветов, которые служили единственной точкой различия, то не было никакого очевидного метода утилизации; и не было различия между тем, что происходило в лекифоях, и тем, что происходило в фалеронах. Голубовато-серый порошок может находиться рядом с розовато-белым, и любой порошок в Фалероне может иметь свой точный аналог в лекитосе. Наиболее индивидуальной особенностью порошков была их неклейкость. Уиллетт наливал одну из них себе в руку, а когда возвращал в кувшин, обнаруживал, что на ладони не осталось ни капли.


Значение двух знаков озадачило его, и он задался вопросом, почему эта батарея химических веществ была так радикально отделена от тех, что находились в стеклянных банках на полках собственно лаборатории. “Custodes“, ”Materia"; это по-латыни означало “Стражи” и “Материалы” соответственно — и затем пришла вспышка памяти относительно того, где он видел это слово “Стражи” раньше в связи с этой ужасной тайной. Это было, конечно, в недавнем письме к доктору Аллена, якобы написанного старым Эдвардом Хатчинсоном; и фраза гласила: “Не было необходимости поддерживать охрану в форме и есть срубить им головы, и это многое дало бы на случай неприятностей, как вы тоже хорошо знаете ”. Что это означало? Но подождите — не было ли еще другого упоминание “охраны” в этом вопросе, которое он совершенно не смог вспомнить, читая письмо Хатчинсона?" В прежние дни, когда не было секретности, Уорд рассказал ему о дневнике Элеазара Смита, в котором записано, как Смит и Уиден шпионили на ферме Карвенов, и в этой ужасной хронике упоминались разговоры, подслушанные до того, как старый волшебник полностью ушел под землю. Были, как настаивали Смит и Уиден, ужасные беседы, в которых фигурировали Карвен, некоторые его пленники и охранники этих пленников. Эти охранники, по словам Хатчинсона или его аватара, "откусили себе головы", так что теперь доктор Аллен не поддерживал их в форме. И если не в форме, то как, кроме “солей”, до которых, по-видимому, эта группа волшебников была занята тем, что превращала столько человеческих тел или скелетов, сколько могла?


Так вот что содержали в себе эти лекифои; чудовищный плод неосвященных обрядов и деяний, предположительно завоеванный или запуганный до такой покорности, что помогал, когда призывался каким-нибудь адским заклинанием, в защиту своего богохульствующего хозяина или при допросе тех, кто не был столь готов? Уиллетт содрогнулся при мысли о том, что он выливал в свои руки и из них, и на мгновение почувствовал побуждение в панике бежать из этой пещеры отвратительных полок с их молчаливыми и, возможно, наблюдающими часовыми. Затем он подумал о “Материи” — в мириадах фалероновых кувшинов на другой стороне комнаты. Соли тоже — и если не соли "стражей”, то соли чего? Боже! Возможно ли, что здесь покоятся бренные останки половины мыслителей-титанов всех эпох, похищенные верховными упырями из склепов, где мир считал их в безопасности, и находящиеся на побегушках у безумцев, которые стремились истощить свои знания для какой-то еще более дикой цели, конечный результат которой коснется, как намекнул бедный Чарльз в своей неистовой записке, ‘всей цивилизации, всех законов природы, возможно, даже судьбы Солнечной системы и вселенной’? И Маринус Бикнелл Уиллетт пропустил их пыль через свои руки!


Затем он заметил маленькую дверь в дальнем конце комнаты и успокоился достаточно, чтобы подойти к ней и рассмотреть грубо вырезанный знак над ней. Это был всего лишь символ, но он наполнил его смутным духовным ужасом; ибо его болезненный друг-мечтатель однажды нарисовал это на бумаге и рассказал ему кое-что из того, что это означает в темной бездне сна. Это был знак Кота, который сновидцы видят закрепленным над аркой некой черной башни, одиноко стоящей в сумерках, — и Уиллетту не понравилось то, что его друг Рэндольф Картер сказал о его силе. Но мгновением позже он забыл о знаке, так как узнал новый едкий запах в наполненном зловонием воздухе. Это был скорее химический, чем животный запах, и он явно исходил из комнаты за дверью. И это был, безошибочно, тот же самый запах, которым пропиталась одежда Чарльза Уорда в тот день, когда врачи забрали его. Значит, именно здесь юноша был прерван последним призывом? Он был мудрее старого Джозефа Карвена, ибо он не сопротивлялся. Уиллетт, твердо решивший проникнуть во все чудеса и кошмары, которые могло содержать это преисподнее царство, схватил маленькую лампу и переступил порог. Волна безымянного страха накатила ему навстречу, но он не поддался ни капризу, ни интуиции. Здесь не было ничего живого, что могло бы причинить ему вред, и он не хотел оставаться в своем проникновении в сверхъестественное облако, которое поглотило его пациента.


Комната за дверью была средних размеров, и в ней не было мебели, кроме стола, единственного стула и двух групп любопытных машин с зажимами и колесиками, в которых Уиллетт через мгновение признал средневековые орудия пыток. С одной стороны от двери стояла стойка с дикарскими кнутами, над которой было несколько полок с пустыми рядами неглубоких свинцовых чашечек на подставках, по форме напоминающих греческие килики. С другой стороны был стол; с мощной лампой Арганда, блокнотом и карандашом, а также двумя закрытыми лекифоями с полок снаружи, расставленными в неправильных местах, как будто временно или в спешке. Уиллет зажег лампу и внимательно просмотрел блокнот, чтобы увидеть, какие заметки мог делать молодой Уорд, когда его прервали; но не нашел ничего более вразумительного, чем следующие разрозненные фрагменты на этой неряшливой хирографии Карвена, которая не проливала света на дело в целом:


“Б. Ди не. Сбежал в стены и нашел место внизу.

“Увидел старого В. Сайе Саваофа и научился вашему пути.

“Воскрешал Йог-Сотота трижды, и вы доставили его на следующий день“.

"Ф. стремился стереть с лица земли все знания о том, как воскресить Тех, кто Извне”.


Когда сильное пламя Арганда осветило всю камеру, доктор увидел, что стена напротив двери, между двумя группами пыточных приспособлений по углам, была покрыта колышками, с которых свисали бесформенные на вид одежды довольно унылого желтовато-белого цвета. Но гораздо интереснее были две пустые стены, обе из которых были густо покрыты мистическими символами и формулами, грубо высеченными в гладком обработанном камне. На влажном полу также были следы резьбы; и без особого труда Уиллет расшифровал огромную пентаграмму в центр с ровным кругом шириной около трех футов на полпути между этим и каждым углом. В одном из этих четырех кругов, рядом с тем местом, где была небрежно брошена желтоватая мантия, стоял неглубокий киликс, подобный тому, что можно найти на полках над подставкой для плетей; и сразу за периферией находился один из кувшинов "Фалерон" с полок в другой комнате, его бирка имела номер 118. Она не была закупорена и при осмотре оказалась пустой; но исследователь с дрожью увидел, что kylix не был. В пределах своей мелководной зоны, и спасен от рассеивания только отсутствием ветра в этой изолированная пещера, положите небольшое количество сухого, тускло-зеленоватого высыхающего порошка, который, должно быть, был в кувшине; и Уиллетт почти пошатнулся от последствий, которые нахлынули на него, когда он мало-помалу сопоставил несколько элементов и предшествующих событий сцены. Плети и орудия пыток, пыль или соли из кувшина с “Материей”, два лекифоя с полки “Кустодес”, мантии, формулы на стенах, заметки в блокноте, намеки из писем и легенд, а также тысячи проблесков, сомнений и предположений, которые мучили друзей и родителей Чарльза Уорда, — все это захлестнуло доктора приливной волной ужаса, когда он смотрел на этот сухой зеленоватый порошок, рассыпанный в свинцовом киликсе на подставке на полу.


Однако Уиллетт с усилием взял себя в руки и начал изучать формулы, высеченные на стенах. По запятнанным и покрытым коркой буквам было очевидно, что они были вырезаны во времена Джозефа Карвена, и их текст был таков, что мог быть смутно знаком тому, кто много читал материалов Карвена или углублялся в историю магии. Доктор ясно распознал то, что миссис Уорд слышала, как ее сын пел в ту зловещую Страстную пятницу год назад, и то, что авторитетный человек сказал ему, было очень ужасным заклинанием, адресованным тайным богам за пределами обычных сфер. Оно было написано здесь не совсем так, как миссис Уорд записала его по памяти, и не так, как авторитетные источники показали ему на запрещенных страницах “Элифаса Леви”; но его идентичность была безошибочной, и такие слова, как Саваоф, Метратон, Алмозин и Зариатнатмик, вызывали дрожь страха у ищущего, который видел и чувствовал так много космической мерзости буквально за углом.


Это было на левой стене, когда кто-то вошел в комнату. Правая стена была исписана не менее густо, и Уиллет почувствовал, что начинает узнавать, когда наткнулся на пару формул, так часто встречающихся в недавних заметках в библиотеке. Они были, грубо говоря, одинаковыми; с древними символами “Голова дракона“ и ”Хвост дракона", возглавляющими их, как в каракулях Уорда. Но написание довольно сильно отличалось от современных версий, как будто у старого Карвена был другой способ записи звука, или как будто более поздние исследования выявили более мощные и совершенные варианты рассматриваемых заклинаний. Доктор попытался согласовать выточенную версию с той, которая все еще настойчиво крутилась у него в голове, и обнаружил, что это трудно сделать. Там, где сценарий, который он выучил наизусть, начинался “Й'ай ’нг'нгах, Йог-Сотот”, этот эпиграф начинался как “Да, энгенга, Йогге-Сотота”; что, по его мнению, серьезно повлияло бы на слогообразование второго слова.


По мере того, как более поздний текст проникал в его сознание, несоответствие беспокоило его; и он обнаружил, что повторяет первую из формул вслух в попытке согласовать задуманный им звук с буквами, которые он обнаружил вырезанными. Его голос звучал странно и угрожающе, в этой бездне античного богохульства; его акценты напоминали монотонное пение либо через очарование прошлого и неизвестного, либо через адский пример того глухого, безбожного вопля из ям, чьи нечеловеческие ритмы поднимались и опускались на расстоянии сквозь вонь и темноту.


“Да, НГ'НГАХ,

ЙОГ-СОТОТХ'И—Л'ГЕБ

, Чтобы УБИТЬ ПСА

УАААХ!”


Но что это был за холодный ветер, который ворвался в жизнь в самом начале песнопения? Лампы горестно шипели, и мрак стал таким плотным, что буквы на стене почти исчезли из виду. Там тоже был дым и едкий запах, который полностью заглушал зловоние из отдаленных колодцев; запах, подобный тому, который он чувствовал раньше, но бесконечно более сильный и едкий. Он отвернулся от надписей, чтобы взглянуть на комнату с ее причудливым содержимым, и увидел, что киликс на полу, в котором лежал зловещий выцветающий порошок, испускал облако густого, зеленовато-черного пара удивительного объема и непрозрачности. Этот порошок — Великий Бог! она была взята с полки “Материи” — что она делала сейчас и с чего все началось? Формула, которую он повторял — первая из пары — Голова Дракона, восходящий узел — Благословенный Спаситель, могло ли это быть . . . .


Доктор пошатнулся, и в его голове пронеслись дико разрозненные обрывки всего, что он видел, слышал и читал об ужасном случае Джозефа Карвена и Чарльза Декстера Уорда. “Я говорю вам снова, не вызывайте никого, кого вы не можете записать ... У вас есть слова, чтобы всегда быть наготове, и останавливайтесь, чтобы не быть уверенными, когда есть какие-либо сомнения в том, Кто у вас есть. . . . Три разговора с тем, что было там бесчеловечно. . . . ” Милосердие Небес, что это за фигура за расходящимся дымом?


5.


Маринус Бикнелл Уиллетт не надеется, что какой-либо части его истории поверят, кроме как некоторые сочувствующие друзья, поэтому он не делал попыток рассказать ее за пределами своего самого близкого круга. Лишь немногие посторонние когда-либо слышали это повторение, и из них большинство смеются и замечают, что доктор, несомненно, стареет. Ему посоветовали взять длительный отпуск и избегать в будущем дел, связанных с психическими расстройствами. Но мистер Уорд знает, что врач-ветеран говорит только ужасную правду. Разве он сам не видел зловонное отверстие в подвале бунгало? Разве Уиллетт не отправил его домой разбитым и больным в одиннадцать часов того знаменательного утра? Разве он не напрасно звонил доктору в тот вечер, и еще раз на следующий день, и разве он не поехал в само бунгало в следующий полдень, обнаружив своего друга без сознания, но невредимым на одной из кроватей наверху? Уиллет прерывисто дышал и медленно открыл глаза, когда мистер Уорд дал ему немного бренди, принесенного из машины. Затем он вздрогнул и закричал, выкрикивая: “Эта борода. . . эти глаза. . . . Боже, кто ты?” Очень странные вещи говорить подтянутому, голубоглазому, чисто выбритому джентльмену, которого он знал с детства последнего.


В ярком полуденном солнечном свете бунгало не изменилось с предыдущего утра. Одежда Уиллетта не имела беспорядка, за исключением некоторых пятен и потертых мест на коленях, и только слабый едкий запах напомнил мистеру Уорду о том, что он почувствовал от своего сына в тот день, когда его доставили в больницу. Фонарик доктора отсутствовал, но его саквояж был там в целости и сохранности, такой же пустой, как когда он его принес. Прежде чем пускаться в какие-либо объяснения и, очевидно, с большим моральным усилием, Уиллетт, пошатываясь, спустился в подвал и попробовал роковую платформу перед кадками. Это было непреклонно. Подойдя к тому месту, где накануне он оставил свою еще неиспользованную сумку с инструментами, он достал стамеску и начал поднимать неподатливые доски одну за другой. Под ним все еще был виден гладкий бетон, но от какого-либо отверстия или перфорации больше не осталось и следа. На этот раз ничто не зевнуло, чтобы вызвать отвращение у озадаченного отца, который последовал за доктором вниз; только гладкий бетон под досками — ни вонючего колодца, ни мира подземных ужасов, ни секретной библиотеки, ни бумаг Карвена, ни кошмарных ям, наполненных вонью и воем, ни лаборатории или полки, или выточенные формулы, нет. . . . Доктор Уиллет побледнел и вцепился в молодого человека. “Вчера, ” тихо спросил он, “ вы видели это здесь ... и почувствовали это?” И когда мистер Уорд, сам оцепеневший от ужаса и изумления, нашел в себе силы утвердительно кивнуть, врач издал звук, похожий на вздох-полувздох, и кивнул в свою очередь. “Тогда я расскажу тебе”, - сказал он.


Итак, в течение часа, в самой солнечной комнате, которую они смогли найти наверху, врач шепотом рассказывал свою ужасную историю изумленному отцу. Не было ничего, о чем можно было бы рассказать, кроме появления этой формы, когда зеленовато-черный пар от киликса рассеялся, и Уиллетт был слишком уставшим, чтобы спросить себя, что произошло на самом деле. Оба мужчины бесплодно, в замешательстве качали головами, и однажды мистер Уорд отважился на приглушенное предположение: “Как вы думаете, было бы полезно копать?”Доктор молчал, поскольку казалось, что человеческому мозгу вряд ли подобает отвечать, когда силы неведомых сфер так жизненно вторглись по эту сторону Великой Бездны. И снова мистер Уорд спросил: “Но куда это делось? Это привело вас сюда, вы знаете, и каким-то образом заделало дыру ”. И Уиллетт снова позволил Сайленс ответить за него.


Но, в конце концов, это была не заключительная фаза дела. Потянувшись за своим носовым платком, прежде чем встать, чтобы уйти, пальцы доктора Уиллетта нащупали в его кармане листок бумаги, которого там раньше не было, и который сопровождали свечи и спички, которые он захватил в исчезнувшем хранилище. Это был обычный лист, вырванный, очевидно, из дешевого блокнота в той сказочной комнате ужасов где-то под землей, и надпись на нем была сделана обычным свинцовым карандашом — несомненно, тем самым, который лежал рядом с блокнотом. Она была сложена очень небрежно, и, кроме слабого едкого запаха таинственной комнаты, на ней не было никаких отпечатков или меток какого-либо другого мира, кроме этого. Но в самом тексте действительно пахло чудом; ибо здесь не было почерка какого-либо здорового века, но были трудные штрихи средневековой тьмы, едва разборчивые для непрофессионалов, которые сейчас напряглись над ним, но содержащие комбинации символов, которые казались смутно знакомыми. Коротко нацарапанное послание было таким, и его таинственность придала смысл потрясенной паре, которая сразу же уверенно направилась к служебной машине и отдала приказ отвезти их сначала в тихую столовую, а затем в библиотеку Джона Хэя на холме.


В библиотеке было легко найти хорошие руководства по палеографии, и над ними двое мужчин ломали голову, пока из огромной люстры не засиял вечерний свет. В конце концов они нашли то, что было нужно. Письма действительно не были фантастическим изобретением, а обычным почерком очень темного периода. Они были остроконечными саксонскими миниатюрами восьмого или девятого века нашей эры и принесли с собой воспоминания о суровых временах, когда под свежим христианским лоском незаметно пробивались древние верования и обряды, а бледная луна Британии иногда заглядывала на странные дела в римских руинах Каэрлеона и Хексема и у башен вдоль разрушающейся стены Адриана. Слова были на такой латыни, какую мог бы запомнить варварский век— “Corvinus necandus est. Cadaver aq(ua) forti dissolvendum, nec aliq(ui)d retinendum. Tace ut potes”. — что можно приблизительно перевести как “Карвен должен быть убит. Тело должно быть растворено в aqua fortis, и при этом ничего не должно сохраняться. Храните молчание, насколько это в ваших силах”.


Уиллетт и мистер Уорд были немы и сбиты с толку. Они встретились с неизвестным и обнаружили, что им не хватает эмоций, чтобы отреагировать на это так, как они смутно верили, что должны. Особенно у Уиллетта способность воспринимать свежие впечатления благоговения была почти исчерпана; и оба мужчины сидели неподвижно и беспомощно, пока закрытие библиотеки не вынудило их уйти. Затем они вяло поехали в особняк Уорда на Проспект-стрит и бесцельно проговорили всю ночь. Доктор отдохнул к утру, но не пошел домой. И он все еще был там в воскресенье в полдень, когда пришло телефонное сообщение от детективов, которым было поручено найти доктора Аллена.


Мистер Уорд, который нервно расхаживал по комнате в халате, лично ответил на звонок; и сказал людям прийти пораньше на следующий день, когда он услышит, что их отчет почти готов. И Уиллетт, и он были рады, что эта фаза дела обретает форму, поскольку, каким бы ни было происхождение странного крошечного сообщения, казалось несомненным, что “Карвен”, который должен быть уничтожен, мог быть не кем иным, как незнакомцем с бородой и в очках. Чарльз боялся этого человека и в неистовой записке сказал, что его нужно убить и растворить в кислоте. Allen, более того, получал письма от странных волшебников из Европы под именем Карвен и явно считал себя аватаром ушедшего некроманта. И теперь из свежего и неизвестного источника пришло сообщение, в котором говорилось, что “Карвен” должен быть убит и растворен в кислоте. Связь была слишком очевидной, чтобы быть надуманной; и, кроме того, разве Аллен не планировал убить молодого Уорда по совету существа по имени Хатчинсон? Конечно, письмо, которое они видели, никогда не доходило до бородатого незнакомца; но из его текста они могли видеть, что у Аллена уже были сформированы планы расправы с юношей, если он станет слишком ‘брезгливым’. Без сомнения, Аллен должен быть задержан; и даже если самые радикальные указания не были выполнены, его нужно поместить туда, где он не смог бы причинить никакого вреда Чарльзу Уорду.


В тот день, вопреки всякой надежде извлечь какой-нибудь проблеск информации о самых сокровенных тайнах из единственного доступного источника, способного ее дать, отец и доктор отправились вниз по заливу и навестили юного Чарльза в больнице. Просто и серьезно Уиллетт рассказал ему обо всем, что он обнаружил, и заметил, как он бледнел, когда каждое описание подтверждало истинность открытия. Врач использовал столько драматического эффекта, сколько мог, и наблюдал за тем, как Чарльз поморщился, когда он приблизился к вопросу о покрытых ямах и безымянных гибридах внутри. Но Уорд не поморщился. Уиллетт сделал паузу, и его голос стал возмущенным, когда он говорил о том, как существа голодали. Он обвинил юношу в шокирующей бесчеловечности и вздрогнул, когда в ответ раздался только сардонический смех. Ибо Чарльз, отбросив за ненадобностью свое притворство, что склепа не существовало, казалось, увидел в этом деле какую-то жуткую шутку; и хрипло рассмеялся чему-то, что его позабавило. Затем он прошептал с акцентом, вдвойне ужасным из-за надтреснутого голоса, который он использовал: “Черт бы их побрал, они действительно едят, но им это не нужно! Это редкая часть! Вы говорите, месяц без еды? Боже, сэр, вы скромничаете! Вы знаете, это была шутка над бедным стариной Уипплом с его добродетельным бахвальством! Уничтожил бы все, не так ли? Черт возьми, он наполовину оглох от шума Снаружи и никогда ничего не видел и не слышал из колодцев! Ему вообще не снилось, что они там были! Дьявол вас побери, эти проклятые твари выли там внизу с тех пор, как был закончен Карвен, вот уже сто пятьдесят семь лет!”


Но ничего большего Уиллетт не смог добиться от молодежи. Охваченный ужасом, но почти убежденный против своей воли, он продолжил свой рассказ в надежде, что какой-нибудь случай может вывести его слушателя из состояния безумного самообладания, которое он сохранял. Глядя на лицо юноши, доктор не мог не почувствовать своего рода ужас перед изменениями, произошедшими за последние месяцы. Воистину, мальчик спустил с небес безымянные ужасы. Когда была упомянута комната с формулами и зеленоватой пылью, Чарльз проявил первый признак оживления. Недоуменное выражение появилось на его лице, когда он услышал, что Уиллетт прочитал в блокноте, и он отважился на мягкое заявление, что эти заметки были старыми, не имеющими никакого возможного значения для тех, кто не глубоко посвящен в историю магии. “Но, ” добавил он, “ если бы вы только знали слова, чтобы вызвать то, что я изложил в чашке, вас бы не было здесь, чтобы сказать мне это. Это был номер 118, и я полагаю, вы были бы потрясены, если бы посмотрели его в моем списке в другой комнате. Я никогда не поднимал этот вопрос, но я хотел поднять его в тот день, когда ты пришел пригласить меня сюда ”.


Затем Уиллетт рассказал о формуле, которую он произнес, и о поднявшемся зеленовато-черном дыме; и когда он это сделал, он впервые увидел, как на лице Чарльза Уорда появился настоящий страх. “Это пришло, и ты здесь, живой?” Когда Уорд прохрипел эти слова, его голос, казалось, почти вырвался из оков и погрузился в похожие на пещеры бездны сверхъестественного резонанса. Уиллетт, одаренный вспышкой вдохновения, поверил, что видит ситуацию, и вставил в свой ответ предостережение из письма, которое он помнил. “Номер 118, вы говорите? Но не забывайте, что все камни теперь изменены в девяти местах из десяти.Ты никогда не будешь уверен, пока не задашь вопрос!”И затем, без предупреждения, он достал крошечное послание и продемонстрировал его перед глазами пациента. Он не мог бы желать более сильного результата, потому что Чарльз Уорд сразу же потерял сознание.


Весь этот разговор, конечно, велся в строжайшей тайне, чтобы местные психиатры не обвинили отца и врача в поощрении безумца в его заблуждениях. Доктор Уиллетт и мистер Уорд тоже без посторонней помощи подняли пораженного юношу и положили его на кушетку. Приходя в себя, пациент много раз пробормотал какое-то слово, которое он должен немедленно передать Орну и Хатчинсону; поэтому, когда к нему, казалось, полностью вернулось сознание, доктор сказал ему, что по крайней мере одно из этих странных существ было его злейшим врагом, и дал доктору Аллену совет его убить. Это откровение не произвело видимого эффекта, и еще до того, как оно было сделано, посетители могли видеть, что у их хозяина уже был вид загнанного человека. После этого он больше не разговаривал, поэтому Уиллетт и отец вскоре ушли; оставив после себя предостережение против бородатого Аллена, на что юноша только ответил, что об этом человеке очень хорошо заботятся, и он никому не сможет причинить вреда, даже если бы захотел. Это было сказано с почти злобным смешком, который было очень больно слышать. Они не беспокоились о каких-либо сообщениях , которые Чарльз мог передать этой чудовищной паре в Европе, поскольку знали, что власти больницы изымают всю исходящую почту для цензуры и не пропустят ни одного дикого или возмутительно выглядящего послания.


Есть, однако, любопытное продолжение истории с Орном и Хатчинсоном, если изгнанные волшебники действительно были таковыми. Движимый каким-то смутным предчувствием среди ужасов того периода, Уиллет договорился с международным бюро вырезок для прессы о сообщениях о заметных текущих преступлениях и несчастных случаях в Праге и в восточной Трансильвании; и через шесть месяцев поверил, что нашел две очень важные вещи среди разнообразных материалов, которые он получил и перевел. Одним из них было полное разрушение дома ночью в старейшем квартале Праги, и исчезновение злобного старика по имени Йозеф Надек, который жил в нем один с тех пор, как кто-либо себя помнил. Другим был гигантский взрыв в Трансильванских горах к востоку от Ракуса и полное уничтожение со всеми его обитателями пользующегося дурной славой замка Ференци, о хозяине которого крестьяне и солдаты отзывались так плохо, что его вскоре вызвали бы в Бухарест для серьезного допроса, если бы этот инцидент не оборвал карьеру человека, которая была уже настолько долгой, что задолго до того, как о ней вспомнили все. Уиллетт утверждает, что рука, написавшая эти миниатюры, была способна владеть и более сильным оружием; и что, хотя Карвен был предоставлен ему на усмотрение, автор чувствовал себя способным найти Орна и Хатчинсона и разобраться с ними самому. Хатчинсон. О том, какой могла быть их судьба, доктор старательно старается не думать.


6.


На следующее утро доктор Уиллетт поспешил в дом Уорда, чтобы присутствовать при прибытии детективов. Уничтожение или заключение Аллена — или Карвена, если можно считать действительным молчаливое утверждение о реинкарнации — он чувствовал, что должно быть осуществлено любой ценой, и он поделился этим убеждением с мистером Уордом, когда они сидели, ожидая прихода людей. На этот раз они были внизу, поскольку верхних частей дома начали избегать из-за особой тошнотворности, которая постоянно витала повсюду; тошнотворности, которую старшие слуги связывали с каким-то проклятием, оставленным исчезнувшим портретом Карвена .


В девять часов три детектива явились сами и немедленно изложили все, что хотели сказать. К большому сожалению, им не удалось установить местонахождение Бравого Тони Гомеса, как они хотели, и они не нашли ни малейшего следа источника доктора Аллена или его нынешнего местонахождения; но им удалось раскопать значительное количество местных впечатлений и фактов, касающихся скрытного незнакомца. Аллен производил впечатление на жителей Потуксета как существо неопределенно неестественное, и существовало всеобщее убеждение, что его густая борода песочного цвета была либо крашеной, либо накладной — a убеждение, окончательно подтвержденное обнаружением такой фальшивой бороды вместе с парой темных очков в его комнате в роковом бунгало. Его голос, как мистер Уорд мог хорошо засвидетельствовать из его единственного телефонного разговора, обладал глубиной и опустошенностью, которые невозможно было забыть; а его взгляд казался злобным даже сквозь его дымчатые очки в роговой оправе. Один владелец магазина в ходе переговоров увидел образец его почерка и заявил, что он был очень странным и корявым; это подтверждается карандашными пометками неясного значения, найденными в его комнате и идентифицированными продавцом. В в связи со слухами о вампиризме, распространявшимися прошлым летом, большинство сплетников полагали, что настоящим вампиром был Аллен, а не Уорд. Заявления были также получены от официальных лиц, которые посещали бунгало после неприятного инцидента с ограблением грузовика. Они чувствовали меньше зловещего в докторе Аллене, но признали его доминирующей фигурой в странном темном коттедже. Место было слишком темным, чтобы они могли ясно разглядеть его, но они узнали бы его снова, если бы увидели его. Его борода выглядела странно, и они подумали, что у него был небольшой шрам над правым глазом в темных очках. Что касается обыска, проведенного детективами в комнате Аллена, то он не дал ничего определенного, кроме бороды и очков и нескольких карандашных пометок, написанных неровным почерком, который, как сразу увидел Уиллетт, был идентичен тому, что содержится в старых рукописях Карвена и в объемистых недавних заметках молодого Уорда, найденных в исчезнувших катакомбах ужаса.


Доктор Уиллетт и мистер Уорд уловили что-то вроде глубокого, тонкого и коварного космического страха из этих данных, поскольку они постепенно раскрывались, и почти дрожали, развивая смутную, безумную мысль, которая одновременно пришла им в голову. Накладная борода и очки — корявый почерк Карвена — старый портрет с крошечным шрамом —и изменившийся юноша в больнице с таким шрамом — этот глубокий, глухой голос по телефону — не об этом ли говорил мистер Уорду напомнили, когда его сын рявкнул теми жалкими интонациями, до которых, как он теперь утверждал, он снизошел? Кто когда-либо видел Чарльза и Аллена вместе? Да, чиновники однажды это сделали, но кто позже? Разве не после ухода Аллена Чарльз внезапно перестал испытывать растущий страх и начал всецело жить в бунгало? Карвен—Аллен—Уорд — в какое богохульное и отвратительное слияние были вовлечены две эпохи и два человека? Это чертовски похожее изображение на Чарльза — разве оно не смотрело и не пялилось, и не следило глазами за мальчиком по комнате? Почему также и Аллен, и Чарльз копировали почерк Джозефа Карвена, даже когда были одни и застигнуты врасплох? И затем ужасная работа этих людей — потерянный склеп ужасов, который состарил доктора за ночь; голодные монстры в зловонных ямах; ужасная формула, которая дала такие безымянные результаты; послание в крошечных деталях, найденное в кармане Уиллетта; бумаги и письма, и все разговоры о могилах, “солях” и открытиях — куда все привело? В конце концов мистер Уорд поступил наиболее разумно. Закаляя себя против любого осознания того, почему он это сделал, он дал детективам статью, которую нужно было показать тем лавочникам из Потуксета, которые видели зловещего доктора Аллена. Эта статья представляла собой фотографию его незадачливого сына, на которой он теперь тщательно нарисовал чернилами пару тяжелых очков и черную заостренную бородку, которые мужчины принесли из комнаты Аллена.


Два часа он ждал с доктором в гнетущем доме, где медленно собирались страх и миазмы, пока пустая панель в библиотеке наверху косилась, косилась и косилась. Затем мужчины вернулись. ДА. На измененной фотографии было очень сносное сходство с доктором Алленом. Мистер Уорд побледнел, и Уиллетт вытер внезапно вспотевший лоб своим носовым платком. Аллен—Уорд—Карвен - это становилось слишком отвратительным для связной мысли. Что мальчик вызвал из пустоты, и что это с ним сделало? Что, на самом деле, произошло от начала до конца? Кто был этот Аллен, который пытался убить Чарльза как слишком ‘брезгливого’, и почему его предназначенная жертва сказала в постскриптуме к тому безумному письму, что он, должно быть, полностью уничтожен кислотой? Почему также в крошечном послании, о происхождении которого никто не осмеливался думать, говорилось, что “Карвен” должен быть также уничтожен? В чем заключалось изменение и когда наступила заключительная стадия? В тот день, когда была получена его отчаянная записка — он нервничал все утро, затем произошло изменение. Он выскользнул незамеченным и с важным видом прошел мимо людей, нанятых для его охраны. Это было время, когда его не было дома. Но нет — разве он не закричал от ужаса, когда вошел в свой кабинет — в эту самую комнату? Что он там нашел? Или подождите —что на него нашло? Тот симулякр, который смело вошел, никем не замеченный, — был ли это инопланетная тень и ужас, навязывающийся дрожащей фигуре, которая вообще никогда не выходила? Разве дворецкий не говорил о странных звуках?


Уиллет позвонил этому человеку и задал ему несколько негромких вопросов. Это, несомненно, было плохим делом. Были звуки — крик, вздох, удушье и что-то вроде грохота, или поскрипывания, или глухих ударов, или всего этого. И мистер Чарльз был уже не тот, когда он вышел, не сказав ни слова. Дворецкий дрожал, когда говорил, и принюхивался к тяжелому воздуху, который дул из какого-то открытого окна наверху. Ужас определенно поселился в доме, и только деловые детективы не смогли впитать его в полной мере. Даже они были встревожены, поскольку в этом случае на заднем плане присутствовали неясные элементы, которые им совсем не понравились. Доктор Уиллетт думал глубоко и быстро, и его мысли были ужасными. Время от времени он почти переходил на бормотание, прокручивая в голове новую, ужасающую и все более убедительную цепь кошмарных событий.


Затем мистер Уорд сделал знак, что конференция окончена, и все, кроме него и доктора, покинули комнату. Сейчас был полдень, но тени от наступающей ночи, казалось, поглотили дом с призрачными обитателями. Уиллетт начал очень серьезный разговор со своим хозяином и настаивал, чтобы он оставил большую часть будущего расследования ему. Он предсказал, что будут определенные неприятные элементы, которые друг мог бы перенести лучше, чем родственник. У него, как у семейного врача, должны быть развязаны руки, и первое, что ему требовалось, - это время, проведенное в одиночестве и без помех в заброшенной библиотеке наверху, где древний "овермантель" собрал вокруг себя ауру отвратительного ужаса, более интенсивную, чем когда черты лица Джозефа Карвена хитро выглядывали с раскрашенной панели.


Мистер Уорд, ошеломленный потоком гротескных патологий и немыслимо сводящих с ума предположений, которые сыпались на него со всех сторон, мог только согласиться; и полчаса спустя доктор был заперт в комнате, которую избегали, с панелями из Олни-Корта. Отец, прислушиваясь снаружи, услышал неуклюжие звуки перемещения и копания по прошествии нескольких минут; и, наконец, гаечный ключ и скрип, как будто открывалась тугая дверца шкафа. Затем раздался приглушенный крик, что-то вроде сдавленного фырканья и поспешный хлопок того, что было открыто. Почти сразу же зазвенел ключ, и в холле появился Уиллетт, изможденный и призрачный, и требовал дров для настоящего камина на южной стене комнаты. По его словам, печи было недостаточно, а электрическое бревно имело мало практического применения. Страстно желая, но не осмеливаясь задавать вопросы, мистер Уорд отдал необходимые распоряжения, и человек принес несколько толстых сосновых поленьев, содрогнувшись, когда он вошел в затхлый воздух библиотеки, чтобы положить их в камин. Уиллетт тем временем поднялся в разобранную лабораторию и принес оттуда несколько мелочей, не включенных в переезд позапрошлого июля. Они были в закрытой корзине, и мистер Уорд никогда не видел, что это было.


Затем доктор снова заперся в библиотеке, и по клубам дыма, которые валили мимо окон из трубы, стало известно, что он разжег огонь. Позже, после сильного шуршания газет, снова были слышны этот странный рывок и скрип; за ним последовал глухой стук, который никому из подслушивающих не понравился. После этого были услышаны два сдавленных крика Уиллетта, и вдогонку за ними донесся свистящий шорох неопределимой ненависти. Наконец, дым, который ветер гнал из трубы, стал очень темным и едким, и все желали, чтобы погода избавила их от этого удушливого и ядовитого наводнения специфическими испарениями. Голова мистера Уорда закружилась, и все слуги сбились в кучку, чтобы посмотреть, как опускается ужасный черный дым. После целого века ожидания пары, казалось, рассеялись, и за запертой дверью послышались бесформенные звуки царапанья, подметания и других мелких операций. И наконец, после того, как внутри захлопнулся какой-то шкаф, появился Уиллетт — печальный, бледный и изможденный, с накрытой тканью корзинкой, которую он взял из лаборатории наверху. Он покинул окно открыто, и в эту некогда проклятую комнату вливается поток чистого, полезного воздуха, смешиваясь со странным новым запахом дезинфицирующих средств. Древний камин все еще сохранялся; но теперь он казался лишенным злобности и возвышался так спокойно и величественно в своей белой обшивке, как будто на нем никогда не было изображения Джозефа Карвена. Надвигалась ночь, но на этот раз в ее тенях не было скрытого страха, а только легкая меланхолия. О том, что он сделал, доктор никогда бы не заговорил. Мистеру Уорду он сказал: “Я не могу отвечать ни на какие вопросы, но я скажу, что существуют разные виды магии. Я совершил великое очищение, и те, кто находится в этом доме, от этого будут лучше спать ”.


7.


То, что “очищение” доктора Уиллетта было испытанием, почти таким же нервирующим, как и его отвратительное блуждание по исчезнувшему склепу, подтверждается тем фактом, что пожилой врач полностью отключился, как только добрался тем вечером домой. В течение трех дней он постоянно отдыхал в своей комнате, хотя позже слуги пробормотали что-то о том, что слышали его после полуночи в среду, когда наружная дверь тихо открылась и закрылась с феноменальной мягкостью. Воображение слуг, к счастью, ограничено, иначе комментарий мог бы быть вызван заметкой в четверговом Вечерний бюллетень, который гласил следующее:


Упыри Северного Конца снова активны


После десятимесячного затишья после подлого вандализма на участке Уиден на Северном кладбище, Роберт Харт, ночной сторож, сегодня рано утром заметил на том же кладбище ночного бродягу. Случайно выглянув на мгновение из своего укрытия примерно в 2 часа ночи, Харт заметил свет фонаря или карманного фонарика недалеко на северо-западе, и, открыв дверь, заметил фигуру человека с лопаткой, очень четко вырисовывающуюся на фоне близлежащего электрического фонаря. Немедленно пустившись в погоню, он увидел, как фигура поспешно метнулась к главному входу, выбежала на улицу и затерялась в тенях, прежде чем стало возможным приблизиться или схватить.


Как и первый из упырей, активных в течение прошлого года, этот злоумышленник не причинил никакого реального ущерба до обнаружения. Пустующая часть придомовой территории обнаруживала признаки небольшого поверхностного рытья, но ничего даже близко похожего на могилу не предпринималось, и ни одна предыдущая могила не была потревожена.


Харт, который не может описать грабителя иначе, как маленького мужчину, вероятно, с окладистой бородой, склоняется к мнению, что все три инцидента с раскопками имеют общий источник; но полиция со Второго участка думает иначе из-за дикого характера второго инцидента, когда древний гроб был снят, а его надгробие сильно разбито.


Первый из инцидентов, в котором, как считается, попытка что-то спрятать была сорвана, произошел год назад, в марте прошлого года, и был приписан бутлегерам, которые искали тайник. Это возможно, говорит Сержт. Райли, что этот третий роман имеет схожую природу. Офицеры Второго отделения прилагают особые усилия, чтобы поймать банду негодяев, ответственных за эти неоднократные безобразия.


Весь четверг доктор Уиллетт отдыхал, как будто восстанавливался после чего-то прошлого или набирался сил для чего-то грядущего. Вечером он написал записку мистеру Уорду, которая была доставлена на следующее утро и которая заставила полубезумного родителя долго и глубоко размышлять. Мистер Уорд не мог приступить к делу после шока понедельника с его сбивающими с толку сообщениями и зловещим “очищением”, но он нашел что-то успокаивающее в письме доктора, несмотря на отчаяние, которое оно, казалось, сулило, и новые тайны, которые оно, казалось, пробуждало.


“Ул. Барнс, 10,

Провиденс, Р.И.,

12 апреля 1928 года.


“Дорогой Теодор: —Я чувствую, что должен сказать тебе пару слов, прежде чем делать то, что я собираюсь сделать завтра. Это завершит ужасное дело, через которое мы проходили (ибо я чувствую, что никакая лопата никогда не доберется до того чудовищного места, о котором мы знаем), но, боюсь, это не успокоит ваш разум, пока я не заверю вас, насколько это убедительно.


“Ты знаешь меня с тех пор, как был маленьким мальчиком, поэтому, я думаю, ты не отнесешься ко мне с недоверием, когда я намекну, что некоторые вопросы лучше оставить нерешенными и неисследованными. Лучше, чтобы вы не пытались строить дальнейших предположений относительно случая Чарльза, и почти обязательно, чтобы вы не говорили его матери ничего больше, чем она уже подозревает. Когда я приду к вам завтра, Чарльз будет уже сбежавшим. Это все, что должно оставаться в чьем-либо уме. Он был безумен, и он сбежал. Ты можешь мягко и постепенно рассказать его матери о безумии, когда перестанешь посылать напечатанные заметки от его имени. Я бы посоветовал вам присоединиться к ней в Атлантик-Сити и отдохнуть самим. Бог знает, что вам, как и мне самому, нужен кто-то после такого потрясения. Я ненадолго уезжаю на Юг, чтобы успокоиться и собраться с силами.


“Так что не задавай мне никаких вопросов, когда я позвоню. Может случиться так, что что-то пойдет не так, но я скажу вам, если это произойдет. Я не думаю, что это поможет. Больше не о чем будет беспокоиться, потому что Чарльз будет в очень, очень большой безопасности. Сейчас он в большей безопасности, чем вы мечтаете. Вам не нужно бояться Аллена и того, кто или что он такое. Он является такой же частью прошлого, как картина Джозефа Карвена, и когда я звоню в вашу дверь, вы можете быть уверены, что такого человека не существует. И то, что написало это крошечное послание, никогда не побеспокоит вас или ваших близких.


“Но вы должны закалить себя в меланхолии и подготовить свою жену к тому же. Я должен сказать вам откровенно, что побег Чарльза не будет означать для вас его восстановления. Он был поражен своеобразной болезнью, как вы должны понять по едва заметным физическим, а также умственным изменениям в нем, и вы не должны надеяться увидеть его снова. Имейте только одно утешение — что он никогда не был исчадием ада или даже по-настоящему сумасшедшим, а всего лишь нетерпеливым, прилежным и любопытным мальчиком, чья любовь к тайнам и прошлому погубила его. Он наткнулся на вещи, о которых не должен знать ни один смертный, и потянулся назад через годы так, как никто никогда не должен тянуться; и что-то вышло из этих лет, чтобы поглотить его.


“И теперь наступает момент, в котором я должен просить вас доверять мне больше всего. Ибо, действительно, не будет никакой неопределенности относительно судьбы Чарльза. Скажем, примерно через год вы сможете, если пожелаете, придумать подходящее описание конца; потому что мальчика больше не будет. Вы можете установить камень на своем участке на Северном кладбище ровно в десяти футах к западу от места захоронения вашего отца и лицом в ту же сторону, и это обозначит истинное место упокоения вашего сына. Вам также не нужно бояться, что это будет признаком какой-либо аномалии или подменыша. Прах в этой могиле будет прахом ваших собственных неизмененных костей и сухожилий - настоящего Чарльза Декстера Уорда, за разумом которого вы наблюдали с младенчества, — настоящего Чарльза с оливковой отметиной на бедре и без черной метки ведьмы на груди или ямки на лбу. Чарльз, который никогда не творил настоящего зла и который заплатит жизнью за свою ‘брезгливость’.


“Это все. Чарльз сбежит, и через год вы сможете установить его камень. Не задавай мне вопросов завтра. И верьте, что честь вашей древней семьи остается незапятнанной и сейчас, как это было во все времена в прошлом.


“С глубочайшим сочувствием и призывами к стойкости, спокойствию и смирению я когда-либо


Искренне ваш друг,


Маринус Б. Уиллетт”


Итак, утром в пятницу, 13 апреля 1928 года, Маринус Бикнелл Уиллетт посетил палату Чарльза Декстера Уорда в частной больнице доктора Уэйта на острове Конаникат. Юноша, хотя и не делал попыток ускользнуть от своего посетителя, был в угрюмом настроении; и, казалось, не склонен начинать разговор, которого Уиллетт явно желал. Открытие доктором склепа и его чудовищный опыт в нем, конечно, создали новый источник смущения, так что оба заметно заколебались после обмена несколькими натянутыми формальностями. Затем вкрался новый элемент стеснения, поскольку Уорд, казалось, прочел за похожим на маску лицом доктора ужасную цель, которой там никогда раньше не было. Пациент дрогнул, осознав, что со времени последнего посещения произошла перемена, в результате которой заботливый семейный врач уступил место безжалостному и неумолимому мстителю.


Уорд действительно побледнел, и доктор заговорил первым. “Выяснено больше, - сказал он, - и я должен честно предупредить вас, что расплата неизбежна”.


“Снова копаем и натыкаемся на еще больше бедных голодающих домашних животных?” был ироничный ответ. Было очевидно, что юноша намеревался демонстрировать браваду до последнего.


“Нет, ” медленно возразил Уиллетт, “ на этот раз мне не пришлось копать. Наши люди искали доктора Аллена, и они нашли фальшивую бороду и очки в бунгало.”


“Превосходно”, - прокомментировал встревоженный ведущий, пытаясь быть остроумно оскорбительным, “и я надеюсь, что они оказались более подходящими, чем борода и очки, которые вы сейчас носите!”


“Они бы очень подошли вам”, - последовал ровный и взвешенный ответ, “что, похоже, они действительно и сделали”.


Когда Уиллетт сказал это, почти показалось, что облако закрыло солнце; хотя тени на полу не изменились. Затем Уорд отважился:


“И это то, что так горячо требует расплаты? Предположим, что человек время от времени находит полезным быть двояким?”


“Нет, - серьезно сказал Уиллетт, “ вы опять неправы. Это не мое дело, если какой-либо человек стремится к двойственности; при условии, что у него вообще есть какое-либо право на существование, и при условии, что он не уничтожит то, что вызвало его из космоса ”.


Теперь Уорд сильно вздрогнул. “Ну, сэр, что вы нашли, и что вам от меня нужно?”


Доктор подождал немного, прежде чем ответить, как будто подбирая слова для эффективного ответа.


“Я нашел, - наконец произнес он нараспев, - кое-что в шкафу за старинным камином, где когда-то стояла картина, и я сжег это, а пепел закопал там, где должна быть могила Чарльза Декстера Уорда”.


Безумец поперхнулся и вскочил со стула, на котором он сидел:


“Будь ты проклят, кому ты сказал — и кто поверит, что это был он после этих полных двух месяцев, когда я был жив?" Что ты собираешься делать?”


Уиллетт, хотя и был маленьким человеком, на самом деле принял вид судебного величия, когда он успокоил пациента жестом.


“Я никому не говорил. Это не обычный случай — это безумие вне времени и ужас из-за пределов, которые ни полиция, ни адвокаты, ни суды, ни психиатры никогда не смогли бы постичь или справиться с ними. Слава Богу, какой-то шанс оставил во мне искру воображения, чтобы я мог не сбиться с пути, обдумывая эту вещь. Ты не можешь обмануть меня, Джозеф Карвен, ибо я знаю, что твоя проклятая магия истинна!


“Я знаю, как ты соткал заклинание, которое вызревало за пределами лет и закрепилось на твоем двойнике и потомке; Я знаю, как ты заманил его в прошлое и заставил его поднять тебя из твоей отвратительной могилы; я знаю, как он прятал тебя в своей лаборатории, пока ты изучал современные вещи и бродил по ночам как вампир, и как ты позже показался в бороде и очках, чтобы никто не мог удивиться твоему безбожному сходству с ним; я знаю, что ты решил сделать, когда он воспротивился твоему чудовищному разграблению мировых ценностей. гробницы, и на то, что ты планировал потом, и я знаю, как ты это сделал.


“Ты снял бороду и очки и одурачил охрану вокруг дома. Они думали, что это он вошел, и они думали, что это он вышел, когда вы задушили и спрятали его. Но вы не учли различия в содержании двух умов. Ты был дураком, Карвен, воображая, что простой визуальной идентификации будет достаточно. Почему вы не подумали о речи, голосе и почерке? Видите ли, в конце концов, это не сработало. Вы лучше меня знаете, кто или что написало это послание в мельчайших деталях, но я предупреждаю вас, что оно было написано не напрасно. Есть мерзости и богохульства, которые должны быть искоренены, и я верю, что автор этих слов позаботится об Орне и Хатчинсоне. Одно из этих существ однажды написало вам: ‘не вызывайте ничего, от чего вы не можете избавиться’. Однажды вас уже погубили, возможно, именно таким образом, и, возможно, ваша собственная злая магия погубит вас всех снова. Карвен, человек не может вмешиваться в Природу сверх определенных пределов, и каждый ужас, который ты соткал, восстанет, чтобы стереть тебя с лица земли ”.


Но тут доктора прервал конвульсивный крик существа, стоявшего перед ним. Безнадежно загнанный в угол, безоружный и знающий, что любое проявление физического насилия приведет на помощь доктору дюжину слуг, Джозеф Карвен обратился к своему единственному древнему союзнику и начал серию каббалистических движений указательными пальцами, в то время как его глубокий, гулкий голос, теперь не прикрытый притворной хрипотцой, выкрикивал начальные слова ужасной формулы.


“За АДОНАИ ЭЛОИМА, АДОНАИ ИЕГОВУ, АДОНАИ САВАОФА, МЕТРАТОНА. . . .”


Но Уиллетт был слишком быстр для него. Даже когда собаки во дворе снаружи начали выть, и даже когда с залива внезапно поднялся холодный ветер, доктор начал торжественной и размеренной интонацией то, что он все это время собирался процитировать. Око за око - магия за магию — пусть результат покажет, насколько хорошо был усвоен урок бездны! Итак, Маринус Бикнелл Уиллетт ясным голосом начал вторую из той пары формул, первая из которых вызвала автора этих миниатюр — загадочное заклинание, заголовком которого был Хвост Дракона, знак нисходящего узла—


“ОГТРОД АЙ'Ф

ГЕБ'Л—И'Х

ЙОГ-СОТОТ‘НГАХ'НГ АЙ'Й

ЖРО!”


При самом первом слове из уст Уиллетта начатая ранее формула пациента резко оборвалась. Не в силах говорить, монстр делал дикие движения руками, пока они тоже не были остановлены. Когда было произнесено ужасное имя Йог-Сотота, начались отвратительные перемены. Это было не просто растворение, а скорее трансформация или перепросмотр; и Уиллетт закрыл глаза, чтобы не упасть в обморок до того, как будет произнесена остальная часть заклинания.


Но он не упал в обморок, и этот человек нечестивых веков и запретных тайн больше никогда не беспокоил мир. Безумие вне времени улеглось, и дело Чарльза Декстера Уорда было закрыто. Открыв глаза, прежде чем, пошатываясь, выйти из этой комнаты ужасов, доктор Уиллетт увидел, что то, что он сохранил в памяти, не было сохранено неправильно. Как он и предсказывал, не было необходимости в кислотах. Ибо, как и его проклятая картина годом ранее, Джозеф Карвен теперь лежал, разбросанный по полу, в виде тонкого слоя мелкой голубовато-серой пыли.


Вернуться к оглавлению


Цвет вне пространства


(1927)


К западу от Аркхэма возвышаются дикие холмы, и есть долины с густыми лесами, которые никогда не срубал ни один топор. Там есть темные узкие лощины, где деревья причудливо склонились и где тоненькие ручейки струятся, даже не уловив отблеска солнечного света. На более пологих склонах есть фермы, древние и скалистые, с приземистыми, покрытыми мхом коттеджами, вечно размышляющими о старых тайнах Новой Англии с подветренной стороны огромных уступов; но сейчас все они пустуют, широкие дымоходы осыпаются, а покрытые дранкой бока опасно выпирают под низкими крышами из бруса.


Старики ушли, и иностранцам не нравится там жить. Франко-канадцы пробовали это, итальянцы пробовали это, и поляки приходили и уходили. Это не из-за чего-то, что можно увидеть, услышать или потрогать руками, а из-за чего-то воображаемого. Это место не благоприятно для воображения и не приносит спокойных снов по ночам. Должно быть, именно это удерживает иностранцев на расстоянии, потому что старый Эмми Пирс никогда не рассказывал им ни о чем, что он помнит из тех странных дней. Амми, у которого в течение многих лет было немного не в порядке с головой, - единственный, кто все еще остается или кто когда-либо говорит о странных днях; и он осмеливается это делать, потому что его дом находится так близко к открытым полям и разъезженным дорогам вокруг Аркхэма.


Когда-то была дорога через холмы и долины, которая проходила прямо там, где сейчас находится выжженная пустошь; но люди перестали пользоваться ею, и была проложена новая дорога, изгибающаяся далеко к югу. Следы старого все еще можно найти среди сорняков возвращающейся дикой природы, и некоторые из них, несомненно, сохранятся даже тогда, когда половина впадин будет затоплена для нового водохранилища. Затем темные леса будут вырублены, и выжженная пустошь погрузится в сон далеко внизу, под голубыми водами, поверхность которых будет отражать небо и рябить на солнце. И тайны странных дней будут едины с тайнами глубин; едины со скрытыми знаниями древнего океана и всеми тайнами первозданной земли.


Когда я отправился в холмы и долины на разведку в поисках нового резервуара, мне сказали, что это место было зловещим. Мне рассказали об этом в Аркхеме, и поскольку это очень старый город, полный легенд о ведьмах, я подумал, что зло должно быть чем-то, что бабушки нашептывали детям на протяжении веков. Название “проклятая пустошь” показалось мне очень странным и театральным, и я задался вопросом, как оно попало в фольклор пуританского народа. Затем я сам увидел это темное переплетение долин и склонов на западе и перестал удивляться чему-либо, кроме его собственной древней тайны. Было утро, когда я увидел это, но тень всегда таилась там. Деревья росли слишком густо, и их стволы были слишком большими для любого здорового дерева Новой Англии. В темных переулках между ними было слишком много тишины, а пол был слишком мягким из-за сырого мха и циновок, оставшихся за бесконечные годы разложения.


На открытых пространствах, в основном вдоль старой дороги, были небольшие фермы на склонах холмов; иногда со всеми уцелевшими зданиями, иногда только с одним или двумя, а иногда только с одинокой дымовой трубой или быстро заполняющимся погребом. Царили сорняки и шиповник, и в подлеске шуршали вороватые дикие существа. На всем лежала дымка беспокойства и подавленности; налет нереальности и гротеска, как будто какой-то жизненно важный элемент перспективы или светотени был искажен. Я не удивлялся, что иностранцы не захотели остаться, потому что это был неподходящий регион для ночлега . Это было слишком похоже на пейзаж Сальватора Розы; слишком похоже на какую-нибудь запрещенную гравюру на дереве из "Ужасной повести".


Но даже все это было не так плохо, как проклятая пустошь. Я понял это в тот момент, когда наткнулся на это на дне просторной долины; ибо никакое другое название не могло бы подойти к такому понятию, или любая другая вещь подходит под такое название. Это было так, как если бы поэт придумал фразу, увидев этот конкретный регион. Должно быть, подумал я, рассматривая это, это результат пожара; но почему на этих пяти акрах серого запустения, которые простирались к небу подобно огромному пятну, изъеденному кислотой в лесах и полях, никогда не выросло ничего нового? Он лежал в основном к северу от древней дороги, но немного выходил на другую сторону. Я чувствовал странное нежелание приближаться и в конце концов сделал это только потому, что мои дела заставили меня пройти через это. На этом широком пространстве не было никакой растительности, а только тонкая серая пыль или пепел, которые, казалось, никогда не развевал ветер. Деревья рядом с ним были хилыми и низкорослыми, и множество мертвых стволов стояли или лежали, гниющие по краю. Когда я торопливо проходил мимо, я увидел обвалившиеся кирпичи и камни старой трубы и подвала справа от меня, и зияющую черную пасть заброшенный колодец, застоявшиеся пары которого играли странные шутки с оттенками солнечного света. Даже долгий, темный подъем по лесу за ним казался желанным по контрасту, и я больше не удивлялся испуганному шепоту жителей Аркхэма. Поблизости не было ни дома, ни развалин; даже в старые времена это место, должно быть, было уединенным и отдаленным. И в сумерках, боясь снова пройти то зловещее место, я кружным путем вернулся в город по извилистой дороге на юг. Я смутно желал, чтобы сгустились тучи, ибо странная робость по поводу глубоких небесных пустот над головой закралась в мою душу.


Вечером я спросил стариков в Аркхеме о проклятой пустоши и о том, что подразумевалось под фразой “странные дни”, которую многие уклончиво пробормотали. Я не смог, однако, получить никаких хороших ответов, за исключением того, что вся тайна была гораздо более недавней, чем я мечтал. Дело было вовсе не в старых легендах, а в чем-то при жизни тех, кто говорил. Это случилось в восьмидесятых, и семья исчезла или была убита. Выступающие не были бы точными; и поскольку все они говорили мне не обращать внимания на безумные рассказы старого Эмми Пирса, я разыскал его на следующее утро, сказав слышал, что он жил один в старом разваливающемся коттедже, где деревья впервые начинают становиться очень густыми. Это было устрашающе архаичное место, и оно начало источать слабый миазматический запах, который витает в домах, простоявших слишком долго. Только настойчивым стуком я мог разбудить пожилого человека, и когда он робко проковылял к двери, я мог сказать, что он не был рад меня видеть. Он оказался не таким слабым, как я ожидал; но его глаза как-то странно опустились, а неопрятная одежда и седая борода делали его очень измученным и унылым. Не зная, как лучше всего начать его рассказы, я притворился деловым; рассказал ему о своих исследованиях и задал неопределенные вопросы о округе. Он был гораздо умнее и образованнее, чем я мог подумать, и, прежде чем я осознал это, усвоил не меньше предмета, чем любой человек, с которым я разговаривал в Аркхеме. Он не был похож на других деревенских жителей, которых я знал в тех местах, где должны были быть водохранилища. От него не было никаких протестов по поводу того, что мили старого леса и сельскохозяйственных угодий должны быть стерты с лица земли, хотя, возможно, были бы , если бы его дом не находился за пределами будущего озера. Облегчение было всем, что он продемонстрировал; облегчение от обреченности темных древних долин, по которым он скитался всю свою жизнь. Сейчас им было лучше под водой — лучше под водой с тех странных дней. И с этим вступлением его хриплый голос понизился, в то время как его тело наклонилось вперед, а указательный палец правой руки начал дрожать и выразительно указывать.


Именно тогда я услышал эту историю, и, пока бессвязный голос царапал и шептал дальше, я дрожал снова и снова, несмотря на летний день. Часто мне приходилось вспоминать оратора из бреда, по частям излагать научные положения, которые он знал только по слабеющим воспоминаниям профессоров, или наводить мосты через пробелы, где его чувство логики и преемственности нарушалось. Когда он закончил, я не удивился, что у него слегка помутился рассудок или что жители Аркхэма не стали бы много говорить о проклятой пустоши. Я поспешил вернуться до захода солнца в свой отель, не желая, чтобы звезды выйди выше меня в открытую; и на следующий день вернулся в Бостон, чтобы отказаться от своей позиции. Я не мог снова погрузиться в тот сумрачный хаос старого леса и склона или в другой раз увидеть ту серую выжженную пустошь, где черный колодец глубоко зиял рядом с обвалившимися кирпичами и камнями. Водохранилище скоро будет построено, и все эти древние тайны навсегда будут в безопасности под толщей воды. Но даже тогда я не думаю, что хотел бы посетить эту страну ночью — по крайней мере, не тогда, когда на небе горят зловещие звезды; и ничто не могло бы подкупить меня пить воду нового города Аркхэм.


По словам старого Амми, все началось с метеорита. До того времени, со времен процессов над ведьмами, вообще не было диких легенд, и даже тогда этих западных лесов боялись вполовину не так сильно, как маленького острова в Мискатонике, где дьявол вершил суд у любопытного каменного алтаря, более древнего, чем индейский. Это не были леса с привидениями, и их фантастические сумерки никогда не были ужасными до "странных дней". Затем появилось то белое полуденное облако, эта череда взрывов в воздухе и тот столб дыма из долины далеко в лесу. И ночью весь Аркхем услышал об огромном камне, который упал с неба и лег на землю рядом с колодцем в доме Наума Гарднера. Это был дом, который стоял там, где должна была появиться проклятая пустошь, — аккуратный белый дом Наума Гарднера среди его плодородных садов.


Наум приехал в город, чтобы рассказать людям о камне, и по пути зашел к Эмми Пирс. Тогда Амми было сорок, и все странные вещи очень прочно запечатлелись в его сознании. Он и его жена отправились с тремя профессорами из Мискатоникского университета, которые поспешили на следующее утро, чтобы увидеть странного гостя из неизвестного звездного пространства, и удивились, почему Наум назвал его таким большим накануне. Он уменьшился, сказал Наум, указывая на большой коричневатый холм над развороченной землей и обугленной травой рядом с архаичным колодцем в его передний двор; но мудрецы ответили, что камни не сжимаются. Его жар сохранялся постоянно, и Наум заявил, что ночью он слабо светился. Профессора попробовали это геологическим молотком и обнаружили, что он был странно мягким. По правде говоря, он был таким мягким, что казался почти пластичным; и они скорее выдолбили, чем раскололи образец, чтобы вернуть его в колледж для тестирования. Они приготовили его в старом ведре, позаимствованном на кухне Наума, потому что даже маленький кусочек отказался остывать. На обратном пути они остановились у Амми, чтобы отдохнуть, и казались задумчивыми, когда миссис Пирс заметил, что фрагмент становился все меньше и прожигал дно ведра. Действительно, это было невелико, но, возможно, они взяли меньше, чем думали.


На следующий день после этого — все это было в июне 82—го - профессора снова вышли толпой в большом волнении. Когда они проходили мимо Амми, они рассказали ему, какие странные вещи натворил образец, и как он полностью исчез, когда они поместили его в стеклянный стакан. Мензурка тоже исчезла, и мудрецы говорили о сродстве странного камня к кремнию. В этой хорошо организованной лаборатории он действовал совершенно невероятно: вообще ничего не делал и не выделял закупоренных газов при нагревании на древесном угле, был полностью отрицательным в шарике буры и вскоре доказал свою абсолютную энергонезависимость при любых производимая температура, включая температуру кислородно-водородной паяльной трубки. На наковальне он казался очень податливым, и в темноте его свечение было очень заметным. Упрямо отказываясь остывать, он вскоре привел колледж в состояние настоящего возбуждения; и когда при нагревании перед спектроскопом он показал сияющие полосы, непохожие ни на какие известные цвета нормального спектра, было много разговоров о новых элементах, причудливых оптических свойствах и других вещах, которые озадачивают людей науки, которые обычно говорят, сталкиваясь с неизвестным.


Каким бы горячим оно ни было, они проверили его в тигле со всеми необходимыми реагентами. Вода ничего не сделала. Соляная кислота была такой же. Азотная кислота и даже царская водка просто шипели и разбрызгивались из-за его жгучей неуязвимости. Амми было трудно вспомнить все эти вещи, но он узнал некоторые растворители, поскольку я упомянул их в обычном порядке использования. Там были аммиак и едкая сода, спирт и эфир, тошнотворный сероуглерод и дюжина других; но хотя вес со временем неуклонно уменьшался, и фрагмент, казалось, слегка остывал, не было никаких изменений в растворителях, чтобы показать, что они вообще воздействовали на вещество. Хотя, вне всякого сомнения, это был металл. Во-первых, он был магнитным; и после его погружения в кислотные растворители, казалось, остались слабые следы фигур Видманштеттена, найденных на метеоритном железе. Когда охлаждение стало очень значительным, тестирование продолжили в стекле; и именно в стеклянном стакане они оставили все осколки, сделанные из оригинального фрагмента во время работы. На следующее утро и чипсы, и мензурка бесследно исчезли, и только обугленное пятно отмечало место на деревянной полке, где они были.


Все это профессора рассказали Амми, когда остановились у его двери, и он снова пошел с ними посмотреть на каменного посланника со звезд, хотя на этот раз его жена не сопровождала его. Теперь это, безусловно, уменьшилось, и даже трезвые профессора не могли сомневаться в истинности того, что они видели. Вокруг уменьшающейся коричневой глыбы возле колодца было пустое пространство, за исключением того места, где земля провалилась; и если днем раньше она была добрых семи футов в поперечнике, то теперь едва достигала пяти. Он был все еще горячим, и мудрецы с любопытством изучали его поверхность , когда они отделяли другой, больший кусок молотком и зубилом. На этот раз они глубоко надавили, и когда они отодвинули меньшую массу, они увидели, что сердцевина предмета была не совсем однородной.


Они обнаружили то, что казалось стороной большого цветного шарика, погруженного в вещество. Цвет, который напоминал некоторые полосы в странном спектре метеорита, было почти невозможно описать; и только по аналогии они вообще назвали это цветом. Его текстура была глянцевой, и при нажатии на нее казалось, что она обещает как хрупкость, так и пустоту. Один из профессоров ловко ударил по ней молотком, и она лопнула с нервным негромким хлопком. Ничего не излучалось, и все следы этой штуки исчезли вместе с проколом. Это оставило после себя полое сферическое пространство около трех дюймов в поперечнике, и все считали вероятным, что по мере истощения окружающей субстанции будут обнаружены другие.


Догадки оказались тщетными; поэтому после тщетной попытки найти дополнительные шарики путем сверления, искатели снова ушли со своим новым образцом, который, однако, оказался таким же непонятным в лаборатории, как и его предшественник. Помимо того, что он был почти пластичным, обладал высокой температурой, магнетизмом и небольшим свечением, слегка охлаждался в сильных кислотах, обладал неизвестным спектром, чахнул на воздухе и в результате воздействовал на соединения кремния с взаимным разрушением, он не представлял никаких отличительных признаков; и в конце испытаний ученые колледжа были вынуждены признать, что они не смогли его идентифицировать. Это не было ничем от этой земли, но частью великого внешнего; и как таковой, наделенный внешними свойствами и подчиняющийся внешним законам.


Той ночью была гроза, и когда профессора на следующий день отправились к Нахуму, их ждало горькое разочарование. Камень, каким бы магнитным он ни был, должно быть, обладал каким-то особым электрическим свойством; поскольку он “притягивал молнии”, как сказал Наум, с необычайной настойчивостью. Шесть раз в течение часа фермер видел, как молния ударяла в борозду на переднем дворе, и когда буря закончилась, не осталось ничего, кроме неровной ямы у древнего колодеземчика, наполовину засыпанной осевшей землей. Раскопки не принесли плодов, и ученые подтвердили факт полного исчезновения. Провал был тотальным; так что ничего не оставалось делать, как вернуться в лабораторию и снова протестировать исчезающий фрагмент, оставленный аккуратно заключенным в свинцовую оболочку. Этот фрагмент длился неделю, в конце которой о нем не узнали ничего ценного. Когда это ушло, не осталось и следа, и со временем профессора едва ли были уверены, что они действительно видели бодрствующими глазами этот загадочный след бездонных пропастей снаружи; это одинокое, странное послание из других вселенных и других сфер материи, силы и сущности.


Как и следовало ожидать, Arkham papers обратили внимание на инцидент со стороны коллегиального спонсора и послали репортеров поговорить с Нахумом Гарднером и его семьей. По крайней мере, одна бостонская газета также прислала писца, и Наум быстро стал чем-то вроде местной знаменитости. Он был худощавым, добродушным человеком лет пятидесяти, жившим со своей женой и тремя сыновьями на приятной ферме в долине. Он и Амми часто обменивались визитами, как и их жены; и после всех этих лет у Амми не было для него ничего, кроме похвалы. Казалось, он немного гордился тем вниманием, которое привлекло его заведение, и в последующие недели часто говорил о метеорите. Те июль и август были жаркими, и Наум усердно работал на сенокосе на пастбище площадью в десять акров за ручьем Чапмена; его дребезжащая повозка оставляла глубокие колеи на тенистых дорожках между ними. Работа утомляла его больше, чем в предыдущие годы, и он чувствовал, что возраст начинает сказываться на нем.


Затем наступило время плодов и жатвы. Груши и яблоки медленно созревали, и Наум поклялся, что его сады процветают как никогда раньше. Плоды достигали феноменальных размеров и необычного блеска, причем в таком изобилии, что были заказаны дополнительные бочки для хранения будущего урожая. Но с созреванием пришло горькое разочарование; ибо из всего этого великолепного набора показной сочности ни на йоту не годилось в пищу. В прекрасный вкус груш и яблок незаметно вкралась горечь и приторность, так что даже самый маленький кусочек вызывал стойкое отвращение. То же самое было с дынями и помидорами, и Наум с грустью увидел, что весь его урожай погиб. Быстро связав события, он заявил, что метеорит отравил почву, и поблагодарил небеса за то, что большая часть других культур была на возвышенности вдоль дороги.


Зима наступила рано и была очень холодной. Амми видела Наума реже, чем обычно, и заметила, что он начал выглядеть обеспокоенным. Остальные члены его семьи, тоже, казалось, стали неразговорчивыми; и были далеки от постоянства в посещении церкви или различных общественных мероприятий в сельской местности. Для этой сдержанности или меланхолии не было найдено причины, хотя все домашние время от времени признавались в ухудшении здоровья и чувстве смутного беспокойства. Наум сам дал самое определенное заявление из всех, когда сказал, что его беспокоят определенные следы на снегу. Это были обычные зимние рисунки рыжих белок, белых кроликов и лисиц, но задумчивый фермер заявил, что видит что-то не совсем правильное в их природе и расположении. Он никогда не был конкретен, но, по-видимому, считал, что они не так характерны для анатомии и привычек белок, кроликов и лисиц, как им следовало бы быть. Амми без интереса слушал этот разговор, пока однажды ночью он не проезжал мимо дома Наума в своих санях на обратном пути из Кларкз-Корнерс. Была луна, и дорогу перебегал кролик, и прыжки этого кролика были длиннее, чем хотелось бы ни Амми, ни его лошади. Последний, действительно, почти убежал, когда его остановили твердой уздой. После этого Амми стала относиться к рассказам Наума с большим уважением и задавалась вопросом, почему собаки Гарднера кажутся такими запуганными и дрожащими каждое утро. У них, как выяснилось, почти пропал дух лаять.


В феврале мальчики Макгрегор из Мидоу Хилл охотились на сурков и недалеко от Гарднер плейс поймали очень необычный экземпляр. Пропорции его тела казались слегка измененными странным образом, который невозможно описать, в то время как его лицо приобрело выражение, которого никто никогда раньше не видел у сурка. Мальчики были искренне напуганы и сразу же выбросили эту штуку, так что до жителей сельской местности дошли только их гротескные рассказы о ней. Но шараханье лошадей возле дома Наума теперь стало общепризнанным явлением, и вся основа для цикла передаваемых шепотом легенд быстро обретала форму.


Люди клялись, что снег вокруг "Наума" таял быстрее, чем где-либо еще, и в начале марта в универсальном магазине Potter's на Кларкз-Корнерс состоялась благоговейная дискуссия. Стивен Райс проезжал утром мимо магазина Гарднера и заметил кочаны скунсовой капусты, пробивающиеся сквозь грязь в лесу через дорогу. Никогда раньше не видели предметов такого размера, и они имели странные цвета, которые невозможно было передать никакими словами. Их формы были чудовищными, а лошадь фыркнула от запаха, который поразил Стивена как совершенно беспрецедентный. В тот день несколько человек проезжали мимо, чтобы посмотреть на аномальный рост, и все согласились, что растения такого рода никогда не должны прорастать в здоровом мире. О плохом плоде грехопадения открыто упоминалось ранее, и из уст в уста передавалось, что в земле Наума был яд. Конечно, это был метеорит; и, вспомнив, каким странным людям из колледжа показался этот камень, несколько фермеров рассказали им об этом.


Однажды они нанесли Науму визит; но, не любя диких историй и фольклора, были очень консервативны в своих выводах. Растения, конечно, были странными, но вся скунсовая капуста более или менее странной формы, запаха и оттенка. Возможно, какой-то минеральный элемент из камня попал в почву, но вскоре его смоет. А что касается следов и испуганных лошадей — конечно, это были просто деревенские разговоры, которые, несомненно, начал бы такой феномен, как аэролит. Серьезным людям действительно нечего было делать в случаях дикой сплетни, ибо суеверные деревенщины скажут и поверят во что угодно. И так все эти странные дни профессора с презрением держались в стороне. Только один из них, когда полтора года спустя на полицейской работе ему дали два пузырька с пылью для анализа, вспомнил, что странный цвет этой скунсовой капусты был очень похож на одну из аномальных полос света, обнаруженных осколком метеорита в спектроскопе колледжа, и на хрупкий шарик, найденный в камне из бездны. Образцы в этом случае анализа сначала давали те же самые нечетные полосы, хотя позже они утратили это свойство.


На деревьях вокруг дома Наума преждевременно распустились почки, и по ночам они зловеще раскачивались на ветру. Второй сын Наума, Таддеуш, пятнадцатилетний юноша, клялся, что они также раскачивались, когда не было ветра; но даже сплетники не поверили бы этому. Однако, несомненно, беспокойство витало в воздухе. Вся семья Гарднер выработала привычку незаметно прислушиваться, хотя и не к какому-либо звуку, который они могли бы сознательно назвать. Слушание было, действительно, скорее продуктом моментов, когда сознание, казалось, наполовину ускользало. к сожалению, в такие моменты увеличивалось с каждой неделей, пока не вошло в обиход мнение, что “что-то было не так со всеми родственниками Наума”. Когда появилась ранняя камнеломка, у нее был другой странный цвет; не совсем такой, как у скунсовой капусты, но явно родственный и столь же неизвестный любому, кто его видел. Наум взял несколько цветов в Аркхэм и показал их редактору Gazette, но этот высокопоставленный человек всего лишь написал о них юмористическую статью, в которой темные страхи сельских жителей были вежливо высмеяны. Со стороны Наума было ошибкой рассказывать флегматичному горожанину о том, как большие, разросшиеся бабочки в траурных плащах вели себя в связи с этими камнеломками.


Апрель принес деревенским жителям своего рода безумие и положил начало неиспользованию дороги мимо дома Наума, что привело к ее окончательному заброшению. Это была растительность. Все деревья в саду расцвели странными цветами, и сквозь каменистую почву двора и прилегающего пастбища пробилась причудливая поросль, которую только ботаник мог связать с надлежащей флорой региона. Нигде не было видно нормальных здоровых цветов, кроме зеленой травы и листвы; но повсюду эти беспокойные и призматические варианты каких-то больных, основной тон, которому нет места среди известных оттенков земли. Штаны голландца стали предметом зловещей угрозы, а кровавые корни обнаглели в своем цветовом извращении. Амми и Гарднеры подумали, что большинство цветов имеют что-то навязчиво знакомое, и решили, что они напоминают один из хрупких шариков метеорита. Наум вспахал и засеял пастбище площадью десять акров и участок на возвышенности, но ничего не сделал с землей вокруг дома. Он знал, что это бесполезно, и надеялся, что странная летняя растительность вытянет весь яд из почвы. Теперь он был готов почти ко всему и привык к ощущению чего-то рядом с ним, ожидающего, чтобы его услышали. Избегание его дома соседями сказалось на нем, конечно; но это сказалось на его жене больше. Мальчикам жилось лучше, они каждый день ходили в школу; но они не могли не пугаться сплетен. Таддеуш, особенно чувствительный юноша, страдал больше всех.


В мае пришли насекомые, и дом Наума превратился в кошмар, полный жужжания и ползания. Большинство существ казались не совсем обычными в своих аспектах и движениях, а их ночные привычки противоречили всему прежнему опыту. Гарднеры стали наблюдать по ночам — смотреть во всех направлениях наугад в поисках чего-то ... они не могли сказать, чего. Именно тогда все они признали, что Таддеуш был прав насчет деревьев. Миссис Гарднер была следующей, кто увидел это из окна, когда она смотрела на раздутые ветви клена на фоне залитого лунным светом неба. Ветви, несомненно, двигались, и ветра не было. Это должно быть, болван. Странность вошла во все, что теперь росло. И все же следующее открытие сделал вовсе не кто-то из семьи Наума. Привычность притупила их, и то, чего они не могли видеть, мельком увидел робкий продавец ветряных мельниц из Болтона, который проезжал мимо однажды ночью, не зная деревенских легенд. Тому, что он рассказал в "Аркхеме", был посвящен короткий абзац в Газетт; и именно там все фермеры, включая Наума, увидели это первыми. Ночь была темной, и фонари в багги горели слабо, но вокруг фермы в долине, которая, как все знали из рассказа, должна принадлежать Нахуму, темнота была менее густой. Тусклое, но отчетливое свечение, казалось, присутствовало во всей растительности, траве, листьях и цветах в равной степени, в то время как в какой-то момент казалось, что отделившийся кусочек фосфоресцирования украдкой шевельнулся во дворе возле сарая.


Трава до сих пор казалась нетронутой, и коровы свободно паслись на стоянке возле дома, но к концу мая молоко стало плохим. Затем Наум приказал отогнать коров на нагорье, после чего неприятности прекратились. Вскоре после этого изменение в траве и листьях стало очевидным для глаз. Вся зелень становилась серой и приобретала в высшей степени необычное качество хрупкости. Теперь Амми был единственным человеком, который когда-либо посещал это место, и его визиты становились все реже и реже. Когда школа закрылась, Гарднеры были фактически отрезаны от мира и иногда позволяли Амми выполнять их поручения в городе. Они странным образом слабели как физически, так и умственно, и никто не удивился, когда разнеслась весть о безумии миссис Гарднер.


Это случилось в июне, примерно в годовщину падения метеорита, и бедная женщина кричала о вещах в воздухе, которые она не могла описать. В ее бреде не было ни одного конкретного существительного, а только глаголы и местоимения. Все двигалось, изменялось и трепетало, и уши покалывало от импульсов, которые не были полностью звуками. Что—то было отнято - она была опустошена от чего—то - что-то пристало к ней, чего не должно было быть — кто—то должен заставить это отключиться - ночью никогда не было покоя — стены и окна сдвинулись. Наум не отправлял ее в окружную психушку, но позволял ей бродить по дому до тех пор, пока она была безвредна для себя и других. Даже когда выражение ее лица изменилось, он ничего не сделал. Но когда мальчики начали ее бояться, а Таддеус чуть не упал в обморок от того, как она корчила ему рожи, он решил запереть ее на чердаке. К июлю она перестала говорить и ползала на четвереньках, и еще до окончания месяца у Наума возникла безумная идея, что она слегка светится в темноте, как он теперь ясно видел, обстояло дело с близлежащей растительностью.


Незадолго до этого лошади обратились в паническое бегство. Что-то разбудило их ночью, и их ржание и пинок в стойлах были ужасны. Казалось, практически ничего нельзя было сделать, чтобы успокоить их, и когда Наум открыл дверь конюшни, они все выбежали, как испуганные лесные олени. Потребовалась неделя, чтобы отследить все четыре, и когда их нашли, они оказались совершенно бесполезными и неуправляемыми. Что-то щелкнуло в их мозгах, и каждого пришлось застрелить для его же блага. Наум одолжил у Амми лошадь для сенокоса, но обнаружил, что она не подходит к сараю. Он шарахался, упирался и ржал, и в конце концов он ничего не мог сделать, кроме как загнать его во двор, в то время как мужчины использовали свои собственные силы, чтобы подтащить тяжелую повозку достаточно близко к сеновалу для удобной качки. И все это время растительность становилась серой и ломкой. Даже цветы, чьи оттенки были такими странными, теперь посерели, а плоды стали серыми, низкорослыми и безвкусными. Астры и золотарник цвели серыми и искаженными, а розы, циннии и мальвы во дворе перед домом выглядели так кощунственно, что старший сын Наума Зенас срезал их. Странно раздувшиеся насекомые умерли примерно в то же время, даже пчелы, которые покинули свои ульи и улетели в лес.


К сентябрю вся растительность быстро превращалась в сероватый порошок, и Наум опасался, что деревья погибнут до того, как яд выйдет из почвы. У его жены теперь были приступы ужасающего крика, а он и мальчики находились в постоянном состоянии нервного напряжения. Теперь они избегали людей, и когда открылась школа, мальчики не пошли. Но именно Амми во время одного из своих редких визитов первым понял, что колодезная вода больше не годится. У него был отвратительный вкус, который не был ни точно зловонным, ни точно соленым, и Амми посоветовал своему другу выкопать другой колодец повыше землю использовать, пока почва снова не станет хорошей. Наум, однако, проигнорировал предупреждение, поскольку к тому времени он стал невосприимчив к странным и неприятным вещам. Он и мальчики продолжали употреблять испорченный запас, выпивая его так же вяло и механически, как они ели свои скудные и плохо приготовленные блюда и выполняли свою неблагодарную и монотонную работу по дому в течение бесцельных дней. Во всех них было что-то от флегматичного смирения, как будто они шли наполовину в другом мире между рядами безымянных охранников навстречу определенной и знакомой гибели.


Таддеуш сошел с ума в сентябре после посещения колодца. Он ушел с ведром и вернулся с пустыми руками, визжа и размахивая руками, а иногда впадая в бессмысленное хихиканье или шепот о “движущихся цветах там, внизу”. Двое в одной семье - это было довольно плохо, но Наум отнесся к этому очень смело. Он позволил мальчику бегать целую неделю, пока тот не начал спотыкаться и причинять себе боль, а затем запер его в комнате на чердаке через коридор от комнаты его матери. То, как они кричали друг на друга из-за своих запертых дверей, было очень ужасно, особенно для маленького Мервина, который воображал, что они говорят на каком-то ужасном языке, который не был земным. У Мервина разыгралось воображение, и его беспокойство усилилось после того, как он закрылся от брата, который был его лучшим товарищем по играм.


Почти в то же время начался падеж домашнего скота. Домашняя птица приобрела сероватый оттенок и очень быстро умерла, их мясо при разделке оказалось сухим и неприятным. Свиньи непомерно растолстели, затем внезапно начали претерпевать отвратительные изменения, которые никто не мог объяснить. Их мясо, конечно, было бесполезным, и Наум был в растерянности. Ни один сельский ветеринар не подошел бы к его дому, а городской ветеринар из Аркхэма был откровенно сбит с толку. Свиньи начали становиться серыми и хрупкими и разваливаться на куски перед смертью, а их глаза и морды претерпели странные изменения. Это было совершенно необъяснимо, поскольку они никогда не питались от испорченной растительности. Затем что-то ударило коров. Определенные участки, а иногда и все тело были сверхъестественно сморщены или сжаты, и ужасные коллапсы или распады были обычным явлением. На последних стадиях — а результатом всегда была смерть — появлялось поседение и становление хрупким, как у свиней. О яде не могло быть и речи, поскольку все случаи произошли в запертом и нетронутом сарае. Никакие укусы крадущихся существ не могли занести вирус, ибо какой живой зверь земля может проходить сквозь твердые препятствия? Должно быть, это всего лишь естественная болезнь — и все же, какая болезнь могла привести к таким результатам, было за пределами догадок любого разума. Когда пришла жатва, на том месте не осталось ни одного живого животного, потому что скот и домашняя птица были мертвы, а собаки разбежались. Все эти собаки, числом три, исчезли однажды ночью, и о них больше никогда не слышали. Пять кошек ушли некоторое время назад, но их уход едва ли был замечен, поскольку теперь, казалось, мышей не было, и только миссис Гарднер завела домашних животных из грациозных кошачьих.


Девятнадцатого октября Наум, пошатываясь, вошел в дом Амми с ужасными новостями. Смерть пришла к бедному Таддеусу в его комнате на чердаке, и она пришла таким образом, что невозможно описать. Наум вырыл могилу на огороженном семейном участке за фермой и положил туда то, что нашел. Снаружи ничего не могло быть, потому что маленькое зарешеченное окно и запертая дверь были целы; но все было почти так же, как в сарае. Амми и его жена утешали убитого горем мужчину, как могли, но при этом содрогались. Абсолютный ужас, казалось, держитесь рядом с Гарднерами и всем, к чему они прикасались, и само присутствие одного из них в доме было дыханием из безымянных областей. Амми проводил Наума домой с величайшей неохотой и сделал все, что мог, чтобы успокоить истерические рыдания маленького Мервина. Зенаса не нужно было успокаивать. В последнее время он стал ничего не делать, только смотреть в пространство и повиноваться тому, что говорил ему отец; и Амми думал, что его судьба была очень милостива. Время от времени с чердака доносился слабый ответ на крики Мервина, и в ответ на вопросительный взгляд Наума он сказал, что его жена становится очень слабой. Когда наступила ночь , Амми удалось уйти; ибо даже дружба не смогла заставить его остаться на том месте, когда началось слабое свечение растительности и деревья, возможно, качались, а возможно, и нет, без ветра. Амми действительно повезло, что у него не было большего воображения. Даже при таких обстоятельствах его разум был слегка искажен; но если бы он был способен связать и отразить все окружающие его знамения, он неизбежно превратился бы в полного маньяка. В сумерках он поспешил домой, в его ушах ужасно звенели крики сумасшедшей женщины и нервничающего ребенка.


Три дня спустя Наум ранним утром ввалился на кухню Амми и в отсутствие хозяина, запинаясь, еще раз поведал отчаянную историю, в то время как миссис Пирс слушала, сжимая кулаки от страха. На этот раз это был маленький Мервин. Он ушел. Он вышел поздно ночью с фонарем и ведром за водой и так и не вернулся. Он несколько дней разрывался на части и едва ли понимал, что делает. Кричал на все подряд. Тогда со двора донесся неистовый крик, но прежде чем отец успел подойти к двери, мальчик исчез. От фонаря, который он взял, не было света, и от самого ребенка не осталось и следа. В то время Наум думал, что фонарь и ведро тоже пропали; но когда наступил рассвет, и человек вернулся после своих ночных поисков по лесам и полям, он нашел несколько очень любопытных вещей возле колодца. Там была раздавленная и, по-видимому, несколько расплавленная масса железа, которая, несомненно, была фонарем; в то время как погнутая перекладина и перекрученные железные обручи рядом с ней, оба наполовину оплавленные, казалось, намекали на остатки ведра. Это было все. Наум был невообразим, миссис Пирс был безучастен, и Амми, когда он добрался домой и услышал рассказ, не мог высказать никаких предположений. Мервин ушел, и не было бы смысла рассказывать об этом окружающим, которые теперь избегали всех Гарднеров. Также бесполезно рассказывать городским жителям Аркхэма, которые смеялись над всем. Тэд ушел, а теперь ушел и Мервин. Что-то подкрадывалось и ждало, чтобы его увидели, почувствовали и услышали. Наум скоро уйдет, и он хотел, чтобы Амми присмотрела за его женой и Зенасом, если они переживут его. Должно быть, все это было каким-то осуждением; хотя он и не мог представить, за что, поскольку он всегда прямо ходил путями Господними, насколько ему было известно.


Более двух недель Амми не видел Наума; а затем, обеспокоенный тем, что могло произойти, он преодолел свои страхи и нанес визит в Гарднер Плейс. Из большой трубы не шел дым, и на мгновение посетитель испугался худшего. Вид всей фермы был шокирующим — сероватая пожухлая трава и листья на земле, виноградные лозы, падающие хрупкими обломками с архаичных стен и фронтонов, и огромные голые деревья, цепляющиеся за серое ноябрьское небо с нарочитой злобой, которая, как Амми не могла не почувствовать, возникла из-за какого-то неуловимого изменения наклона ветвей. Но Наум, в конце концов, был жив. Он был слаб и лежал на кушетке в кухне с низким потолком, но был в полном сознании и мог отдавать простые приказы Зенасу. В комнате было смертельно холодно; и поскольку Амми заметно дрожал, хозяин хрипло крикнул Зенасу, чтобы тот принес еще дров. Дрова, действительно, были крайне необходимы; поскольку похожий на пещеру камин был незажжен и пуст, с облаком сажи, развевающимся на холодном ветру, который дул из дымохода. Вскоре Наум спросил его, стало ли ему удобнее от дополнительных дров, и тогда Амми увидел, что произошло. Наконец-то лопнула самая прочная нить , и разум незадачливого фермера был защищен от новых горестей.


Тактично задавая вопросы, Амми не смогла получить никаких четких данных вообще о пропавших Зенах. “В колодце — он живет в колодце” — вот и все, что сказал бы помрачневший отец. Затем в голове посетителя промелькнула внезапная мысль о безумной жене, и он изменил направление своего расследования. “Набби? Почему, вот она!” - был удивленный ответ бедняги Наума, и Амми вскоре понял, что он должен искать себя. Оставив безобидного болтуна на диване, он снял ключи с гвоздя у двери и поднялся по скрипучей лестнице на чердак. Там, наверху, было очень тесно и шумно, и ни с какой стороны не было слышно ни звука. Из четырех видимых дверей только одна была заперта, и к ней он пробовал различные ключи на кольце, которое взял с собой. Третий ключ оказался правильным, и после некоторой возни Амми распахнул низкую белую дверь.


Внутри было довольно темно, потому что окно было маленьким и наполовину закрытым грубой деревянной решеткой; и Амми вообще ничего не могла разглядеть на полу с широкими досками. Зловоние было невыносимым, и, прежде чем продолжить, ему пришлось отступить в другую комнату и вернуться с легкими, наполненными пригодным для дыхания воздухом. Когда он вошел, он увидел что-то темное в углу, и, увидев это более отчетливо, он громко закричал. Пока он кричал, ему показалось, что окно на мгновение заслонило облако, а секунду спустя он почувствовал, как его обдало каким-то ненавистным потоком пара. Странные цвета танцевали перед его глазами; и если бы не охвативший его ужас, он подумал бы о шарике метеорита, который разбил геологический молоток, и о болезненной растительности, которая проросла весной. Как бы то ни было, он думал только о богохульном чудовище, которое противостояло ему, и которое слишком явно разделило безымянную судьбу юного Таддеуса и домашнего скота. Но самое ужасное в этом ужасе было то, что он очень медленно и ощутимо двигался, продолжая разрушаться.


Амми не дал бы мне никаких дополнительных подробностей к этой сцене, но фигура в углу не появляется в его рассказе как движущийся объект. Есть вещи, о которых нельзя упоминать, и то, что совершается обычным человечеством, иногда жестоко судится законом. Я понял, что в той комнате на чердаке не осталось ничего движущегося, и что оставить там что-либо способное двигаться было бы поступком настолько чудовищным, что обрек бы любое ответственное существо на вечные муки. Любой, кроме флегматичного фермера, упал бы в обморок или сошел с ума, но Амми в сознании прошел через этот низкий дверной проем и запер за собой проклятую тайну. Теперь придется иметь дело с Нахумом; его нужно накормить, позаботиться о нем и перевезти в какое-нибудь место, где о нем можно было бы позаботиться.


Начиная свой спуск по темной лестнице, Амми услышал глухой стук внизу. Ему даже показалось, что крик внезапно оборвался, и он нервно вспомнил липкий пар, который пронесся мимо него в той ужасной комнате наверху. Какое присутствие вызвало его крик и вхождение? Остановленный каким-то смутным страхом, он услышал еще какие-то звуки внизу. Несомненно, было что-то вроде тяжелого волочения и самый отвратительный липкий звук, как от какого-то дьявольского и нечистого вида всасывания. С обостренным ассоциативным чувством, доведенным до лихорадочных высот, он необъяснимо думал о том, что увидел наверху. Боже милостивый! Что это был за жуткий мир грез, в который он попал по ошибке? Он не осмеливался двигаться ни назад, ни вперед, но стоял, дрожа, у черного изгиба загороженной лестницы. Каждая мелочь этой сцены запечатлелась в его мозгу. Звуки, чувство ужасного ожидания, темнота, крутизна узких ступеней — и милосердные небеса! . . . слабое, но безошибочное свечение всех деревянных изделий в поле зрения; ступеней, боковин, выступающих планок и балок!


Затем снаружи раздалось отчаянное ржание лошади Амми, за которым сразу же последовал топот, говоривший о бешеном бегстве. В следующий момент лошадь и багги ушли за пределы слышимости, оставив испуганного человека на темной лестнице гадать, что их послало. Но это было еще не все. Там, снаружи, был другой звук. Что—то вроде жидкого всплеска — вода - должно быть, это был колодец. Он оставил Героя развязанным рядом с ним, и колесо багги, должно быть, задело ограждение и врезалось в камень. И все еще бледное фосфоресцирование светилось в этой отвратительно древней деревянной конструкции. Боже! каким старым был этот дом! Большая его часть построена до 1670 года, а крыша гамбрел не позднее 1730 года.


Теперь отчетливо послышалось слабое царапанье по полу внизу, и Амми крепче сжал тяжелую палку, которую он подобрал на чердаке для какой-то цели. Постепенно набираясь сил, он закончил спуск и смело направился к кухне. Но он не завершил путешествие, потому что того, что он искал, больше не было там. Оно пришло, чтобы встретиться с ним, и оно все еще было в некотором роде живым. Ползло ли оно, или его тащила какая-то внешняя сила, Амми не мог сказать; но смерть была за этим. Все произошло за последние полчаса, но коллапс, поседение и дезинтеграция уже далеко продвинулись. Там была ужасная хрупкость, и сухие фрагменты отслаивались. Амми не могла прикоснуться к нему, но с ужасом смотрела в искаженную пародию, которая была лицом. “Что это было, Наум - что это было?” - прошептал он, и раздвоенные, выпуклые губы едва смогли выдавить окончательный ответ.


“Ничего. . . ничего. . . цвет. . . он горит. . . холодный и влажный. . . но он горит . . . он жил в колодце . . . Я видел это . . . что-то вроде дыма . . . шутка, как цветы прошлой весной . . . колодец светился ночью . . . Тэд, Мерни и Зенас. . . все живое . . . высасывающее жизнь из всего . . . в этом камне. . . она должна появиться в этом камне . . . обосрал все место . . . не знаю, чего оно хочет . . . та круглая штука , которую те парни из колледжа выкопали из камня . . . они разбили ее . . . она была того же цвета . . . шутите так же, как цветы и растения . . . их должно быть больше . . . семена . . . семена. . . они выросли . . . Я видел это в первый раз на этой неделе . . . должно быть, Зенас стал сильным . . . он был большим мальчиком, полным жизни . . . это сбивает ваш разум, а затем заставляет вас . . . сжечь вас. . . в колодезной воде . . . вы были правы насчет этого . злая вода . . . Зенас никогда не возвращается из колодца ... не могу уйти... Тебя тянет ... Ты знаешь, что приближается лето, но это бесполезно ... Я видел это время с тех пор, как забрали Зенаса ... Что случилось, Амми? . . . моя голова никуда не годится . . . не знаю, как долго я ее кормил. . . это придаст ей сил, если мы не будем осторожны . . . шутка ли. . . ее лицо иногда приобретает такой цвет ближе к ночи . . . и оно горит и сосет . . . это происходит откуда-то оттуда, где все не так, как здесь . . . один из тех профессоров так сказал . . . он был прав . . . берегись, Амми, это сделает еще кое-что ... высасывает жизнь. . . ."


Но это было все. То, что говорило, больше не могло говорить, потому что оно полностью прогнулось. Амми накрыл то, что осталось, красной клетчатой скатертью и, пошатываясь, вышел через заднюю дверь в поля. Он поднялся по склону к пастбищу площадью в десять акров и, спотыкаясь, побрел домой по северной дороге и лесу. Он не смог миновать тот колодец, от которого убежала его лошадь. Он смотрел на это через окно и увидел, что ни один камень не был выбит из обода. Значит, накренившийся багги в конце концов ничего не сместил — всплеск был чем—то другим - чем-то , что упало в колодец после того, как покончило с бедным Наумом. . . .


Когда Амми добрался до своего дома, лошадь и коляска прибыли раньше него и повергли его жену в приступы беспокойства. Успокоив ее без объяснений, он сразу же отправился в Аркхэм и уведомил власти, что семьи Гарднер больше нет. Он не вдавался в подробности, а просто рассказал о смерти Наума и Нэбби, о смерти Таддеуса было уже известно, и упомянул, что причиной, по-видимому, была та же странная болезнь, от которой погиб домашний скот. Он также заявил, что Мервин и Зенас исчезли. В полицейском участке последовали продолжительные расспросы, и в конце концов Амми был вынужден отвезти трех полицейских на ферму Гарднера вместе с коронером, медицинским экспертом и ветеринаром, которые лечили больных животных. Он пошел во многом против своей воли, потому что близился полдень, и он боялся наступления ночи над этим проклятым местом, но было некоторым утешением иметь рядом с собой так много людей.


Шестеро мужчин выехали в фургоне демократов, следуя за багги Амми, и прибыли к пораженному вредителями фермерскому дому около четырех часов. Офицеры, привыкшие к ужасным испытаниям, не остались равнодушными к тому, что было найдено на чердаке и под красной клетчатой скатертью этажом ниже. Весь вид фермы с ее серым запустением был достаточно ужасен, но эти два разрушающихся объекта были вне всяких границ. Никто не мог долго смотреть на них, и даже судебно-медицинский эксперт признал, что исследовать было очень мало. Образцы, конечно, могли быть проанализированы, поэтому он занялся их получением — и здесь выясняется, что очень загадочные последствия произошли в лаборатории колледжа, где в конце концов были взяты два флакона с пылью. Под спектроскопом оба образца излучали неизвестный спектр, в котором многие из сбивающих с толку полос были точно такими же, как те, которые выделил странный метеорит в предыдущем году. Свойство излучать этот спектр исчезло через месяц, после чего пыль состояла в основном из щелочных фосфатов и карбонатов.


Амми не рассказал бы мужчинам о колодце, если бы думал, что они намеревались что-то сделать тогда и там. Близился закат, и ему не терпелось оказаться подальше. Но он не мог не бросать нервных взглядов на каменистый бордюр у большой дороги, и когда детектив допрашивал его, он признался, что Наум чего—то там боялся - настолько, что ему даже в голову не приходило искать там Мервина или Зенаса. После этого ничего не оставалось, как немедленно опорожнить колодец и исследовать его, так что Амми пришлось ждать, дрожа, пока ведро за ведром из подняли грязную воду и выплеснули на промокшую землю снаружи. Мужчины с отвращением принюхивались к жидкости, и под конец поднесли носы к зародышу, который они обнаруживали. Это была не такая долгая работа, как они опасались, поскольку уровень воды был феноменально низким. Нет необходимости говорить слишком точно о том, что они обнаружили. Мервин и Зенас оба были там, частично, хотя следы были в основном скелетообразными. Там также были маленький олень и большая собака примерно в таком же состоянии и несколько костей более мелких животных. Ил на дне казался необъяснимо пористым и пузырящимся, и человек, который спускался на руках с длинным шестом, обнаружил, что может погрузить деревянную шахту на любую глубину в илистый пол, не встречая никаких твердых препятствий.


К этому времени опустились сумерки, и из дома принесли фонари. Затем, когда стало ясно, что из колодца больше ничего нельзя извлечь, все разошлись по домам и совещались в старинной гостиной, в то время как прерывистый свет призрачного полумесяца слабо играл на сером запустении снаружи. Мужчины были откровенно озадачены всем случаем и не смогли найти убедительного общего элемента, связывающего странные условия выращивания, неизвестную болезнь домашнего скота и людей и необъяснимую смерть Мервина и Зенаса в зараженном колодце. Они слышали обычный деревенский говор, это правда; но не могли поверить, что произошло что-то противоречащее закону природы. Без сомнения, метеорит отравил почву, но болезни людей и животных, которые не ели ничего из выращенного на этой почве, были другим вопросом. Была ли это колодезная вода? Очень возможно. Возможно, было бы неплохо проанализировать это. Но какое особенное безумие могло заставить обоих мальчиков прыгнуть в колодец? Их деяния были так похожи — и фрагменты показали, что они оба пострадали от серой хрупкой смерти. Почему все было таким серым и хрупким?


Коронер, сидевший у окна, выходящего во двор, первым заметил свечение вокруг колодца. Полностью наступила ночь, и все отвратительные земли, казалось, слабо освещались чем-то большим, чем прерывистые лунные лучи; но это новое свечение было чем-то определенным и отчетливым и, казалось, исходило из черной ямы подобно смягченному лучу прожектора, отбрасывая тусклые блики в маленьких лужицах на земле, где была слита вода. У него был очень странный цвет, и когда все мужчины столпились у окна, Амми сильно вздрогнула. За этот странный луч отвратительные миазмы не были для него чем-то незнакомым. Он видел этот цвет раньше и боялся подумать, что это могло означать. Он видел это в отвратительном хрупком шарике того аэролита два лета назад, видел это в безумной растительности весной, и ему показалось, что он увидел это на мгновение тем самым утром у маленького зарешеченного окна той ужасной комнаты на чердаке, где произошли безымянные вещи. Это мелькнуло там на секунду, и липкий и отвратительный поток пара пронесся мимо него — и затем бедный Наум был захвачен чем-то такого цвета. Он так и сказал в последний раз — сказал, что это шарик и растения. После этого последовали "побег во дворе" и "всплеск в колодце" — и теперь этот колодец изрыгал в ночь бледный коварный луч того же демонического оттенка.


Бдительности ума Амми делает честь то, что даже в тот напряженный момент он ломал голову над вопросом, который был по сути научным. Он не мог не удивляться тому, что почерпнул одно и то же впечатление от пара, мелькнувшего днем на фоне окна, выходящего на утреннее небо, и от ночного выдоха, видимого как фосфоресцирующий туман на фоне черного и выжженного пейзажа. Это было неправильно — это было против природы — и он подумал о тех ужасных последних словах своего пораженного друга: “Это пришло откуда-то оттуда, где все не так, как здесь ... один из тех профессоров так сказал ...”


Все три лошади снаружи, привязанные к паре сморщенных молодых деревьев у дороги, теперь ржали и отчаянно били копытами. Водитель фургона направился к двери, чтобы что-то сделать, но Амми положила дрожащую руку ему на плечо. “Не выходи так далеко”, - прошептал он. “Они - это нечто большее, чем то, что мы знаем. Наум сказал, что нечто живет в колодце, который высасывает твою жизнь. Он сказал, что это, должно быть, что-то, выросшее из круглого шара, подобного тому, который мы все видели в метеорите, упавшем год назад в июне. Засасывает и обжигает, сказал он, и это просто облако цвета, как тот свет, что исходит сейчас, который вы с трудом видите и не можете сказать, что это такое. Наум думал, что оно питается всем живым и с каждым разом становится все сильнее. Он сказал, что видел это на прошлой неделе. Должно быть, это что-то издалека, с неба, как говорили ребята из колледжа в прошлом году, был метеоритный камень. То, как это сделано и как это работает, не похоже ни на что в Божьем мире. Это что-то из запредельного”.


Итак, мужчины остановились в нерешительности, когда свет из колодца стал ярче, а запряженные лошади забили копытами и заржали во все возрастающем неистовстве. Это был поистине ужасный момент; ужас в самом этом древнем и проклятом доме, четыре чудовищных набора фрагментов — два из дома и два из колодца - в дровяном сарае позади, и этот столб неизвестного и нечестивого сияния из скользких глубин впереди. Амми остановил водителя, повинуясь импульсу, забыв, что сам он не пострадал после того, как его обдало темным паром на чердаке , но, возможно, это даже к лучшему, что он поступил так, как поступил. Никто никогда не узнает, что творилось той ночью; и хотя богохульство из потустороннего мира пока что не причинило вреда ни одному человеку с не ослабленным разумом, невозможно сказать, чего бы оно не сделало в тот последний момент, и с его кажущейся возросшей силой и особыми признаками цели, которые оно вскоре должно было продемонстрировать под наполовину затянутым облаками лунным небом.


Внезапно один из детективов у окна издал короткий, резкий вздох. Остальные посмотрели на него, а затем быстро проследили за его собственным взглядом вверх, к точке, в которой его праздное блуждание внезапно прекратилось. Не было необходимости в словах. То, о чем спорили в деревенских сплетнях, больше не оспаривалось, и именно из-за того, о чем позже шепотом согласились все мужчины той партии, в Аркхэме никогда не говорят о странных днях. Необходимо исходить из того, что в тот вечерний час ветра не было. Один действительно возник вскоре после этого, но тогда его не было абсолютно. Даже сухие кончики горчичной живой изгороди, серые и пожухлые, и бахрома на крыше стоящего фургона демократов были не тронуты. И все же среди этого напряженного, безбожного спокойствия высокие голые ветви всех деревьев во дворе шевелились. Они болезненно и спазматично подергивались, вцепляясь в освещенные луной облака в конвульсивном и эпилептическом безумии; бессильно царапались в ядовитом воздухе, как будто их дергала какая-то чуждая и бестелесная линия связи с подземными ужасами, корчившимися и борющимися под черными корнями.


В течение нескольких секунд ни один человек не дышал. Затем облако более темной глубины закрыло Луну, и силуэт цепляющихся ветвей на мгновение исчез. При этом раздался общий крик; приглушенный благоговением, но хриплый и почти идентичный из каждого горла. Ибо ужас не исчез вместе с силуэтом, и в устрашающий миг более глубокой темноты наблюдатели увидели, как на вершине дерева извиваются тысячи крошечных точек слабого и неосвященного сияния, наклоняющих каждую ветку, подобно огню Святого Эльма или пламени, которое сошло на головы апостолов в Пятидесятницу. Это было чудовищное созвездие неестественного света, похожее на пресыщенный рой накормленных трупами светлячков, танцующих адские сарабанды над проклятым болотом; и его цветом было то самое безымянное вторжение, которое Амми узнала и которого боялась. Все это время луч фосфоресцирования из колодца становился все ярче и ярче, вызывая в умах сгрудившихся людей ощущение обреченности и ненормальности, которое намного превосходило любой образ, который мог сформировать их сознательный разум. Это больше не сияло, это было льющийся наружу; и когда бесформенный поток невыразительных цветов покинул колодец, казалось, что он течет прямо в небо.


Ветеринар вздрогнул и подошел к входной двери, чтобы опустить на нее тяжелый дополнительный засов. Амми трясло не меньше, и ему приходилось дергать и указывать из-за отсутствия контролируемого голоса, когда он хотел привлечь внимание к растущему сиянию деревьев. Ржание и топот лошадей стали совершенно ужасающими, но ни одна душа из той группы в старом доме не отважилась бы выйти ни за какую земную награду. С каждым мгновением сияние деревьев усиливалось, в то время как их беспокойные ветви, казалось, все больше и больше тянулись к вертикали. Дерево колодезной трубы теперь блестело, и вскоре полицейский молча указал на несколько деревянных сараев и пчелиных ульев возле каменной стены с западной стороны. Они тоже начинали сиять, хотя привязанные транспортные средства посетителей казались пока незатронутыми. Затем на дороге поднялась дикая суматоха и топот, и когда Амми погасил лампу, чтобы лучше видеть, они поняли, что стая обезумевших серых сломала их саженец и убежала с повозкой демократов.


Шок развязал языки нескольким людям, и они обменялись смущенным шепотом. “Это распространяется на все органическое, что было здесь поблизости”, - пробормотал судмедэксперт. Никто не ответил, но человек, который был в колодце, намекнул, что его длинный шест, должно быть, поднял что-то неосязаемое. “Это было ужасно”, - добавил он. “Дна не было вообще. Просто слизь, пузыри и ощущение, что под ними что-то скрывается ”. Лошадь Амми все еще била копытами и оглушительно ржала на дороге снаружи и почти заглушала слабую дрожь своего владельца, когда он бормотал свои бесформенные размышления. “Это произошло из того камня. . . оно росло там. . . в нем все жило. . . оно питалось ими, разумом и телом. . . Тэд и Мерни, Зенас и Нэбби. . . Наум был последним . . . они все выпили воду. . . это подействовало на них сильнее. . . это пришло извне, где все не так, как здесь ... теперь это возвращается домой. . . .”


В этот момент, когда столб неизвестного цвета вспыхнул внезапно сильнее и начал сплетаться в фантастические предположения формы, которые каждый зритель позже описывал по-своему, от бедного привязанного Героя донесся такой звук, какого ни один человек до или после этого никогда не слышал от лошади. Каждый человек в этой тихой гостиной заткнул уши, и Амми отвернулся от окна в ужасе и тошноте. Словами это не передать — когда Амми снова выглянула, несчастное животное неподвижно лежало, съежившись, на залитой лунным светом земле между расщепленными оглоблями багги. Это был последний герой, пока его не похоронили на следующий день. Но сейчас было не время для скорби, потому что почти в этот момент детектив молча привлек внимание к чему-то ужасному в той самой комнате, где они находились. В отсутствие света лампы было ясно, что слабое фосфоресцирование начало наполнять всю квартиру. Он сиял на полу с широкими досками и на куске тряпичного ковра, и переливался на оконных рамах с маленькими стеклами. Она пробежала вверх и вниз по выступающим угловым стойкам, сверкнула на полке и каминной полке и заразила сами двери и мебель. С каждой минутой это укреплялось, и, наконец, стало совершенно ясно, что здоровые живые существа должны покинуть этот дом.


Амми показала им заднюю дверь и тропинку через поля к пастбищу площадью в десять акров. Они шли и спотыкались, как во сне, и не осмеливались оглянуться, пока не оказались далеко на возвышенности. Они были рады тропинке, потому что они не могли бы пойти передней дорогой, мимо этого колодца. Было достаточно неприятно проезжать мимо сияющего амбара и сараев и тех сияющих фруктовых деревьев с их корявыми, дьявольскими очертаниями; но, слава небесам, ветви сильно изогнулись высоко. Луна зашла за несколько очень черных облаков, когда они пересекали деревенский мост через ручей Чепмена, и оттуда было трудно пробираться ощупью к открытым лугам.


Когда они оглянулись назад, на долину и отдаленный Гарднер Плейс внизу, они увидели устрашающее зрелище. Вся ферма сияла отвратительной неизвестной смесью цветов; деревья, здания и даже трава, которая не была полностью изменена на смертельно серую хрупкость. Все сучья тянулись к небу, увенчанные языками отвратительного пламени, и сверкающие струйки того же чудовищного огня расползались по конькам крыши дома, сарая и сарайчиков. Это была сцена из видения Фюзели, и над всем остальным царило это буйство светящейся аморфности, эта чуждая и безразмерная радуга загадочного яда из колодца — бурлящего, чувствующего, плещущегося, достигающего, искрящегося, напрягающегося и злобно пузырящегося в своей космической и неузнаваемой цветопередаче.


Затем без предупреждения отвратительная штука взмыла вертикально к небу, как ракета или метеор, не оставляя за собой никакого следа и исчезая через круглую и странно правильную дыру в облаках, прежде чем кто-либо из людей успел ахнуть или вскрикнуть. Ни один наблюдатель никогда не сможет забыть это зрелище, и Амми тупо уставился на звезды Лебедя, Денеб, мерцающий над другими, где неизвестный цвет растворился в Млечном Пути. Но в следующий момент его взгляд был быстро возвращен на землю потрескиванием в долине. Это было именно так. Только треск дерева, а не взрыв, как клялись многие другие участники вечеринки. И все же результат был тот же, ибо в одно лихорадочное, калейдоскопическое мгновение с той обреченной и проклятой фермы вырвался сверкающий извергающийся катаклизм неестественных искр и субстанции; затуманив взгляд немногих, кто это видел, и отправив в зенит бомбардирующую тучу таких цветных и фантастических фрагментов, от которых наша вселенная должна отказаться. Сквозь быстро смыкающиеся пары они последовали за великой болезненностью, которая исчезла, и в следующую секунду они тоже исчезли . Позади и внизу была только тьма, в которую люди не осмеливались вернуться, и повсюду усиливался ветер, который, казалось, налетал черными порывами из межзвездного пространства. Оно визжало и выло, и хлестало поля и искаженные леса в безумном космическом безумии, пока вскоре дрожащая компания не поняла, что бесполезно ждать, пока луна покажет то, что осталось там, у Наума.


Слишком охваченные благоговением, чтобы даже намекать на теории, семеро дрожащих мужчин потащились обратно в Аркхэм по северной дороге. Амми был хуже своих товарищей и умолял их увидеть его на его собственной кухне, вместо того, чтобы идти прямо в город. Он не хотел в одиночку пересекать ночной, продуваемый ветрами лес к своему дому на главной дороге. Ибо он испытал дополнительное потрясение, от которого другие были избавлены, и был навсегда раздавлен мрачным страхом, о котором он не осмеливался даже упоминать в течение многих последующих лет. Когда остальные наблюдатели на том бушующем холме невозмутимо повернули свои лица к дорога, Амми на мгновение оглянулся на затененную долину отчаяния, так недавно приютившую его злополучного друга. И с того пораженного, далекого места он увидел, как что-то слабо поднялось, только чтобы снова опуститься на то место, откуда в небо взмыл огромный бесформенный ужас. Это был просто цвет — но не любой цвет нашей земли или небес. И поскольку Амми узнал этот цвет и знал, что этот последний слабый остаток, должно быть, все еще скрывается там, в колодце, с тех пор он никогда не был в полном порядке.


Амми никогда бы больше не подошел к этому месту. Прошло более полувека с тех пор, как случился этот ужас, но он никогда там не был и будет рад, когда новый резервуар прикроет это. Я тоже буду рад, потому что мне не нравится, как солнечный свет изменил цвет вокруг устья того заброшенного колодца, мимо которого я проходил. Я надеюсь, что вода всегда будет очень глубокой — но даже в этом случае я никогда не буду ее пить. Я не думаю, что в дальнейшем посещу страну Аркхэм. Трое мужчин, которые были с Амми, вернулись на следующее утро, чтобы осмотреть руины при дневном свете, но там не было никаких настоящих руин. Только кирпичи дымохода, камни подвала, немного минерального и металлического мусора тут и там, и край этого грязного колодца. За исключением мертвой лошади Амми, которую они отбуксировали и похоронили, и багги, которую они вскоре вернули ему, все, что когда-либо было живым, исчезло. Осталось пять жутких акров пыльной серой пустыни, и с тех пор там ничего не росло. По сей день он простирается до неба, как огромное пятно, изъеденное кислотой в лесах и полях, и те немногие, кто когда-либо осмеливался взглянуть на него, несмотря на сельские сказки, назвали его “проклятая пустошь”.


Деревенские сказки странные. Они могли бы показаться еще более странными, если бы горожане и химики колледжей заинтересовались настолько, чтобы проанализировать воду из этого заброшенного колодца или серую пыль, которую, кажется, никогда не рассеивает ветер. Ботаникам тоже следовало бы изучить низкорослую флору на границах этого участка, поскольку они могли бы пролить свет на распространенное в стране представление о том, что болезнь распространяется — понемногу, возможно, на дюйм в год. Люди говорят, что цвет трав по соседству весной не совсем правильный, и что дикие животные оставляют странные отпечатки на легком зимнем снегу. Никогда снег не казался таким тяжелым на проклятой пустоши, как в других местах. Лошади — те немногие, что остались в наш автомобильный век, — становятся пугливыми в тихой долине; и охотники не могут полагаться на своих собак слишком близко к пятну сероватой пыли.


Они говорят, что ментальные влияния тоже очень плохие. Числа стали странными в годы после похищения Наума, и им всегда не хватало силы, чтобы уйти. Затем все более сильные духом люди покинули регион, и только иностранцы пытались жить в разрушающихся старых усадьбах. Однако они не смогли остаться; и иногда задаешься вопросом, какое сверхъестественное понимание дали им их дикие, сверхъестественные запасы шепчущей магии. Они протестуют, что их сны по ночам очень ужасны в этой гротескной стране; и, несомненно, самого вида темного царства достаточно, чтобы возбудить болезненное воображение. Ни один путешественник никогда не избегал ощущения странности в этих глубоких ущельях, и художники дрожат, рисуя густые леса, чья таинственность в такой же степени присуща духу, как и глазу. Мне самому любопытно, какое ощущение я испытал от своей единственной прогулки в одиночестве, прежде чем Амми рассказал мне свою историю. Когда наступили сумерки, я смутно пожелал, чтобы собрались тучи, ибо странная робость перед глубокими небесными пустотами над головой закралась в мою душу.


Не спрашивай моего мнения. Я не знаю — вот и все. Не было никого, кроме Амми, кого можно было бы допросить; ибо жители Аркхэма не будут говорить о странных днях, а все три профессора, которые видели аэролит и его цветной шарик, мертвы. Были и другие шарики — положитесь на это. Один, должно быть, накормил себя и сбежал, и, вероятно, был другой, который опоздал. Без сомнения, это все еще на дне колодца — я знаю, что было что-то не так с солнечным светом, который я видел над этим миазматическим краем. Крестьяне говорят, что болезнь расползается на дюйм в год, так что, возможно, даже сейчас наблюдается своего рода рост или подпитка. Но какой бы там ни был детеныш демона, он должен быть к чему-то привязан, иначе это быстро распространилось бы. Прикреплен ли он к корням тех деревьев, которые цепляются за воздух? Одна из современных сказок об Аркхеме - о толстых дубах, которые светятся и двигаются так, как им не следует делать ночью.


Что это такое, знает только Бог. С точки зрения материи, я полагаю, то, что описал Амми, можно было бы назвать газом, но этот газ подчинялся законам, которые не присущи нашему космосу. Это не было плодом тех миров и солнц, которые сияют на телескопах и фотопластинках наших обсерваторий. Это не было дыханием с небес, чьи движения и размеры наши астрономы измеряют или считают слишком обширными, чтобы их измерить. Это был просто цвет из космоса — ужасный вестник из неоформленных царств бесконечности за пределами всей Природы, какой мы ее знаем; из царств, само существование которых ошеломляет мозг и парализует нас черными внекосмическими безднами, которые оно распахивает перед нашими безумными глазами.


Я очень сомневаюсь, что Амми сознательно лгал мне, и я не думаю, что весь его рассказ был плодом безумия, как предупреждали горожане. Что—то ужасное пришло на холмы и долины на том метеорите, и что—то ужасное - хотя я не знаю, в какой пропорции - все еще остается. Я буду рад увидеть, как прибудет вода. Тем временем, я надеюсь, с Амми ничего не случится. Он видел так много этого — и его влияние было таким коварным. Почему он никогда не мог отойти? Как ясно он вспомнил эти предсмертные слова Наума — “не могу уйти . . . Притягивает тебя. . . вы знаете, что приближается лето, но от этого нет толку. . . .” Амми такой хороший старик - когда бригада водохранилища приступит к работе, я должен написать главному инженеру, чтобы он внимательно следил за ним. Мне было бы неприятно думать о нем как о сером, скрюченном, хрупком чудовище, которое все больше и больше беспокоит мой сон.


Вернуться к оглавлению


Очень старые люди


(1927)


Четверг

[3 ноября 1927]


Дорогой Мельмот:–


. . . Значит, вы заняты тем, что копаетесь в темном прошлом этого невыносимого молодого азиата Вариуса Авитуса Бассиануса? Тьфу! Мало кого я ненавижу больше, чем эту проклятую маленькую сирийскую крысу!


Я сам перенесся во времена Римской Империи, прочитав недавно "Энеиду" Джеймса Роудса, перевод, который я никогда прежде не читал, и который более соответствует П. Маро, чем любая другая стихотворная версия, которую я когда—либо видел, включая версию моего покойного дяди доктора Кларка, которая не была опубликована. Это виргилианское развлечение, вместе с призрачными мыслями, случившимися в канун Дня Всех Святых с его шабашами ведьм на холмах, породило во мне ночью в прошлый понедельник римский сон такой божественной ясности и живости, и такие титанические намеки на скрытый ужас, что я искренне верю, что когда-нибудь использую его в художественной литературе. Римские сны не были чем-то необычным в моей юности — я обычно следовал за Божественным Юлием по всей Галлии в качестве Военного трибуна по ночам, — но я так давно перестал их испытывать, что нынешний произвел на меня впечатление необычайной силы.


Это был пылающий закат или поздний полдень в крошечном провинциальном городке Помпело, у подножия Пиренеев в Испанской провинции Ситериор. Этот год, должно быть, пришелся на позднюю республику, поскольку провинцией все еще управлял сенаторский проконсул вместо преторианского легата Августа, и день был первым перед ноябрьскими календами. К северу от маленького городка алели и золотились холмы, и заходящее солнце красновато и таинственно освещало грубые новые здания из камня и штукатурки на пыльном форуме и деревянные стены цирка на некотором расстоянии к востоку. Группы граждан — римские колонисты с широкими бровями и туземцы-романизаторы с жесткими волосами, а также явные гибриды двух родов, одинаково одетые в дешевые шерстяные тоги, — а также легионеры в шлемах и чернобородые соплеменники в грубых плащах из окрестных васконцев — все они толпились на нескольких мощеных улицах и форуме; ими двигало какое-то смутное и плохо определяемое беспокойство.


Я сам только что вышел из носилок, которые иллирийские носильщики, по-видимому, в некоторой спешке доставили из Калагурриса, через Ибер на юг. Оказалось, что я был провинциальным квестором по имени Л. Селий Руфус, и что меня вызвал проконсул П. Скрибоний Либо, который прибыл из Таррако несколько дней назад. Солдаты были пятой когортой XIII легиона под командованием военного трибуна Пола. Аселлиус; и легат всего региона, кн. Бальбуций, также прибыли из Калагурриса, где находилась постоянная станция.


Причиной конференции был ужас, который царил на холмах. Все горожане были напуганы и просили о присутствии когорты из Калагурриса. Это было ужасное время года - осень, и дикие люди в горах готовились к ужасным церемониям, о которых в городах ходили только слухи. Они были очень старым народом, который жил выше по холмам и говорил на прерывистом языке, который васконцы не могли понять. Их редко видели; но несколько раз в год они присылали маленьких желтых, косоглазых посланцев (которые выглядели как скифы) торговали с торговцами посредством жестов, и каждую весну и осень они проводили позорные ритуалы на вершинах, их завывания и костры на алтарях наводили ужас на деревни. Всегда одно и то же — ночь перед Календами Майуса и ночь перед Календами ноября. Горожане исчезали как раз перед этими ночами, и о них больше никогда не было слышно. И ходили слухи, что местные пастухи и фермеры не были настроены недоброжелательно по отношению к очень древнему народу — что не одна крытая соломой хижина пустовала до полуночи в две отвратительные субботы.


В этом году ужас был очень велик, ибо люди знали, что гнев очень старого народа обрушился на Помпело. Тремя месяцами ранее пятеро маленьких косоглазых торговцев спустились с холмов, и в рыночной драке трое из них были убиты. Оставшиеся двое молча вернулись в свои горы — и этой осенью ни один деревенский житель не исчез. В этом иммунитете была угроза. Это было не похоже на очень старых людей - щадить своих жертв в шаббат. Это было слишком хорошо, чтобы быть нормальным, и жители деревни были напуганы.


В течение многих ночей на холмах раздавался глухой барабанный бой, и, наконец, эдильский Тиб. Анней Стильпо (наполовину туземец по крови) послал к Бальбутию в Калагуррис за когортой, чтобы искоренить шабаш в ту ужасную ночь. Бальбуций небрежно отказался на том основании, что опасения жителей деревни были пустыми, и что отвратительные обряды жителей холмов не имели никакого отношения к римскому народу, если только нашим собственным гражданам не угрожала опасность. Я, однако, который, казалось, был близким другом Бальбуция, не согласился с ним; утверждая, что я глубоко изучал в "черном запретном знании", и что я верил, что очень древние люди способны наслать почти любую безымянную гибель на город, который, в конце концов, был римским поселением и содержал большое количество наших граждан. Собственная мать жалующегося эдила, Гельвия, была чистокровной римлянкой, дочерью м. Гельвиуса Цинны, который перешел на сторону с армией Сципиона. Соответственно, я отправил раба — шустрого маленького грека по имени Антипатр — к проконсулу с письмами, и Скрибоний внял моей мольбе и приказал Бальбутию отправить свою пятую когорту под командованием Азеллия в Помпело; войдя в горы в сумерках на канун ноябрьских календов и пресечение любых безымянных оргий, которые он мог бы обнаружить — приведение таких заключенных, которых он мог бы взять с собой, в Таррако для следующего суда пропретора. Бальбутиус, однако, запротестовал, так что последовала дополнительная переписка. Я так много писал проконсулу, что он серьезно заинтересовался и решил провести личное расследование этого ужаса.


Он, наконец, отправился в Помпело со своими ликторами и сопровождающими; там услышал достаточно слухов, чтобы быть сильно впечатленным и встревоженным, и твердо стоял по его приказу за искоренение Шабаша. Желая посоветоваться с тем, кто изучал этот предмет, он приказал мне сопровождать когорту Азеллия — и Бальбуций также пришел, чтобы настаивать на своем неблагоприятном совете, поскольку он искренне верил, что решительные военные действия вызовут опасное чувство беспокойства среди васконцев, как племенных, так и оседлых.


Итак, мы все были здесь, на мистическом закате осенних холмов — старый Скрибоний Либо в своей тоге претекста, золотой свет, отражающийся от его блестящей лысины и морщинистого ястребиного лица, Бальбуций в своем блестящем шлеме и нагруднике, с посиневшими губами, сжатыми в добросовестно упорном сопротивлении, молодой Аселлий в своих начищенных поножах и высокомерной усмешке, и любопытная толпа горожан, легионеров, соплеменников, крестьян, ликторов, рабов и слуг. Я сам, казалось, носил обычную тогу и не имел никаких особенно отличительных черт. И повсюду царил ужас. Жители города и деревни едва осмеливались говорить вслух, а люди из окружения Либо, которые пробыли там почти неделю, казалось, заразились чем-то от безымянного страха. Сам старик Скрибоний выглядел очень серьезным, а в резких голосах нас, пришедших позже, казалось, было что-то странно неуместное, как в месте смерти или в храме какого-то мистического бога.


Мы вошли в преториум и вели серьезную беседу. Бальбуций настаивал на своих возражениях и был поддержан Аселлиусом, который, казалось, относился ко всем туземцам с крайним презрением, в то же время считая нецелесообразным возбуждать их. Оба солдата утверждали, что мы могли бы лучше позволить себе противодействовать меньшинству колонистов и цивилизованных туземцев бездействием, чем противодействовать вероятному большинству соплеменников и дачников, искореняя ритуалы страха.


Я, с другой стороны, возобновил свое требование действовать и предложил сопровождать когорту в любой экспедиции, которую она может предпринять. Я указал, что варварские Васконы были в лучшем случае неспокойны и неуверенны, так что стычки с ними были неизбежны рано или поздно, какой бы курс мы ни избрали; что в прошлом они не были опасными противниками для наших легионов, и что представителям римского народа не пристало позволять варварам вмешиваться в курс, которого требовали справедливость и престиж Республики . Что, с другой стороны, успешное управление провинцией зависело в первую очередь от безопасности и доброй воли цивилизованного элемента, в чьих руках находился местный механизм торговли и процветания и в чьих жилах текла значительная доля нашей собственной итальянской крови. Они, хотя по численности и могли составлять меньшинство, были стабильным элементом, на постоянство которого можно было положиться, и чье сотрудничество наиболее прочно привязало бы провинцию к Империи Сената и римского народа. Это сразу стало моим долгом и преимущество, позволяющее обеспечить им защиту, подобающую римским гражданам; даже (и здесь я бросил саркастический взгляд на Бальбуция и Аселлия) за счет небольших проблем и активности, а также небольшого перерыва в игре в шашки и петушиных боях в лагере в Калагуррисе. В том, что опасность для города и жителей Помпело была реальной, я не мог сомневаться из своих исследований. Я прочел много свитков из Сирии и Египта, а также из загадочных городов Этрурии и долго беседовал с кровожадным жрецом Дианы Арицины в его храме в лесах, граничащих с Неморенским озером. Существовали шокирующие судьбы, которые могли быть вызваны с холмов в шабаши; судьбы, которые не должны были существовать на территориях римского народа; и разрешение оргий такого рода, которые, как известно, преобладали в шабаши, было бы лишь немногим в соответствии с обычаями тех, чьи предки, А. Постумий, будучи консулом, казнили стольких римских граждан за практику вакханалий — вопрос, который навсегда остался в памяти Консультативного совета по вакханалиям, высеченный на бронзе и открытый для всех глаз . Проверено вовремя, прежде чем прогресс ритуалов мог вызвать все, с чем железо римского пилума, возможно, не смогло бы справиться, суббота не была бы слишком большой для сил одной когорты. Задерживать нужно только участников, и пощада большого числа простых зрителей значительно уменьшила бы негодование, которое мог бы испытывать любой из сочувствующих сельских жителей. Короче говоря, и принцип, и политика требовали суровых действий; и я не мог не сомневаться, что Публий Скрибоний, памятуя о достоинстве и обязательствах римского народа, будет придерживаться своего плана отправки когорты со мной в сопровождении, несмотря на такие возражения, как Бальбуций и Аселлий, говорящие действительно скорее как провинциалы, чем римляне, — возможно, сочтут нужным предложить и приумножить.


Косое солнце стояло теперь очень низко, и весь притихший город казался окутанным нереальным и зловещим наваждением. Затем проконсул П. Скрибоний выразил свое одобрение моим словам и поместил меня с когортой в качестве временного центуриона primipilus; Бальбуций и Аселлий согласились, причем первый с большей любезностью, чем второй. Когда сумерки опустились на дикие осенние склоны, издалека донесся мерный, отвратительный бой странных барабанов в ужасном ритме. Несколько легионеров проявили робость, но резкие команды привели их в построились, и вскоре вся когорта была выстроена на открытой равнине к востоку от цирка. Сам Либо, а также Бальбуций настояли на том, чтобы сопровождать когорту; но было очень трудно найти проводника-туземца, который указал бы тропинки в гору. Наконец, молодой человек по имени Верцеллий, сын чистокровных римских родителей, согласился провести нас хотя бы мимо предгорий. Мы начали маршировать в новых сумерках, с тонким серебряным серпом молодой луны, дрожащим над лесом слева от нас. Больше всего нас беспокоил тот факт, что Шаббат вообще должен был состояться. Сообщения о приближающейся когорте, должно быть, достигли холмов, и даже отсутствие окончательного решения не могло сделать слух менее тревожным - и все же, как и прежде, звучали зловещие барабаны, как будто у празднующих была какая-то особая причина быть равнодушными к тому, выступят против них силы римского народа или нет. Звук становился громче, когда мы въехали в поднимающуюся расщелину в холмах, крутые лесистые берега окружали нас с обеих сторон, и в свете наших покачивающихся факелов были видны удивительно фантастические стволы деревьев. Все были на ногах, кроме Либо, Бальбуция, Азеллий, двое или трое центурионов и я, и, наконец, дорога стала такой крутой и узкой, что те, у кого были лошади, были вынуждены оставить их; для охраны был оставлен отряд из десяти человек, хотя разбойничьи шайки вряд ли могли появиться на улице в такую ужасную ночь. Время от времени нам казалось, что мы замечаем крадущуюся фигуру в близлежащем лесу, и после получасового подъема крутизна и узость тропы делали продвижение такого большого отряда людей — более 300 человек, в общей сложности — чрезвычайно громоздким и трудным., а затем с полной и ужасающей внезапностью мы услышали ужасный звук снизу. Это было от привязанных лошадей — они закричали, не заржали, но завизжали... и там, внизу, не было ни света, ни звука какого-либо человеческого существа, чтобы показать, почему они так поступили. В тот же миг на всех вершинах впереди вспыхнули костры, так что ужас, казалось, одинаково хорошо скрывался перед нами и позади нас. В поисках юноши Верцеллиуса, нашего проводника, мы нашли лишь скомканную кучу, валяющуюся в луже крови. В его руке был короткий меч, выхваченный из-за пояса Д. Вибулануса, субцентуриона, а на его лице был такой ужас, что самые стойкие ветераны побледнели при виде этого. Он покончил с собой, когда лошади заржали... он, который родился и прожил всю свою жизнь в этом регионе, и знал, что люди шептались об этих холмах. Теперь все факелы начали тускнеть, и крики испуганных легионеров смешались с непрекращающимися воплями привязанных лошадей. Воздух стал ощутимо холоднее, более внезапно, чем обычно на пороге ноября, и, казалось, был взбудоражен ужасными колебаниями, которые я не мог не связать с хлопаньем огромных крыльев. Теперь вся когорта замерла, и когда факелы погасли, я увидел то, что я мысль была фантастическими тенями, очерченными в небе спектральным свечением Виа Лактиа, когда она протекала через Персея, Кассиопею, Цефея и Лебедя. Затем внезапно все звезды исчезли с неба — даже яркие Денеб и Вега впереди и одинокие Альтаир и Фомальгаут позади нас. И когда факелы совсем погасли, над пораженной и вопящей когортой осталось только ядовитое и ужасное пламя алтаря на возвышающихся вершинах; адское и красное, и теперь очерчивающее силуэты безумных, прыгающих и колоссальных форм таких безымянных зверей, каких никогда не видел ни фригийский жрец, ни Кампанская бабушка, о которой шепчутся в самых диких из тайных историй. И над ночными криками людей и лошадей этот демонический барабанный бой стал еще громче, в то время как ледяной ветер шокирующей разумности и обдуманности пронесся с тех запретных высот и обвился вокруг каждого человека в отдельности, пока вся когорта не начала бороться и кричать в темноте, как будто разыгрывая судьбу Лаокоона и его сыновей. Только старый Скрибоний Либо, казалось, смирился. Он произнес слова среди криков, и они до сих пор эхом отдаются в моих ушах. “Malitia vetus—malitia vetus est . . . venit . . . tandem venit . . .”


И тогда я проснулся. Это был самый яркий сон за многие годы, почерпнутый из колодцев подсознания, давно нетронутых и забытых. О судьбе той когорты не сохранилось никаких записей, но город, по крайней мере, был спасен - ибо энциклопедии рассказывают о выживании Помпело по сей день под современным испанским названием Помпелона . . . .


Годы готического превосходства–

C · IVLIVS · VERVS · MAXIMINVS.


Вернуться к оглавлению


Существо в лунном свете


(1927)


Морган не литератор; фактически, он не может говорить по-английски с какой-либо степенью связности. Вот что заставляет меня задуматься о словах, которые он написал, хотя другие смеялись.


Он был один в тот вечер, когда это случилось. Внезапно им овладело непреодолимое желание писать, и, взяв в руки перо, он написал следующее:


Меня зовут Говард Филлипс. Я живу на Колледж-стрит, 66, в Провиденсе, Род-Айленд. 24 ноября 1927 года — ибо я даже не знаю, какой сейчас сейчас год — я заснул и увидел сон, с тех пор я не могу проснуться.


Мой сон начался на промозглом, заросшем тростником болоте, которое лежало под серым осенним небом, а на севере возвышался скалистый утес, покрытый коркой лишайника. Движимый каким-то неясным стремлением, я поднялся по расщелине в этом извилистом обрыве, заметив при этом черные пасти множества устрашающих нор, простирающихся от обеих стен в глубины каменистого плато.


В нескольких местах проход был перекрыт из-за перекрытия верхних частей узкой расщелины; эти места были чрезвычайно темными и препятствовали восприятию таких нор, которые могли там существовать. В одном из таких темных помещений я ощутил странный приступ страха, как будто какая-то тонкая и бестелесная эманация из бездны поглощала мой дух; но темнота была слишком велика, чтобы я мог распознать источник своей тревоги.


Наконец я вышел на плоскогорье из поросших мхом камней и скудной почвы, освещенное слабым лунным светом, сменившим угасающий дневной шар. Оглядевшись, я не увидел ни одного живого объекта; но почувствовал очень странное шевеление далеко внизу, среди шепчущих зарослей чумного болота, которое я недавно покинул.


Пройдя некоторое расстояние, я наткнулся на ржавые рельсы уличной железной дороги и изъеденные червями столбы, на которых все еще держался обвисший троллейбусный провод. Следуя этой линии, я вскоре наткнулся на желтый вагон с вестибюлем, пронумерованный 1852 годом — простой двухместный вагон, распространенный с 1900 по 1910 год. Она была необитаема, но, очевидно, готова к запуску; тележка была на тросе, и воздушный тормоз время от времени пульсировал под полом. Я поднялся на борт и тщетно искал выключатель света, отметив при этом отсутствие ручки управления, что, таким образом, подразумевало кратковременное отсутствие машинист. Затем я сел на одно из поперечных сидений автомобиля. Вскоре я услышал шорох в редкой траве слева и увидел темные фигуры двух мужчин, вырисовывающиеся в лунном свете. На них были форменные кепки железнодорожной компании, и я не сомневался, что они были кондукторами и машинистами. Затем один из них принюхался с необычайной резкостью и поднял морду, чтобы завыть на луну. Другой опустился на четвереньки, чтобы побежать к машине.


Я сразу же вскочил и бешено помчался вон из этого вагона и через бесконечные лиги плато, пока изнеможение не заставило меня остановиться — делая это не потому, что кондуктор опустился на четвереньки, а потому, что лицо машиниста было просто белым конусом, сужающимся к одному кроваво-красному щупальцу. . . .


Я осознавал, что я всего лишь видел сон, но само осознание не было приятным.


С той страшной ночи я молился только о пробуждении — оно не пришло!


Вместо этого я оказался обитателем этого ужасного мира грез! Та первая ночь уступила место рассвету, и я бесцельно бродил по пустынным болотам. Когда наступила ночь, я все еще бродил, надеясь на пробуждение. Но внезапно я раздвинул сорняки и увидел перед собой древний железнодорожный вагон — а сбоку нечто с конусообразным лицом подняло голову и в струящемся лунном свете странно завыло!


Каждый день было одно и то же. Ночь всегда уводит меня в это место ужаса. Я пытался не двигаться с наступлением темноты, но я должен идти во сне, потому что я всегда просыпаюсь с ужасным воем передо мной в бледном лунном свете, и я поворачиваюсь и безумно убегаю.


Боже! когда я пробужусь?


Это то, что написал Морган. Я бы пошел на Колледж-стрит, 66 в Провиденсе, но я боюсь за то, что я могу там найти.


Вернуться к оглавлению


История Некрономикона


(1927)


Оригинальное название Аль Азиф—азиф - слово, используемое арабами для обозначения ночных звуков (производимых насекомыми), которые предположительно являются воем демонов.


Сочинено Абдулом Альхазредом, безумным поэтом из Саны, в Йемене, который, как говорят, процветал в период оммиадских халифов, около 700 г. н.э. Он посетил руины Вавилона и подземные тайны Мемфиса и провел десять лет в одиночестве в великой южной пустыне Аравии — Роба эль Халие, или “Пустое пространство” древних — и “Дахна”, или “Багровая” пустыня современных арабов, которая, как считается, населена злыми духами-покровителями и монстры смерти. Об этой пустыне рассказывают много странных и невероятных чудес те, кто притворяется, что проникли в нее. В последние годы жизни Альхазред жил в Дамаске, где был написан Некрономикон (Аль Азиф) и о его окончательной смерти или исчезновении (738 год н.э.).Д.) рассказывается много ужасных и противоречивых вещей. О нем говорит Эбн Халликан (12 век. биограф) был схвачен невидимым монстром средь бела дня и ужасно сожран на глазах у большого количества застывших от страха свидетелей. О его безумии рассказывают многое. Он утверждал, что видел сказочный Ирем, или Город колонн, и что нашел под руинами некоего безымянного города в пустыне шокирующие анналы и секреты расы, более древней, чем человечество. Он был всего лишь равнодушным мусульманином, поклонявшимся неизвестным сущностям, которых он называл Йог-Сотот и Ктулху.


В 950 году н.э. "Азиф", получивший значительное, хотя и тайное распространение среди философов того времени, был тайно переведен на греческий Теодором Филетасом из Константинополя под названием "Некрономикон". В течение столетия это побуждало определенных экспериментаторов к ужасным попыткам, когда это было подавлено и сожжено патриархом Михаилом. После этого о нем слышали только украдкой, но (1228) Олаус Вормиус сделал латинский перевод позже, в средние века, и латинский текст был напечатан дважды — один раз в пятнадцатом веке черными буквами (очевидно, в Германии) и один раз в семнадцатом (вероятно. На испанском) — оба издания без опознавательных знаков и расположены относительно времени и места только по внутренним типографским признакам. Произведение на латыни и греческом было запрещено папой Григорием IX в 1232 году, вскоре после ее перевода на латынь, который привлек к ней внимание. Арабский оригинал был утерян еще во времена Вормиуса, как указано в его предисловии; и никаких сообщений о греческой копии, которая была напечатана в Италии между 1500 и 1550 годами, не поступало со времени сожжения библиотеки некоего жителя Салема в 1692 году. Английский перевод, сделанный доктором Ди, никогда не был напечатан и существует только в виде фрагментов, извлеченных из оригинальной рукописи. Известно, что из ныне существующих латинских текстов один (15 в.) находится в Британском музее под замком, в то время как другой (17 века) находится в Национальной библиотеке в Париже. Издание семнадцатого века находится в библиотеке Вайднера в Гарварде и в библиотеке Мискатоникского университета в Аркхеме. Также в библиотеке Университета Буэнос-Айреса. Вероятно, в тайне существуют многочисленные другие экземпляры, а один экземпляр пятнадцатого века, по упорным слухам, является частью коллекции знаменитого американского миллионера. Еще более неопределенный слух приписывает сохранение греческого текста шестнадцатого века в салемской семье Пикмана; но если он и был так сохранен, то исчез вместе с художником Р.У. Пикман, который исчез в начале 1926 года. Книга жестко пресекается властями большинства стран и всеми ветвями организованной церковности. Чтение приводит к ужасным последствиям. Говорят, что Р.У. Чемберс почерпнул идею своего раннего романа "Король в желтом" именно из слухов об этой книге (о которых знают относительно немногие из широкой публики).


Хронология


Аль Азиф написан около 730 г. н.э. в Дамаске Абдулом Альхазредом


Перевод с греческого 950 г. н.э. как Некрономикон Теодоруса Филетаса


Сожжен патриархом Михаилом в 1050 году (т.е. греческий текст). Текст на арабском языке в настоящее время утрачен.


Олаус перевел гр. на латынь 1228


1232 Латинское изд. (и гр.) доп. автор: Папа Григорий IX


14... Напечатанное черными буквами издание (Германия)


15... Гр. текст напечатан в Италии


16... Перепечатка латинского текста на испанском


Вернуться к оглавлению


Там же


(1928)


(“... как говорит Там Же в своих знаменитых жизнеописаниях поэтов.”

— Из студенческой темы.)


Ошибочная идея о том, что Ибид является автором Жизней, так часто встречается даже среди тех, кто претендует на определенную степень культуры, что ее стоит исправить. Должно быть общеизвестно, что за эту работу отвечает Cf. Шедевром Там же, с другой стороны, было знаменитое Соч. Цит. по в котором все значительные подводные течения греко-римской экспрессии были выкристаллизованы раз и навсегда — и с восхитительной остротой, несмотря на удивительно позднюю дату написания Ibid. Существует ложное сообщение, которое очень часто воспроизводится в современных книгах до выхода монументальной книги Фон Швайнкопфа "История Остготена в Италии", что Ибид был романизированным вестготом из орды Атаульфа, который поселился в Плацентии около 410 г. н.э. Обратное не может быть слишком сильно подчеркнуто; для фон Швайнкопфа и с его времени Литтлвита1 и Бетнуар,2 с неопровержимой силой показали, что эта поразительно изолированная фигура была подлинным римлянином — или, по крайней мере, настолько подлинным римлянином, насколько могла породить эта дегенеративная и смешанная эпоха, — о котором вполне можно сказать то, что Гиббон сказал о Боэции: “что он был последним, кого Катон или Туллий могли признать за своего соотечественника”. Он, подобно Боэцию и почти всем выдающимся людям своего времени, происходил из великой анисийской семьи и с большой точностью и самодовольством проследил свою генеалогию до всех героев республики. Его полное имя — длинное и помпезное в соответствии с обычаем эпохи, утратившей простоту трехчленной классической римской номенклатуры, - указано Фон Швайнкопфом3 быть Каем Аницием Магнусом Фурием Камиллом Эмилианом Корнелием Валерием Помпеем Юлием Там Же; хотя и Малодушным4 отвергает Эмилиана и добавляет Клавдия Деция Юниана; в то время как Бетнуар5 радикально отличается, давая полное имя Магнус Фурий Камилл Аврелий Антонин Флавий Аниций Петроний Валентини Эгидус Там же.


Выдающийся критик и биограф родился в 486 году, вскоре после свержения Хлодвигом римского правления в Галлии. Рим и Равенна соперничают за честь его рождения, хотя несомненно, что он получил риторическую и философскую подготовку в школах Афин, степень подавления которых Феодосием столетием ранее сильно преувеличена поверхностными. В 512 году, при мягком правлении остгота Теодориха, мы видим его преподавателем риторики в Риме, а в 516 году он занимал должность консула вместе с Помпилием Нуманцием Бомбастесом Марцеллином Деодамнатом. После смерти Теодориха в 526 году Ибидус отошел от общественной жизни, чтобы написать свое знаменитое сочинение (чей чистый цицероновский стиль является таким же замечательным примером классического атавизма, как стихи Клавдия Клавдиана, который процветал за столетие до Ибидуса); но позже его отозвали в помпезные места, чтобы выступить в качестве придворного ритора Теодата, племянника Теодориха.


После узурпации власти Витигеса Ибидус впал в немилость и некоторое время находился в заключении; но приход византийско-римской армии под командованием Велисария вскоре вернул ему свободу и почести. На протяжении всей осады Рима он храбро служил в армии защитников, а затем последовал за орлами Велисария в Альбу, Порту и Центумцеллы. После франкской осады Милана Ибидус был избран сопровождать ученого епископа Датиуса в Грецию и проживал с ним в Коринфе в 539 году. Около 541 года он переехал в Константинополь, где получил каждый знак императорской милости как от Юстиниана, так и от Юстина Второго. Императоры Тиберий и Маврикий любезно почтили его старость и внесли большой вклад в его бессмертие — особенно Морис, которому доставляло удовольствие вести свою родословную от древнего Рима, несмотря на то, что он родился в Арабискусе, в Каппадокии. Именно Морис на 101-м году жизни поэта добился принятия его произведения в качестве учебника в школах империи - честь, которая оказалась роковым бременем для эмоций престарелого ритора, поскольку он мирно скончался в своем доме возле церкви Св. София на шестой день перед сентябрьскими календами 587 года н.э., на 102-м году от роду.


Его останки, несмотря на неспокойное положение в Италии, были перевезены в Равенну для погребения; но, будучи погребены в пригороде Класе, были эксгумированы и подвергнуты насмешкам со стороны ломбардского герцога Сполето, который отнес его череп королю Автарису для использования в качестве чаши для пения. Череп Там Же с гордостью передавался от короля к королю ломбардской династии. После захвата Павии Карлом Великим в 774 году череп был изъят у пошатывающегося Дезидерия и доставлен в свите франкского завоевателя. Действительно, именно из этого сосуда папа Лев совершил царское помазание, которое сделало героя-кочевника императором Священной Римской Империи. Карл Великий привез череп Ибида в свою столицу в Экс, вскоре после этого подарив его своему саксонскому учителю Алкуину, после смерти которого в 804 году череп был отправлен родственникам Алкуина в Англию.


Уильям Завоеватель, найдя его в нише аббатства, куда его поместила благочестивая семья Алкуина (полагая, что это череп святого6 который чудесным образом уничтожил лангобардов своими молитвами), благоговел перед его костяной древностью; и даже грубые солдаты Кромвеля, разрушив аббатство Баллилаф в Ирландии в 1650 году (оно было тайно перевезено туда набожным папистом в 1539 году, после роспуска английских монастырей Генрихом VIII), отказались применить насилие к столь почитаемой реликвии.


Она была захвачена рядовым Хопкинсом, который читал их и плакал, который вскоре после этого обменял ее Упокоившемуся в Иегове Стаббсу на фунт виргинской травки. Стаббс, отправив своего сына Зоровавеля искать счастья в Новой Англии в 1661 году (поскольку он плохо думал об атмосфере Реставрации для набожного молодого йомена), подарил ему череп святого Ибида — или, скорее, брата Ибида, поскольку тот питал отвращение ко всему папистскому — в качестве талисмана. Приземлившись в Салиме, Зоровавель установил его в своем шкафу рядом с дымоходом, он построил скромный дом недалеко от городского насоса. Однако он не был полностью незатронутым влиянием Реставрации; и, пристрастившись к азартным играм, проиграл череп некоему Эпенетусу Декстеру, приезжему фримену из Провиденса.


Он находился в доме Декстера, в северной части города, недалеко от нынешнего пересечения улиц Норт-Мейн и Олни, по случаю набега Канончета 30 марта 1676 года, во время войны короля Филиппа; и проницательный сахем, сразу распознав в нем предмет исключительной почтенности и достоинства, послал его как символ союза фракции пекотов в Коннектикуте, с которой он вел переговоры. 4 апреля он был схвачен колонистами и вскоре после этого казнен, но суровый глава Ibid продолжал свои странствия.


Пекоты, ослабленные предыдущей войной, не могли оказать пострадавшему Наррагансетту никакой помощи; и в 1680 году голландский торговец мехами из Олбани Петрус ван Шаак приобрел выдающийся череп за скромную сумму в два гульдена, узнав его ценность по полустертой надписи, вырезанной ломбардскими миниатюрами (можно объяснить, что палеография была одним из ведущих достижений торговцев мехами в Новой Голландии семнадцатого века).


У ван Шаака, к сожалению, реликвия была украдена в 1683 году французским торговцем Жаном Гренье, в чьем папистском рвении были распознаны черты того, кого его на коленях матери научили почитать как святого Ибида. Гренье, охваченный добродетельной яростью при виде обладания этим священным символом протестантом, однажды ночью размозжил ван Шааку голову топором и сбежал на север со своей добычей; однако вскоре его ограбил и убил путешественник-полукровка Мишель Савар, который забрал череп — несмотря на неграмотность, помешавшую ему его распознать, — чтобы пополнить коллекцию похожих, но более свежих материалов.


После его смерти в 1701 году его сын-полукровка Пьер продал его среди прочих вещей некоторым эмиссарам саксов и лисиц, и оно было найдено за пределами вигвама вождя поколение спустя Чарльзом де Лангладом, основателем торгового поста в Грин-Бэй, штат Висконсин. Де Ланглад относился к этому священному предмету с должным почтением и выкупил его за счет множества стеклянных бусин; однако после его смерти он оказался во многих других руках, продаваясь в поселениях у истоков озера Виннебаго, племенам вокруг озера Мендота и, наконец, в начале девятнадцатого века некоему Соломону Джуно, французу, в новом торговом пункте Милуоки на реке Меномини и берегу озера Мичиган.


Позже ее продали Жаку Кабошу, другому поселенцу, в 1850 году она была проиграна в шахматы или покер новичку по имени Ханс Циммерман; он использовал ее как пивную кружку, пока однажды, находясь под действием ее содержимого, он не позволил ей скатиться с крыльца на тропинку в прериях перед его домом - где, упав в нору луговой собачки, она оказалась вне пределов его возможностей обнаружить или восстановить ее после пробуждения.


Так на протяжении поколений священный череп Кая Аниция Магнуса Фурия Камилла Эмилиана Корнелия Валерия Помпея Юлия Ибида, консула Рима, любимца императоров и святого римской церкви, был спрятан под землей растущего города. Поначалу луговые собачки поклонялись ему с помощью темных ритуалов, видевших в нем божество, посланное из верхнего мира, но впоследствии оно пришло в ужасное запустение, поскольку раса простых, бесхитростных нор пала под натиском арийцев-завоевателей. Появилась канализация, но они прошли мимо нее. Дома взлетели на воздух — их было 2303 и даже больше — и, наконец, в одну роковую ночь произошло грандиозное событие. Утонченная натура, охваченная духовным экстазом, подобным пене в необычном напитке тех мест, опустила на дно возвышенное и вознесла смиренное — и вот! На розовом рассвете бюргеры Милуоки поднялись, чтобы обнаружить, что бывшая прерия превратилась в высокогорье! Огромным и далеко идущим был великий переворот. Скрытые годами тайны, наконец, вышли на свет. Ибо там, посреди расколотой дороги, лежал выбеленный и спокойный, в мягкой, святой и консульской пышности куполообразный череп из Ibid!


[ПРИМЕЧАНИЯ]


1. Рим и Византия: исследование выживания (Waukesha, 1869), том. XX, стр. 598.

2. Influences Romains dans le Moyen Age (Fond du Lac, 1877), Vol. XV, стр. 720.

3. Вслед за Прокопием, гот. x.y.z.

4. Вслед за Джорнандесом, Кодекс Мурата. xxj. 4144.

5. После страницы 50 на 50.

6. Только после появления работы фон Швайнкопфа в 1797 году святой Там Же и ритор были должным образом повторно идентифицированы.


Вернуться к оглавлению


Данвичский ужас


(1928)


“Горгоны, Гидры и Химеры — страшные истории о Селено и гарпиях — могут воспроизводиться в мозгу суеверия — но они были там раньше.Это расшифровки, типы — архетипы находятся в нас и вечны. Как еще рассказ о том, что мы знаем в бодрствующем смысле как ложь, может вообще повлиять на нас? Получается, что мы естественным образом испытываем ужас от таких объектов, рассматриваемых с точки зрения их способности причинять нам телесные повреждения? О, меньше всего! Эти ужасы имеют более древнее происхождение. Они встречаются вне тела — или без тела, они были бы такими же. . . . То, что рассматриваемый здесь вид страха является чисто духовным — что он силен в той мере, в какой он беспредметен на земле, что он преобладает в период нашего безгрешного младенчества, — это трудности, решение которых могло бы позволить некоторое вероятное понимание нашего до-земного состояния и заглянуть, по крайней мере, в страну теней предсуществования ”.


Чарльз Лэмб: “Ведьмы и другие ночные страхи”


Я.


Когда путешественник на севере центрального Массачусетса сворачивает не на ту развилку на пересечении Эйлсбери пайк сразу за Динз Корнерс, он натыкается на пустынную и любопытную страну. Земля становится выше, и окаймленные шиповником каменные стены все ближе и ближе прижимаются к колеям пыльной извилистой дороги. Деревья в часто встречающихся лесных полосах кажутся слишком большими, а дикие сорняки, ежевика и злаки достигают пышности, не часто встречающейся в населенных регионах. В то же время засеянные поля кажутся на редкость немногочисленными и бесплодными; в то время как редко разбросанные дома носят удивительно однородный вид возраста, убожества и ветхости. Сам не зная почему, человек не решается спросить дорогу у скрюченных одиноких фигур, которых время от времени замечаешь на осыпающихся дверных ступеньках или на поросших камнями лугах. Эти фигуры настолько безмолвны и скрытны, что возникает ощущение, что человек каким-то образом сталкивается с запретными вещами, с которыми лучше было бы не иметь ничего общего. Когда дорога поднимается, и над густым лесом видны горы, чувство странного беспокойства усиливается. Вершины слишком округлые и симметричные, чтобы создать ощущение комфорта и естественности, и иногда небо с особенной четкостью очерчивает причудливые круги высоких каменных колонн, которыми увенчано большинство из них.


Ущелья и лощины проблематичной глубины пересекают путь, а грубые деревянные мосты всегда кажутся сомнительной надежностью. Когда дорога снова сворачивает, появляются участки болотистой местности, которые инстинктивно не нравятся и даже почти пугают вечером, когда невидимые козодои щебечут, а светлячки вылетают в ненормальном изобилии, чтобы танцевать под хриплые, пугающе настойчивые ритмы пронзительно свистящих лягушек-быков. Тонкая, сияющая линия верховьев Мискатоника имеет странное змееподобное сходство, поскольку она вьется у подножий куполообразных холмов, среди которых она возвышается.


По мере приближения холмов больше обращаешь внимание на их лесистые склоны, чем на их каменные вершины. Эти грани вырисовываются так мрачно и обрывисто, что хочется, чтобы они держались на расстоянии, но нет дороги, по которой можно их избежать. Перейдя крытый мост, видишь маленькую деревню, приютившуюся между ручьем и вертикальным склоном Круглой горы, и диву даешься скоплению гниющих деревянных крыш, свидетельствующих о более раннем архитектурном периоде, чем в соседнем регионе. При ближайшем рассмотрении не обнадеживает, что большинство домов покинутый и приходящий в упадок, и что в церкви со сломанным шпилем теперь находится единственное неряшливое торговое заведение деревни. Человек боится довериться мрачному туннелю моста, и все же нет способа избежать этого. Оказавшись на другой стороне, трудно избавиться от впечатления слабого, неприятного запаха деревенской улицы, как от скопления плесени и разложения столетий. Всегда испытываешь облегчение, когда выбираешься из этого места и едешь по узкой дороге вокруг подножия холмов и через равнинную местность за ними, пока она не соединяется с Эйлсбери Пайк. Впоследствии иногда узнаешь, что побывал в Данвиче.


Посторонние посещают Данвич как можно реже, и с определенного сезона ужасов все указывающие на него вывески были сняты. Пейзаж, если судить по любому обычному эстетическому канону, более чем обычно красив; однако здесь нет наплыва художников или летних туристов. Два столетия назад, когда над разговорами о крови ведьм, поклонении сатане и странных лесных обитателях не смеялись, было принято приводить причины, по которым следовало избегать этой местности. В наш разумный век — с тех пор, как данвичский ужас 1928 года был замят теми, у кого были городские и благополучие мира в глубине души — люди избегают этого, сами не зная точно, почему. Возможно, одна из причин — хотя это не может относиться к неосведомленным незнакомцам — заключается в том, что местные жители сейчас находятся в отталкивающем упадке, далеко продвинувшись по пути регресса, столь распространенному во многих захолустьях Новой Англии. Они пришли к самостоятельному формированию расы с четко выраженными умственными и физическими стигматами вырождения и инбридинга. Средний уровень их интеллекта прискорбно низок, в то время как их анналы воняют неприкрытой злобой и полускрытыми убийствами, кровосмешениями и деяниями почти безымянного насилия и извращенности. Старое дворянство, представляющее две или три воинственные семьи, которые пришли из Салема в 1692 году, держалось несколько выше общего уровня упадка; хотя многие ветви погрузились в грязное население так глубоко, что только их имена остаются ключом к происхождению, которое они позорят. Некоторые Уотли и Бишопы все еще посылают своих старших сыновей в Гарвард и Мискатоник, хотя эти сыновья редко возвращаются в ветхие крыши гамбрела, под которыми родились они и их предки.


Никто, даже те, кто располагает фактами, касающимися недавнего ужаса, не может точно сказать, что случилось с Данвичем; хотя старые легенды говорят о неосвященных обрядах и собраниях индейцев, во время которых они вызывали запретные тени с огромных округлых холмов и произносили дикие оргиастические молитвы, ответом на которые были громкие раскаты и грохот из-под земли внизу. В 1747 году преподобный Абиджа Ходли, недавно пришедший в Конгрегационалистскую церковь в Данвич-Виллидж, произнес запоминающуюся проповедь о близком присутствии сатаны и его бесов; в которой он сказал:


“Следует допустить, что эти Богохульства адской своры Демонов слишком общеизвестны, чтобы их отрицать; проклятые Голоса Азазеля и Бузраэля, Вельзевула и Велиала, слышимые сейчас из-под земли более чем десятком заслуживающих доверия Свидетелей, ныне живущих. Я сам не более двух недель назад уловил очень простую Беседу о злых Силах на холме за моим Домом; при этом раздавались грохот и перекатывание, стоны, Визг и Шипение, такие, какие не могли бы вызвать никакие Существа на этой Земле, и которые, должно быть, должны были исходить из тех Пещер, которые может обнаружить только черная Магия, и только Дивелл открывает.”


Мистер Ходли исчез вскоре после произнесения этой проповеди; но текст, напечатанный в Спрингфилде, все еще сохранился. О шумах в горах продолжали сообщать из года в год, и они по-прежнему представляют загадку для геологов и физиографов.


Другие традиции рассказывают о зловонных запахах возле венчающих холм кругов каменных столбов и о несущемся воздушном присутствии, которое слабо слышно в определенные часы из определенных точек на дне больших ущелий; в то время как третьи пытаются объяснить Дьявольский Хмельной двор — унылый, выжженный склон холма, где не вырастет ни деревца, ни кустарника, ни травинки. Кроме того, местные жители смертельно боятся многочисленных козодоев, которые громко кричат теплыми ночами. Считается, что птицы - психопомпы, подстерегающие души умирающих, и что они издают свои жуткие крики в унисон с затрудненным дыханием страдальца. Если им удается поймать убегающую душу, когда она покидает тело, они немедленно улетают, щебеча в демоническом смехе; но если им это не удается, они постепенно погружаются в разочарованное молчание.


Эти сказки, конечно, устарели и смешны; потому что они пришли из очень старых времен. Данвич действительно до смешного стар — намного старше любого из населенных пунктов в радиусе тридцати миль от него. К югу от деревни все еще можно разглядеть стены подвала и дымоход древнего Бишоп-хауса, который был построен до 1700 года; в то время как руины мельницы у водопадов, построенной в 1806 году, представляют собой самый современный образец архитектуры, который можно увидеть. Промышленность здесь не процветала, и фабричное движение девятнадцатого века оказалось недолговечным. Древнейшими из всех являются огромные кольца грубо обтесанных каменных колонн на вершинах холмов, но их чаще приписывают индейцам, чем поселенцам. Залежи черепов и костей, найденные внутри этих кругов и вокруг большой скалы, похожей на стол, на Сентинел-Хилл, поддерживают популярное убеждение, что эти места когда-то были местами захоронения покумтаков; даже несмотря на то, что многие этнологи, игнорируя абсурдную неправдоподобность такой теории, упорно верят, что останки принадлежали к европеоидной расе.


II.


Уилбур Уэйтли родился в городке Данвич, в большом и частично заселенном фермерском доме, расположенном на склоне холма в четырех милях от деревни и в полутора милях от любого другого жилья, в 5 часов утра в воскресенье, второго февраля 1913 года. Эту дату вспомнили, потому что это было Сретение, которое люди в Данвиче с любопытством отмечают под другим названием; и потому что на холмах раздавался шум, и все собаки в округе настойчиво лаяли всю предыдущую ночь. Менее заслуживающим внимания был тот факт, что мать была одной из декадентствующих Уотли, несколько деформированной, непривлекательной женщиной-альбиносом тридцати пяти лет, живущей с престарелым и полусумасшедшим отцом, о котором в юности шепотом рассказывали самые страшные истории о волшебстве. У Лавинии Уэйтли не было известного мужа, но, согласно местным обычаям, она не делала попыток отречься от ребенка; о другой стороне происхождения которого сельские жители могли — и делали — строить предположения так широко, как им заблагорассудится. Напротив, она, казалось, странно гордилась смуглым, похожим на козла младенцем, который составлял такой контраст с ее собственным болезненным и розовоглазым альбинизмом, и было слышно, как она бормотала много любопытных пророчеств о его необычных способностях и потрясающем будущем.


Лавиния была из тех, кто был склонен бормотать подобные вещи, потому что она была одиноким созданием, которому нравилось бродить среди гроз в горах и пытаться читать большие пахучие книги, которые ее отец унаследовал через два столетия Уотли, и которые быстро разваливались на части от возраста и червоточин. Она никогда не ходила в школу, но была наполнена разрозненными обрывками древних знаний, которым ее научил Старый Уэйтли. Отдаленный фермерский дом всегда вызывал страх из-за репутации старого Уотли за черную магию и необъяснимой насильственной смерти миссис Уэйтли, когда Лавинии было двенадцать лет, не способствовал популярности этого места. Изолированная среди странных влияний, Лавиния любила дикие и грандиозные мечты наяву и необычные занятия; ее досуг также не был сильно занят домашними заботами в доме, из которого давным-давно исчезли все стандарты порядка и чистоты.


В ночь рождения Уилбура раздался отвратительный крик, который эхом перекрыл даже шум холмов и лай собак, но ни один известный врач или акушерка не присутствовал при его появлении. Соседи ничего не знали о нем до недели спустя, когда старик Уотли въехал на своих санях по снегу в Данвич-Виллидж и что-то бессвязно втолковывал группе бездельников в универсальном магазине Осборна. Казалось, в старике произошла перемена — добавился элемент скрытности в затуманенном мозгу, который незаметно превратил его из объекта в субъект страха, — хотя он был не из тех, кого тревожат какие-либо обычные семейные события. Среди всего этого он проявил некоторый след гордости, которую позже заметил в своей дочери, и то, что он сказал об отцовстве ребенка, запомнилось многим из его слушателей много лет спустя.


“Мне плевать, что думают люди — если бы парень Эфа Лавинни был похож на своего отца, он не был бы похож ни на кого, кого вы ожидаете. Вам не нужно думать, что единственные люди - это люди здесь, снаружи. Лавинни кое-что прочитал и обнаружил некоторые вещи, о которых большинство из вас только рассказывают. Я полагаю, что ее мужчина настолько хороший муж, насколько ваша родня может найти по эту сторону Эйлсбери; и если бы вы знали о холмах столько, сколько знаю я, ни вы, ни она не пожелали бы лучшего венчания в церкви. Позвольте мне сказать вам кое—что - однажды ваши люди услышат, как ребенок из Лавинни зовет своего отца по имени на вершине Сентинел-Хилл!”


Единственными людьми, которые видели Уилбура в течение первого месяца его жизни, были старый Захария Уотли, из неувядших Уотли, и гражданская жена Эрла Сойера, Мами Бишоп. Визит Мэми, откровенно говоря, был вызван любопытством, и ее последующие рассказы отдавали должное ее наблюдениям; но Захария пришел, чтобы привести пару коров Олдерни, которых старый Уэйтли купил у своего сына Кертиса. Это положило начало скупке скота семьей маленького Уилбура, которая закончилась только в 1928 году, когда пришел и ушел данвичский ужас; но ни в со временем ветхий амбар Уотли казался переполненным скотом. Наступил период, когда люди были достаточно любопытны, чтобы подкрасться и сосчитать стадо, которое ненадежно паслось на крутом склоне холма над старым фермерским домом, и они никогда не могли найти больше десяти или двенадцати анемичных, бескровных на вид особей. Очевидно, какая-то болезнь, возможно, вызванная нездоровыми пастбищами или пораженными грибками бревнами в грязном сарае, вызвала высокую смертность среди животных Уотли. Странные раны или язвы, напоминающие порезы, казалось, поражали видимый скот; и один или два раза в предыдущие месяцы некоторым посетителям казалось, что они могут различить похожие язвы на горле седого, небритого старика и его неряшливой дочери-альбиноса с вьющимися волосами.


Весной после рождения Уилбур Лавиния возобновила свои обычные прогулки по холмам, неся на неправильно расставленных руках смуглого ребенка. Общественный интерес к Уотли утих после того, как большинство жителей деревни увидели младенца, и никто не потрудился прокомментировать стремительное развитие, которое, казалось, каждый день демонстрировал этот новоприбывший. Рост Уилбура был поистине феноменальным, ибо в течение трех месяцев после своего рождения он достиг размеров и мышечной силы, которые обычно не встречаются у младенцев младше полного года. Его движения и даже звуки голоса демонстрировали сдержанность и обдуманность, в высшей степени свойственные младенцу, и никто не был по-настоящему не подготовлен, когда в семь месяцев он начал ходить без посторонней помощи, с запинками, которых хватило еще на месяц, чтобы устранить.


Несколько позже этого времени — в Хэллоуин — в полночь на вершине Сентинел-Хилл, где среди кургана древних костей возвышается старый камень, похожий на стол, было замечено сильное пламя. Значительный разговор начался, когда Сайлас Бишоп — из неувядших Бишопов — упомянул, что видел мальчика, который бодро взбегал на тот холм впереди своей матери примерно за час до того, как было замечено пламя. Сайлас отлавливал заблудшую телку, но он почти забыл о своей миссии, когда мимолетно заметил две фигуры в тусклом свете своего фонаря. Они почти бесшумно пронеслись через подлесок и изумленный наблюдатель, казалось, думали, что они были совершенно раздеты. Впоследствии он не мог быть уверен насчет мальчика, на котором, возможно, было что-то вроде пояса с бахромой и пара темных плавок или брюк. Впоследствии Уилбура никогда не видели живым и в сознании без полной и наглухо застегнутой одежды, беспорядок или угроза беспорядка в которой, казалось, всегда наполняли его гневом и тревогой. Его контраст со своей убогой матерью и дедом в этом отношении считался очень заметным, пока ужас 1928 года не подсказал наиболее вескую из причин.


В январе следующего года сплетников слегка заинтересовал тот факт, что “черное отродье Лавинни” начало говорить, причем в возрасте всего одиннадцати месяцев. Его речь была несколько примечательна как из-за ее отличия от обычного акцента региона, так и из-за того, что она демонстрировала свободу от инфантильного сюсюканья, которым вполне могли бы гордиться многие дети трех-четырех лет. Мальчик не был разговорчив, но когда он говорил, казалось, что в нем отражался какой-то неуловимый элемент, совершенно недоступный Данвичу и его обитателям. Странность заключалась не в том, что он говорил, и даже не в простых идиомах, которые он использовал; но казалось, что это смутно связано с его интонацией или с внутренними органами, которые производили произносимые звуки. Черты его лица также отличались зрелостью; ибо, хотя он унаследовал отсутствие подбородка у своей матери и деда, его твердый нос не по годам правильной формы в сочетании с выражением больших, темных, почти латиноамериканских глаз придавал ему вид почти взрослого человека и почти сверхъестественного интеллекта. Он был, однако, чрезвычайно уродлив, несмотря на свою блестящую внешность; было что-то почти козлиное или животное в его толстых губах, крупнопористой, желтоватой коже, грубой курчавые волосы и странно удлиненные уши. Вскоре его невзлюбили даже решительнее, чем его мать и дедушку, и все домыслы о нем были приправлены ссылками на ушедшую магию Старого Уотли и на то, как однажды холмы содрогнулись, когда он выкрикнул ужасное имя Йог-Сотота посреди круга камней с огромной книгой, раскрытой в его руках перед ним. Собаки вызывали у мальчика отвращение, и он всегда был вынужден принимать различные защитные меры против их угрожающего лая.


III.


Тем временем старик Уотли продолжал покупать скот, заметно не увеличивая размер своего стада. Он также рубил древесину и начал ремонтировать неиспользуемые части своего дома — просторного здания с остроконечной крышей, задняя часть которого была полностью утоплена в скалистом склоне холма, и трех наименее разрушенных комнат на первом этаже всегда было достаточно для него и его дочери. В старике, должно быть, были огромные запасы силы, позволяющие ему выполнять столько тяжелой работы; и хотя временами он все еще что-то невнятно бормотал, его плотницкие работы, казалось, демонстрировали эффект здравого расчета. Это началось сразу после рождения Уилбура, когда один из многочисленных сараев для инструментов был внезапно приведен в порядок, обшит вагонкой и снабжен новым крепким замком. Теперь, восстанавливая заброшенный верхний этаж дома, он был не менее тщательным мастером. Его мания проявлялась только в том, что он плотно заколачивал все окна в восстановленной секции — хотя многие заявляли, что вообще возиться с восстановлением - безумие. Менее необъяснимым было то, что он обустроил другую комнату на нижнем этаже для своего нового внука — комнату, которую видели несколько посетителей, хотя никого никогда не допускали на плотно заколоченный верхний этаж. В этой комнате он установил вдоль стен высокие, прочные стеллажи; вдоль которых он начал постепенно расставлять, по-видимому, в тщательном порядке, все истлевшие древние книги и части книг, которые в течение его собственного времени были беспорядочно свалены в кучу в разных углах различных комнат.


“Я кое-что использовал из них, - говорил он, пытаясь заштопать разорванную страницу с черными буквами пастой, приготовленной на ржавой кухонной плите, “ но мальчик умеет использовать их лучше. Он бы разделался с ними так же хорошо, как и со своими родственниками, потому что они станут всем его увлечением ”.


Когда Уилбуру был год и семь месяцев — в сентябре 1914 года — его размеры и достижения были почти пугающими. Он вырос таким же большим, как четырехлетний ребенок, и был беглым и невероятно умным собеседником. Он свободно бегал по полям и холмам и сопровождал свою мать во всех ее странствиях. Дома он усердно изучал странные картинки и диаграммы в книгах своего деда, в то время как старина Уотли наставлял и катехизировал его долгими, тихими вечерами. К этому времени реставрация дома была закончена, и те, кто наблюдал за этим, задавались вопросом, почему одно из верхних окон было превращено в прочную дощатую дверь. Это было окно в задней части восточного гейбл-энда, вплотную к холму; и никто не мог представить, зачем к нему с земли была проложена деревянная взлетно-посадочная полоса с зазубринами. Примерно в период завершения этой работы люди заметили, что старый сарай для инструментов, с рождения Уилбура наглухо запертый и без окон, обшитый вагонкой, снова был заброшен. Дверь вяло распахнулась, и когда Эрл Сойер однажды вошел внутрь после визита к Олд Уотли по поводу продажи скота, он был совершенно сбит с толку необычным запахом, с которым столкнулся, — он утверждал, что такого зловония он никогда прежде не ощущал за всю свою жизнь, за исключением индейских кругов на холмах, и которое не могло исходить от чего-либо разумного или с этой земли. Но ведь дома и сараи жителей Данвича никогда не отличались безупречностью обоняния.


В последующие месяцы не было никаких видимых событий, за исключением того, что все клялись в медленном, но неуклонном усилении таинственных шумов холма. В канун мая 1915 года были подземные толчки, которые почувствовали даже жители Эйлсбери, в то время как следующий Хэллоуин вызвал подземный грохот, странно синхронизированный со вспышками пламени — “эти ведьмы, что творят” - с вершины Сентинел-Хилл. Уилбур рос сверхъестественно, так что на четвертый год обучения он выглядел как десятилетний мальчик. Теперь он жадно читал в одиночестве, но говорил гораздо меньше, чем раньше. Его поглощала устоявшаяся молчаливость, и впервые люди начали конкретно говорить о зарождающемся выражении зла на его козлином лице. Иногда он бормотал на незнакомом жаргоне и пел в причудливых ритмах, которые вызывали у слушателя чувство необъяснимого ужаса. Отвращение, проявляемое к нему собаками, теперь стало предметом широкого обсуждения, и он был вынужден носить пистолет, чтобы безопасно пересекать сельскую местность. Его случайное использование оружия не увеличило его популярности среди владельцев собак-стражей.


Немногие посетители в доме часто заставали Лавинию одну на первом этаже, в то время как странные крики и шаги раздавались на заколоченном втором этаже. Она никогда бы не рассказала, что ее отец и мальчик делали там, наверху, хотя однажды она побледнела и изобразила ненормальную степень страха, когда шутливый торговец рыбой попытался открыть запертую дверь, ведущую на лестницу. Этот разносчик сказал продавцу в Данвич-Виллидж, что ему показалось, будто он слышал топот лошади этажом выше. Бездельники задумались, думая о двери и взлетно-посадочной полосе, и о скоте, который так быстро исчез. Затем они содрогнулись, вспомнив рассказы о молодости Старого Уотли и о странных вещах, которые вызываются из земли, когда в надлежащее время тельца приносят в жертву определенным языческим богам. В течение некоторого времени было замечено, что собаки начали ненавидеть и бояться всего Уотли плейс так же яростно, как они ненавидели и боялись юного Уилбура лично.


В 1917 году началась война, и сквайру Сойеру Уэйтли, как председателю местной призывной комиссии, пришлось потрудиться, чтобы найти квоту молодых людей из Данвича, годных даже для отправки в лагерь усовершенствования. Правительство, встревоженное такими признаками повсеместного регионального упадка, направило нескольких офицеров и медицинских экспертов для расследования; проведя опрос, который, возможно, до сих пор помнят читатели газет Новой Англии. Именно огласка, сопутствовавшая этому расследованию, навела репортеров на след Уотли и привела к тому, что Boston Globe и Arkham Advertiser напечатает яркие воскресные рассказы о не по годам развитом юном Уилбуре, черной магии старого Уотли, полках со странными книгами, запечатанном втором этаже древнего фермерского дома и странностях всего региона с его шумами на холмах. Уилбуру тогда было четыре с половиной, а выглядел он как пятнадцатилетний парень. Его губы и щеки были покрыты грубым темным пушком, а голос начал ломаться.


Эрл Сойер отправился в Уэйтли плейс с двумя группами репортеров и операторов и обратил их внимание на странное зловоние, которое теперь, казалось, сочилось из запечатанных верхних помещений. По его словам, это было в точности похоже на запах, который он обнаружил в сарае для инструментов, заброшенном после окончательного ремонта дома; и на слабые запахи, которые, как ему иногда казалось, он улавливал возле каменных кругов в горах. Жители Данвича читали рассказы, когда они появлялись, и ухмылялись над очевидными ошибками. Они также задавались вопросом, почему авторы придавали так много значения тому факту, что Старый Уотли всегда платил за свой скот золотыми монетами чрезвычайно древней даты. Уэйтли приняли своих посетителей с плохо скрываемым отвращением, хотя они не осмелились вызвать дальнейшую огласку яростным сопротивлением или отказом говорить.


IV.


В течение десятилетия анналы Уотли неотличимо погружаются в общую жизнь болезненного сообщества, привыкшего к их странным манерам и ожесточившегося от их оргий в канун мая и Дня Всех Святых. Дважды в год они разжигали костры на вершине Сторожевого холма, и в это время горный грохот повторялся со все большей и большей силой; в то время как в любое время года на одинокой ферме происходили странные и зловещие события. Со временем звонившие утверждали, что слышали звуки на запечатанном верхнем этаже, даже когда вся семья была внизу, и они задавались вопросом, как быстро или как долго обычно приносили в жертву корову или быка. Поговаривали о подаче жалобы в Общество по предотвращению жестокого обращения с животными; но из этого так ничего и не вышло, поскольку жители Данвича никогда не стремятся привлекать к себе внимание внешнего мира.


Примерно в 1923 году, когда Уилбур был десятилетним мальчиком, чей ум, голос, рост и бородатое лицо выдавали все признаки зрелости, в старом доме началась вторая великая осада плотницких работ. Все это находилось внутри запечатанной верхней части, и по обломкам выброшенных досок люди пришли к выводу, что юноша и его дед вырубили все перегородки и даже сняли чердачный этаж, оставив только одну огромную открытую пустоту между первым этажом и остроконечной крышей. Они также снесли большой центральный дымоход и снабдили ржавую плиту снаружи непрочной жестяной печной трубой.


Весной после этого события старик Уотли заметил растущее число козодоев, которые по ночам вылетали из долины Колд-Спринг, чтобы пощебетать под его окном. Он, казалось, считал это обстоятельство чрезвычайно важным и сказал бездельникам у Осборна, что, по его мнению, его время почти пришло.


“Они насвистывают шутку в такт моему дыханию, - сказал он, - и, я думаю, они готовы излить душу. Они знают, что это произойдет, и не рассчитывают пропустить это. Вы узнаете, ребята, когда я уйду, поймут они меня или нет. Если у них хватит духу, они будут продолжать петь и веселиться до рассвета. Если они этого не сделают, они станут добрее, тихим, как даун. Я ожидаю, что они и души, за которыми они охотятся, иногда вступят в довольно жесткие схватки.”


В ночь на Рождество 1924 года Уилбур Уэйтли поспешно вызвал доктора Хоутона из Эйлсбери, который в темноте пришпорил свою единственную оставшуюся лошадь и позвонил из дома Осборна в деревне. Он нашел старого Уотли в очень тяжелом состоянии, с остановкой сердца и прерывистым дыханием, что говорило о недалеком конце. Бесформенная дочь-альбинос и странно бородатый внук стояли у кровати, в то время как из пустой бездны над головой доносился тревожный звук ритмичного вздымания или плеска, как от волн на каком-нибудь ровном пляже. Доктора, однако, больше всего беспокоило щебетание ночных птиц снаружи; кажущийся безграничным легион козодоев, которые выкрикивали свое бесконечное послание в повторениях, дьявольски приуроченных к хриплым вздохам умирающего человека. Это было жутко и неестественно - слишком, подумал доктор Хоутон, как и весь регион, в который он так неохотно въехал в ответ на срочный призыв.


К часу дня старик Уотли пришел в сознание и прервал свое хриплое дыхание, чтобы выдавить несколько слов своему внуку.


“Больше пространства, Вилли, скоро будет больше пространства. Тис растет — и это происходит быстрее. Скоро все будет готово для тебя, мальчик. Откройте врата в Йог-Сотот с помощью длинного заклинания, которое вы найдете на странице 751 полного издания, а затем поднесите спичку к тюрьме. Огонь из эйрта все равно не сможет его сжечь.”


Очевидно, он был совершенно безумен. После паузы, во время которой стая козодоев снаружи приспосабливала свои крики к изменившемуся темпу, в то время как издалека доносились некоторые признаки странных звуков с холма, он добавил еще одно или два предложения.


“Подавай это регулярно, Вилли, и следи за количеством; но не позволяй этому разрастаться слишком быстро в этом месте, потому что, если это разорит четвертаки или выйдет наружу до того, как ты откроешься для Йог-Сотота, все закончится и бесполезно. Только они из-за пределов рода заставляют это размножаться и работать. . . . Только они, старики, которые хотят вернуться . . . . ”


Но речь снова сменилась вздохами, и Лавиния закричала от того, как козодои последовали за переменой. Это продолжалось больше часа, когда раздался последний горловой хрип. Доктор Хоутон опустил сморщенные веки на остекленевшие серые глаза, когда крик птиц незаметно сменился тишиной. Лавиния всхлипнула, но Уилбур только усмехнулся, в то время как с холма донесся слабый рокот.


“Они не взяли его”, - пробормотал он своим тяжелым басом.


Уилбур был к этому времени ученым действительно потрясающей эрудиции, на свой односторонний лад, и был негласно известен по переписке многим библиотекарям в отдаленных местах, где хранятся редкие и запрещенные книги старых времен. В Данвиче его все больше и больше ненавидели и боялись из-за некоторых юношеских исчезновений, которые вызывали у него смутные подозрения; но ему всегда удавалось замолчать из-за страха или использования того фонда старинного золота, которое все еще, как и во времена его деда, регулярно и все чаще отправлялось на покупку скота. Теперь он был чрезвычайно зрелого вида, и его рост, достигнув нормального взрослого предела, казалось, склонялся к тому, чтобы превысить эту цифру. В 1925 году, когда ученый корреспондент из Мискатоникского университета однажды навестил его и ушел бледный и озадаченный, его рост составлял полных шесть и три четверти фута.


На протяжении всех лет Уилбур относился к своей матери-альбиносу с возрастающим презрением, в конце концов запретив ей ходить с ним в горы в канун мая и Хэллоуина; а в 1926 году бедняга пожаловался Мами Бишоп, что боится его.


“Насколько я знаю, они больше о нем, чем я могу рассказать тебе, Мэми”, - сказала она, “и, возможно, они больше, чем я знаю сама. Клянусь Богом, я не знаю, чего он хочет и чего пытается добиться ”.


В тот Хэллоуин шумы на холме звучали громче, чем когда-либо, и на Сентинел-Хилл, как обычно, горел огонь; но люди обращали больше внимания на ритмичные крики огромных стай неестественно запоздалых козодоев, которые, казалось, собрались возле неосвещенной фермы Уотли. После полуночи их пронзительные звуки переросли в нечто вроде пандемониального хохота, который заполнил всю округу, и только на рассвете они, наконец, затихли. Затем они исчезли, поспешив на юг, где они задержались на целый месяц. Что это означало, никто не мог быть вполне уверен до более позднего времени. Никто из деревенских жителей, казалось, не умер — но бедную Лавинию Уэйтли, извращенную альбиноску, больше никто не видел.


Летом 1927 года Уилбур отремонтировал два сарая во дворе фермы и начал переносить туда свои книги и пожитки. Вскоре после этого Эрл Сойер сказал бездельникам у Осборна, что на ферме Уэйтли продолжается плотницкая работа. Уилбур закрывал все двери и окна на первом этаже и, казалось, убирал перегородки, как они с дедом делали наверху четыре года назад. Он жил в одном из сараев, и Сойеру показалось, что он казался необычно обеспокоенным и трепетным. Люди обычно подозревали, что ему что-то известно об исчезновении его матери, и теперь очень немногие приближались к его району. Его рост увеличился более чем до семи футов и не проявлял никаких признаков прекращения своего роста.


V.


Следующая зима принесла событие, не менее странное, чем первая поездка Уилбура за пределы Данвича. Переписка с библиотекой Вайднера в Гарварде, Национальной библиотекой в Париже, Британским музеем, Университетом Буэнос-Айреса и Библиотекой Мискатоникского университета в Аркхеме не позволила ему получить книгу, в которой он отчаянно нуждался; поэтому, наконец, он отправился лично, потрепанный, грязный, бородатый и не владеющий диалектом, чтобы ознакомиться с экземпляром в Мискатонике, который был ближайшим к нему географически. Почти восемь футов ростом, и с дешевым новым саквояжем из универсального магазина Осборна эта темная горгулья с козлиной кожей однажды появилась в Аркхеме в поисках страшного тома, хранившегося под замком в библиотеке колледжа, — отвратительного Некрономикона безумного араба Абдула Альхазреда в латинской версии Олауса Вормиуса, напечатанной в Испании в семнадцатом веке. Он никогда раньше не видел города, но не думал ни о чем, кроме как найти дорогу на территорию университета; где, действительно, он неосторожно прошел мимо огромного сторожевого пса с белыми клыками, который лаял с неестественной яростью и враждебностью и отчаянно дергал за свою прочную цепь.


У Уилбура была с собой бесценная, но несовершенная копия английской версии доктора Ди, которую ему завещал его дед, и, получив доступ к латинской копии, он сразу же начал сопоставлять два текста с целью обнаружить определенный отрывок, который должен был быть на 751-й странице его собственного дефектного тома. Он не мог вежливо удержаться, чтобы не рассказать об этом библиотекарю — тому самому эрудиту Генри Армитеджу (А.М. Мискатоник, доктор философии Принстон, литтлд. Джонс Хопкинс), который однажды посетил ферму и который теперь вежливо засыпал его вопросами. Он искал, он должен был признать, своего рода формулу или заклинание, содержащее ужасающее имя Йог-Сотот, и его озадачило обнаружение несоответствий, дублирований и двусмысленностей, которые делали вопрос определения далеко не легким. Копируя формулу, которую он в конце концов выбрал, доктор Армитидж невольно посмотрел через плечо на открытые страницы; левая из которых, в латинской версии, содержала такие чудовищные угрозы миру и здравомыслию во всем мире.


“Также не следует думать, - гласил текст, когда Армитидж мысленно перевел его, “ что человек является либо старейшим, либо последним из хозяев земли, или что основная масса жизни и вещества ходит в одиночестве. Древние были, Древние есть и Древние будут. Не в известных нам пространствах, но между ними, Они ходят безмятежные и первобытные, безразмерные и для нас невидимые. Йог-Сотот знает врата. Йог-Сотот - это врата. Йог-Сотот - ключ и страж врат. Прошлое, настоящее, будущее - все едино в Йог-Сототе. Он знает, где Древние прорвались в древности, и где Они прорвутся снова. Он знает, где Они ступали по земным полям, и где Они все еще ступают по ним, и почему никто не может видеть, как Они ступают. По Их запаху люди иногда могут узнать Их вблизи, но об их внешнем виде не может знать ни один человек, сохраняя только черты тех, кого Они породили в человечестве; и их существует множество видов, отличающихся сходством от истинного эйдолона человека с той формой без зрения или субстанции, которая является Ними. Они ходят невидимые и грязные в уединенных местах, где были произнесены Слова и проведены Ритуалы в свое время. Ветер бормочет Их голосами, а земля бормочет Их сознанием. Они сгибают лес и сокрушают город, но пусть ни лес, ни город не видят руки, которая разит. Кадат в холодной пустыне познал Их, а какой человек знает Кадата? Ледяная пустыня Юга и затонувшие острова океана содержат камни, на которых выгравирована Их печать, но кто видел замерзший город или запечатанную башню, давно увитую гирляндами из морских водорослей и ракушек? Великий Ктулху - их двоюродный брат, но он может видеть их лишь смутно. Iä! Шуб-Ниггурат!Вы узнаете их как мерзость. Их рука у вашего горла, но вы их не видите; и их жилище даже одно с вашим охраняемым порогом. Йог-Сотот - ключ к вратам, через которые встречаются сферы. Человек правит сейчас там, где Они правили когда-то; Скоро они будут править там, где сейчас правит человек. После лета наступает зима, а после зимы лето. Они ждут терпеливо и властно, ибо здесь Они будут царствовать снова ”.


Доктор Армитидж, связывая то, что он читал, с тем, что он слышал о Данвиче и его мрачных обитателях, а также об Уилбуре Уэйтли и его тусклой, отвратительной ауре, которая простиралась от сомнительного рождения до облака вероятного матереубийства, почувствовал волну страха, столь же ощутимую, как дуновение ледяной сырости могилы. Согнутый, похожий на козла гигант перед ним казался порождением другой планеты или измерения; чем-то лишь частично принадлежащим человечеству и связанным с черными безднами сущности, которые простираются подобно титаническим фантазмам за пределы всех сфер силы и материи, пространства и времени. Вскоре Уилбур поднял голову и начал говорить в той странной, звучной манере, которая намекала на органы, производящие звук, не похожие на человеческие.


“Мистер Армитидж, ” сказал он, - я полагаю, что должен забрать эту книгу домой. В нем есть то, что я должен попробовать в таких условиях, чего я не могу сделать здесь, и было бы смертным грехом позволить бюрократическому правилу задержать меня. Позвольте мне взять это с собой, сэр, и я гарантирую, что никто не заметит разницы. Мне не нужно говорить вам, что я хорошо об этом позабочусь. Не я придал этой копии Ди такую форму, какая она есть. . . . ”


Он остановился, увидев твердое отрицание на лице библиотекаря, и его собственные козлиные черты стали хитрыми. Армитидж, наполовину готовый сказать ему, что он мог бы сделать копию тех частей, которые ему нужны, внезапно подумал о возможных последствиях и остановил себя. Было слишком ответственно давать такому существу ключ к таким кощунственным внешним сферам. Уэйтли видел, как обстоят дела, и попытался ответить небрежно.


“Ну, хорошо, если ты так думаешь по этому поводу. Может быть, Гарвард не был бы таким привередливым, как вы. ” И, не сказав больше ни слова, он поднялся и вышел из здания, наклоняясь в каждом дверном проеме.


Армитидж услышал дикий лай огромного сторожевого пса и изучал гориллоподобную поступь Уотли, когда тот пересекал часть кампуса, видимую из окна. Он подумал о диких историях, которые слышал, и вспомнил старые воскресные рассказы в Рекламодателе; эти вещи и знания, которые он почерпнул у деревенских жителей Данвича во время своего единственного визита туда. Невидимые существа не с земли — или, по крайней мере, не с трехмерной земли — зловонные и ужасные носились по долинам Новой Англии и непристойно расхаживали на горных вершинах. В этом он давно был уверен. Теперь он, казалось, почувствовал близкое присутствие какой-то ужасной части вторгающегося ужаса и мельком увидел адское наступление в черном владычестве древнего и некогда пассивного кошмара. Он запер Некрономикон с содроганием отвращения, но в комнате все еще стоял нечестивый и неопознаваемый смрад. “Вы узнаете их как мерзость”, - процитировал он. Да, запах был таким же, как тот, от которого его затошнило на ферме Уэйтли менее трех лет назад. Он снова подумал об Уилбуре, козлином и зловещем, и издевательски рассмеялся над деревенскими слухами о его происхождении.


“Инбридинг?” Армитаж пробормотал себе под нос вполголоса. “Великий Боже, какие простаки! Покажите им Великого Бога Пана Артура Мейчена, и они подумают, что это обычный данвичский скандал! Но какой вещью — каким проклятым бесформенным влиянием на этой трехмерной земле или за ее пределами — был отец Уилбура Уотли? Родился на Сретение — через девять месяцев после кануна мая 1912 года, когда разговоры о странных звуках земли достигли Аркхэма — Кто ходил по горам той майской ночью? Что за ужас Роудмаса облекся в мир в получеловеческую плоть и кровь?”


В течение последующих недель доктор Армитидж приступил к сбору всех возможных данных об Уилбуре Уэйтли и бесформенных существах вокруг Данвича. Он связался с доктором Хоутоном из Эйлсбери, который лечил старого Уотли во время его последней болезни, и нашел много поводов для размышлений в последних словах дедушки, процитированных врачом. Визит в Данвич-Виллидж не выявил многого нового; но внимательное изучение Некрономикона, в тех частях, которые Уилбур так жадно искал, казалось, содержались новые и ужасные ключи к разгадке природы, методов и желаний странного зла, столь смутно угрожающего этой планете. Беседы с несколькими изучающими архаические знания в Бостоне и письма многим другим в других местах вызвали у него растущее изумление, которое медленно перешло через различные степени тревоги в состояние действительно острого духовного страха. По мере того, как приближалось лето, он смутно чувствовал, что следует что-то предпринять в отношении таящихся ужасов верхней части долины Мискатоник и чудовищного существа, известного человеческому миру как Уилбур Уэйтли.


VI.


Сам Данвичский ужас произошел между Ламмасом и равноденствием в 1928 году, и доктор Армитидж был среди тех, кто стал свидетелем его чудовищного пролога. Тем временем он услышал о нелепой поездке Уэйтли в Кембридж и о его отчаянных попытках позаимствовать или скопировать Некрономикон из библиотеки Вайднера. Эти усилия были напрасны, поскольку Армитаж издал строжайшие предупреждения всем библиотекарям, ответственным за страшный том. Уилбур ужасно нервничал в Кембридже; он очень хотел получить книгу, но почти в такой же степени стремился снова попасть домой, как будто боялся последствий долгого отсутствия.


В начале августа произошел наполовину ожидаемый результат, и на рассвете 3D доктор Армитидж был внезапно разбужен дикими, яростными криками свирепого сторожевого пса в кампусе колледжа. Глубокие и ужасные, рычащие, полубезумные рыки и лай продолжались; всегда с нарастающей громкостью, но с отвратительно значительными паузами. Затем раздался крик из совершенно другого горла — такой крик, который разбудил половину спящих Аркхэма и преследовал их сны с тех пор — такой крик, который не мог исходить ни от одного существа, рожденного на земле, или полностью от земли.


Армитаж, торопливо натягивая какую-нибудь одежду и бросаясь через улицу и лужайку к зданиям колледжа, увидел, что другие опередили его; и услышал эхо охранной сигнализации, все еще доносящееся из библиотеки. Открытое окно казалось черным и зияющим в лунном свете. То, что пришло, действительно завершило свое появление; ибо лай и вопли, теперь быстро переходящие в смешанное низкое рычание и стоны, безошибочно исходили изнутри. Какой-то инстинкт предупредил Армитиджа, что происходящее не предназначено для неискушенных глаз, поэтому он властно растолкав толпу, он отпер дверь вестибюля. Среди других он увидел профессора Уоррена Райса и доктора Фрэнсиса Моргана, людей, которым он поделился некоторыми своими догадками и опасениями; и этим двоим он жестом пригласил следовать за ним внутрь. Внутренние звуки, за исключением настороженного, монотонного скулежа собаки, к этому времени совершенно стихли; но Армитаж теперь с внезапным вздрогом осознал, что громкий хор козодоев среди кустарника начал чертовски ритмично свистеть, как будто в унисон с последними вздохами умирающего человека.


Здание было наполнено ужасающим зловонием, которое доктор Армитидж знал слишком хорошо, и трое мужчин бросились через холл в маленький генеалогический читальный зал, откуда доносился низкий вой. Секунду никто не осмеливался включить свет, затем Армитаж собрался с духом и щелкнул выключателем. Один из троих — не уверен, кто именно — громко вскрикнул при виде того, что распростерлось перед ними среди беспорядочно расставленных столов и перевернутых стульев. Профессор Райс заявляет, что он полностью потерял сознание на мгновение, хотя он не спотыкался и не падал.


Существо, которое лежало на боку, полусогнутое, в зловонной луже зеленовато-желтого ихора и смолистой липкости, было почти девяти футов ростом, и собака содрала с него всю одежду и часть кожи. Он был не совсем мертв, но тихо и судорожно подергивался, в то время как его грудь вздымалась в чудовищном унисоне с безумным писком выжидающих козодоев снаружи. Кусочки обувной кожи и обрывки одежды были разбросаны по комнате, а прямо за окном валялся пустой холщовый мешок, где его, очевидно, бросили. Рядом с центральным столом упал револьвер с помятым, но незаряженным патроном, который позже объяснил, почему из него не стреляли. Однако сама вещь в то время вытесняла все другие образы. Было бы банально и не совсем точно сказать, что ни одно человеческое перо не смогло бы описать это, но можно с полным правом сказать, что это не могло быть ярко визуализировано кем-либо, чьи представления об аспекте и контуре слишком тесно связаны с обычными формами жизни на этой планете и в трех известных измерениях. Это был частично человек, вне всякого сомнения, с очень мужеподобными руками и головой, а на козлином лице без подбородка была печать Уотли. Но торс и нижние части тела были потрясающими с тератологической точки зрения, так что только щедрая одежда могла позволить ему ходить по земле, не подвергаясь сомнению или облучению.


Выше талии оно было полуантропоморфным; хотя его грудь, где все еще настороженно покоились раздирающие лапы собаки, была покрыта кожистой сетчатой шкурой крокодила или аллигатора. Спина была пегой, с желтыми и черными разводами, и смутно наводила на мысль о чешуйчатом покрове некоторых змей. Ниже пояса, однако, это было хуже всего; ибо здесь исчезало всякое человеческое сходство и начиналась чистая фантазия. Кожа была густо покрыта грубой черной шерстью, а из брюшка безвольно торчало множество длинных зеленовато-серых щупалец с красными сосущими ртами. Их расположение было странным и, казалось, соответствовало симметрии какой-то космической геометрии, неизвестной земле или Солнечной системе. На каждом из бедер, глубоко посаженных в своего рода розоватых реснитчатых глазницах, находилось то, что казалось рудиментарным глазом; в то время как вместо хвоста имелось что-то вроде хобота или щупалец с фиолетовыми кольцевидными отметинами и со многими признаками того, что это был неразвитый рот или горло. Конечности, за исключением черного меха, грубо напоминали задние лапы гигантских ящеров доисторической земли; и заканчивались подушечками с ребристыми прожилками, которые не были ни копытами, ни когтями. Когда существо дышало, его хвост и щупальца ритмично меняли цвет, как будто по какой-то причине кровообращения, нормальной для нечеловеческой стороны его происхождения. В щупальцах это наблюдалось как углубление зеленоватого оттенка, в то время как в хвосте это проявлялось как желтоватый оттенок, который чередовался с болезненным серовато-белым в промежутках между фиолетовыми кольцами. Настоящей крови там не было; только зловонный зеленовато-желтый ихор, который стекал по крашеному полу за пределы зоны липкости и оставлял после себя странное обесцвечивание.


Когда присутствие трех мужчин, казалось, разбудило умирающее существо, оно начало бормотать, не поворачиваясь и не поднимая головы. Доктор Армитидж не делал письменных записей о его произнесении, но уверенно утверждает, что ничего по-английски произнесено не было. Поначалу слоги не поддавались никакому соотнесению с какой-либо земной речью, но ближе к концу появились какие-то разрозненные фрагменты, очевидно, взятые из Некрономикона, того чудовищного богохульства, в поисках которого это существо погибло. Эти фрагменты, как вспоминает их Армитидж, звучали примерно “Н'гай, н'га'гаа, багг-шоггог, й'ха; Йог-Сотот, Йог-Сотот. . . . ” Они канули в небытие, когда козодои завизжали в ритмичном крещендо нечестивого предвкушения.


Затем дыхание прекратилось, и собака подняла голову в долгом, заунывном вое. На желтом, козлиного цвета лице распростертого существа произошла перемена, и огромные черные глаза ужасающе ввалились. За окном визг козодоев внезапно прекратился, и сквозь ропот собирающейся толпы послышался звук охваченного паникой жужжания и трепыхания. На фоне Луны поднялись огромные облака пернатых наблюдателей и скрылись из виду, обезумев от того, что они искали в качестве добычи.


Внезапно собака резко встрепенулась, испуганно залаяла и нервно выпрыгнула из окна, через которое она вошла. Из толпы раздался крик, и доктор Армитидж крикнул людям снаружи, что никого нельзя впускать, пока не приедет полиция или судмедэксперт. Он был благодарен, что окна были слишком высоки, чтобы можно было заглянуть внутрь, и тщательно опустил темные шторы на каждом из них. К этому времени прибыли двое полицейских; и доктор Морган, встретив их в вестибюле, убеждал их ради их же блага отложить вход в наполненный зловонием читальный зал до прихода экзаменатора, когда распростертую вещь можно будет прикрыть.


Тем временем на полу происходили ужасающие изменения. Нет необходимости описывать вид и скорость усадки и распада, которые происходили на глазах доктора Армитидж и профессор Райс; но допустимо сказать, что, помимо внешнего вида лица и рук, действительно человеческого элемента в Уилбуре Уотли, должно быть, было очень мало. Когда пришел судебно-медицинский эксперт, на крашеных досках была только липкая белесая масса, а чудовищный запах почти исчез. Очевидно, у Уэйтли не было черепа или костлявого скелета; по крайней мере, в каком-либо истинном или устойчивом смысле. Он был в чем-то похож на своего неизвестного отца.


VII.


И все же все это было только прологом настоящего данвичского ужаса. Озадаченные чиновники выполнили все формальности, ненормальные подробности должным образом скрывались от прессы и общественности, и в Данвич и Эйлсбери были отправлены люди для поиска имущества и уведомления всех, кто мог быть наследниками покойного Уилбура Уэйтли. Они застали сельскую местность в большом волнении, как из-за нарастающего грохота под куполообразными холмами, так и из-за непривычного зловония и нарастающих, плещущихся звуков, которые все чаще доносились из огромной пустой оболочки, образованной заколоченным фермерским домом Уотли. У Эрла Сойера, который ухаживал за лошадьми и скотом во время отсутствия Уилбура, развился крайне острый нервный срыв. Чиновники придумывали предлоги, чтобы не входить в зловонное заколоченное помещение; и были рады ограничить свой осмотр жилых помещений покойного, недавно отремонтированных сараев, одним посещением. Они подали обстоятельный отчет в здание суда в Эйлсбери, и, как говорят, судебные процессы по поводу наследования все еще продолжаются среди бесчисленных Уотли, пришедших в упадок и не пришедших в упадок, в верхней части долины Мискатоник.


Почти бесконечная рукопись, написанная странными символами в огромной бухгалтерской книге и признанная чем-то вроде дневника из-за интервалов и различий в чернилах и почерке, представляла собой непостижимую головоломку для тех, кто находил ее на старом бюро, которое служило письменным столом ее владельцу. После недели дебатов она была отправлена в Мискатоникский университет вместе с коллекцией странных книг покойного для изучения и возможного перевода; но даже лучшие лингвисты вскоре увидели, что ее, вероятно, нелегко будет разгадать. До сих пор не обнаружено никаких следов древнего золота, которым Уилбур и Старина Уотли всегда расплачивались со своими долгами.


Это было в темноте 9 сентября, когда ужас вырвался на свободу. Шумы с холмов были очень отчетливы в течение вечера, и собаки неистово лаяли всю ночь. Те, кто вставал рано 10-го числа, заметили специфическое зловоние в воздухе. Около семи часов Лютер Браун, мальчик, нанятый у Джорджа Кори, что между Колд-Спринг-Глен и деревней, в бешенстве примчался обратно из своей утренней поездки на Десятиакровый луг с коровами. Он был почти в конвульсиях от страха, когда, спотыкаясь, ввалился на кухню; а во дворе снаружи не менее испуганное стадо перебирало лапами и жалобно мычало, последовав за мальчиком обратно в панике, которую они разделяли с ним. Между вздохами Лютер пытался, заикаясь, изложить свой рассказ миссис Кори.


“Там, наверху, в долине за долиной, мисс Кори, они говорят "бен Тар"! Пахнет грозой, и все кусты и деревца отодвинуты с дороги, как будто по ним проехал дом Бен. И дело не в этом, нутер. Это отпечатки в руде, Мисс'Кори — отличные отпечатки, размером с бочонок, все углублены так глубоко, как будто слон тащил бена за собой, только они на вид больше, чем могли бы сделать четыре фута! Я просмотрел одну или две, прежде чем убежать, и я вижу, что каждая была покрыта линиями, расходящимися из одного места, как будто большие веера из пальмовых листьев - в два или три раза больше, чем любой из них, — которые он, Бен, вдавил в рутину. И запах был ужасный, как и вокруг старого дома волшебника Уотли. . . . ”


Здесь он запнулся и, казалось, снова задрожал от страха, который заставил его улететь домой. Миссис Кори, неспособная извлечь больше информации, начала обзванивать соседей; таким образом, началась увертюра паники, которая предвещала главные ужасы. Когда она дозвонилась до Салли Сойер, экономки в доме Сета Бишопа, ближайшем к дому Уотли, настала ее очередь слушать, а не передавать; потому что сын Салли, Чонси, который плохо спал, был на холме по направлению к дому Уотли и в ужасе бросился назад, едва взглянув на это место и на пастбище, где жил мистер Уотли. Коровы Бишопа были оставлены снаружи на всю ночь.


“Да, мисс Кори”, - раздался дрожащий голос Салли по проводу, - “Может быть, он только что вернулся с сообщением и не мог удержаться от того, чтобы не испугаться! Он говорит, что дом старины Уэйтли весь взорван, бревна разбросаны в разные стороны, как будто внутри был динамит; только нижний этаж не пробит, но весь покрыт чем-то вроде смолы, которая ужасно пахнет и капает при оказании помощи на пол, когда сдувает боковые бревна. И во дворе у них ужасные следы от киндера, тью — отличные следы от раундов, больше, чем бочка, и все липкое от чего-то, что есть на взорванном доме. Чонси, он говорит, что они ведут в глушь, где огромная полоса шириной с сарай завалена коврами, и все светошумовые стены рухнули во все стороны, куда бы она ни вела.


“И он говорит, говорит он, мисс Кори, что, когда он пришел посмотреть на коров Сета, он был напуган до смерти; и нашел их на верхнем пастбище возле Хмельного двора Дьявола в ужасном виде. Все, что на них было, исчезло подчистую, и почти все, что осталось, высосано досуха, с язвами на них, как у Бена на скоте Уотли с тех пор, как родился черный отпрыск Лавинни. Сет, он вышел на улицу, чтобы посмотреть на них, хотя, готов поклясться, он и близко не подошел к ’Волшебнику Уотли"! Чонси не очень внимательно посмотрел, куда вела большая заросшая рогожей полоса от пастбища, но он говорит, что, по его мнению, она вела в сторону долины руд, ведущей к деревне.


“Говорю вам, мисс Кори, за границей творится такое, чего не должно было быть за границей, и я, например, думаю, что черный Уилбур Уэйтли, как бы плохо он ни поступил, стоит у истоков всего этого. Он сам не совсем человек, я всем говорю; и я думаю, что он и старина Уотли, должно быть, выросли в том заколоченном доме, поскольку даже не настолько человечны, каким он был. Это все невидимые вещи вокруг Данвича — живые существа — которые не являются людьми и не годятся для человеческих людей.


“Граун разговаривал с девушкой прошлой ночью, и к утру Ча'нси он услышал, как козодои так громко хвалили его в Кол-Спринг-Глен, что он всю ночь не мог уснуть. Затем ему показалось, что он услышал еще один звук, похожий на слабый звук, в направлении "Уизард Уотли" - звук, похожий на треск или выламывание дерева, как будто открывали какую-то большую коробку или клеть мехом наружу. Что с этим и с тем, он вообще не мог заснуть до восхода солнца, и не раньше, чем проснулся этим утром, но он должен пойти к Уотли и посмотреть, в чем дело. Говорю вам, мисс Кори, он увидел достаточно! Это не означает ничего хорошего, и я думаю, что, как и все мужчины, нужно устроить вечеринку и сделать что-нибудь. Я знаю, что творится что-то ужасное, и чувствую, что мое время близко, хотя только Богу известно, что это такое.


“Ваш Лютер учитывал, к чему привели те большие следы? Нет? Послушайте, мисс Кори, если они были в долине Рудь по эту сторону долины и еще не добрались до вашего дома, я полагаю, они должны отправиться в саму долину. Они бы так и сделали. Я все время говорю, что Кол-Спринг-Глен - нездоровое и не приличное место. Козодои и тамошние светлячки никогда не вели себя так, будто они были творцами Божьими, и они - это они, как говорит ваша родня, слышат странные вещи, несущиеся и говорящие в воздухе, даун, если вы стоите в нужном месте, между камнепадом и Медвежьей берлогой.”


К тому полудню добрых три четверти мужчин и юношей Данвича толпились по дорогам и лугам между недавно созданными руинами Уотли и Колд-Спринг-Глен, с ужасом разглядывая обширные, чудовищные следы, искалеченный скот Бишоп, странные, зловонные развалины фермерского дома и измятую, спутанную растительность на полях и обочинах дорог. Что бы ни вырвалось на свободу в мире, оно, несомненно, спустилось в огромное зловещее ущелье; ибо все деревья на берегах были согнуты и сломаны, а в нависающем над пропастью подлеске была прорублена большая аллея. Это было так, как если бы дом, сброшенный лавиной, соскользнул вниз через спутанные заросли почти вертикального склона. Снизу не доносилось ни звука, а только отдаленный, неопределимый запах; и неудивительно, что люди предпочли оставаться на краю и спорить, а не спускаться и бороться с неизвестным циклопическим ужасом в его логове. Три собаки, которые были с группой, сначала яростно лаяли, но, приблизившись к долине, казались запуганными и сопротивляющимися. Кто-то позвонил с новостями в Стенограмма из Эйлсбери; но редактор, привыкший к диким историям из Данвича, сделал не более чем юмористический абзац по этому поводу; статья вскоре после этого была воспроизведена Associated Press.


В ту ночь все разошлись по домам, и каждый дом и сарай были забаррикадированы настолько прочно, насколько это было возможно. Излишне говорить, что скоту не разрешалось оставаться на открытых пастбищах. Около двух часов ночи ужасная вонь и дикий лай собак разбудили дом Элмера Фрая, на восточной окраине Колд-Спринг-Глен, и все согласились, что они могли слышать нечто вроде приглушенного свиста или плеска где-то снаружи. Миссис Фрай предложила позвонить соседям, и Элмер уже собирался согласиться, когда в их обсуждение ворвался шум трескающегося дерева. Это донеслось, по-видимому, из сарая; и вскоре за этим последовали отвратительные крики и топот среди скота. Собаки пускали слюни и припадали к ногам оцепеневшей от страха семьи. Фрай зажег фонарь в силу привычки, но знал, что выйти на этот черный двор фермы было бы равносильно смерти. Дети и женщины хныкали, удерживаемые от крика каким-то неясным, рудиментарным инстинктом защиты, который говорил им, что их жизни зависят от тишины. Наконец шум, издаваемый скотом, утих до жалобного мычания, и последовали громкое щелканье, треск и раскалывание. Фрайи, сбившись в кучу в гостиной, не осмеливались пошевелиться, пока последние отзвуки не затихли далеко внизу, в Колд Спринг Глен. Затем, среди унылых стонов из конюшни и демонического писка последних козодоев в долине, Селина Фрай, пошатываясь, добралась до телефона и сообщила, какие смогла, новости о второй фазе "ужаса".


На следующий день вся местность была в панике; и запуганные, необщительные группы приходили и уходили туда, где произошло это дьявольское событие. Две гигантские полосы разрушений протянулись от долины до двора фермы Фрай, чудовищные отпечатки покрывали голые участки земли, а одна сторона старого красного сарая полностью обвалилась. Из крупного рогатого скота удалось найти и идентифицировать только четверть. Некоторые из них были в любопытных фрагментах, и все, что уцелело, пришлось расстрелять. Эрл Сойер предложил обратиться за помощью к Эйлсбери или Аркхэму, но другие утверждали, что это было бы бесполезно. Старый Зебулон Уэйтли, представитель ветви, которая колебалась примерно на полпути между здравомыслием и упадком, высказывал мрачно-дикие предположения об обрядах, которые следовало бы практиковать на вершинах холмов. Он происходил из рода, где традиции были сильны, и его воспоминания о песнопениях в великих каменных кругах не были полностью связаны с Уилбуром и его дедом.


Тьма опустилась на пораженную местность, слишком пассивную, чтобы организовать настоящую оборону. В нескольких случаях близкородственные семьи объединялись и наблюдали в темноте под одной крышей; но в целом было лишь повторение баррикадирования предыдущей ночью и бесполезный, неэффективный жест заряжания мушкетов и умелого расставления вил. Ничего, однако, не произошло, кроме некоторых шумов с холмов; и когда настал день, многие надеялись, что новый ужас прошел так же быстро, как и появился. Были даже смельчаки, которые предлагали наступательную экспедицию вниз по долине, хотя они и не рискнули подать реальный пример все еще сопротивляющемуся большинству.


Когда снова наступила ночь, баррикадирование повторилось, хотя семей, сбившихся в кучу, стало меньше. Утром и домочадцы Фрая, и Сет Бишоп сообщили о волнении среди собак и неясных звуках и вони издалека, в то время как ранние исследователи с ужасом заметили новые чудовищные следы на дороге, огибающей Сентинел-Хилл. Как и прежде, на обочинах дороги виднелись кровоподтеки, свидетельствующие о кощунственно колоссальной массе ужаса; в то время как форма следов, казалось, указывала на проход в двух направлениях, как будто движущаяся гора пришла из долины Колд-Спринг и вернулась туда тем же путем. У подножия холма тридцатифутовая полоса раздавленных молодых деревьев кустарника круто вела вверх, и у искателей перехватило дыхание, когда они увидели, что даже самые отвесные места не отклоняли неумолимый след. Чем бы ни был этот ужас, он мог взобраться на отвесный каменистый утес почти полной вертикальности; и когда исследователи поднялись на вершину холма более безопасными маршрутами, они увидели, что тропа обрывалась — или, скорее, поворачивала вспять — там.


Именно здесь Уотли разводили свои адские костры и проводили свои адские ритуалы у камня, похожего на стол, в канун мая и Хэллоуина. Теперь этот самый камень образовывал центр обширного пространства, охваченного горным ужасом, в то время как на его слегка вогнутой поверхности был густой и зловонный осадок такой же смолисто-липкой консистенции, который наблюдался на полу разрушенного фермерского дома Уотли, когда ужас сбежал. Мужчины смотрели друг на друга и бормотали. Затем они посмотрели вниз с холма. Очевидно, ужас спустился по маршруту, во многом совпадающему с тем, по которому он поднимался. Строить догадки было бесполезно. Разум, логика и обычные представления о мотивации смешались. Только старый Зебулон, которого не было с группой, мог бы отдать должное ситуации или предложить правдоподобное объяснение.


Вечер четверга начался так же, как и другие, но закончился менее счастливо. Козодои в долине кричали с такой необычной настойчивостью, что многие не могли уснуть, и около 3 часов ночи на всех вечеринках с дрожью зазвонили телефоны. Те, кто снял свои приемники, услышали безумный от страха голос, вопящий: “Помоги, о, Боже мой! . . .” и некоторым показалось, что за обрывом восклицания последовал грохочущий звук. Больше ничего не было. Никто не осмеливался что-либо предпринять, и до утра никто не знал, откуда пришел зов. Затем те, кто слышал это, обзвонили всех на линии и обнаружили, что не отвечает только Фрай. Правда открылась часом позже, когда наспех собранная группа вооруженных людей поплелась к месту Фрая в начале долины. Это было ужасно, но вряд ли удивительно. Там было больше полос и чудовищных отпечатков, но больше не было никакого дома. Он обвалился, как яичная скорлупа, и среди руин нельзя было обнаружить ничего живого или мертвого. Только вонь и смолистая липкость. Элмер Фрай был стерт из Данвича.


VIII.


Тем временем более тихая, но еще более духовно острая фаза ужаса мрачно разворачивалась за закрытой дверью заставленной полками комнаты в Аркхеме. Любопытная рукописная запись или дневник Уилбура Уэйтли, переданный в Мискатоникский университет для перевода, вызвал много беспокойства и недоумения среди экспертов по языкам, как древним, так и современным; сам его алфавит, несмотря на общее сходство с сильно затушеванным арабским, используемым в Месопотамии, был абсолютно неизвестен ни одному доступному источнику. Окончательный вывод лингвистов заключался в том, что текст представлял собой искусственный алфавит, создающий эффект шифра; хотя ни один из обычных методов криптографического решения, казалось, не давал никакой подсказки, даже когда применялся на основе всех языков, которые предположительно мог использовать автор. Древние книги, взятые из покоев Уотли, хотя и были захватывающе интересными и в нескольких случаях обещали открыть новые и ужасные направления исследований среди философов и людей науки, совершенно не помогли в этом вопросе. Один из них, тяжелый том с железной застежкой, был написан другим неизвестным алфавитом — на этот раз совсем другого состава, и больше всего напоминал санскрит. Старый гроссбух, наконец, был полностью передан в ведение доктора Армитиджа, как из-за его особого интереса к делу Уотли, так и из-за его обширных лингвистических познаний и умения обращаться с мистическими формулами древности и Средневековья.


У Армитиджа была идея, что алфавит может быть чем-то эзотерически используемым определенными запрещенными культами, пришедшими с древних времен и унаследовавшими многие формы и традиции от волшебников сарацинского мира. Этот вопрос, однако, он не считал жизненно важным; поскольку было бы излишне знать происхождение символов, если бы, как он подозревал, они использовались в качестве шифра на современном языке. Он был убежден, что, учитывая огромное количество задействованного текста, автор вряд ли захотел бы утруждать себя использованием другой речи, отличной от его собственной, за исключением, возможно, некоторых специальных формул и заклинаний. Соответственно, он атаковал рукопись, предварительно предположив, что большая ее часть была на английском.


Доктор Армитидж знал из неоднократных неудач своих коллег, что загадка была глубокой и сложной; и что никакой простой способ решения не мог заслуживать даже испытания. Весь конец августа он подкреплял себя обширными знаниями в области криптографии, используя все ресурсы своей собственной библиотеки и ночь за ночью пробираясь сквозь тайны полиграфии Тритемиуса,"О тайном литераруме Нотис" Джамбаттисты Порта, "Черты шифра" Де Виженера, " Фальконера ".Патефакта криптоменеджмента, трактаты восемнадцатого века Дэвиса и Тикнесса, а также такие довольно современные авторитеты, как Криптография Блэра, фон Мартена и Клюбера. Он перемежал свое изучение книг нападками на саму рукопись и со временем убедился, что имеет дело с одной из тех тончайших и изобретательнейших криптограмм, в которых множество отдельных списков соответствующих букв расположены подобно таблице умножения, а сообщение составлено из произвольных ключевых слов, известных только посвященным. Старые источники казались скорее более полезными, чем новые, и Армитидж пришел к выводу, что код рукописи был очень древним, без сомнения, передававшимся через длинную череду мистических экспериментаторов. Несколько раз казалось, что он близок к рассвету, но его останавливало какое-то непредвиденное препятствие. Затем, с приближением сентября, тучи начали рассеиваться. Определенные буквы, использованные в определенных частях рукописи, появились определенно и безошибочно; и стало очевидно, что текст действительно был на английском.


Вечером 2 сентября последний серьезный барьер пал, и доктор Армитидж впервые прочитал непрерывный отрывок из "Анналов" Уилбура Уэйтли. На самом деле это был дневник, как все и думали; и он был выдержан в стиле, ясно демонстрирующем смешанную оккультную эрудицию и общую безграмотность странного существа, которое его написало. Почти первый длинный отрывок, который расшифровал Армитидж, запись, датированная 26 ноября 1916 года, оказалась в высшей степени поразительной и тревожной. Он помнил, что это было написано ребенком трех с половиной лет, который выглядел как мальчик двенадцати или тринадцати.


“Сегодня выучил Акло для Саваофа”, - гласило оно, - “что не понравилось, поскольку за это отвечали с холма, а не с воздуха. То, что наверху, намного опережает меня, чем я предполагал, и не похоже на то, что у меня много земных мозгов. Застрелил колли Джека Элама Хатчинса, когда тот попытался меня укусить, и Элам говорит, что убил бы меня, если бы он посмел. Я думаю, он не будет. Дедушка заставлял меня повторять формулу Дхо прошлой ночью, и мне кажется, я видел внутренний город на двух магнитных полюсах. Я отправлюсь к этим полюсам, когда земля будет очищена, если я не смогу прорваться с формулой Дхо-Хна, когда я совершу это. Они из воздуха сказали мне на Шабаше, что пройдут годы, прежде чем я смогу покинуть землю, и я предполагаю, что дедушка к тому времени будет мертв, поэтому мне придется выучить все углы плоскостей и все формулы между годом и Nhhngr. Они извне помогут, но они не могут принять тело без человеческой крови. То, что наверху, похоже, будет иметь правильный актерский состав. Я могу немного разглядеть это, когда делаю знак Вуриша или выдуваю на него порошок Ибн Гази, и это почти так же, как в канун мая на холме. Другое лицо может немного стереться. Интересно, как я буду выглядеть, когда земля очистится и на ней не останется земных существ. Тот, кто пришел с Акло Саваофом, сказал, что я, возможно, преобразился, поскольку снаружи есть над чем поработать ”.


Утро застало доктора Армитиджа в холодном поту от ужаса и безумной концентрации бодрствования. Он не отходил от рукописи всю ночь, но сидел за своим столом при электрическом освещении, переворачивая страницу за страницей дрожащими руками так быстро, как только мог расшифровать загадочный текст. Он нервно позвонил своей жене, что его не будет дома, и когда она принесла ему завтрак из дома, он едва смог проглотить ни кусочка. Весь тот день он продолжал читать, время от времени останавливаясь, что приводило в бешенство, поскольку требовалось повторное применение сложного ключа. Ему приносили обед и ужин , но он съел лишь самую малую часть того и другого. Ближе к середине следующей ночи он задремал в своем кресле, но вскоре проснулся от клубка кошмаров, почти таких же отвратительных, как истины и угрозы существованию человека, которые он раскрыл.


Утром 4 сентября профессор Райс и доктор Морган настояли на том, чтобы повидаться с ним некоторое время, и ушли, дрожа и пепельно-серые. В тот вечер он лег спать, но спал урывками. В среду — на следующий день — он вернулся к рукописи и начал делать подробные заметки как из текущих разделов, так и из тех, которые он уже расшифровал. В предрассветные часы той ночи он немного поспал в мягком кресле в своем кабинете, но перед рассветом снова взялся за рукопись. Незадолго до полудня его врач, доктор Хартвелл, позвонил, чтобы осмотреть его, и настоял, чтобы он прекратил работу. Он отказался, намекнув, что для него было жизненно важно завершить чтение дневника, и пообещав объяснение со временем.


В тот вечер, как только опустились сумерки, он закончил свое ужасное чтение и в изнеможении откинулся назад. Его жена, принеся ему ужин, нашла его в полукоматозном состоянии; но он был достаточно в сознании, чтобы предостеречь ее резким криком, когда увидел, что ее взгляд скользнул к сделанным им заметкам. С трудом поднявшись, он собрал исписанные бумаги и запечатал их все в большой конверт, который немедленно положил во внутренний карман пальто. У него было достаточно сил, чтобы добраться домой, но он так явно нуждался в медицинской помощи, что немедленно вызвали доктора Хартвелла. Когда доктор укладывал его в постель, он мог только снова и снова бормотать: “Но что, во имя Бога, мы можем сделать?”


Доктор Армитидж спал, но на следующий день частично бредил. Он не давал никаких объяснений Хартвеллу, но в более спокойные моменты говорил о настоятельной необходимости длительного совещания с Райсом и Морганом. Его более дикие странствия были действительно очень поразительными, включая неистовые призывы уничтожить что-то в заколоченном фермерском доме и фантастические ссылки на какой-то план по искоренению всей человеческой расы и всей животной и растительной жизни с земли некой ужасной древней расой существ из другого измерения. Он кричал, что мир в опасности, поскольку Древние Существа хотели лишить его и утащить из солнечной системы и космоса материи на какой-то другой план или фазу сущности, с которой он когда-то пал, триллионы эонов назад. В другое время он призывал страшный Некрономикон и Демонолатрею Ремигиуса, в которых он, казалось, надеялся найти какую-то формулу, чтобы остановить опасность, которую он вызвал в воображении.


“Остановите их, остановите их!” - кричал он. “Эти Уотли намеревались впустить их, и худшее из всего осталось! Скажи Райсу и Моргану, что мы должны что—то сделать - это дело вслепую, но я знаю, как приготовить порошок. . . . Его не кормили со второго августа, когда Уилбур пришел сюда навстречу своей смерти, и с такой скоростью. . . .”


Но Армитаж обладал крепким телосложением, несмотря на свои семьдесят три года, и в ту ночь справился со своим расстройством, не подняв настоящей температуры. Он проснулся поздно в пятницу, с ясной головой, хотя и трезвый, с гложущим страхом и огромным чувством ответственности. В субботу днем он почувствовал, что может пойти в библиотеку и вызвать Райса и Моргана на совещание, и остаток того дня и вечера трое мужчин терзали свой мозг самыми дикими предположениями и самыми отчаянными спорами. Странные и ужасные книги были в большом количестве сняты со стеллажей и из безопасных мест хранения; диаграммы и формулы копировались с лихорадочной поспешностью и в ошеломляющем изобилии. Скептицизма не было никакого. Все трое видели тело Уилбура Уэйтли, лежащее на полу в комнате этого самого здания, и после этого ни у кого из них не было ни малейшего желания относиться к дневнику как к бреду сумасшедшего.


Мнения относительно уведомления полиции штата Массачусетс разделились, и в конце концов победило отрицательное. Там были вещи, в которые просто не могли поверить те, кто не видел образца, что, действительно, стало ясно в ходе некоторых последующих расследований. Поздно вечером конференция распалась, так и не разработав определенного плана, но весь воскресный день Армитидж был занят сравнением формул и смешиванием химических веществ, полученных в лаборатории колледжа. Чем больше он размышлял над "адским дневником", тем больше он был склонен сомневаться в эффективности любого материального агента в уничтожении сущности, которую Уилбур Уэйтли оставил после себя, — угрожающей земле сущности, которая, по его неведению, должна была вырваться наружу через несколько часов и стать незабываемым данвичским ужасом.


Понедельник был повторением воскресенья с доктором Армитиджем, поскольку поставленная задача требовала бесконечных исследований и экспериментов. Дальнейшие консультации с чудовищным дневником привели к различным изменениям плана, и он знал, что даже в конце должно остаться большое количество неопределенности. Ко вторнику у него была намечена определенная линия действий, и он полагал, что попытается съездить в Данвич в течение недели. Затем, в среду, произошло великое потрясение. Спрятанный незаметно в углу В "Рекламе Аркхэма" была небольшая шутливая заметка от Associated Press, рассказывающая о том, какого рекордного монстра вырастил контрабандный виски из Данвича. Армитидж, наполовину ошеломленный, мог только позвонить Райсу и Моргану. Они обсуждали далеко за полночь, и следующий день прошел в вихре подготовки со стороны всех них. Армитаж знал, что он будет вмешиваться в дела ужасных сил, но видел, что не было другого способа отменить более глубокое и пагубное вмешательство, которое другие делали до него.


IX.


В пятницу утром Армитидж, Райс и Морган отправились на автомобиле в Данвич, прибыв в деревню около часа дня. День был приятный, но даже при самом ярком солнечном свете какой-то тихий ужас и предзнаменование, казалось, витали над странно изогнутыми холмами и глубокими, тенистыми ущельями пострадавшего региона. Время от времени на какой-нибудь горной вершине можно было разглядеть на фоне неба угловатый круг из камней. По атмосфере затаенного страха в магазине Осборна они поняли, что произошло что-то ужасное, и вскоре узнали об уничтожении дома и семьи Элмера Фрая. В течение всего того дня они ездили верхом по Данвичу, расспрашивая местных жителей обо всем, что произошло, и сами с нарастающими приступами ужаса осматривали мрачные руины Фрая с их затянувшимися следами липкой смолы, богохульные следы во дворе Фрая, раненый скот Сета Бишопа и огромные участки потревоженной растительности в различных местах. Путь вверх и вниз по Сентинел-Хилл казался Армитиджу почти катастрофическим, и он долго смотрел на зловещий камень, похожий на алтарь, на вершине.


Наконец, посетители, узнав о группе полиции штата, которая прибыла из Эйлсбери тем утром в ответ на первые телефонные сообщения о трагедии в Фрае, решили разыскать офицеров и сравнить записи, насколько это возможно. Однако они обнаружили, что это легче спланировать, чем осуществить; поскольку ни в одном направлении не было обнаружено никаких признаков вечеринки. Их было пятеро в машине, но теперь машина стояла пустой возле развалин во дворе Фрая. Местные жители, все из которых разговаривали с полицейскими, казались сначала такими же озадаченными, как Армитидж и его спутники. Затем старый Сэм Хатчинс подумал о чем-то и побледнел, толкнул локтем Фреда Фарра и указал на сырую, глубокую впадину, которая зияла неподалеку.


“Боже, - выдохнул он, - я говорил им, чтобы они не спускались в долину, и я никогда не думал, что кто-то оставит там следы, и этот запах, и козодоев, которые страшно визжат в темноте полудня. . . .”


Холодная дрожь пробежала как по местным жителям, так и по приезжим, и все уши, казалось, напряглись в каком-то инстинктивном, бессознательном прислушивании. Армитидж, теперь, когда он действительно столкнулся с ужасом и его чудовищной работой, трепетал от ответственности, которую он чувствовал на себе. Скоро должна была наступить ночь, и именно тогда грандиозное богохульство вступило на свой сверхъестественный путь. Negotium perambulans in tenebris. . . . Старый библиотекарь повторил формулы, которые он выучил наизусть, и сжал бумагу, содержащую альтернативную формулу, которую он не выучил наизусть. Он увидел, что его электрический фонарик был в рабочем состоянии. Райс, стоявший рядом с ним, достал из саквояжа металлический распылитель, какой используется для борьбы с насекомыми; в то время как Морган снял чехол с ружья для охоты на крупную дичь, на которое он полагался, несмотря на предупреждения своего коллеги о том, что никакое материальное оружие не поможет.


Армитаж, прочитав "отвратительный дневник", мучительно хорошо знал, какого проявления следует ожидать; но он не усилил испуг жителей Данвича, давая какие-либо намеки или подсказки. Он надеялся, что это может быть побеждено без какого-либо раскрытия миру чудовищной вещи, которой оно избежало. Когда сгустились тени, туземцы начали расходиться по домам, стремясь запереться внутри, несмотря на имеющиеся доказательства того, что все человеческие замки и засовы были бесполезны перед силой, которая могла гнуть деревья и крушить дома, когда ей заблагорассудится. Они покачали головами в ответ на план посетителей стоять на страже у руин Фрая возле долины; и когда они уходили, у них было мало надежды когда-либо снова увидеть наблюдателей.


Той ночью под холмами раздавался грохот, и козодои угрожающе трубили. Время от времени ветер, дувший из Колд Спринг Глен, привносил в тяжелый ночной воздух привкус невыразимого зловония; такого зловония, которое все трое наблюдателей почувствовали однажды раньше, когда они стояли над умирающим существом, которое прошло пятнадцать с половиной лет как человеческое существо. Но ожидаемый ужас так и не появился. Что бы ни находилось там, в долине, выжидало своего часа, и Армитаж сказал своим коллегам, что было бы самоубийством пытаться напасть на это в темноте.


Тускло наступило утро, и ночные звуки прекратились. Был серый, унылый день, время от времени моросил дождь; и все более тяжелые тучи, казалось, собирались за холмами на северо-западе. Люди из Аркхэма были в нерешительности, что делать. Ища укрытия от усиливающегося дождя под одной из немногих уцелевших построек Фрая, они обсуждали, разумно ли выжидать или принять агрессивный подход и спуститься в долину в поисках своей безымянной, чудовищной добычи. Ливень усилился, и отдаленные раскаты грома донеслись с далеких горизонтов. Сверкнула молния, а затем раздвоенный разряд сверкнул совсем рядом, как будто спускался в саму проклятую долину. Небо сильно потемнело, и наблюдатели надеялись, что шторм окажется коротким и резким, за которым последует ясная погода.


Было все еще ужасно темно, когда, немногим более часа спустя, с дороги донесся сбивчивый гул голосов. В другой момент я увидел испуганную группу из более чем дюжины мужчин, бегущих, кричащих и даже истерически хнычущих. Кто-то в главной роли начал, рыдая, выкрикивать слова, и люди Аркхэма яростно вздрогнули, когда эти слова обрели связную форму.


“О, Боже мой, боже мой”, - задыхался голос. “Это происходит снова, и на этот раз днем!Это происходит —это происходит и движется в эту самую минуту, и только Господь знает, когда это коснется всех нас!”


Говоривший, тяжело дыша, замолчал, но другой подхватил его сообщение.


“Примерно час назад Зеб Уотли услышал, как "зазвонил телефон", и это была мисс Кори, жена Джорджа, которая живет недалеко от перекрестка. Она говорит, что нанятый мальчик Лютер ехал в горах от бури после большого болта, когда он увидел, как все деревья изгибаются на юге долины — на противоположной стороне от этой — и почувствовал тот же ужасный запах, какой он почувствовал, когда наткнулся на большие следы в понедельник утром. И она говорит, что он говорит, что это был шелестящий звук, больше, чем могли бы издавать сгибающиеся деревья и кусты, и внезапно деревья вдоль руды начали сдвигаться в одну сторону, и это был ужасный топот и шлепанье по грязи. Но заметь, Лютер, он вообще ничего не видел, только сгибающиеся деревья и подлесок.


“Затем немного дальше, там, где Бишопс-Брук проходит под мостом, он услышал ужасный скрип и "напряжение" на мосту, и сказал, что он мог бы сказать, что часть дерева начала трескаться и раскалываться. И все это время он ничего не видит, только те деревья и кусты, которые сгибаются. И когда свистящий звук сильно разозлился по отношению к Волшебнику Уотли и Сентинел Хилл—Лютеру, у него хватило смелости подойти, когда он услышал это впервые, и взглянуть на граунд. Там была сплошная грязь и вода, и небо было темным, и дождь стирал все следы вокруг так быстро, как только мог; но начиная с глен-Маут, когда деревья сдвинулись с места, все еще оставались те ужасные отпечатки размером с брусья, которые он видел в понедельник ”.


В этот момент первый взволнованный оратор прервал.


“Но на данный момент проблема не в этом — это было только начало. Зеб созванивался с ребятами, и все слушали, когда раздался звонок от Сета Бишопа. Его домработница Салли собиралась убивать — она в шутку сажала семена на деревья, сгибающиеся у руды, и говорила, что они были какими-то мягкими, как будто слон пыхтел и ’топал’, направляясь к дому. Затем она поднялась и внезапно заговорила об ужасном запахе, и говорит, что ее мальчик Чонси кричал, что это было похоже на то, что он чувствовал до перемотки "Уотли" в понедельник утром. И все собаки ужасно лаяли и скулили.


“И тогда она издала ужасный вопль и сказала, что сарай под деревом обвалился, как будто его снесло штормом, только ветер был недостаточно силен, чтобы размочалить это. Все слушали, и мы могли слышать, как многие люди на проводе ахнули. Все для того, чтобы выслушать Салли, она снова закричала и сказала, что забор из штакетника перед домом просто рухнул, хотя они не нашли никаких следов того, что это сделало. Затем все на линии услышали, как Чонси и старина Сет Бишоп что-то кричали, а Салли кричала о том, что в дом ударила какая—то тяжелая молния , ничего особенного, но что-то тяжелое ударило спереди, что продолжало снова и снова запускаться, хотя вы ничего не могли видеть из-за передних крыльев. И ’тогда... и ’тогда... ”


Морщины страха углубились на каждом лице; и Армитажу, каким бы потрясенным он ни был, едва хватило самообладания, чтобы подсказать оратору.


“А потом... Салли, она закричала: ’О, помогите, дом обваливается’ . . . И на проводе мы услышали ужасный треск и вопли целой стаи ... Шутка, как когда заняли место Элмера Фрая, только слабак... ”


Мужчина сделал паузу, и заговорил другой из толпы.


“Вот и все — ни звука, ни писка по телефону после этого. Jest still-like. Мы, которые услышали это, обошли броды и фургоны и собрали у Кори столько здоровых мужчин, сколько смогли достать, и пришли сюда, чтобы посмотреть, что ты считаешь лучшим из того, что есть. Не то, но я думаю, что это Божье наказание за наши беззакония, которое ни один смертный родственник никогда не отменял ”.


Армитидж увидел, что пришло время для позитивных действий, и решительно обратился к колеблющейся группе испуганных крестьян.


“Мы должны следовать этому, мальчики”. Он постарался, чтобы его голос звучал как можно более обнадеживающе. “Я верю, что есть шанс прекратить это дело. Вы, мужчины, знаете, что те Уотли были волшебниками — что ж, эта штука - порождение волшебства, и с ней нужно покончить теми же средствами. Я видел дневник Уилбура Уэйтли и прочитал некоторые из странных старых книг, которые он читал раньше; и я думаю, что знаю правильное заклинание, которое нужно произнести, чтобы все исчезло. Конечно, нельзя быть уверенным, но мы всегда можем рискнуть. Он невидим — я знал, что так и будет, — но в этом распылителе для дальнего действия есть порошок , который может заставить его проявиться на секунду. Позже мы попробуем это. Это ужасная вещь - быть живым, но это не так плохо, как то, что Уилбур допустил бы, если бы прожил дольше. Вы никогда не узнаете, чего избежал мир. Теперь нам нужно бороться только с одной вещью, и она не может размножаться. Однако это может принести много вреда; поэтому мы должны без колебаний избавить сообщество от этого.


“Мы должны следовать этому — и способ начать - отправиться в место, которое только что было разрушено. Пусть кто—нибудь укажет путь - я не очень хорошо знаю ваши дороги, но у меня есть идея, что может быть более короткий путь через участки. Как насчет этого?”


Мужчины на мгновение переминались с ноги на ногу, а затем Эрл Сойер тихо заговорил, указывая грязным пальцем сквозь неуклонно ослабевающий дождь.


“Я думаю, ты подобрался к "самому быстрому" Сету Бишопу, срезав путь здесь, в низине, перейдя вброд ручей в низине, и "забравшись" через вырубку Кэрриера и лесную стоянку за ней. Это происходит на верхнем рубеже, совсем рядом с Сетом — немного с другой стороны.”


Армитидж вместе с Райсом и Морганом двинулись в указанном направлении; и большинство туземцев медленно последовали за ними. Небо становилось светлее, и были признаки того, что буря утихла. Когда Армитидж непреднамеренно выбрал неправильное направление, Джо Осборн предупредил его и вышел вперед, чтобы показать правильное. Мужество и уверенность возрастали; хотя сумерки почти отвесного лесистого холма, который лежал в конце их короткого пути и среди фантастических древних деревьев которого им пришлось карабкаться, словно по лестнице, подвергли эти качества суровому испытанию.


Наконец они вышли на грязную дорогу и увидели, что выглянуло солнце. Они были немного за домом Сета Бишопа, но согнутые деревья и отвратительно безошибочные следы указывали на то, что прошло мимо. Всего несколько мгновений ушло на осмотр руин сразу за поворотом. Это был повторный инцидент с Фраем, и ничего мертвого или живого не было найдено ни в одной из разрушенных оболочек, которые были домом Бишопа и сараем. Никому не хотелось оставаться там, среди вони и липкости смолы, но все инстинктивно повернулись к линии ужасных отпечатков, ведущих к разрушенному фермерскому дому Уэйтли и увенчанным алтарем склонам Сентинел-Хилл.


Когда мужчины проходили мимо места, где жил Уилбур Уотли, они заметно вздрогнули и, казалось, снова смешали нерешительность со своим рвением. Это была не шутка - выслеживать что-то такое большое, как дом, которое нельзя было увидеть, но которое обладало всей порочной злобой демона. Напротив подножия Сторожевого холма следы отходили от дороги, и вдоль широкой полосы, отмечавшей прежний маршрут монстра к вершине и с нее, был виден свежий изгиб и спутанность.


Армитидж достал карманный телескоп значительной мощности и осмотрел крутой зеленый склон холма. Затем он передал инструмент Моргану, чье зрение было более острым. После минутного разглядывания Морган резко вскрикнул, передавая подзорную трубу Эрлу Сойеру и указывая пальцем на определенное место на склоне. Сойер, такой же неуклюжий, как и большинство людей, не пользующихся оптическими приборами, некоторое время возился; но в конце концов сфокусировал линзы с помощью Армитажа. Когда он это сделал, его крик был менее сдержанным, чем у Моргана.


“Боже всемогущий, трава и кусты шевелятся! Это -поднимается — медленно-как—будто-подкрадывается к вершине в эту минуту, одному небу известно, какой мех!”


Затем среди искателей, казалось, распространился зародыш паники. Одно дело было преследовать безымянную сущность, но совсем другое - найти ее. Заклинания могли бы быть в порядке вещей — но предположим, что это не так? Голоса начали расспрашивать Армитиджа о том, что он знал об этой штуке, и, казалось, ни один ответ его не удовлетворил. Казалось, каждый чувствовал себя в непосредственной близости к фазам Природы и к тому, чтобы быть совершенно запретным и полностью находиться за пределами здравого опыта человечества.


X.


В конце концов трое мужчин из Аркхэма — старый, седобородый доктор Армитидж, коренастый, седовласый профессор Райс и худощавый, моложавый доктор Морган — поднялись на гору в одиночку. После долгих терпеливых инструкций относительно его фокусировки и использования, они оставили телескоп с испуганной группой, которая осталась на дороге; и пока они поднимались, за ними внимательно наблюдали те, среди кого передавался телескоп. Это было нелегко, и Армитажу не раз приходилось помогать. Высоко над трудящейся группой огромная полоса задрожала, когда ее адский создатель вновь прошел с неторопливостью улитки. Затем стало очевидно, что преследователи догоняют.


Кертис Уэйтли — из неистлевшей ветви - держал телескоп, когда отряд Аркхэма радикально отклонился от полосы. Он сказал толпе, что мужчины, очевидно, пытались взобраться на подчиненную вершину, которая возвышалась над полосой в точке значительно впереди того места, где кустарник теперь изгибался. Это, действительно, оказалось правдой; и было видно, что группа достигла незначительного возвышения лишь через короткое время после того, как невидимое богохульство миновало его.


Затем Уэсли Кори, который взял стакан, закричал, что Армитаж настраивает распылитель, который держал Райс, и что, должно быть, что-то должно произойти. Толпа беспокойно зашевелилась, вспомнив, что этот распылитель должен был на мгновение сделать невидимый ужас видимым. Двое или трое мужчин закрыли глаза, но Кертис Уэйтли выхватил подзорную трубу и напряг свое зрение до предела. Он увидел, что Райс, с точки зрения группы, занимавшей выгодное положение над существом и позади него, имел отличный шанс распространить сильнодействующий порошок с изумительным эффектом.


Те, у кого не было телескопа, видели только мгновенную вспышку серого облака — облака размером с умеренно большое здание — недалеко от вершины горы. Кертис, который держал инструмент, с пронзительным криком уронил его в дорожную грязь глубиной по щиколотку. Он пошатнулся и рухнул бы на землю, если бы двое или трое других не подхватили и не поддержали его. Все, что он мог сделать, это полуслышно застонать,


“О, о, великий Боже ... это ... это ... ”


Последовало столпотворение вопросов, и только Генри Уилер догадался спасти упавший телескоп и вытереть его от грязи. Кертису не хватало связности, и даже отдельные ответы были почти непосильны для него.


“Больше амбара... весь сделан из извивающихся веревок ... корпус какой—то штуковины, по форме напоминающей куриное яйцо, больше всего на свете, с дюжиной ножек, похожих на бочки, которые закрываются, когда на них наступают... в нем нет ничего твердого - все как желе, и сделано из отдельных извивающихся веревок, сдвинутых вместе ... повсюду огромные выпученные глаза... десять или двадцать маутов или хоботов, торчащих по всем бокам, большие, как печные трубы, и все время ворочающиеся, открывающиеся и закрывающиеся. . . Все серое, с более добрыми синими или фиолетовыми кольцами . . . и, Боже милостивый, это лицо хаффа сверху! . . .”


Это последнее воспоминание, каким бы оно ни было, оказалось слишком сильным для бедняги Кертиса; и он полностью потерял сознание, прежде чем смог сказать больше. Фред Фарр и Уилл Хатчинс отнесли его на обочину дороги и положили на влажную траву. Генри Уилер, дрожа, направил спасенный телескоп на гору, чтобы посмотреть, что он может. Сквозь линзы были различимы три крошечные фигурки, очевидно, бегущие к вершине так быстро, как позволял крутой склон. Только это — ничего больше. Затем все заметили странный не по сезону шум в глубокой долине позади и даже в подлеске самого Сентинел-Хилл. Это было пение бесчисленных козодоев, и в их пронзительном хоре, казалось, таилась нотка напряженного и зловещего ожидания.


Эрл Сойер теперь взял подзорную трубу и сообщил, что три фигуры стоят на самом верхнем гребне, практически на одном уровне с алтарным камнем, но на значительном расстоянии от него. По его словам, одна фигура, казалось, поднимала руки над головой с ритмичными интервалами; и когда Сойер упомянул об этом обстоятельстве, толпа, казалось, услышала слабый, полумузыкальный звук издалека, как будто громкое пение сопровождало жесты. Странный силуэт на той отдаленной вершине, должно быть, являл собой зрелище бесконечной гротескности и впечатляющести, но ни один наблюдатель не был настроен на эстетическое восприятие. “Я думаю, он произносит заклинание”, - прошептал Уилер, забирая телескоп. Козодои дико пели в необычайно странном нерегулярном ритме, совершенно не похожем на видимый ритуал.


Внезапно солнечный свет, казалось, уменьшился без вмешательства какого-либо заметного облака. Это был очень своеобразный феномен, и он был явно отмечен всеми. Казалось, что под холмами назревает грохочущий звук, странным образом смешанный с согласующим рокотом, который явно доносился с неба. Вверху сверкнула молния, и удивленная толпа тщетно искала предзнаменования бури. Пение людей из Аркхэма теперь стало безошибочным, и Уилер увидел через стекло, что все они поднимали руки в ритмичном заклинании. С какого-то фермерского дома вдалеке доносился неистовый лай собак.


Изменение качества дневного света усилилось, и толпа с удивлением оглядывала горизонт. Пурпурная тьма, рожденная не чем иным, как спектральным углублением небесной синевы, давила на грохочущие холмы. Затем молния сверкнула снова, несколько ярче, чем раньше, и толпе показалось, что она осветила некую дымку вокруг алтарного камня на отдаленной высоте. Однако в тот момент никто не пользовался телескопом. Козодои продолжали свою нерегулярную пульсацию, и жители Данвича напряженно готовились к какой-то невесомой угрозе , которой, казалось, была насыщена атмосфера.


Без предупреждения раздались те глубокие, надтреснутые, хриплые звуки вокала, которые никогда не изгладятся из памяти пораженной группы, услышавшей их. Они родились не из какого-либо человеческого горла, ибо органы человека не могут вызывать подобных акустических извращений. Скорее можно было бы сказать, что они исходили из самой ямы, если бы их источником так безошибочно не был алтарный камень на вершине. Называть их почти ошибочнозвуки вообще, поскольку большая часть их жуткого инфрабас-тембра говорила с затуманенными уголками сознания и ужасом, гораздо более тонкими, чем слух; и все же кто-то должен был это сделать, поскольку их форма, бесспорно, хотя и смутно, напоминала полу-членораздельные слова. Они были громкими — громкими, как раскаты грома, над которыми они отдавались эхом, — и все же они исходили не от видимого существа. И поскольку воображение могло подсказать предположительный источник в мире невидимых существ, сбившаяся в кучу толпа у подножия горы сбилась еще теснее и вздрогнула, как будто в ожидании удара.


“Игнайх ... игнайх ... тхлтх'нгха ... Йог-Сототх...” - раздалось отвратительное карканье из космоса. “Ты бтхнк. . . х'эйе—н'гркдл'лх... ”


Здесь, казалось, импульс речи дрогнул, как будто происходила какая-то ужасная психическая борьба. Генри Уилер напряг зрение в телескоп, но увидел только три гротескно очерченных человеческих фигуры на вершине, все они яростно двигали руками в странных жестах, поскольку их заклинание приближалось к своей кульминации. Из каких черных колодцев ахеронтического страха или чувства, из каких неизведанных бездн внекосмического сознания или неясной, долго латентной наследственности были извлечены эти наполовину членораздельные раскаты грома? В настоящее время они начали набирать новую силу и согласованность, поскольку они росли в абсолютном, запредельном безумии.


“Эх-я-я-я-яхаах—э'яяяяяааа . . . нг'аааааа . . . нг'ааааа . . . . хью . . . хью . . . ПОМОГИТЕ! ПОМОГИТЕ! . . . фф—фф—фф-ОТЕЦ! ОТЕЦ! ЙОГ-СОТОТ! . . . ”


Но это было все. Бледная группа на дороге, все еще потрясенная бесспорно английскими слогами, которые густо и громоподобно лились из безумной пустоты рядом с этим шокирующим алтарным камнем, никогда больше не услышала таких слогов. Вместо этого они яростно подпрыгнули от ужасающего звука, который, казалось, сотряс холмы; оглушительный, катастрофический раскат, источник которого, будь то внутренняя земля или небо, ни один слушатель никогда не мог определить. Единственная молния ударила из пурпурного зенита в алтарный камень, и огромная приливная волна невидимой силы и неописуемого зловония прокатилась с холма по всей сельской местности. Деревья, трава и подлесок пришли в неистовство; и испуганная толпа у подножия горы, ослабленная смертоносным зловонием, которое, казалось, вот-вот задушит их, была почти сбита с ног. Издалека доносился вой собак, зеленая трава и листва увяли до странного, болезненного желто-серого цвета, а по полю и лесу были разбросаны тела мертвых козодоев.


Зловоние быстро ушло, но растительность так и не пришла в норму снова. И по сей день есть что-то странное и нечестивое в зарослях на этом устрашающем холме и вокруг него. Кертис Уэйтли только-только пришел в сознание, когда люди Аркхэма медленно спускались с горы в лучах солнечного света, еще более яркого и незапятнанного. Они были серьезны и тихи и казались потрясенными воспоминаниями и размышлениями, еще более ужасными, чем те, которые довели группу туземцев до состояния запуганной дрожи. В ответ на кучу вопросов они только покачали головами и подтвердили один жизненно важный факт.


“Эта штука исчезла навсегда”, - сказал Армитаж. “Это было разделено на то, из чего оно было первоначально сделано, и никогда не сможет существовать снова. Это было невозможно в нормальном мире. Только наименьшая часть была действительно материей в любом известном нам смысле. Он был похож на своего отца — и большая часть этого вернулась к нему в некую смутную сферу или измерение за пределами нашей материальной вселенной; в некую смутную бездну, из которой только самые проклятые обряды человеческого богохульства могли когда-либо вызвать его на мгновение на холмы ”.


Наступило короткое молчание, и в этой паузе рассеянные чувства бедного Кертиса Уэйтли начали соединяться обратно в некое подобие целостности; так что он со стоном схватился руками за голову. Память, казалось, вернулась к тому месту, на котором остановилась, и ужас от зрелища, повергшего его ниц, снова нахлынул на него.


“О, Боже мой, это лицо хаффа — это лицо хаффа поверх всего этого ... это лицо с красными глазами и курчавыми волосами альбиноса, без подбородка, как у Уотли ... Это было что-то вроде осьминога, сороконожки, паука, но поверх всего этого было лицо человека в форме хаффа, и оно было похоже на лицо Волшебника Уотли, только оно было ярдов на ярд в поперечнике ... ”


Он остановился в изнеможении, в то время как вся группа туземцев уставилась на него в замешательстве, не совсем перешедшем в свежий ужас. Только старый Зебулон Уэйтли, который странным образом вспоминал древние вещи, но который до сих пор молчал, заговорил вслух.


“Прошло пятнадцать лет, ” бессвязно бормотал он, - я слышал, как старина Уотли сказал, что однажды мы услышим, как ребенок из Лавинни зовет своего отца по имени на вершине Сентинел-хилл. . . . ”


Но Джо Осборн прервал его, чтобы снова задать вопрос людям Аркхэма.


“Что это было вообще, и как юный волшебник Уэйтли назвал это из-за воздуха, из которого это появилось?”


Армитидж очень тщательно подбирал слова.


“Это была — ну, в основном, это была своего рода сила, которой не место в нашей части космоса; своего рода сила, которая действует, растет и формирует себя по другим законам, отличным от законов нашей Природы. Мы не имеем права призывать к таким вещам извне, и только очень порочные люди и очень порочные культы когда-либо пытаются это сделать. Что-то от этого было в самом Уилбуре Уэйтли — достаточно, чтобы сделать из него дьявола и не по годам развитого монстра, и сделать его кончину довольно ужасным зрелищем. Я собираюсь сжечь его проклятый дневник, и если вы, люди, будете мудры, вы взорвете динамитом вон тот алтарный камень наверху и разрушите все кольца стоячих камней на других холмах. Подобные вещи привели к падению существ, которых так любили те Уотли — существ, которых они собирались впустить ощутимо, чтобы уничтожить человеческую расу и перетащить землю в какое-то безымянное место для какой-то безымянной цели.


“Но что касается этой вещи, которую мы только что отослали обратно — Уотли собрали ее для ужасной роли в событиях, которые должны были произойти. Он быстро рос и разрастался по той же причине, по которой быстро и масштабно рос Уилбур — но он превзошел его, потому что в нем было больше внешности. Вам не нужно спрашивать, как Уилбур назвал это "из воздуха". Он не произносил это вслух. Это был его брат-близнец, но он больше походил на отца, чем он сам ”.


Вернуться к оглавлению


Шепчущий во тьме


(1930)


Я.


Имейте в виду, что я не увидел никакого визуального ужаса в конце. Сказать, что причиной того, что я предположил— был психический шок - та последняя капля, которая заставила меня ночью покинуть одинокую ферму Эйкли и мчаться по диким куполообразным холмам Вермонта на реквизированном автомобиле, — значит игнорировать самые простые факты моего последнего опыта. Несмотря на то, насколько глубоко я разделял информацию и размышления Генри Эйкли, то, что я видел и слышал, и признанную яркость впечатления, произведенного на меня этими вещами, я не могу доказать даже теперь, был ли я прав или неправ в своем отвратительном умозаключении. Ибо, в конце концов, исчезновение Эйкели ничего не доказывает. Люди не нашли ничего плохого в его доме, несмотря на следы от пуль снаружи и внутри. Это было так, как если бы он случайно вышел прогуляться в горы и не смог вернуться. Не было даже признаков того, что там был гость или что эти ужасные цилиндры и машины хранились в кабинете. То, что он смертельно боялся многолюдных зеленых холмов и бесконечных ручейков, среди которых он родился и вырос, тоже ровным счетом ничего не значит; ибо тысячи людей подвержены именно таким нездоровым страхам. Более того, эксцентричность могла легко объяснить его странные поступки и опасения перед последним.


Насколько я понимаю, все началось с исторического и беспрецедентного наводнения в Вермонте 3 ноября 1927 года. Я был тогда, как и сейчас, преподавателем литературы в Мискатоникском университете в Аркхеме, штат Массачусетс, и увлеченным студентом-любителем фольклора Новой Англии. Вскоре после потопа, среди разнообразных сообщений о лишениях, страданиях и организованной помощи, заполнивших прессу, появились некоторые странные истории о предметах, найденных плавающими в некоторых из разлившихся рек; так что многие из моих друзей вступили в любопытные дискуссии и обратился ко мне с просьбой пролить весь возможный свет на эту тему. Я был польщен тем, что к моему изучению фольклора отнеслись так серьезно, и сделал все, что мог, чтобы принизить дикие, туманные истории, которые так явно казались результатом старых деревенских суеверий. Меня позабавило, что несколько образованных людей настаивали на том, что в основе слухов может лежать какой-то слой неясных, искаженных фактов.


Рассказы, таким образом, представленные моему вниманию, появились в основном через газетные вырезки; хотя одна история имела устный источник и была передана моему другу в письме от его матери из Хардвика, штат Вермонт. Описанный тип вещей был, по сути, одинаковым во всех случаях, хотя, по-видимому, речь шла о трех отдельных случаях — один связан с рекой Виноски близ Монпелье, другой связан с Уэст-Ривер в округе Уиндхэм за Ньюфейном, а третий сосредоточен в Пассампсике в округе Каледония выше Линдонвилля. Конечно, многие из разрозненных предметов упоминали другие случаи, но при анализе все они, казалось, сводились к этим трем. В каждом случае сельские жители сообщали о том, что видели один или несколько очень причудливых и тревожащих объектов в бурлящих водах, которые стекали с малонаселенных холмов, и была широко распространена тенденция связывать эти зрелища с примитивным, полузабытым циклом пересказываемых шепотом легенд, которые старики воскрешали по этому случаю.


Людям казалось, что они видят органические формы, не совсем похожие на те, что они когда-либо видели раньше. Естественно, в тот трагический период ручьями было смыто много человеческих тел; но те, кто описывал эти странные формы, были совершенно уверены, что они не были человеческими, несмотря на некоторое поверхностное сходство в размерах и общих очертаниях. Также, по словам свидетелей, они не могли быть ни одним из видов животных, известных в Вермонте. Они были розоватыми существами около пяти футов длиной; с ракообразными телами, несущими огромные пары спинных плавников или перепончатых крыльев и несколько пар сочлененных конечностей, и с чем-то вроде изогнутого эллипсоида, покрытого множеством очень коротких усиков, там, где обычно была бы голова. Было действительно удивительно, насколько близко сообщения из разных источников имели тенденцию совпадать; хотя удивление уменьшалось тем фактом, что старые легенды, распространявшиеся когда-то по всей горной местности, представляли собой болезненно яркую картину, которая вполне могла бы раскрасить воображение всех заинтересованных свидетелей. Я пришел к выводу, что такие свидетели — в каждом случае наивные и простые жители лесной глуши - видели мельком избитые и раздутые тела людей или сельскохозяйственных животных в бурлящих потоках; и позволили полузабытому фольклору наделить эти жалкие предметы фантастическими атрибутами.


Древний фольклор, хотя и туманный, уклончивый и в значительной степени забытый нынешним поколением, имел в высшей степени своеобразный характер и, очевидно, отражал влияние еще более ранних индийских сказок. Я хорошо знал это, хотя никогда не был в Вермонте, благодаря чрезвычайно редкой монографии Эли Дэвенпорта, которая охватывает материал, устно полученный до 1839 года среди старейших людей штата. Более того, этот материал близко совпал со сказками, которые я лично слышал от пожилых крестьян в горах Нью-Гэмпшира. Вкратце, это намек на скрытую расу чудовищных существ, которые скрывались где-то среди отдаленных холмов - в густых лесах высочайших вершин и темных долинах, где из неизвестных источников вытекают ручьи. Этих существ редко видели мельком, но о свидетельствах их присутствия сообщали те, кто отваживался подниматься дальше обычного по склонам определенных гор или в определенные глубокие ущелья с крутыми склонами, которых избегали даже волки.


В грязи по краям ручья и на бесплодных участках были странные следы ног или когтей, а также причудливые круги из камней с пожухлой травой вокруг них, которые, казалось, не были размещены или полностью сформированы природой. На склонах холмов также были определенные пещеры сомнительной глубины; с входами, закрытыми валунами едва ли случайным образом, и с более чем средним количеством странных отпечатков, ведущих как к ним, так и от них — если, конечно, направление этих отпечатков можно было точно оценить. И хуже всего было то, что искатели приключений видели очень редко в сумерках самых отдаленных долин и густых перпендикулярных лесов, расположенных выше пределов обычного восхождения на холм.


Было бы менее неудобно, если бы разрозненные описания этих вещей не совпадали так хорошо. Как бы то ни было, почти все слухи имели несколько общих черт; утверждалось, что существа были чем-то вроде огромного светло-красного краба со множеством пар ног и с двумя огромными крыльями, похожими на крылья летучей мыши, посередине спины. Иногда они ходили на всех ногах, а иногда только на самой задней паре, используя остальные для перемещения больших объектов неопределенной природы. Однажды их заметили в значительном количестве, их отряд переходил вброд неглубокий лесной ручей по три в ряд в явно дисциплинированном строю. Однажды был замечен летающий экземпляр — ночью он стартовал с вершины лысого одинокого холма и исчез в небе после того, как его огромные хлопающие крылья на мгновение вырисовались на фоне полной луны.


В целом эти существа, казалось, были довольны тем, что оставили человечество в покое; хотя временами их считали ответственными за исчезновение отважных личностей — особенно тех, кто строил дома слишком близко к определенным долинам или слишком высоко в определенных горах. Многие местности стали известны как нецелесообразные для поселения, это чувство сохранялось еще долго после того, как причина была забыта. Люди с содроганием смотрели на некоторые из соседних горных обрывов, даже когда не вспоминали, сколько поселенцев было потеряно и сколько фермерских домов сгорело дотла на нижних склонах этих мрачных зеленых стражей.


Но хотя, согласно самым ранним легендам, существа, по-видимому, причиняли вред только тем, кто вторгался в их частную жизнь, позже появились сообщения об их любопытстве к людям и об их попытках установить секретные аванпосты в человеческом мире. Ходили рассказы о странных отпечатках когтей, замеченных по утрам возле окон фермерских домов, и о случайных исчезновениях в районах за пределами явно населенных призраками районов. Рассказы, кроме того, о жужжащих голосах, имитирующих человеческую речь, которые делали удивительные предложения одиноким путешественникам на дорогах и дорожки для телег в глухом лесу и детей, напуганных до полусмерти увиденным или услышанным там, где первобытный лес вплотную подступал к их дворам. В последнем слое легенд — слое, непосредственно предшествующем упадку суеверий и прекращению тесного контакта с ужасными местами — есть шокированные упоминания об отшельниках и отдаленных фермерах, которые в какой-то период жизни, казалось, претерпели отталкивающие изменения в психике, и которых избегали, и о которых шептались как о смертных, продавшихся странным существам. В одном из северо-восточных графств примерно в 1800 году, казалось, было модно обвинять эксцентричных и непопулярных отшельников в том, что они являются союзниками или представителями отвратительных вещей.


Что касается того, что это были за вещи — объяснения, естественно, были разными. Общее название, применяемое к ним, было “те самые”, или “древние”, хотя другие термины имели местное и преходящее употребление. Возможно, основная масса пуританских поселенцев прямо называла их приспешниками дьявола и сделала их основой для внушающих благоговейный страх теологических спекуляций. Те, у кого в наследии были кельтские легенды — в основном шотландско-ирландский элемент Нью-Гэмпшира, и их родственники, которые поселились в Вермонте на колониальные гранты губернатора Вентворта, — смутно связывали их со злобными феями и “маленькими люди ”болот и крыс", и защищали себя обрывками заклинаний, передававшихся из поколения в поколение. Но у индейцев были самые фантастические теории из всех. Хотя легенды разных племен расходились, существовало заметное единодушие в вере в определенные жизненно важные детали; было единодушно решено, что эти существа не были коренными жителями этой земли.


Мифы о Пеннакуках, которые были наиболее последовательными и живописными, учили, что Крылатые произошли от Большой Медведицы в небе и имели шахты в наших земных холмах, откуда они брали камень, который не могли достать ни в одном другом мире. Согласно мифам, они не жили здесь, а просто содержали аванпосты и улетали обратно с огромным грузом камня к своим собственным звездам на севере. Они причиняли вред только тем землянам, которые оказывались слишком близко к ним или шпионили за ними. Животные избегали их из-за инстинктивной ненависти, а не из-за того, что на них охотились. Они не могли есть земные вещи и животных, но приносили свою собственную пищу со звезд. К ним было плохо приближаться, и иногда молодые охотники, которые уходили в их холмы, никогда не возвращались. Также нехорошо было слушать, о чем они шептались ночью в лесу голосами, похожими на пчелиные, которые пытались походить на голоса людей. Они знали речь самых разных людей — пеннакуков, гуронов, людей пяти наций, — но, казалось, не имели собственной речи и не нуждались в ней. Они разговаривали головами, которые по-разному меняли цвет, чтобы означать разные вещи.


Конечно, все легенды, как белые, так и индейские, утихли в девятнадцатом веке, за исключением случайных атавистических вспышек. Обычаи жителей Вермонта стали устоявшимися; и как только их привычные пути и жилища были установлены в соответствии с определенным установленным планом, они все меньше и меньше помнили, какие страхи и избегания определили этот план, и даже о том, что там были какие-либо страхи или избегания. Большинство людей просто знали, что определенные холмистые регионы считались крайне нездоровыми, неприбыльными и вообще несчастливыми для жизни, и что чем дальше человек держится от них, тем обычно ему лучше. Со временем колеи обычаев и экономических интересов стали настолько глубоко прорезаны в одобренных местах, что больше не было причин выходить за их пределы, и холмы с привидениями были оставлены пустынными скорее случайно, чем намеренно. За исключением редких местных страхов, только любящие чудеса бабушки и ретроспективные неагенитяне когда-либо шептались о существах, обитающих на тех холмах; и даже такие шептуны признавали, что теперь, когда они привыкли к присутствию домов и поселений, и теперь, когда человеческие существа оставляют выбранную ими территорию в суровом одиночестве, бояться этих существ особо нечего.


Все это я знал из своего чтения и из некоторых народных сказок, собранных в Нью-Гэмпшире; следовательно, когда начали появляться слухи о наводнении, я мог легко догадаться, какая творческая основа породила их. Я приложил немало усилий, чтобы объяснить это своим друзьям, и был соответственно удивлен, когда несколько спорящих душ продолжали настаивать на возможном элементе правды в сообщениях. Такие люди пытались указать на то, что ранние легенды отличались значительной устойчивостью и единообразием, и что практически неисследованная природа вермонтских холмов делает неразумным догматизм в отношении того, что может среди них существовать, а что нет; и их не могли заставить замолчать мои заверения в том, что все мифы имеют хорошо известную структуру, общую для большей части человечества, и определяются ранними фазами воображаемого опыта, который всегда порождал один и тот же тип заблуждения.


Не имело смысла демонстрировать таким оппонентам, что мифы Вермонта лишь немногим отличались по сути от тех универсальных легенд о олицетворении природы, которые наполняли древний мир фавнами, дриадами и сатирами, наводили на мысль о калликанзари современной Греции и наделяли дикий Уэльс и Ирландию мрачными намеками на странные, маленькие и ужасные скрытые расы троглодитов и норных жителей. Также нет смысла указывать на еще более поразительно похожую веру непальских горных племен в страшный Ми-Го или “Отвратительные снежные люди”, которые отвратительно скрываются среди льда и скальных пиков гималайских вершин. Когда я привел это доказательство, мои оппоненты обратили его против меня, заявив, что оно должно подразумевать некую действительную историчность древних сказаний; что оно должно доказывать реальное существование некой странной древней земной расы, вынужденной скрываться после появления и господства человечества, которая, вполне возможно, в уменьшенном количестве дожила до относительно недавних времен - или даже до настоящего времени.


Чем больше я смеялся над подобными теориями, тем больше эти упрямые друзья утверждали их; добавляя, что даже без наследия легенды недавние сообщения были слишком ясными, последовательными, подробными и разумно прозаичными по манере изложения, чтобы их можно было полностью игнорировать. Два или три фанатичных экстремиста зашли так далеко, что намекнули на возможные значения в древних индийских сказаниях, которые придавали скрытым существам внеземное происхождение; ссылаясь на экстравагантные книги Чарльза Форта с их утверждениями, что путешественники из других миров и внешнего пространства часто посещали землю. Однако большинство моих врагов были просто романтиками, которые настаивали на попытке перенести в реальную жизнь фантастические знания о скрывающихся “маленьких людях”, ставших популярными благодаря великолепной фантастике ужасов Артура Мейчена.


II.


Как было вполне естественно при данных обстоятельствах, эта пикантная дискуссия в конце концов попала в печать в форме писем в Arkham Advertiser; некоторые из которых были скопированы в прессе тех регионов Вермонта, откуда пришли истории о наводнении. Ратленд Геральд посвятила полстраницы выдержкам из писем с обеих сторон, в то время как Реформатор Брэттлборо полностью перепечатал одно из моих длинных историко-мифологических резюме с некоторыми сопроводительными комментариями в вдумчивой колонке ”Пендрифтера", которая поддерживала и приветствовала мои скептические выводы. К весне 1928 года я был почти хорошо известной фигурой в Вермонте, несмотря на тот факт, что нога моя никогда не ступала в этот штат. Затем пришли вызывающие письма от Генри Эйкли, которые произвели на меня такое глубокое впечатление и которые в первый и последний раз перенесли меня в это завораживающее царство переполненных зеленых пропастей и журчащих лесных ручьев.


Большая часть того, что я сейчас знаю о Генри Вентворте Эйкли, была собрана из переписки с его соседями и с его единственным сыном в Калифорнии, после моего опыта в его одиноком фермерском доме. Я обнаружил, что он был последним представителем на своей родной земле длинной, выдающейся в местном масштабе линии юристов, администраторов и джентльменов-земледельцев. Однако при нем семья мысленно отошла от практических дел к чистой учености; так что он был выдающимся студентом математики, астрономии, биологии, антропологии и фольклора в Университете Вермонта. Я никогда раньше не слышал о нем, и он не приводил много автобиографических подробностей в своих сообщениях; но с первого раза я увидел, что он был человеком с характером, образованием и интеллектом, хотя и затворником с очень небольшим количеством мирской искушенности.


Несмотря на невероятную природу того, что он утверждал, я не мог сразу не отнестись к Эйкели серьезнее, чем к любому другому оспаривателю моих взглядов. С одной стороны, он был действительно близок к реальным явлениям — видимым и осязаемым, — о которых он так гротескно размышлял; и с другой стороны, он был удивительно готов оставить свои выводы в предварительном состоянии, как истинный человек науки. У него не было личных предпочтений, которые он мог бы выдвинуть, и он всегда руководствовался тем, что считал убедительными доказательствами. Конечно, я начал с того, что счел его заблуждающимся, но отдал ему должное за то, что он разумно заблуждался; и я ни в коем случае не подражал некоторым из его друзей, приписывая его идеи и его страх перед одинокими зелеными холмами безумию. Я мог видеть, что в этом человеке было многое, и знал, что то, о чем он сообщил, несомненно, проистекало из странных обстоятельств, заслуживающих расследования, как бы мало это ни имело общего с фантастическими причинами, которые он назвал. Позже я получил от него определенные материальные доказательства, которые поставили вопрос на несколько иную и ошеломляюще причудливую основу.


Я не могу придумать ничего лучше, чем полностью, насколько это возможно, переписать длинное письмо, в котором Эйкли представился и которое стало такой важной вехой в моей собственной интеллектуальной истории. Она больше не находится в моем распоряжении, но моя память хранит почти каждое слово из ее зловещего послания; и снова я подтверждаю свою уверенность в здравомыслии человека, который это написал. Вот текст — текст, дошедший до меня в виде корявых, архаично выглядящих каракулей того, кто, очевидно, мало общался с миром во время своей спокойной, научной жизни.


R.F.D. №2,

Таунсенд, Windham Co.,

Вермонт.

5 мая 1928 года.


Альберт Н. Уилмарт, эсквайр,

ул. Солтонстолл, 118,

Аркхэм, Массачусетс.,


Мой дорогой сэр:—


Я с большим интересом прочитал переиздание "Реформатора из Браттлборо" (апрель. 23, ’28) вашего письма о недавних историях о странных телах, замеченных прошлой осенью плавающими в наших разлившихся реках, и о любопытном фольклоре, с которым они так хорошо согласуются. Легко понять, почему чужеземец занял бы ту позицию, которую занимаете вы, и даже почему “Бродяга” согласен с вами. Такого отношения обычно придерживаются образованные люди как в Вермонте, так и за его пределами, и таким было мое собственное отношение в молодости (мне сейчас 57) до того, как мои исследования, как общие, так и описанные в книге Дэвенпорта, привели меня к некоторым исследованиям в районах окрестных холмов, которые обычно не посещаются.


К таким исследованиям меня подтолкнули странные старые истории, которые я привык слышать от пожилых фермеров более невежественного сорта, но теперь я жалею, что не оставил все это дело в покое. Я мог бы сказать, со всей подобающей скромностью, что предмет антропологии и фольклора ни в коем случае не является для меня незнакомым. Я изучал многое из этого в колледже и знаком с большинством авторитетных авторов, таких как Тайлор, Лаббок, Фрейзер, Кватрефейджес, Мюррей, Осборн, Кит, Буль, Дж. Эллиот Смит и так далее. Для меня не новость, что рассказы о скрытых расах так же стары, как и все человечество. Я видел перепечатки ваших писем и писем тех, кто с вами спорил, в Rutland Herald, и, полагаю, я знаю о том, в чем заключается ваша полемика в настоящее время.


Что я хочу сказать сейчас, так это то, что, боюсь, ваши противники ближе к правоте, чем вы сами, даже несмотря на то, что весь разум, кажется, на вашей стороне. Они ближе к правоте, чем осознают сами — ибо, конечно, они руководствуются только теорией и не могут знать того, что знаю я. Если бы я знал об этом так же мало, как они, я бы не чувствовал себя вправе верить так, как они. Я был бы полностью на вашей стороне.


Вы можете видеть, что мне трудно подойти к сути, возможно, потому, что я действительно боюсь подойти к сути; но в результате у меня есть определенные доказательства того, что чудовищные существа действительно живут в лесах на высоких холмах, которые никто не посещает. Я не видел ничего из того, что плавает в реках, как сообщалось, но я видел нечто подобное им при обстоятельствах, которые я боюсь повторить. Я видел следы, и в последнее время видел их ближе к своему собственному дому (я живу в старом месте Эйкли к югу от деревни Таунсенд, на склоне Темной горы), чем осмеливаюсь сказать вам сейчас. И я слышал голоса в лесу в определенные моменты, которые я даже не стану описывать на бумаге.


В одном месте я услышал их так много, что взял туда фонограф — с насадкой для диктофона и восковым бланком - и я постараюсь устроить так, чтобы вы услышали полученную мной запись. Я запустил это на компьютере для некоторых здешних стариков, и один из голосов почти парализовал их из-за его сходства с определенным голосом (тем жужжащим голосом в лесу, о котором упоминает Дэвенпорт), о котором рассказывали их бабушки и которому они подражали. Я знаю, что большинство людей думают о человеке, который рассказывает о “слышании голосов”, но прежде чем делать выводы, просто послушайте эту запись и спросите некоторых пожилых людей из захолустья, что они думают об этом. Если вы можете объяснить это нормально, очень хорошо; но за этим должно что-то стоять. Из ничего, из ничего подходит, ты знаешь.


Сейчас моя цель при написании вам письма - не затевать спор, а предоставить вам информацию, которая, я думаю, человеку с вашими вкусами покажется глубоко интересной. Это личное. Публично я на вашей стороне, поскольку определенные вещи показывают мне, что людям не следует знать слишком много об этих вопросах. Мои собственные исследования теперь являются полностью частными, и я бы и не подумал говорить что-либо, чтобы привлечь внимание людей и побудить их посетить места, которые я исследовал. Это правда — ужасная правда, — что за нами все время наблюдают нечеловеческие существа; среди нас есть шпионы, собирающие информацию. Именно от несчастного человека, который, если он был в здравом уме (как я думаю), был одним из тех шпионов, я получил большую часть своих подсказок по этому вопросу. Позже он покончил с собой, но у меня есть основания думать, что сейчас есть другие.


Эти существа пришли с другой планеты, будучи способными жить в межзвездном пространстве и летать через него на неуклюжих, мощных крыльях, которые способны сопротивляться эфиру, но которые слишком плохо управляются, чтобы быть полезными им на земле. Я расскажу вам об этом позже, если вы сразу не отметете меня как сумасшедшего. Они приходят сюда, чтобы добыть металлы из шахт, которые проходят глубоко под холмами, и я думаю, что знаю, откуда они берутся. Они не причинят нам вреда, если мы оставим их в покое, но никто не может сказать, что произойдет, если мы проявим к ним излишнее любопытство. Конечно, хорошая армия людей могла бы стереть с лица земли их колонию шахтеров. Это то, чего они боятся. Но если бы это произошло, еще больше пришло бы извне — сколько угодно. Они могли бы легко завоевать землю, но пока не пытались, потому что в этом не было необходимости. Они предпочли бы оставить все как есть, чтобы не беспокоить.


Я думаю, они хотят избавиться от меня из-за того, что я обнаружил. Есть большой черный камень с неизвестными наполовину стершимися иероглифами, который я нашел в лесу на Круглом холме, к востоку отсюда; и после того, как я принес его домой, все стало другим. Если они подумают, что я подозреваю слишком много, они либо убьют меня , либо заберут с земли туда, откуда они пришли.Им нравится время от времени забирать ученых людей, чтобы быть в курсе положения вещей в человеческом мире.


Это подводит меня к моей второстепенной цели обращения к вам, а именно, призвать вас замять нынешние дебаты, а не придавать им большую огласку. Людей следует держать подальше от этих холмов, и для того, чтобы добиться этого, их любопытство не должно возбуждаться дальше. Небеса знают, что в любом случае существует достаточно опасностей, поскольку промоутеры и агенты по недвижимости наводняют Вермонт стадами летних жителей, чтобы наводнить дикие места и покрыть холмы дешевыми бунгало.


Я буду рад дальнейшему общению с вами и постараюсь выслать вам эту граммофонную пластинку и черный камень (который настолько изношен, что на фотографиях почти ничего не видно) экспресс-почтой, если вы не возражаете. Я говорю “попытаться”, потому что я думаю, что у этих существ есть способ вмешиваться в здешние дела. На ферме недалеко от деревни живет угрюмый, скрытный парень по имени Браун, которого я считаю их шпионом. Мало-помалу они пытаются отрезать меня от нашего мира, потому что я слишком много знаю об их мире.


У них есть самый удивительный способ узнать, чем я занимаюсь. Возможно, вы даже не получите это письмо. Я думаю, что мне придется покинуть эту часть страны и уехать жить со своим сыном в Сан-Диего, Калифорния, если дела станут еще хуже, но нелегко бросить место, в котором ты родился, и где твоя семья жила на протяжении шести поколений. Кроме того, я вряд ли осмелился бы продать этот дом кому-либо теперь, когда существа обратили на него внимание. Кажется, они пытаются вернуть черный камень и уничтожить граммофонную запись, но я не позволю им, если смогу помочь этому. Мои замечательные полицейские собаки всегда сдерживают их, потому что здесь их пока очень мало, и они неуклюжи в передвижении. Как я уже говорил, их крылья не слишком пригодны для коротких полетов на земле. Я нахожусь на самом пороге расшифровки этого камня — очень ужасным способом - и с вашим знанием фольклора вы, возможно, сможете снабдить меня достаточным количеством недостающих звеньев, чтобы помочь мне. Я полагаю, вы знаете все о страшных мифах, предшествующих пришествию человека на землю — циклах Йог-Сотота и Ктулху, — на которые намекает Некрономикон.Однажды у меня был доступ к экземпляру этой книги, и я слышал, что она хранится в библиотеке вашего колледжа под замком.


В заключение, мистер Уилмарт, я думаю, что с нашими соответствующими исследованиями мы можем быть очень полезны друг другу. Я не хочу подвергать вас какой-либо опасности, и полагаю, я должен предупредить вас, что владение камнем и записью будет не очень безопасным; но я думаю, вы сочтете, что ради знания стоит пойти на любой риск. Я съезжу в Ньюфейн или Браттлборо, чтобы отправить все, что вы разрешите мне отправить, поскольку тамошним экспресс-отделениям больше можно доверять. Я мог бы сказать, что сейчас я живу совсем один, поскольку я больше не могу содержать наемную прислугу. Они не останутся из-за тварей, которые пытаются подобраться к дому ночью, и из-за которых собаки постоянно лают. Я рад, что не погрузился так глубоко в бизнес, пока была жива моя жена, потому что это свело бы ее с ума.


Надеясь, что я не беспокою вас излишне, и что вы решите связаться со мной, а не выбросить это письмо в корзину для мусора как бред сумасшедшего, я


Годы. совершенно верно,

ГЕНРИ У. ЭЙКЛИ


P.S. Я делаю несколько дополнительных отпечатков некоторых сделанных мной фотографий, которые, я думаю, помогут подтвердить ряд моментов, которых я коснулся. Старики думают, что они чудовищно правдивы. Я пришлю вам это очень скоро, если вам интересно. H.W.A.


Было бы трудно описать мои чувства после первого прочтения этого странного документа. По всем обычным правилам, я должен был бы громче смеяться над этими сумасбродствами, чем над гораздо более мягкими теориями, которые ранее вызывали у меня смех; однако что-то в тоне письма заставило меня отнестись к нему с парадоксальной серьезностью. Не то чтобы я хоть на мгновение поверил в скрытую расу со звезд, о которой говорил мой корреспондент; но после некоторых серьезных предварительных сомнений я почувствовал странную уверенность в его здравомыслии и искренности, а также в его столкновение с каким-то подлинным, хотя и необычным и ненормальным явлением, которое он не мог объяснить иначе, как этим образным способом. Это не могло быть так, как он думал, размышлял я, но, с другой стороны, это не могло быть иначе, как заслуживающим исследования. Мужчина казался чем-то чрезмерно возбужденным и встревоженным, но было трудно думать, что отсутствовала какая-либо причина. Он был таким конкретным и логичным в определенных отношениях — и, в конце концов, его рассказ действительно удивительно хорошо вписывался в некоторые старые мифы — даже в самые дикие индейские легенды.


То, что он действительно услышал тревожные голоса в горах и действительно нашел черный камень, о котором говорил, было вполне возможно, несмотря на сделанные им безумные выводы — выводы, вероятно, подсказанные человеком, который утверждал, что был шпионом внешних существ и позже покончил с собой. Было легко сделать вывод, что этот человек, должно быть, был совершенно безумен, но что у него, вероятно, была черта извращенной внешней логики, которая заставила наивного Эйкели, уже подготовленного к подобным вещам своими фольклорными исследованиями, поверить в его историю. Что касается последних событий— из-за его неспособности содержать наемную прислугу, более скромные деревенские соседи Эйкли были так же убеждены, как и он, что его дом по ночам осаждают сверхъестественные существа. Собаки тоже действительно лаяли.


И затем вопрос с той фонографической записью, в которую я не мог не поверить, что он получил ее так, как он сказал. Это должно что-то значить; то ли звуки животных обманчиво похожи на человеческую речь, то ли речь какого-то скрытого, бродящего по ночам человеческого существа, разложившегося до состояния, немногим превышающего состояние низших животных. После этого мои мысли вернулись к черному камню с иероглифами и размышлениям о том, что это могло означать. Тогда, также, что с фотографиями, которые, по словам Эйкели, он собирался отправить, и которые старики сочли столь убедительно ужасными?


Перечитывая убористый почерк, я как никогда раньше почувствовал, что на стороне моих доверчивых оппонентов, возможно, больше, чем я допускал. В конце концов, в этих заброшенных холмах могли быть какие-то странные и, возможно, наследственно деформированные изгои, хотя никакой расы звезднорожденных монстров, как утверждал фольклор, не было. И если бы они были, то присутствие странных тел в затопленных потоках не было бы полностью невероятным. Не было ли слишком самонадеянным предполагать, что за старыми легендами и недавними сообщениями скрывалась такая большая часть реальности? Но даже когда я питал эти сомнения, мне было стыдно, что такая фантастическая причуда, как сумасбродное письмо Генри Эйкли, вызвала их.


В конце концов, я ответил на письмо Эйкели, приняв тон дружеского интереса и требуя дальнейших подробностей. Его ответ пришел почти обратной почтой; и содержал, как и было обещано, несколько снимков сцен и объектов kodak, иллюстрирующих то, что он хотел рассказать. Взглянув на эти фотографии, когда я доставал их из конверта, я испытал странное чувство страха и близости к запретным вещам; ибо, несмотря на расплывчатость большинства из них, они обладали чертовски внушительной силой, которая усиливалась тем фактом, что это были подлинные фотографии — действительная оптическая связь с тем, что они изображали, и продукт безличного процесса передачи без предубеждений, ошибок или лжи.


Чем больше я смотрел на них, тем больше я видел, что моя серьезная оценка Эйкели и его истории не была необоснованной. Несомненно, эти фотографии содержали убедительные доказательства чего-то в холмах Вермонта, что было, по крайней мере, значительно за пределами наших общих знаний и убеждений. Хуже всего был след — вид, сделанный там, где солнце освещало грязевое пятно где-то на пустынной возвышенности. Это была не дешевая подделка, я понял это с первого взгляда; поскольку четко очерченные камешки и травинки в поле зрения давали четкое индекс масштаба и не оставлял возможности для хитрой двойной экспозиции. Я назвал это “отпечатком ноги”, но “отпечаток когтя” был бы лучшим термином. Даже сейчас я едва ли могу описать это, кроме как сказать, что это было ужасно похоже на краба, и что, казалось, была какая-то двусмысленность в его направлении. Отпечаток был не очень глубоким или свежим, но, казалось, размером со ступню среднего человека. Из центральной площадки в противоположных направлениях выступали пары пилообразных кусачек - довольно непонятная функция, если действительно весь объект был исключительно органом передвижения.


На другой фотографии — очевидно, с временной выдержкой, сделанной в глубокой тени - был изображен вход в лесную пещеру, отверстие которой закрывал валун округлой формы. На голой земле перед ним можно было различить густую сеть любопытных следов, и когда я изучал изображение с помощью лупы, я был с тревогой уверен, что следы были такими же, как на другом снимке. На третьей картинке был изображен друидоподобный круг из стоящих камней на вершине дикого холма. Вокруг загадочного круга трава была очень примята и изношена, хотя я не смог обнаружить никаких следов даже с стеклом. Крайняя удаленность этого места была очевидна из-за настоящего моря необитаемых гор, которые образовывали фон и простирались до туманного горизонта.


Но если самым тревожащим из всех видов был отпечаток ноги, то самым любопытно наводящим на размышления был большой черный камень, найденный в лесу Раунд-Хилл. Эйкели сфотографировал это на том, что, очевидно, было его рабочим столом, потому что я мог видеть ряды книг и бюст Мильтона на заднем плане. Предмет, насколько можно догадаться, был обращен к камере вертикально с несколько неровно изогнутой поверхностью размером один на два фута; но сказать что-либо определенное об этой поверхности или об общей форме всей массы, почти невозможно с помощью языка. Какими диковинными геометрическими принципами руководствовался при его вырезании — ибо вырезан он был, несомненно, искусственно — я не мог даже предположить; и никогда прежде я не видел ничего, что показалось бы мне столь странно и безошибочно чуждым этому миру. Из иероглифов на поверхности я смог различить очень немногие, но один или два, которые я увидел, повергли меня в шок. Конечно, они могли быть мошенническими, поскольку другие, кроме меня, читали чудовищные и отвратительные Некрономикон о безумном арабе Абдуле Альхазреде; но, тем не менее, меня бросило в дрожь, когда я узнал некоторые идеограммы, которые изучение научило меня связывать с самыми леденящими кровь и богохульными слухами о вещах, которые существовали как бы в безумном полусуществовании до того, как были созданы Земля и другие внутренние миры Солнечной системы.


Из пяти оставшихся картин три были изображены на болотах и холмах, которые, казалось, несли следы скрытого и нездорового проживания. На другом была странная отметина на земле совсем рядом с домом Эйкли, которую, по его словам, он сфотографировал утром после ночи, когда собаки лаяли сильнее обычного. Изображение было очень размытым, и из него действительно нельзя было сделать никаких определенных выводов; но оно действительно казалось дьявольски похожим на тот другой знак или отпечаток когтя, сфотографированный на пустынной возвышенности. На последнем снимке был изображен сам Эйкли плейс; аккуратный белый двухэтажный дом с мансардой, возрастом около ста с четвертью лет, с ухоженной лужайкой и выложенной камнем дорожкой, ведущей к со вкусом украшенному резьбой дверному проему в георгианском стиле. На лужайке было несколько огромных полицейских собак, сидевших на корточках рядом с мужчиной с приятным лицом и коротко подстриженной седой бородой, которого я принял за самого Эйкли — его собственного фотографа, можно было заключить по лампочке с лампочкой в его правой руке.


От картинок я перешел к самому объемному, тщательно написанному письму; и в течение следующих трех часов был погружен в пучину невыразимого ужаса. Там, где Эйкли раньше давал только наброски, теперь он перешел к мельчайшим деталям; представляя длинные расшифровки слов, подслушанных ночью в лесу, длинные рассказы о чудовищных розоватых формах, замеченных в зарослях в сумерках на холмах, и ужасное космическое повествование, полученное в результате применения глубоких и разнообразных знаний к бесконечным ушедшим дискурсам безумного самозваного шпиона, который покончил с собой. Я столкнулся с именами и терминами, которые слышал где—то в самых отвратительных связях - Юггот, Великий Ктулху, Цатоггуа, Йог-Сотот, Р'Лайех, Ньярлатхотеп, Азатот, Хастур, Йиан, Ленг, озеро Хали, Бетмура, Желтый Знак, Л'мур—Катулос, Бран и Магнум Инноминандум - и меня потянуло назад, через безымянные эпохи и непостижимые измерения для миров более древних, внешней сущности, о которых сумасшедший автор Некрономикон лишь смутно догадывался. Мне рассказали о ямах первобытной жизни и о ручьях, которые стекали оттуда; и, наконец, о крошечном ручейке из одного из тех ручьев, который был связан с судьбами нашей собственной земли.


Мой мозг закружился; и там, где раньше я пытался все объяснить, теперь я начал верить в самые ненормальные и невероятные чудеса. Массив жизненно важных свидетельств был чертовски обширен и ошеломляющ; и холодное, научное отношение Эйкли — отношение, настолько далекое, насколько это возможно, от безумного, фанатичного, истеричного или даже экстравагантно спекулятивного — оказало огромное влияние на мои мысли и суждения. К тому времени, когда я отложил это ужасное письмо в сторону, я мог понять страхи, которые он питал, и был готов сделать все, что в моих силах, чтобы удержать людей подальше от этих диких, населенных призраками холмов. Даже сейчас, когда время притупило впечатление и заставило меня наполовину подвергнуть сомнению мой собственный опыт и ужасные сомнения, в этом письме Эйкели есть вещи, которые я бы не стал цитировать или даже облекать в слова на бумаге. Я почти рад, что письмо, записи и фотографии теперь исчезли - и я хотел бы, по причинам, которые я вскоре проясню, чтобы новая планета за Нептуном не была открыта.


С прочтением этого письма мои публичные дебаты об ужасах в Вермонте навсегда прекратились. Аргументы оппонентов оставались без ответа или откладывались обещаниями, и в конце концов полемика канула в лету. В конце мая и июне я постоянно переписывался с Эйкели; хотя время от времени письмо терялось, так что нам приходилось возвращаться на прежнее место и выполнять довольно трудоемкое копирование. Что мы пытались сделать в целом, так это сравнить заметки в вопросах малоизвестной мифологической науки и прийти к более четкой корреляции ужасов в Вермонте с общим корпусом легенд первобытного мира.


Во-первых, мы фактически решили, что эти болезни и адская гималайская Ми-Го были одним и тем же видом воплощенного кошмара. Были также захватывающие зоологические предположения, которые я бы передал профессору Декстеру в моем собственном колледже, если бы не настоятельный приказ Эйкели никому не рассказывать о рассматриваемом нами вопросе. Если сейчас кажется, что я не подчиняюсь этому приказу, то это только потому, что я думаю, что на данном этапе предупреждение о тех дальних холмах Вермонта - и о тех гималайских вершинах, на которые смелые исследователи все более решительно стремятся подняться, — больше способствует общественной безопасности, чем молчание. Одной конкретной вещью, к которой мы приближались, была расшифровка иероглифов на этом печально известном черном камне — расшифровка, которая вполне может привести нас к обладанию тайнами, более глубокими и головокружительными, чем все, что ранее было известно человеку.


III.


Ближе к концу июня пришла граммофонная запись — отправленная из Браттлборо, поскольку Эйкли не желал доверять условиям на железнодорожной ветке к северу оттуда. Он начал испытывать повышенное чувство шпионажа, усугубленное потерей некоторых наших писем; и много рассказывал о коварных деяниях определенных людей, которых он считал орудиями и агентами скрытых существ. Больше всего он подозревал угрюмого фермера Уолтера Брауна, который жил один на захудалом склоне холма недалеко от густого леса, и которого часто видели слоняющимся по углам в Браттлборо, Беллоуз Фоллс, Ньюфейн и Южный Лондондерри самым необъяснимым и, казалось бы, немотивированным образом. Он был убежден, что голос Брауна был одним из тех, которые он однажды подслушал в очень ужасном разговоре; и однажды он нашел возле дома Брауна отпечаток ноги или когтя, который мог иметь самое зловещее значение. Это было удивительно близко к некоторым из собственных следов Брауна — следов, которые были обращены к нему.


Итак, пластинка была отправлена из Браттлборо, куда Эйкли ехал в своем автомобиле Ford по пустынным проселочным дорогам Вермонта. В сопроводительной записке он признался, что начинает бояться этих дорог и что теперь он даже не поехал бы в Таунсенд за припасами, кроме как средь бела дня. Он повторял снова и снова, что не стоит знать слишком много, если только ты не очень далек от этих безмолвных и проблематичных холмов. Довольно скоро он собирался уехать в Калифорнию, чтобы жить со своим сыном, хотя было трудно покидать место, где сосредоточились все воспоминания и чувства предков.


Прежде чем попробовать запись на коммерческой машине, которую я позаимствовал в административном здании колледжа, я тщательно просмотрел все пояснения, содержащиеся в различных письмах Эйкели. Эта запись, по его словам, была получена около 1 часа ночи первого мая 1915 года возле закрытого входа в пещеру, где лесистый западный склон Темной горы поднимается из болота Ли. Это место всегда было необычайно наполнено странными голосами, и именно по этой причине он взял с собой фонограф, диктофон и бланк в ожидании результатов. Прежний опыт подсказал ему, что канун мая — отвратительная ночь шабаша из легенд андеграунда Европы - вероятно, будет более плодотворным, чем любое другое свидание, и он не был разочарован. Примечательно, однако, что он больше никогда не слышал голосов в том конкретном месте.


В отличие от большинства подслушанных лесных голосов, содержание записи было квази-ритуальным и включало один явно человеческий голос, который Эйкели так и не смог определить. Это не принадлежало Брауну, но, похоже, принадлежало человеку более образованному. Второй голос, однако, был настоящей сутью дела — ибо это было проклятое жужжание, которое не имело никакого сходства с человеческим, несмотря на человеческие слова, которые оно произносило с хорошей английской грамматикой и научным акцентом.


Записывающий фонограф и диктофон работали неравномерно хорошо и, конечно, были в очень невыгодном положении из-за отдаленного и приглушенного характера подслушиваемого ритуала; так что фактически записанная речь была очень фрагментарной. Эйкели дал мне расшифровку того, какими, по его мнению, были произнесенные слова, и я снова просмотрел это, готовя машину к действию. Текст был скорее мрачно-таинственным, чем откровенно ужасным, хотя знание его происхождения и способа сбора придавало ему весь ассоциативный ужас, которым вполне могли обладать любые слова. Я представлю это здесь полностью, как я это помню — и я совершенно уверен, что знаю это правильно наизусть, не только из чтения стенограммы, но и из проигрывания самой записи снова и снова. Это не та вещь, которую можно легко забыть!


(НЕРАЗЛИЧИМЫЕ ЗВУКИ)


(РАЗВИТЫЙ МУЖСКОЙ ЧЕЛОВЕЧЕСКИЙ ГОЛОС)


. . . является Повелителем лесов, даже для . . . и даров людей Ленга . . . так что от источников ночи до бездн космоса, и от бездн космоса до колодцев ночи, вечная хвала Великому Ктулху, Тсатхоггуа и Тому, Кого нельзя назвать. Вечные их восхваления и изобилие Черной лесной козе. Iä! Шуб-Ниггурат! Коза с тысячей детенышей!


(ЖУЖЖАЩАЯ ИМИТАЦИЯ ЧЕЛОВЕЧЕСКОЙ РЕЧИ)


Iä! Шуб-Ниггурат! Черная лесная коза с тысячей детенышей!


(ЧЕЛОВЕЧЕСКИЙ ГОЛОС)


И случилось так, что Повелитель Лесов, будучи ... семи и девяти, спускается по ониксовым ступеням. . . (три) поклоняется Ему в Пропасти, Азатот, Тот, о Ком Ты учил нас марв (эльс). . . на крыльях ночи за пределы пространства, за пределы того ... к Тому, в чем Юггот - младшее дитя, одиноко катящееся в черном эфире по краю. . . .


(ЖУЖЖАЩИЙ ГОЛОС)


. . . выйди среди людей и найди пути их, чтобы Он в Бездне мог знать. Ньярлатхотепу, Могущественному Посланнику, должно быть рассказано обо всем. И Он наденет подобие человека, восковую маску и мантию, которая скрывает, и спустится из мира Семи Солнц, чтобы поиздеваться. . . .


(ЧЕЛОВЕЧЕСКИЙ ГОЛОС)


. . . (Ньярл)атотеп, Великий Посланник, принесший странную радость Югготу через пустоту, Отец Миллиона Избранных, Сталкер среди. . . .


(РЕЧЬ ПРЕРВАНА В КОНЦЕ ЗАПИСИ)


Таковы были слова, которые я должен был слушать, когда заводил фонограф. Я нажал на рычаг с оттенком неподдельного страха и неохоты и услышал предварительное царапанье сапфирового наконечника, и я был рад, что первые слабые, фрагментарные слова были произнесены человеческим голосом — мягким, образованным голосом, в котором чувствовался отдаленный бостонский акцент, и который определенно не принадлежал ни одному уроженцу холмов Вермонта. Когда я слушал мучительно слабый перевод, мне показалось, что речь идентична тщательно подготовленной стенограмме Эйкели. На нем пели, тем мягким бостонским голосом ... “Я! Шуб-Ниггурат! Коза с тысячей детенышей! . . .”


И затем я услышал другой голос.По сей день я содрогаюсь, оглядываясь назад, когда думаю о том, как это поразило меня, хотя я был подготовлен рассказами Эйкели. Те, кому я впоследствии описал запись, утверждают, что не нашли в ней ничего, кроме дешевого обмана или безумия; но если бы они слышали саму проклятую вещь или прочитали большую часть переписки Эйкли (особенно то ужасное и энциклопедическое второе письмо), я знаю, они думали бы по-другому. В конце концов, ужасно жаль, что я не ослушался Эйкели и не включил запись для других — также ужасно жаль, что все его письма были утеряны. Для меня, с моим непосредственным впечатлением от реальных звуков и с моим знанием фона и окружающих обстоятельств, голос был чудовищной вещью. Он быстро последовал за человеческим голосом в ритуальном ответе, но в моем воображении это было болезненное эхо, пролетающее через невообразимые бездны из невообразимых внешних преисподних. Прошло более двух лет с тех пор, как я в последний раз убегал от этого богохульного воскового цилиндра; но в этот момент и во все другие моменты я все еще слышу это слабое, дьявольское жужжание, когда оно впервые достигло меня.


“Iä! Шуб-Ниггурат! Черная лесная коза с тысячей детенышей!”


Но, хотя этот голос всегда звучит в моих ушах, я даже еще не смог проанализировать его достаточно хорошо для графического описания. Это было похоже на жужжание какого-то отвратительного, гигантского насекомого, которому придали форму членораздельной речи чужеродного вида, и я совершенно уверен, что органы, производящие его, не могут иметь никакого сходства с голосовыми органами человека или даже с органами любого из млекопитающих. Существовали особенности в тембре, диапазоне и обертонах, которые полностью выводили это явление за пределы сферы человечества и земной жизни. Его внезапное появление в тот первый раз почти ошеломило меня, и я прослушал оставшуюся часть записи в каком-то отвлеченном оцепенении. Когда наступил более длинный отрывок жужжания, резко усилилось то чувство богохульной бесконечности, которое поразило меня во время более короткого и раннего отрывка. Наконец запись резко оборвалась во время необычайно четкой речи человека и бостонца; но я сидел, тупо уставившись еще долго после того, как машина автоматически остановилась.


Вряд ли нужно говорить, что я еще много раз проигрывал эту шокирующую запись и что я предпринял исчерпывающие попытки анализа и комментариев при сравнении записей с Эйкели. Было бы бесполезно и тревожно повторять здесь все, к чему мы пришли; но я могу намекнуть, что мы согласились, полагая, что получили ключ к источнику некоторых из самых отталкивающих первобытных обычаев в загадочных древних религиях человечества. Нам также казалось очевидным, что существовали древние и тщательно продуманные союзы между скрытыми внешними существами и определенными представителями человеческой расы. Насколько обширными были эти союзы и как их состояние сегодня может сравниться с их состоянием в более ранние эпохи, у нас не было возможности угадать; но в лучшем случае оставалось место для безграничного количества ужасающих предположений. Казалось, что существует ужасная, незапамятная связь в несколько определенных этапов между человеком и безымянной бесконечностью. Богохульства, которые появлялись на земле, как намекали, происходили с темной планеты Юггот, расположенной на краю Солнечной системы; но сама она была всего лишь густонаселенным аванпостом ужасной межзвездной расы , чей конечный источник должен находиться далеко за пределами даже эйнштейновского пространственно-временного континуума или величайшего известного космоса.


Тем временем мы продолжали обсуждать черный камень и наилучший способ доставить его в Аркхэм — Эйкли счел нецелесообразным приглашать меня навестить его на месте его кошмарных исследований. По той или иной причине Эйкели боялся доверить эту штуку любому обычному или ожидаемому маршруту транспортировки. Его последней идеей было проехать на нем через округ до Беллоуз-Фоллс и отправить по системе Бостон и Мэн через Кин, Уинчендон и Фитчбург, даже несмотря на то, что для этого ему пришлось бы ехать по несколько более пустынным и пересекающим лес горным дорогам, чем по главному шоссе в Браттлборо. Он сказал, что заметил человека около отделения экспресс-доставки в Браттлборо, когда отправлял граммофонную запись, чьи действия и выражение лица были далеки от обнадеживающих. Этот человек, казалось, был слишком озабочен разговором с клерками и сел на поезд, которым была отправлена пластинка. Эйкли признался, что он не чувствовал себя в полной безопасности из-за этой записи, пока не услышал от меня о ее благополучном получении.


Примерно в это же время — на второй неделе июля — другое мое письмо потерялось, как я узнал из тревожного сообщения от Эйкели. После этого он сказал мне, чтобы я больше не обращался к нему в Таунсенд, а отправлял всю почту с общей доставкой в Браттлборо; куда он будет часто ездить либо на своей машине, либо на маршрутном автобусе, который недавно заменил пассажирское сообщение на отстающей железнодорожной ветке. Я мог видеть, что он становился все более и более встревоженным, поскольку он подробно рассказал об усилении лая собак в безлунные ночи и о свежих отпечатках когтей, которые он иногда находил на дороге и в грязи на задворках своей фермы, когда наступало утро. Однажды он рассказал о настоящей армии отпечатков, выстроенных в линию напротив столь же толстой и решительной линии собачьих следов, и в доказательство прислал отвратительно тревожащий снимок кодак. Это было после ночи, когда собаки превзошли самих себя в лае и завывании.


Утром в среду, 18 июля, я получил телеграмму из Беллоуз-Фоллз, в которой Эйкли сообщал, что он выражает черный камень над Б. и М. На поезде № 5508, отправляющемся из Беллоуз-Фоллз в 12:15 по стандартному времени и прибывающем на Северный вокзал в Бостоне в 4:12. По моим расчетам, он должен был прибыть в Аркхэм по крайней мере к следующему полудню; и соответственно, я оставался там все утро четверга, чтобы получить его. Но полдень наступил и прошел без его наступления, и когда я позвонил в отделение экспресс-доставки, мне сообщили, что посылка для меня не прибыла. Моим следующим действием, совершенным среди растущей тревоги, был междугородний звонок курьерскому агенту на Северном вокзале Бостона; и я почти не удивился, узнав, что мой груз не прибыл. Поезд № 5508 прибыл с опозданием всего на 35 минут накануне, но в нем не было коробки, адресованной мне. Агент, однако, пообещал провести тщательное расследование; и я закончил день, отправив Эйкели ночное письмо с изложением ситуации.


С похвальной оперативностью на следующий день днем из бостонского офиса пришло сообщение, агент позвонил, как только узнал факты. Казалось, что служащий железнодорожного экспресса в № 5508 смог вспомнить инцидент, который мог иметь большое отношение к моей потере, — спор с мужчиной с очень странным голосом, худощавым, песочного цвета и простоватого вида, когда поезд ожидал в Кине, штат Нью-Йорк, вскоре после часа по стандартному времени.


Этот человек, по его словам, был очень взволнован из-за тяжелой коробки, которую, как он утверждал, ожидал, но которой не было ни в поезде, ни в бухгалтерских книгах компании. Он представился как Стэнли Адамс, и у него был такой странно низкий гудящий голос, что у клерка от его слушания кружилась голова и хотелось спать. Служащий не мог точно вспомнить, чем закончился разговор, но помнил, что пришел в более полное пробуждение, когда поезд тронулся. Бостонский агент добавил, что этот клерк был молодым человеком абсолютно бесспорной правдивости и надежности, с известным прошлым и давно работающим в компании.


В тот вечер я отправился в Бостон, чтобы лично побеседовать с клерком, узнав его имя и адрес в офисе. Он был откровенным, располагающим к себе человеком, но я видел, что он ничего не мог добавить к своему первоначальному рассказу. Как ни странно, он едва ли был уверен, что сможет снова узнать странного вопрошающего. Поняв, что ему больше нечего сказать, я вернулся в Аркхэм и просидел до утра, сочиняя письма Эйкли, курьерской компании и полицейскому управлению и участковому агенту в Кине. Я чувствовал, что человек со странным голосом, который так странно подействовал на клерка, должно быть, занимает центральное место в этом зловещем бизнесе, и надеялся, что служащие станции Кин и записи телеграфной конторы могли бы рассказать что-нибудь о нем и о том, как случилось, что он обратился со своим запросом, когда и где он это сделал.


Однако я должен признать, что все мои исследования ни к чему не привели. Мужчина со странным голосом действительно был замечен около станции Кин ранним днем 18 июля, и один шезлонг, казалось, смутно связывал его с тяжелым ящиком; но он был совершенно неизвестен, и его не видели ни до, ни после. Он не посещал телеграфное отделение и не получал никакого сообщения, насколько можно было узнать, и через это отделение не проходило ни для кого никакого сообщения, которое можно было бы справедливо считать уведомлением о присутствии черного камня на № 5508. Естественно Эйкли присоединился ко мне в проведении этих расследований и даже лично съездил в Кин, чтобы расспросить людей вокруг станции; но его отношение к этому вопросу было более фаталистичным, чем мое. Казалось, он счел потерю шкатулки зловещим воплощением неизбежных тенденций и не имел никакой реальной надежды на ее восстановление. Он говорил о несомненных телепатических и гипнотических способностях горных существ и их агентов, и в одном письме намекнул, что он не верит, что камень больше не находится на этой земле. Что касается меня, то я был должным образом взбешен, поскольку чувствовал, что был, по крайней мере, шанс узнать глубокие и удивительные вещи из старых, размытых иероглифов. Этот вопрос вызвал бы у меня горькие воспоминания, если бы непосредственно последующие письма Эйкли не подняли новую фазу всей ужасной проблемы Хилла, которая сразу же завладела всем моим вниманием.


IV.


Неизвестные вещи, писал Эйкли жалким дрожащим почерком, начали надвигаться на него с совершенно новой степенью решимости. Ночной лай собак всякий раз, когда луна была тусклой или отсутствовала, теперь был отвратительным, и были попытки приставать к нему на пустынных дорогах, которые ему приходилось пересекать днем. Второго августа, направляясь в деревню на своей машине, он обнаружил ствол дерева, лежащий на его пути в том месте, где шоссе проходило через густой участок леса; в то время как дикий лай двух больших собак, которых он взял с собой, сказал слишком хорошо о вещах, которые, должно быть, скрывались поблизости. Что случилось бы, если бы там не было собак, он не осмеливался гадать — но теперь он никогда не выходил на улицу без по крайней мере двух из своей верной и сильной стаи. Другие дорожные происшествия произошли 5 и 6 августа; в одном случае пуля задела его машину, а в другом - лай собак, свидетельствующий о нечестивом присутствии в лесу.


15 августа я получил неистовое письмо, которое меня сильно встревожило и которое заставило меня пожелать, чтобы Эйкли мог отбросить свою одинокую скрытность и призвать на помощь закон. В ночь с 12 на 13-е произошли ужасные события: пули летали за пределами фермерского дома, а утром трех из двенадцати больших собак нашли застреленными. На дороге было множество отпечатков когтей, среди которых были человеческие отпечатки Уолтера Брауна. Эйкли начал звонить в Браттлборо, чтобы попросить еще собак, но провод оборвался прежде, чем он успел многое сказать. Позже он поехал в Браттлборо на своей машине и узнал там, что линейщики обнаружили главный телефонный кабель, аккуратно перерезанный в том месте, где он проходил через пустынные холмы к северу от Ньюфейна. Но он собирался отправиться домой с четырьмя прекрасными новыми собаками и несколькими ящиками патронов для своего охотничьего ружья. Письмо было написано в почтовом отделении в Браттлборо и дошло до меня без задержки.


Мое отношение к этому вопросу к этому времени быстро перешло от научного к тревожно личному. Я боялся за Эйкли в его отдаленном, одиноком фермерском доме и наполовину боялся за себя из-за моей теперь определенной связи со странной проблемой Хилла. Дело было в том, что оно так тянулось. Засосет ли это меня и поглотит ли меня? Отвечая на его письмо, я призвал его обратиться за помощью и намекнул, что я мог бы сам предпринять действия, если бы он этого не сделал. Я говорил о личном посещении Вермонта, несмотря на его желания, и о том, чтобы помочь ему объяснить ситуацию соответствующим властям. Однако в ответ я получил только телеграмму из Беллоуз-Фоллз, которая гласила следующее:


ЦЕНЮ ВАШЕ ПОЛОЖЕНИЕ, НО НИЧЕГО НЕ МОГУ ПОДЕЛАТЬ. НЕ ПРЕДПРИНИМАЙТЕ НИКАКИХ ДЕЙСТВИЙ САМОСТОЯТЕЛЬНО, ИБО ЭТО МОЖЕТ ТОЛЬКО НАВРЕДИТЬ ОБОИМ. ЖДИТЕ ОБЪЯСНЕНИЙ.


ГЕНРИ ЭЙКЕЛИ


Но роман неуклонно углублялся. После моего ответа на телеграмму я получил дрожащую записку от Эйкели с поразительными новостями о том, что он не только не отправил телеграмму, но и не получил от меня письмо, на которое это был очевидный ответ. Поспешные расспросы, проведенные им в Беллоуз-Фоллс, выявили, что сообщение было передано странным мужчиной с песочного цвета волосами и удивительно густым, гудящим голосом, хотя больше этого он узнать не смог. Клерк показал ему оригинальный текст, нацарапанный карандашом отправителем, но почерк был совершенно незнакомым. Было заметно, что подпись была написана с ошибкой-A-K-E-L-Y, без второго ”E". Определенные предположения были неизбежны, но в условиях очевидного кризиса он не остановился, чтобы развить их.


Он говорил о гибели большего количества собак и покупке еще одних, и о перестрелке, которая стала постоянной особенностью каждой безлунной ночи. Отпечатки Брауна и, по крайней мере, еще одной или двух обутых человеческих фигур теперь регулярно находили среди отпечатков когтей на дороге и в задней части двора фермы. Это был, по признанию Эйкли, довольно скверный бизнес; и вскоре ему, вероятно, пришлось бы уехать жить к своему сыну из Калифорнии, независимо от того, сможет он продать старое место или нет. Но было нелегко покинуть единственное место, которое можно было действительно считать домом. Он должен попытаться продержаться еще немного; возможно, ему удастся отпугнуть незваных гостей — особенно если он открыто откажется от всех дальнейших попыток проникнуть в их секреты.


Немедленно написав Эйкели, я возобновил свои предложения помощи и снова заговорил о том, чтобы навестить его и помочь ему убедить власти в грозящей ему страшной опасности. В своем ответе он казался менее настроенным против этого плана, чем можно было бы предположить по его прошлому отношению, но сказал, что хотел бы еще немного повременить — достаточно долго, чтобы привести в порядок свои вещи и смириться с мыслью покинуть почти болезненно любимое место рождения. Люди косо смотрели на его исследования и спекуляции, и было бы лучше тихо уйти, не поднимая в сельской местности суматоху и не вызывая широко распространенных сомнений в его собственном здравомыслии. Он признал, что с него было достаточно, но он хотел уйти с достоинством, если сможет.


Это письмо дошло до меня двадцать восьмого августа, и я подготовил и отправил по почте настолько обнадеживающий ответ, насколько смог. Очевидно, поощрение возымело эффект, потому что у Эйкели было меньше ужасов, о которых можно было сообщить, когда он принял мою записку. Однако он был не очень оптимистичен и выразил убеждение, что только сезон полнолуния отпугивает этих существ. Он надеялся, что ночей с густой облачностью будет не так уж много, и туманно говорил о посадке в Браттлборо, когда луна пойдет на убыль. Я снова написал ему ободряющее, но 5 сентября пришло новое сообщение, которое, очевидно, пересеклось с моим письмом по почте; и на это я не мог дать такого обнадеживающего ответа. Ввиду его важности, я полагаю, мне лучше привести его полностью — насколько это возможно, исходя из памяти о шатком сценарии. По существу, это звучало следующим образом:


Понедельник.


Дорогой Уилмарт—


Довольно обескураживающий постскриптум к моему последнему. Прошлая ночь была густо облачной — хотя дождя не было — и ни капли лунного света не проникало сквозь нее. Все было довольно плохо, и я думаю, что конец близок, несмотря на все, на что мы надеялись. После полуночи что-то приземлилось на крышу дома, и все собаки бросились посмотреть, что это было. Я слышал, как они щелкают и мечутся вокруг, а затем одному удалось забраться на крышу, спрыгнув с низкого выступа. Там, наверху, была ужасная драка, и я услышал ужасное жужжание, которое я никогда не забуду. А потом появился отвратительный запах. Примерно в то же время пули влетели в окно и чуть не задели меня. Я думаю, что основная линия горных существ подобралась близко к дому, когда собаки разделились из-за дела с крышей. Что там было наверху, я пока не знаю, но, боюсь, существа учатся лучше управлять своими космическими крыльями. Я погасил свет и использовал окна в качестве бойниц, а также обстрелял весь дом из винтовки, целясь достаточно высоко, чтобы не поразить собак. Казалось, на этом все закончилось, но утром я обнаружил большие лужи крови во дворе, рядом с лужами зеленой липкой массы, которая имела самый ужасный запах, который я когда-либо нюхал. Я забрался на крышу и нашел там еще что-то липкое. Пять собак были убиты — боюсь, я попал в одну, целясь слишком низко, потому что ему выстрелили в спину. Сейчас я устанавливаю стекла, разбитые выстрелами, и еду в Браттлборо за новыми собаками. Я думаю, люди в питомнике думают, что я сумасшедший. Позже оставлю еще одно замечание. Предположим, я буду готов к переезду через неделю или две, хотя меня почти убивает мысль об этом.


Наспех—

ЭЙКЕЛИ


Но это было не единственное письмо от Эйкели, которое пересеклось с моим. На следующее утро — 6 сентября — пришло еще одно письмо; на этот раз неистовые каракули, которые совершенно выбили меня из колеи и поставили в тупик, что сказать или сделать дальше. И снова я не могу придумать ничего лучше, чем процитировать текст настолько точно, насколько мне позволяет память.


Вторник.


Облака не разошлись, так что луны снова нет — и она все равно идет на убыль. Я бы провел по дому электричество и установил прожектор, если бы не знал, что они перережут кабели так быстро, как только смогут их починить.


Мне кажется, я схожу с ума. Может быть, все, что я когда-либо писал вам, - это сон или безумие. Это было достаточно плохо и раньше, но на этот раз это уже слишком. Они разговаривали со мной прошлой ночью — говорили этим проклятым жужжащим голосом и рассказали мне вещи, которые я не осмеливаюсь повторить вам. Я ясно слышал их сквозь лай собак, и однажды, когда они были заглушены , им помог человеческий голос. Держись подальше от этого, Уилмарт — это хуже, чем вы или я когда-либо подозревали. Они не собираются отпускать меня сейчас в Калифорнию — они хотят увезти меня живым, или тем, что теоретически и мысленно приравнивается к живому — не только на Юггот, но и за его пределы — за пределы галактики и, возможно, за пределы последнего изогнутого края пространства. Я сказал им, что не пойду туда, куда они хотят, или тем ужасным способом, которым они предлагают меня забрать, но, боюсь, это будет бесполезно. Мой дом так далеко, что вскоре они могут приходить как днем, так и ночью. Убито еще шесть собак, и я чувствовал присутствие по всей лесной части дороги, когда ехал сегодня в Браттлборо.


С моей стороны было ошибкой пытаться отправить вам ту граммофонную пластинку и черный камень. Лучше побейте рекорд, пока не стало слишком поздно. Черкну тебе еще строчку завтра, если я все еще буду здесь. Хотел бы я организовать доставку моих книг и вещей в Браттлборо и питание там. Я бы убежал ни с чем, если бы мог, но что-то внутри моего разума удерживает меня. Я могу ускользнуть в Браттлборо, где я должен быть в безопасности, но там я чувствую себя таким же пленником, как и в доме. И я, кажется, знаю, что не смог бы продвинуться намного дальше, даже если бы бросил все и попытался. Это ужасно — не впутывайтесь в это.


Лет—ЭЙКЕЛИ


Я совсем не спал ночью после получения этой ужасной вещи и был совершенно сбит с толку относительно оставшейся степени вменяемости Эйкели. Содержание записки было совершенно безумным, однако манера выражения — с учетом всего, что было раньше — обладала мрачно мощным качеством убедительности. Я не делал попыток ответить на это, думая, что лучше подождать, пока у Эйкели, возможно, будет время ответить на мое последнее сообщение. Такой ответ действительно пришел на следующий день, хотя свежий материал в нем совершенно затмил любой из вопросов, поднятых в письме, на которое он номинально отвечал. Вот что я помню из текста, нацарапанного и замазанного, поскольку это было в ходе явно неистового и торопливого сочинения.


Среда.


W—


Пришло твое письмо, но больше нет смысла что-либо обсуждать. Я полностью смирился. Удивительно, что у меня вообще осталось достаточно силы воли, чтобы отбиваться от них. Не могу сбежать, даже если бы я был готов бросить все и убежать. Они меня достанут.


Вчера получил от них письмо — сотрудник R.F.D. принес его, когда я был в Браттлборо. Отпечатано на машинке и снабжено почтовым штемпелем Беллоуз-Фоллс. Рассказывает, что они хотят со мной сделать — я не могу это повторить. Берегись и себя тоже! Побейте этот рекорд. Облачные ночи продолжаются, и луна все время убывает. Хотел бы я осмелиться обратиться за помощью — это могло бы укрепить мою силу воли, — но каждый, кто вообще осмелился бы прийти, назвал бы меня сумасшедшим, если бы не было каких-то доказательств. Не мог просить людей прийти без всякой причины — я совершенно оторвался от всех и был таковым годами.


Но я не сказал тебе худшего, Уилмарт. Приготовьтесь прочитать это, потому что это повергнет вас в шок. Тем не менее, я говорю правду. Дело вот в чем — я видел и прикасался к одной из вещей или части одной из вещей. Боже, чувак, но это ужасно! Конечно, он был мертв. Это было у одной из собак, и я нашел это возле питомника этим утром. Я пытался сохранить это в дровяном сарае, чтобы убедить людей во всей этой истории, но все это испарилось за несколько часов. Ничего не осталось. Вы знаете, все эти вещи в реках были замечены только в первое утро после наводнения. И вот что хуже всего. Я пытался сфотографировать это для вас, но когда я проявил пленку, не было видно ничего, кроме дровяного сарая. Из чего могла быть сделана эта штука? Я видел это и чувствовал это, и все они оставляют следы. Это, несомненно, было сделано из материи — но какого рода материи? Форма не поддается описанию. Это был огромный краб с множеством пирамидальных мясистых колец или узлов из толстой, вязкой материи, покрытых щупальцами там, где была бы голова человека. Это зеленое липкое вещество - его кровь или сок. И с минуты на минуту на земле их должно появиться еще больше.


Уолтер Браун пропал — его не видели бездельничающим ни в одном из его обычных уголков в окрестных деревнях. Должно быть, я попал в него одним из своих выстрелов, хотя существа, кажется, всегда пытаются забрать своих мертвых и раненых.


Сегодня днем добрался до города без каких-либо проблем, но, боюсь, они начинают воздерживаться, потому что уверены во мне. Я пишу это в п.О. Браттлборо, возможно, это прощание — если это так, напиши моему сыну Джорджу Гудинафу Эйкли, Плезант-Стрит, 176, Сан-Диего, Калифорния, но не приезжай сюда.Напиши мальчику, если не получишь от меня известий через неделю, и следи за новостями в газетах.


Сейчас я собираюсь разыграть свои последние две карты — если у меня останется сила воли. Сначала нужно попробовать отравляющий газ на этих существах (у меня есть нужные химикаты и я приготовил маски для себя и собак), а затем, если это не сработает, скажите шерифу. Они могут запереть меня в сумасшедшем доме, если захотят — это будет лучше, чем то, что сделали бы другие существа. Возможно, я смогу заставить их обратить внимание на отпечатки по всему дому — они слабые, но я могу находить их каждое утро. Предположим, однако, что полиция сказала бы, что я их как-то подделал; потому что все они думают, что я странный персонаж.


Нужно постараться, чтобы полицейский штата провел здесь ночь и убедился в этом сам — хотя это было бы так похоже на существ, узнать об этом и отложить ту ночь. Они перерезают мои провода всякий раз, когда я пытаюсь позвонить ночью — операторы линии считают это очень странным и могут засвидетельствовать в мою пользу, если они не пойдут и не представят, что я перерезал их сам. Я уже больше недели не пытался их чинить.


Я мог бы заставить некоторых невежественных людей свидетельствовать в мою пользу о реальности ужасов, но все смеются над тем, что они говорят, и в любом случае, они так долго избегали моего дома, что не знают ни о каких новых событиях. Вы не смогли бы заставить ни одного из этих захудалых фермеров приблизиться к моему дому на милю ни за любовь, ни за деньги. Почтальон слышит, что они говорят, и подшучивает надо мной по этому поводу — Боже! Если бы я только осмелился сказать ему, насколько это реально! Думаю, я попытаюсь заставить его обратить внимание на отпечатки, но он приходит днем, и к тому времени они обычно почти исчезают. Если бы я сохранил его, накрыв его коробкой или сковородой, он бы наверняка подумал, что это подделка или шутка.


Не хотел бы я стать таким отшельником, чтобы люди не захаживали ко мне, как раньше. Я никогда не осмеливался показывать "черный камень" или "картинки кодака" или проигрывать эту запись кому-либо, кроме невежественных людей. Другие сказали бы, что я все это подстроил, и ничего не делали бы, кроме как смеялись. Но я все же могу попробовать показать картинки. Они четко передают эти отпечатки когтей, даже если существа, которые их оставили, не могут быть сфотографированы. Какой позор, что никто больше не видел эту штуку этим утром, прежде чем все пошло прахом!


Но я не знаю, насколько меня это волнует. После того, через что я прошел, сумасшедший дом - такое же хорошее место, как и любое другое. Доктора могут помочь мне решиться сбежать из этого дома, и это все, что меня спасет.


Напиши моему сыну Джорджу, если в ближайшее время не получишь известий. Прощай, побей этот рекорд и не вмешивайся в это.


Лет—ЭЙКЕЛИ


Письмо, откровенно говоря, повергло меня в чернейший ужас. Я не знал, что сказать в ответ, но нацарапал несколько бессвязных слов совета и ободрения и отправил их заказным письмом. Я помню, как убеждал Эйкли немедленно переехать в Браттлборо и взять себя под защиту властей; добавив, что я приеду в этот город с граммофонной записью и помогу убедить суды в его вменяемости. Я думаю, что я также написал, что пришло время встревожить людей в целом против этого явления в их среде. Следует заметить, что в этот напряженный момент моя собственная вера во все, что сказал и утверждал Эйкели, была практически полной, хотя я действительно думал, что его неспособность получить изображение мертвого монстра была вызвана не каким-либо капризом природы, а каким-то его собственным возбужденным промахом.


V.


Затем, очевидно, прочитав мою бессвязную записку и достигнув меня в субботу днем, 8 сентября, пришло то удивительно другое и успокаивающее письмо, аккуратно напечатанное на новой машинке; то странное письмо с заверением и приглашением, которое, должно быть, ознаменовало такой потрясающий переход во всей кошмарной драме одиноких холмов. Я снова процитирую по памяти — в поисках особых причин, чтобы сохранить как можно больше колорита стиля, насколько это возможно. На нем был почтовый штемпель Беллоуз Фоллс, и подпись, а также основная часть письма были напечатаны на машинке — как это часто бывает с новичками в машинописи. Текст, однако, был удивительно точен для работы новичка; и я пришел к выводу, что Эйкли, должно быть, пользовался машиной в какой-то предыдущий период — возможно, в колледже. Сказать, что письмо принесло мне облегчение, было бы только справедливо, но под моим облегчением лежал субстрат беспокойства. Если Эйкли был в здравом уме в своем ужасе, был ли он сейчас в здравом уме в своем освобождении? И упомянутый тип “улучшенного взаимопонимания” ... что это было? Все это подразумевало такое диаметральное изменение прежнего отношения Эйкли! Но вот суть текста, тщательно переписанного по воспоминаниям, которыми я немного горжусь.


Таунсенд, Вермонт,

четверг, 6 сентября 1928 года.


Мой дорогой Уилмарт:—


Мне доставляет огромное удовольствие иметь возможность успокоить вас относительно всех глупостей, которые я вам писал. Я говорю “глупый”, хотя под этим я имею в виду мое испуганное отношение, а не мои описания определенных явлений. Эти явления реальны и достаточно важны; моя ошибка заключалась в установлении аномального отношения к ним.


Кажется, я упоминал, что мои странные посетители начали общаться со мной, и пытались такое общение. Прошлой ночью этот обмен речами стал реальностью. В ответ на определенные сигналы я впустил в дом посланца от тех, кто снаружи — собрата-человека, позвольте мне поспешить сказать. Он рассказал мне многое из того, о чем ни вы, ни я даже не начинали догадываться, и ясно показал, насколько мы неверно оценили и истолковали цель Внешних в поддержании их секретной колонии на этой планете.


Кажется, что зловещие легенды о том, что они предложили людям, и чего они желают в связи с землей, полностью являются результатом невежественного неправильного понимания аллегорической речи — речи, конечно, сформированной культурным фоном и мыслительными привычками, сильно отличающимися от всего, о чем мы мечтаем. Мои собственные догадки, я свободно признаюсь, так же сильно ошибались, как и любые догадки неграмотных фермеров и диких индейцев. То, что я считал болезненным, постыдным и позорное, на самом деле является удивительным и расширяющим сознание и даже великолепно — моя предыдущая оценка была просто фазой вечной склонности человека ненавидеть и бояться и уклоняться от совершенно иного.


Теперь я сожалею о том вреде, который я причинил этим инопланетным и невероятным существам в ходе наших ночных стычек. Если бы я только согласился мирно и разумно поговорить с ними в первую очередь! Но они не держат на меня зла, их эмоции организованы совсем не так, как наши. К их несчастью, в качестве агентов—людей в Вермонте у них были очень неполноценные представители - например, покойный Уолтер Браун. Он сильно предубеждал меня против них. На самом деле, они никогда сознательно не причиняли вреда людям, но часто подвергались жестокому обращению и шпионажу со стороны нашего вида. Существует целый тайный культ злых людей (человек с вашей мистической эрудицией поймет меня, когда я свяжу их с Хастуром и Желтым Знаком), посвященный цели выслеживания их и причинения им вреда от имени чудовищных сил из других измерений. Именно против этих агрессоров — не против нормальной человечности — направлены решительные меры предосторожности Внешних. Кстати, я узнал, что многие из наших утерянных писем были украдены не Внешними, а эмиссарами этого пагубного культа.


Все, чего Внешние желают человеку, - это мира, непричинения вреда и возрастающего интеллектуального взаимопонимания. Последнее абсолютно необходимо сейчас, когда наши изобретения и устройства расширяют наши знания и передвижения и делают все более и более невозможным тайное существование на этой планете необходимых аванпостов Внешних. Инопланетные существа желают узнать человечество более полно, и чтобы несколько философских и научных лидеров человечества знали о них больше. При таком обмене знаниями все опасности пройдут, и будет установлен удовлетворительный modus vivendi. Сама идея любой попытки поработить или деградировать человечество нелепа.


В качестве начала этого улучшенного взаимопонимания Внешние, естественно, выбрали меня — чьи знания о них уже столь значительны — в качестве своего главного переводчика на земле. Вчера вечером мне многое было рассказано — факты самого грандиозного и открывающего перспективы характера — и впоследствии мне будет сообщено еще больше как устно, так и письменно. Меня пока не будут призывать совершать какое-либо путешествие вовне, хотя я, вероятно, захочу сделать это позже — используя специальные средства и выходя за пределы всего, что мы до сих пор привыкли считать человеческим опытом. Мой дом больше не будет осажден. Все вернулось к норме, и у собак больше не будет занятий. Вместо ужаса мне был дарован богатый дар знаний и интеллектуальных приключений, которыми мало кто из смертных когда-либо делился.


Внешние Существа, возможно, являются самыми удивительными органическими существами во всем пространстве и времени или за его пределами - членами космической расы, все остальные формы жизни которой являются просто выродившимися вариантами. Они скорее растительные, чем животные, если эти термины можно применить к виду вещества, из которого они состоят, и имеют несколько грибовидную структуру; хотя присутствие вещества, подобного хлорофиллу, и очень своеобразная система питания полностью отличают их от настоящих клубнелуковых грибов. Действительно, тип состоит из формы материи, совершенно чуждой нашей части пространства — с электронами, имеющими совершенно иную частоту колебаний. Вот почему существа не могут быть сфотографированы на обычные фотопленки и пластинки нашей известной Вселенной, даже если наши глаза могут их видеть. Однако, обладая надлежащими знаниями, любой хороший химик мог бы изготовить фотографическую эмульсию, которая записывала бы их изображения.


Род уникален своей способностью пересекать безвоздушную межзвездную пустоту в полной телесной форме, и некоторые из его разновидностей не могут этого сделать без механической помощи или любопытных хирургических перемещений. Только у нескольких видов есть крылья, устойчивые к эфиру, характерные для вермонтской разновидности. Те, кто населял определенные отдаленные вершины в Старом Свете, были доставлены другими путями. Их внешнее сходство с животным миром и с той структурой, которую мы понимаем как материальную, является скорее результатом параллельной эволюции, чем близкого родства. Их мозговые способности превышают таковые у любой другой сохранившейся формы жизни, хотя крылатые виды нашей горной местности ни в коем случае не являются наиболее высокоразвитыми. Телепатия - их обычное средство общения, хотя у них есть рудиментарные голосовые органы, которые после небольшой операции (поскольку хирургия для них невероятно искусное и повседневное дело) могут примерно дублировать речь тех типов организмов, которые все еще используют речь.


Их главным непосредственным обиталищем является все еще неоткрытая и почти лишенная света планета на самом краю нашей Солнечной системы - за Нептуном и девятая по расстоянию от Солнца. Как мы и предполагали, это объект, на который мистически намекают как на “Юггот” в некоторых древних и запрещенных писаниях; и вскоре он станет сценой странного сосредоточения мысли на нашем мире в попытке облегчить ментальную связь. Я бы не удивился, если бы астрономы стали достаточно чувствительны к этим мыслительным потокам, чтобы обнаружить Юггот, когда Внешние пожелают, чтобы они это сделали. Но Юггот, конечно, это всего лишь ступенька. Основная масса существ обитает в странно организованных безднах, совершенно недоступных человеческому воображению. Пространственно-временная сфера, которую мы признаем как совокупность всей космической сущности, является всего лишь атомом в подлинной бесконечности, которая принадлежит им. И столько из этой бесконечности, сколько может вместить человеческий мозг, в конечном счете откроется мне, как это было не более чем для пятидесяти других людей с тех пор, как существует человеческая раса.


Возможно, поначалу ты назовешь это бредом, Уилмарт, но со временем ты оценишь ту титаническую возможность, на которую я наткнулся. Я хочу, чтобы вы поделились как можно большим количеством из этого, и с этой целью должен рассказать вам тысячи вещей, которые не войдут в бумагу. В прошлом я предупреждал вас не приходить ко мне. Теперь, когда все в безопасности, я с удовольствием отменяю это предупреждение и приглашаю вас.


Не могли бы вы съездить сюда до начала семестра в колледже? Было бы удивительно восхитительно, если бы вы могли. Возьмите с собой граммофонную запись и все мои письма к вам в качестве справочной информации — они понадобятся нам, чтобы собрать воедино всю эту потрясающую историю. Вы могли бы также принести отпечатки kodak, поскольку я, кажется, потерял негативы и свои собственные отпечатки во всей этой недавней суматохе. Но какое множество фактов я должен добавить ко всему этому материалу на ощупь — и какой потрясающий прием у меня есть, чтобы дополнить мои дополнения!


Не сомневайтесь — теперь я свободен от шпионажа, и вы не встретите ничего неестественного или тревожащего. Просто поезжайте, и пусть моя машина встретит вас на станции Браттлборо - приготовьтесь оставаться здесь столько, сколько сможете, и ожидайте многих вечеров обсуждения вещей, выходящих за рамки всех человеческих догадок. Конечно, никому не рассказывайте об этом — этот вопрос не должен стать достоянием неразборчивой в связях публики.


Железнодорожное сообщение до Браттлборо неплохое — вы можете узнать расписание в Бостоне. Езжайте на автобусе B. & M. до Гринфилда, а затем пересаживайтесь на короткий оставшийся путь. Я предлагаю вам сесть на удобный поезд в 4:10 вечера — стандартный — из Бостона. Поезд прибывает в Гринфилд в 7:35, а в 9:19 оттуда отправляется поезд, который прибывает в Браттлборо в 10:01. Это дни недели. Сообщите мне дату, и моя машина будет под рукой на вокзале.


Прошу прощения за это напечатанное письмо, но, как вы знаете, в последнее время мой почерк стал нетвердым, и я не чувствую себя способным к длинным отрезкам текста. Вчера я получил эту новую корону в Браттлборо - кажется, она работает очень хорошо.


Жду вестей и надеюсь вскоре увидеть вас с фонографической записью и всеми моими письмами - и отпечатками кодака—


Я

твой в ожидании,

ГЕНРИ У. ЭЙКЛИ.


Альберту Н. Уилмарту, эсквайру,

Мискатоникский университет,

Аркхэм, Массачусетс.


Сложность моих эмоций при чтении, перечитывании и размышлениях над этим странным и неожиданным письмом не поддается адекватному описанию. Я сказал, что испытал одновременно облегчение и беспокойство, но это лишь грубо выражает обертоны разнообразных и в значительной степени подсознательных чувств, которые включали в себя как облегчение, так и беспокойство. Начнем с того, что эта вещь была такой противоположностью всей цепи ужасов, предшествовавших ей — смена настроения от абсолютного ужаса к холодному самодовольству и даже ликованию была такой неожиданной, молниеносной и полной! Я едва мог поверить, что один-единственный день мог так изменить психологическую перспективу того, кто написал тот последний безумный бюллетень за среду, независимо от того, какие облегчающие открытия мог принести этот день. В определенные моменты ощущение противоречивой нереальности заставляло меня задуматься, не была ли вся эта драма фантастических сил, о которой сообщалось издалека, своего рода полуиллюзорным сном, созданным в основном в моем собственном сознании. Затем я подумал о граммофонной записи и поддался еще большему замешательству.


Письмо казалось таким непохожим на все, что можно было ожидать! Анализируя свое впечатление, я увидел, что оно состояло из двух отдельных фаз. Во-первых, допуская, что Эйкли был в здравом уме раньше и все еще остается в здравом уме, указанное изменение в самой ситуации было настолько быстрым и немыслимым. И, во-вторых, изменение в собственной манере Эйкли, его отношении и языке было настолько сильно за пределами нормального или предсказуемого. Вся личность этого человека, казалось, подверглась коварной мутации — мутации настолько глубокой, что едва ли можно было согласовать два его аспекта с предположением, что оба представляли равное здравомыслие. Выбор слов, правописание — все было неуловимо иным. И с моей академической чувствительностью к стилю прозы я мог проследить глубокие расхождения в его самых обычных реакциях и ритмических откликах. Несомненно, эмоциональный катаклизм или откровение, которое могло произвести столь радикальный переворот, должно быть, действительно экстремальным! И все же с другой стороны, письмо казалось весьма характерным для Эйкли. Та же старая страсть к бесконечности — та же старая научная любознательность. Я ни на мгновение — или больше, чем на мгновение — не мог поверить в идею фальсификации или злонамеренной подмены. Разве приглашение — готовность позволить мне лично проверить правдивость письма — не доказало его подлинность?


Я не лег спать субботним вечером, но сидел, размышляя о тенях и чудесах, стоящих за полученным мною письмом. Мой разум, измученный быстрой сменой чудовищных концепций, с которыми ему пришлось столкнуться за последние четыре месяца, работал над этим поразительным новым материалом в цикле сомнений и принятия, который повторял большинство шагов, пройденных при встрече с предыдущими чудесами; пока задолго до рассвета жгучий интерес и любопытство не начали сменять первоначальную бурю недоумения и беспокойства. Сумасшедший или в здравом уме, подвергшийся метаморфозе или просто с облегчением подумал, что, скорее всего, Эйкли действительно столкнулся с каким-то колоссальным изменением перспективы в своих рискованных исследованиях; с каким-то изменением, сразу уменьшающим его опасность — реальную или воображаемую — и открывающим головокружительные новые перспективы космического и сверхчеловеческого знания. Мое собственное рвение к неизвестному вспыхнуло навстречу его, и я почувствовал, что меня коснулось заражение болезненным преодолением барьеров. Избавиться от сводящих с ума и утомляющих ограничений времени, пространства и законов природы — быть связанным с огромным внешним миром — приблизиться к темным и бездонным тайнам бесконечного и предельного — несомненно, ради такого стоило рискнуть своей жизнью, душой и здравомыслием! И Эйкели сказал, что больше нет никакой опасности — он пригласил меня навестить его, вместо того, чтобы предупреждать меня, как раньше. Меня покалывало при мысли о том, что ему, возможно, теперь придется мне рассказать — была почти парализующая притягательность в мысли о том, чтобы сидеть в этом одиноком и недавно осажденном фермерском доме с человеком, который разговаривал с настоящими эмиссарами из космоса; сидеть там с ужасной записью и кучей писем, в которых Эйкели резюмировал свои предыдущие выводы.


Поздним воскресным утром я телеграфировал Эйкли, что встречусь с ним в Браттлборо в следующую среду — 12 сентября, — если эта дата его устроит. Только в одном отношении я отступил от его предложений, и это касалось выбора поезда. Честно говоря, мне не хотелось приезжать в этот населенный призраками регион Вермонта поздно ночью; поэтому вместо того, чтобы сесть на выбранный им поезд, я позвонил на станцию и придумал другое соглашение. Встав пораньше и сев на поезд в 8:07 утра (стандартный) до Бостона, я мог бы успеть на поезд в 9:25 до Гринфилда; прибыв туда в 12: 22 пополудни. Это как раз связано с поездом, прибывающим в Браттлборо в 13:08 пополудни — гораздо более удобное время, чем 10: 01, для встречи с Эйкли и поездки с ним в густонаселенные, охраняющие тайну холмы.


Я упомянул об этом выборе в своей телеграмме и был рад узнать в ответе, который пришел ближе к вечеру, что он встретил одобрение моего предполагаемого хозяина. Его провод шел таким образом:


АРАНЖИРОВКА УДОВЛЕТВОРИТЕЛЬНАЯ. ВСТРЕТИТ ПОЕЗД В среду В 1:08. НЕ ЗАБУДЬТЕ ЗАПИСИ, ПИСЬМА И ОТПЕЧАТКИ. СОХРАНЯЙТЕ ПУНКТ НАЗНАЧЕНИЯ В ТАЙНЕ. ОЖИДАЙТЕ ВЕЛИКИХ ОТКРОВЕНИЙ.


ЭЙКЕЛИ.


Получение этого сообщения в прямой ответ на другое, отправленное Эйкли — и обязательно доставленное ему домой со станции Таунсенд либо официальным курьером, либо по восстановленной телефонной связи, — устранило все оставшиеся у меня подсознательные сомнения относительно авторства озадачивающего письма. Мое облегчение было заметным — действительно, оно было больше, чем я мог объяснить в то время; поскольку все подобные сомнения были довольно глубоко похоронены. Но я крепко и долго спал той ночью и был усердно занят приготовлениями в течение последующих двух дней.


VI.


В среду я отправился в путь, как и было условлено, взяв с собой саквояж, полный предметов первой необходимости и научных данных, включая отвратительную граммофонную запись, отпечатки "Кодак" и всю папку с перепиской Эйкели. Как и просили, я никому не сказал, куда я направляюсь; ибо я мог видеть, что дело требовало максимальной секретности, даже учитывая его самые благоприятные повороты. Мысль о действительном ментальном контакте с инопланетными, внешними сущностями была достаточно ошеломляющей для моего тренированного и несколько подготовленного ума; и если это так, что можно подумать о ее воздействии на огромные массы неосведомленных обывателей? Я не знаю, что было во мне сильнее - страх или предвкушение приключений, когда я пересел на другой поезд в Бостоне и начал долгое путешествие на запад из знакомых регионов в те, которые я знал менее тщательно. Уолтем—Конкорд—Айер-Фитчбург—Гарднер-Атол—


Мой поезд прибыл в Гринфилд с опозданием на семь минут, но следующий на север стыковочный экспресс был задержан. Спешно пересаживаясь, я почувствовал странную одышку, когда машины с грохотом пронеслись сквозь раннее послеполуденное солнце по территориям, о которых я всегда читал, но никогда прежде не посещал. Я знал, что попадаю в совершенно старомодную и более примитивную Новую Англию, чем механизированные, урбанизированные прибрежные и южные районы, где прошла вся моя жизнь; нетронутую, исконную Новую Англию без иностранцев и заводского дыма, рекламных щитов и бетона дороги, те участки, которых коснулась современность. Были бы странные пережитки той непрерывной туземной жизни, чьи глубокие корни делают ее единственным подлинным продолжением пейзажа — непрерывной туземной жизни, которая поддерживает странные древние воспоминания и удобряет почву для темных, чудесных и редко упоминаемых верований.


Время от времени я видел голубую реку Коннектикут, поблескивающую на солнце, и, покинув Нортфилд, мы пересекли ее. Впереди замаячили зеленые и загадочные холмы, и когда подошел проводник, я узнал, что наконец-то оказался в Вермонте. Он сказал мне перевести мои часы на час назад, поскольку северная горная страна не будет иметь дела с новомодными схемами дневного времени. Когда я делал это, мне казалось, что я точно так же переворачиваю календарь на столетие назад.


Поезд держался поближе к реке, и на другой стороне, в Нью-Гэмпшире, я мог видеть приближающийся склон крутого Вантастике, о котором ходят необычные старые легенды. Затем слева от меня появились улицы, а справа в ручье показался зеленый остров. Люди встали и потянулись к двери, и я последовал за ними. Вагон остановился, и я вышел под длинным железнодорожным навесом станции Браттлборо.


Глядя на очередь ожидающих моторов, я на мгновение заколебался, чтобы посмотреть, который из них может оказаться Эйкли Фордом, но моя личность была разгадана прежде, чем я смог проявить инициативу. И все же явно не сам Эйкли вышел мне навстречу с протянутой рукой и мягко сформулированным вопросом о том, действительно ли я мистер Альберт Н. Уилмарт из Аркхема. Этот человек не имел никакого сходства с бородатым, седеющим Эйкели на снимке; но был более молодым и городским человеком, модно одетым, и носил только небольшие темные усы. В его изысканном голосе слышался странный и почти тревожащий намек на смутное знакомство, хотя я не мог определенно припомнить его.


Наблюдая за ним, я услышал, как он объясняет, что он друг моего предполагаемого хозяина, который приехал из Таунсенда вместо него. Эйкели, по его словам, перенес внезапный приступ какой-то астматической болезни и не чувствовал себя готовым совершить путешествие на свежем воздухе. Однако это было несерьезно, и в планах относительно моего визита не должно было быть никаких изменений. Я не мог понять, насколько много этот мистер Нойес — как он себя назвал — знал об исследованиях и открытиях Эйкли, хотя мне показалось, что его непринужденная манера держаться выдавала в нем относительного аутсайдера. Вспоминая, каким отшельником был Эйкли, я был немного удивлен готовностью такого друга; но не позволил своему замешательству помешать мне сесть в мотор, на который он указал мне жестом. Это была не маленькая древняя машина, которую я ожидал увидеть по описаниям Эйкели, а большой и безупречный экземпляр новейшей модели — очевидно, принадлежащий Нойесу, с массачусетскими номерными знаками и забавным устройством “священная треска” того года выпуска. Я пришел к выводу, что моим гидом, должно быть, будет летний транзитер в районе Таунсенда.


Нойес забрался в машину рядом со мной и сразу же завел ее. Я был рад, что он не увлекался беседой, потому что какая-то особая напряженность атмосферы заставляла меня не испытывать желания разговаривать. Город казался очень привлекательным в лучах послеполуденного солнца, когда мы поднимались по склону и поворачивали направо, на главную улицу. Он погружал в дремоту, как старые города Новой Англии, которые помнят с детства, и что-то в сочетании крыш, шпилей, дымоходов и кирпичных стен формировало контуры, задевающие глубокие струны эмоций предков. Я мог сказать, что находился у врат в область, наполовину заколдованную нагромождением непрерывных временных накоплений; область, где у старых, странных вещей был шанс вырасти и задержаться, потому что их никогда не ворошили.


Когда мы выезжали из Браттлборо, мое чувство скованности и дурного предчувствия усилилось, ибо что-то смутное в заросшей холмами сельской местности с ее высокими, угрожающими, плотно прилегающими зелеными и гранитными склонами намекало на неясные секреты и пережитки незапамятных времен, которые могли быть, а могли и не быть враждебными человечеству. Какое-то время наш курс шел вдоль широкой, мелководной реки, которая стекала с неизвестных холмов на севере, и я вздрогнул, когда мой спутник сказал мне, что это Западная река. Именно в этом потоке, как я вспомнил из газетных заметок, было замечено одно из болезненных крабоподобных существ, плавающих после наводнения.


Постепенно местность вокруг нас становилась все более дикой и безлюдной. Архаичные крытые мосты устрашающе сохранились из прошлого в ущельях холмов, а полузаброшенный железнодорожный путь, идущий параллельно реке, казалось, источал туманно различимый воздух запустения. Там были потрясающие виды на оживленную долину, где вздымались огромные утесы, девственный гранит Новой Англии казался серым и строгим сквозь зелень, покрывавшую гребни. Там были ущелья, где бурлили неукротимые потоки, унося вниз к реке невообразимые тайны тысячи непроходимых вершин. Время от времени в сторону расходились узкие, полускрытые дороги, которые прокладывали свой путь через сплошные, пышные массивы леса, среди первобытных деревьев которого вполне могли скрываться целые армии духов стихий. Когда я увидел это, я подумал о том, как невидимые силы досаждали Эйкли во время его поездок по этому самому маршруту, и не удивился, что такое могло быть.


Причудливая, живописная деревня Ньюфейн, до которой мы добрались менее чем за час, была нашей последней связью с тем миром, который человек определенно может назвать своим благодаря завоеванию и полному заселению. После этого мы отбросили всякую привязанность к сиюминутным, осязаемым и затронутым временем вещам и вступили в фантастический мир приглушенной нереальности, в котором узкая, похожая на ленту дорога поднималась, опускалась и изгибалась с почти осмысленным и целенаправленным капризом среди лишенных жилья зеленых вершин и полупустынных долин. За исключением звука мотора и слабого шевеления на нескольких одиноких фермах, мимо которых мы проезжали через нечастые промежутки времени, единственное, что достигало моих ушей, было журчание, коварная струйка странной воды из бесчисленных скрытых фонтанов в тенистом лесу.


Близость и интимность низкорослых, покрытых куполами холмов теперь стала поистине захватывающей дух. Их крутизна и отрывистость были даже больше, чем я представлял понаслышке, и не предполагали ничего общего с известным нам прозаическим объективным миром. Густые, никем не посещаемые леса на этих недоступных склонах, казалось, таили в себе чуждые и невероятные вещи, и я чувствовал, что сами очертания холмов несут в себе какой-то странный и веками забытый смысл, как будто они были огромными иероглифами, оставленными, по слухам, расой титанов, чья слава живет только в редких, глубоких снах. Все легенды прошлого и все ошеломляющие утверждения, содержащиеся в письмах и экспонатах Генри Эйкли, всплыли в моей памяти, усилив атмосферу напряженности и растущей угрозы. Цель моего визита и постулируемые им ужасные аномалии внезапно вызвали у меня ощущение холода, которое почти уравновесило мой пыл к странным исследованиям.


Мой проводник, должно быть, заметил мое встревоженное отношение; поскольку дорога становилась все более дикой и неровной, а наше движение медленнее и трясовее, его случайные приятные комментарии переросли в более устойчивый поток беседы. Он говорил о красоте и странностях этой страны и рассказал о некотором знакомстве с фольклорными исследованиями моего предполагаемого хозяина. Из его вежливых вопросов было очевидно, что он знал, что я пришел с научной целью, и что я привез данные определенной важности; но он не подал ни малейшего признака того, что оценил глубину и ужас знаний, которых Эйкели в конце концов достиг.


Его манеры были такими жизнерадостными, нормальными и вежливыми, что его замечания должны были бы успокоить меня; но, как ни странно, я чувствовал только большее беспокойство, когда мы натыкались и сворачивали вперед, в неизвестную пустыню холмов и лесов. Временами казалось, что он выкачивает из меня то, что я знаю о чудовищных тайнах этого места, и с каждым новым высказыванием эта неопределенная, дразнящая, сбивающая с толку фамильярность в его голосе усиливалась. Это не было обычной или здоровой фамильярностью, несмотря на совершенно здоровую и культивированную природу голоса. Я каким-то образом связал это с забытыми кошмарами и почувствовал, что могу сойти с ума, если узнаю это. Если бы существовал какой-нибудь хороший предлог, я думаю, я бы отказался от своего визита. Как бы то ни было, я не мог этого сделать — и мне пришло в голову, что спокойная научная беседа с самим Эйкели после моего прибытия очень помогла бы мне собраться с силами.


Кроме того, в гипнотическом пейзаже, по которому мы фантастически взбирались и ныряли, был странно успокаивающий элемент космической красоты. Время затерялось в лабиринтах позади, и вокруг нас простирались только цветущие волны волшебства и вновь обретенная красота ушедших веков — седые рощи, незапятнанные пастбища, окаймленные веселым осенним цветением, и через огромные промежутки маленькие коричневые фермы, приютившиеся среди огромных деревьев под вертикальными пропастями, заросшими душистым шиповником и луговой травой. Даже солнечный свет приобрел божественное очарование, как будто какая-то особая атмосфера или выдох окутывали весь регион. Я не видел ничего подобного раньше, за исключением волшебных пейзажей, которые иногда формируют фон итальянских примитивистов. Содома и Леонардо представляли себе такие просторы, но только на расстоянии и под сводами ренессансных аркад. Теперь мы полностью погружались в суть картины, и я, казалось, нашел в ее некромантии то, что я знал от природы или унаследовал, и что я всегда тщетно искал.


Внезапно, после поворота под тупым углом на вершине крутого подъема, машина остановилась. Слева от меня, за ухоженной лужайкой, которая простиралась до дороги и красовалась бордюром из побеленных камней, возвышался белый двух с половиной этажный дом необычных размеров и элегантности для этого региона, с нагромождением примыкающих друг к другу или соединенных аркадой амбаров, сараев и ветряной мельницы позади и справа. Я сразу узнал его по полученному мной снимку и не удивился, увидев имя Генри Эйкли на почтовом ящике из оцинкованного железа у дороги. На некотором расстоянии позади дома простиралась ровная полоса болотистой и редколесной земли, за которой возвышался крутой, густо поросший лесом склон холма, заканчивающийся зубчатым лиственным гребнем. Я знал, что это последнее было вершиной Темной горы, половину пути к которой мы, должно быть, уже преодолели.


Выйдя из машины и взяв свой саквояж, Нойес попросил меня подождать, пока он зайдет и уведомит Эйкели о моем появлении. У него самого, добавил он, были важные дела в другом месте, и он не мог остановиться больше чем на мгновение. Пока он бодро шел по дорожке к дому, я сам выбрался из машины, желая немного размять ноги, прежде чем перейти к непринужденной беседе. Мое чувство нервозности и напряжения снова достигло максимума теперь, когда я был на реальной сцене болезненной осады, так навязчиво описанной в письмах Эйкели, и я, честно говоря, боялся предстоящих дискуссий, которые должны были связать меня с такими чуждыми и запретными мирами.


Близкий контакт с совершенно причудливым часто больше пугает, чем вдохновляет, и меня не обрадовала мысль о том, что именно этот участок пыльной дороги был местом, где были найдены эти чудовищные следы и этот зловонный зеленый ихор после безлунных ночей страха и смерти. Случайно я заметил, что ни одной из собак Эйкели, казалось, поблизости не было. Продал ли он их все, как только Внешние заключили с ним мир? Как я ни старался, я не мог быть так же уверен в глубине и искренности того покоя, который появился в последнем и странно отличающемся письме Эйкели. В конце концов, он был человеком очень простым и с небольшим житейским опытом. Не было ли, возможно, какого-то глубокого и зловещего подводного течения под поверхностью нового альянса?


Ведомый своими мыслями, мой взгляд опустился на покрытую пылью поверхность дороги, которая хранила такие отвратительные свидетельства. Последние несколько дней было сухо, и всевозможные следы загромождали изрытое колеями, неровное шоссе, несмотря на редкую природу района. Со смутным любопытством я начал прослеживать контуры некоторых разнородных впечатлений, пытаясь тем временем обуздать полет жуткой фантазии, которую навевало это место и его воспоминания. Было что-то угрожающее и неуютное в похоронной тишине, в приглушенном, едва уловимом журчании отдаленных ручьев и в теснящихся зеленых вершинах и поросших черным лесом пропастях, которые закрывали узкий горизонт.


И затем в моем сознании возник образ, на фоне которого эти смутные угрозы и полет фантазии казались действительно мягкими и незначительными. Я уже говорил, что просматривал разные отпечатки на дороге с чем-то вроде праздного любопытства — но внезапно это любопытство было шокирующим образом подавлено внезапным и парализующим порывом активного ужаса. Ибо, хотя следы пыли в целом были запутанными и накладывались друг на друга, и вряд ли могли привлечь случайный взгляд, мое беспокойное зрение уловило определенные детали вблизи того места, где тропинка к дому соединялась с шоссе; и было без сомнения или надежды осознал ужасающее значение этих деталей. Увы, не зря я часами корпел над снимками отпечатков когтей Внешних, сделанными в кодаке, которые прислал Эйкели. Слишком хорошо я знал следы этих отвратительных щипцов и тот намек на двусмысленное направление, который отмечал ужасы, не являющиеся существами этой планеты. Мне не оставили ни малейшего шанса на милосердную ошибку. Здесь, действительно, в объективной форме перед моими собственными глазами, и, несомненно, сделанные не так много часов назад, были по меньшей мере три отметки, которые кощунственно выделялись среди удивительного множества размытых следов, ведущих к ферме Эйкли и из нее. Это были адские следы живых грибов с Юггота.


Я взял себя в руки вовремя, чтобы подавить крик. В конце концов, что там было большего, чем я мог ожидать, если предположить, что я действительно поверил письмам Эйкли? Он говорил о примирении с вещами. Почему же тогда было странно, что некоторые из них посетили его дом? Но ужас был сильнее заверения. Можно ли было ожидать, что какой-либо человек впервые равнодушно посмотрит на следы когтей одушевленных существ из внешних глубин космоса? Как раз в этот момент я увидел, как Нойес вышел из двери и быстрым шагом приблизился. Я должен, размышлял я, держать себя в руках, поскольку, скорее всего, этот добродушный друг ничего не знал о самых глубоких и изумительных попытках Эйкели проникнуть в запретное.


Эйкели, как поспешил сообщить мне Нойес, был рад и готов меня принять; хотя его внезапный приступ астмы помешал бы ему быть очень компетентным хозяином в течение дня или двух. Эти приступы сильно поражали его, когда приходили, и всегда сопровождались изнурительной лихорадкой и общей слабостью. Он никогда не был хорош надолго, пока они существовали — ему приходилось говорить шепотом, и он был очень неуклюж и слаб в передвижении. Его ступни и лодыжки тоже распухли, так что ему пришлось перевязывать их, как старому подагрическому мясоеду. Сегодня он был в довольно плохой форме, так что мне пришлось бы уделять очень много внимания своим собственным нуждам; но он, тем не менее, был настроен на беседу. Я находил его в кабинете слева от прихожей — в комнате, где были задернуты шторы. Ему приходилось избегать солнечного света, когда он был болен, потому что его глаза были очень чувствительными.


Когда Нойес попрощался со мной и уехал на север в своей машине, я начал медленно идти к дому. Дверь была оставлена для меня приоткрытой; но прежде чем подойти и войти, я окинул все помещение испытующим взглядом, пытаясь решить, что в нем показалось мне таким неуловимо странным. Амбары и сараи выглядели достаточно прозаично, и я заметил потрепанный "Форд" Эйкели в его просторном, неохраняемом укрытии. Затем тайна странности дошла до меня. Это была полная тишина. Обычно ферма, по крайней мере, умеренно шумная из-за различных видов домашнего скота, но здесь отсутствовали все признаки жизни. Что насчет кур и поросят? Коровы, о которых Эйкели сказал, что у него есть несколько, вполне могли быть выведены на пастбище, а собак, возможно, продали; но отсутствие каких-либо следов кудахтанья или хрюканья было поистине необычным.


Я не стал долго задерживаться на тропинке, а решительно вошел в открытую дверь дома и закрыл ее за собой. Это стоило мне определенных психологических усилий, и теперь, когда я был заперт внутри, у меня возникло мгновенное желание поспешно ретироваться. Не то чтобы это место было хоть сколько-нибудь зловещим с визуальной точки зрения; напротив, я подумал, что изящный коридор в стиле позднего колониального стиля очень со вкусом оформлен и полезен, и восхитился очевидным происхождением человека, который его обставил. То, что вызвало у меня желание сбежать, было чем-то очень размытым и неопределимым. Возможно, это был какой-то странный запах, который, как мне показалось, я заметил, хотя я хорошо знал, насколько распространен затхлый запах даже в лучших старинных фермерских домах.


VII.


Отказываясь позволить этим туманным сомнениям овладеть мной, я вспомнил инструкции Нойеса и толкнул белую дверь с шестью панелями и латунным засовом слева от меня. Комната за дверью была затемнена, как я и знал раньше; и когда я вошел в нее, я заметил, что странный запах там был сильнее. Аналогичным образом, казалось, что в воздухе ощущался какой-то слабый, наполовину воображаемый ритм или вибрация. На мгновение закрытые жалюзи позволили мне увидеть очень мало, но затем какой-то извиняющийся треск или шепчущий звук привлек мое внимание к большому мягкому креслу в дальнем, темном углу комнаты. В его темных глубинах я увидел белое пятно человеческого лица и рук; и через мгновение я пересек улицу, чтобы поприветствовать фигуру, которая пыталась заговорить. Каким бы тусклым ни был свет, я понял, что это действительно был мой хозяин. Я неоднократно изучал фотографию кодака, и не могло быть ошибки в этом твердом, обветренном лице с коротко подстриженной седеющей бородой.


Но когда я взглянул снова, мое узнавание было смешано с грустью и беспокойством; ибо, несомненно, это было лицо очень больного человека. Я чувствовал, что за этим напряженным, жестким, неподвижным выражением лица и немигающим остекленевшим взглядом, должно быть, скрывается нечто большее, чем астма; и понял, как ужасно на нем сказалось напряжение, вызванное его ужасными переживаниями. Разве этого было недостаточно, чтобы сломить любого человека — даже более молодого, чем этот бесстрашный исследователь запретного? Я боялся, что странное и внезапное облегчение пришло слишком поздно, чтобы спасти его от чего-то вроде общего срыва. Было что-то жалкое в том, как безвольно, безжизненно его худые руки покоились на коленях. На нем был свободный халат, а вокруг головы и высоко вокруг шеи был повязан ярко-желтый шарф или капюшон.


И тогда я увидел, что он пытается говорить тем же отрывистым шепотом, которым приветствовал меня. Поначалу было трудно уловить этот шепот, поскольку седые усы скрывали все движения губ, и что-то в его тембре сильно встревожило меня; но, сосредоточив свое внимание, я вскоре смог на удивление хорошо разобрать его смысл. Акцент ни в коем случае не был деревенским, а язык был даже более отточенным, чем я мог ожидать по переписке.


“Мистер Уилмарт, я полагаю? Вы должны извинить, что я не встаю. Я совершенно болен, как, должно быть, сказал вам мистер Нойес; но я все равно не мог удержаться, чтобы вы не пришли. Ты знаешь, что я написал в своем последнем письме — мне так много нужно сказать тебе завтра, когда я буду чувствовать себя лучше. Я не могу выразить, как я рад видеть вас лично после всех наших многочисленных писем. Досье, конечно, у вас с собой? А отпечатки и запись kodak? Нойес поставил ваш саквояж в прихожей — полагаю, вы это видели. Боюсь, что сегодня вечером вам придется в значительной степени полагаться на себя. Ваша комната наверху — та, что над этой, — и вы увидите открытую дверь в ванную наверху лестницы. В столовой для вас приготовлено блюдо — прямо за этой дверью справа от вас, — которое вы можете взять, когда вам захочется. Завтра я буду лучшим ведущим, но именно сейчас слабость делает меня беспомощным.


“Чувствуйте себя как дома — вы могли бы вынуть письма и картинки, записать и положить их здесь на стол, прежде чем подниметесь наверх со своей сумкой. Именно здесь мы их и обсудим — вы можете увидеть мой фонограф на той угловой подставке.


“Нет, спасибо — ты ничего не можешь для меня сделать. Я знаю эти древние заклинания. Просто возвращайся, чтобы немного посидеть в тишине перед ночью, а затем ложись спать, когда пожелаешь. Я отдохну прямо здесь — возможно, просплю здесь всю ночь, как я часто делаю. Утром я буду гораздо лучше способен углубиться в то, во что мы должны углубиться. Вы, конечно, понимаете совершенно колоссальную природу рассматриваемого нами вопроса. Для нас, как для немногих людей на этой земле, откроются бездны времени и пространства и знания, превосходящие все, что укладывается в концепцию человеческой науки и философии.


“Знаете ли вы, что Эйнштейн неправ, и что определенные объекты и силы могут двигаться со скоростью, превышающей скорость света? С надлежащей помощью я рассчитываю перемещаться назад и вперед во времени и действительно видеть и чувствовать землю отдаленных прошлых и будущих эпох. Вы не можете себе представить, до какой степени эти существа продвинули науку. Нет ничего, чего они не могли бы сделать с разумом и телом живых организмов. Я ожидаю посетить другие планеты и даже другие звезды и галактики. Первое путешествие будет в Юггот, ближайший мир, полностью населенный существами. Это странный темный шар на самом краю нашей Солнечной системы, пока неизвестный земным астрономам. Но я, должно быть, написал вам об этом. В нужное время, вы знаете, тамошние существа направят мысленные потоки к нам и заставят это быть обнаруженным — или, возможно, позволят одному из своих человеческих союзников дать ученым подсказку.


“На Югготе есть могущественные города — огромные ярусы террасных башен, построенных из черного камня, подобного тому образцу, который я пытался вам отправить. Это пришло с Юггота. Солнце светит там не ярче звезды, но существа не нуждаются в свете. У них другие, более тонкие чувства, и они не ставят окон в своих больших домах и храмах. Свет даже причиняет им боль, затрудняет и сбивает с толку, ибо он вообще не существует в черном космосе вне времени и пространства, откуда они пришли изначально. Посещение Юггота свело бы с ума любого слабого человека - и все же я отправляюсь туда. Черных рек смолы, которые текут под этими таинственными циклопическими мостами — сооружениями, построенными какой—то древней расой, вымершей и забытой до того, как существа пришли на Юггот из предельных пустот, - должно быть достаточно, чтобы сделать любого человека Данте или По, если он сможет оставаться в здравом уме достаточно долго, чтобы рассказать о том, что он видел.


“Но помните — этот мрачный мир грибных садов и городов без окон на самом деле не ужасен. Это только нам так могло бы показаться. Вероятно, этот мир казался существам таким же ужасным, когда они впервые исследовали его в первобытную эпоху. Вы знаете, что они были здесь задолго до того, как закончилась сказочная эпоха Ктулху, и помните все о затонувшем Р'лайехе, когда он был над водой. Они тоже были внутри земли — там есть отверстия, о которых люди ничего не знают — некоторые из них в этих самых холмах Вермонта — и огромные миры неизвестной жизни там, внизу; подсвеченный синим К'н'янь, подсвеченный красным Йот и черный, лишенный света Н'кай. Именно из Н'каи пришел тот ужасный Тсатоггуа — вы знаете, аморфное, похожее на жабу божественное создание, упомянутое в Пнакотических рукописях, Некрономиконе и цикле мифов о Коммориоме, сохраненном верховным жрецом Атлантиды Кларкашем-Тоном.


“Но мы поговорим обо всем этом позже. К этому времени, должно быть, уже четыре или пять часов. Лучше принеси что-нибудь из своей сумки, откуси кусочек, а затем возвращайся для приятной беседы ”.


Очень медленно я повернулся и начал повиноваться хозяину; взял свой саквояж, извлек и поместил нужные предметы и, наконец, поднялся в комнату, обозначенную как моя. Когда воспоминание о том отпечатке когтя на обочине дороги было свежо в моей памяти, абзацы, произносимые шепотом Эйкели, странно подействовали на меня; и намеки на знакомство с этим неизвестным миром грибовидной жизни - запретным Югготом — заставили мою плоть покрыться мурашками сильнее, чем я хотел бы признать. Я был чрезвычайно огорчен болезнью Эйкли, но должен был признаться, что в его хриплом шепоте чувствовалась ненависть, а также жалость. Если бы только он не так злорадствуй по поводу Юггота и его черных тайн!


Моя комната оказалась очень приятной и хорошо обставленной, в равной степени лишенной заплесневелого запаха и беспокоящего ощущения вибрации; и, оставив там свой саквояж, я снова спустился, чтобы поприветствовать Эйкели и взять обед, который он приготовил для меня. Столовая находилась сразу за кабинетом, и я увидел, что кухонный коридор простирался еще дальше в том же направлении. На обеденном столе меня ожидал обильный набор сэндвичей, пирожных и сыра, а термос рядом с чашкой и блюдцем свидетельствовал о том, что горячий кофе не был забыт. После вкусного ужина я налил себе щедрую чашку кофе, но обнаружил, что кулинарный стандарт потерпел неудачу в одной детали. Моя первая ложка обнаружила слегка неприятный едкий вкус, так что я не стал брать больше. На протяжении всего обеда я думал об Эйкели, молча сидящем в большом кресле в затемненной соседней комнате. Однажды я зашел, чтобы попросить его разделить трапезу, но он прошептал, что пока ничего не может есть. Позже, как раз перед сном, он выпивал немного солодового молока — все, что ему полагалось в этот день.


После обеда я настоял на том, чтобы убрать посуду и вымыть ее в кухонной раковине, попутно вылив кофе, который я не смог оценить. Затем, вернувшись в затемненный кабинет, я придвинул стул к углу моего хозяина и приготовился к такому разговору, который он, возможно, сочтет нужным вести. Письма, рисунки и записи все еще лежали на большом столе в центре, но в данный момент нам не нужно было рисовать на них. Вскоре я забыл даже странный запах и любопытные намеки на вибрацию.


Я уже говорил, что в некоторых письмах Эйкли — особенно во втором и наиболее объемном — были вещи, которые я бы не осмелился процитировать или даже облечь в слова на бумаге. Эта нерешительность с еще большей силой применима к тому, что я слышал, как шепотом говорили в тот вечер в затемненной комнате среди одиноких холмов с привидениями. О масштабах космических ужасов, развернутых этим хриплым голосом, я не могу даже намекнуть. Он знал отвратительные вещи и раньше, но то, что он узнал с тех пор, как заключил договор с Внешними Существами, было почти невыносимо для здравомыслия. Даже сейчас я абсолютно отказываюсь верить в то, что он подразумевал под конституцией конечной бесконечности, сопоставлением измерений и ужасающим положением нашего известного космоса пространства и времени в бесконечной цепи связанных космических атомов, которая составляет непосредственный суперкосмос кривых, углов, материальной и полуматериальной электронной организации.


Никогда еще здравомыслящий человек не был так опасно близок к тайнам базовой сущности — никогда органический мозг не был так близок к полному уничтожению в хаосе, который превосходит форму, силу и симметрию. Я узнал, откуда впервые появился Ктулху и почему вспыхнула половина великих временных звезд истории. Я догадался — по намекам, которые заставили даже моего информатора робко остановиться, — о секрете, стоящем за Магеллановыми облаками и шаровидными туманностями, и о черной истине, скрытой за незапамятной аллегорией Дао. Природа Доэлов была ясно раскрыта, и мне рассказали о сущности (хотя и не об источнике) Гончих Тиндалоса. Легенда о Йиге, Отце Змей, больше не оставалась образной, и я вздрогнул от отвращения, когда мне рассказали о чудовищном ядерном хаосе за пределами углового пространства, который Некрономикон милосердно замаскировал под именем Азатот. Было шокирующим, что самые отвратительные кошмары тайного мифа прояснились в конкретных терминах, чья абсолютная, болезненная ненависть превосходила самые смелые намеки древних и средневековых мистиков. Неизбежно я был вынужден поверить, что первые рассказчики этих проклятых историй, должно быть, беседовали с Внешними Существами Эйкели и, возможно, посещали внешние космические сферы, поскольку Эйкели теперь предложил посетить их.


Мне рассказали о Черном камне и о том, что он подразумевал, и я был рад, что это не дошло до меня. Мои догадки об этих иероглифах были слишком правильными! И все же Эйкли теперь казался примирившимся со всей дьявольской системой, на которую он наткнулся; примирившимся и стремящимся глубже проникнуть в чудовищную бездну. Я задавался вопросом, с какими существами он разговаривал со времени своего последнего письма ко мне, и многие ли из них были такими же людьми, как тот первый эмиссар, которого он упомянул. Напряжение в моей голове становилось невыносимым, и я строил всевозможные дикие теории о странном, стойком запахе и тех коварных намеках на вибрацию в затемненной комнате.


Наступала ночь, и когда я вспомнил, что Эйкели написал мне о тех ранних ночах, я содрогнулся при мысли, что луны не будет. Не понравилось мне и то, как фермерский дом примостился с подветренной стороны этого колоссального, поросшего лесом склона, ведущего к не посещаемому гребню Темной горы. С разрешения Эйкли я зажег маленькую масляную лампу, приглушил ее и поставил на дальний книжный шкаф рядом с призрачным бюстом Мильтона; но позже я пожалел, что сделал это, потому что из-за этого напряженное, неподвижное лицо и вялые руки моего хозяина выглядели чертовски ненормально и напоминали труп. Он казался наполовину неспособным двигаться, хотя я видел, как он время от времени натянуто кивал.


После того, что он рассказал, я едва мог представить, какие более глубокие секреты он приберегал на завтра; но в конце концов выяснилось, что его путешествие на Юггот и за его пределы — и мое собственное возможное участие в нем — должно было стать темой следующего дня. Его, должно быть, позабавил ужас, который я вызвал, услышав, что с моей стороны предлагается космическое путешествие, потому что его голова сильно затряслась, когда я показал свой страх. Впоследствии он очень мягко говорил о том, как человеческие существа могли бы совершить — и несколько раз совершали — кажущийся невозможным полет через межзвездную пустоту. Казалось, что полноценные человеческие тела на самом деле не совершили путешествие, но благодаря поразительному хирургическому, биологическому, химическому и механическому мастерству Внешних Существ был найден способ передать человеческий мозг без сопутствующей ему физической структуры.


Существовал безвредный способ извлечения мозга и способ сохранить органические остатки живыми во время его отсутствия. Затем голое, компактное вещество мозга было погружено в периодически пополняемую жидкость внутри герметичного цилиндра из металла, добываемого на Югготе, определенные электроды проходили через него и соединялись по желанию со сложными инструментами, способными дублировать три жизненно важных способности зрения, слуха и речи. Для крылатых грибообразных существ переносить мозговые цилиндры неповрежденными через космос было легким делом. Тогда на каждой планете, покрытой их цивилизацией, они нашли бы множество настраиваемых способностей-инструментов, способных подключаться к заключенному в оболочку мозгу; так что после небольшой настройки этим путешествующим разумным существам можно было бы дать полноценную сенсорную и членораздельную жизнь — хотя и бестелесную и механическую — на каждом этапе их путешествия сквозь пространственно-временной континуум и за его пределами. Это было так же просто, как носить с собой граммофонную пластинку и проигрывать ее везде, где существует граммофон соответствующей марки. О его успехе не могло быть и речи. Эйкели не боялся. Разве это не блестяще выполнялось снова и снова?


Впервые одна из инертных, истощенных рук поднялась и указала на высокую полку в дальнем конце комнаты. Там, в аккуратный ряд, стояло более дюжины металлических цилиндров, которых я никогда раньше не видел, — цилиндров высотой около фута и несколько меньше в диаметре, с тремя любопытными гнездами, расположенными в виде равнобедренного треугольника на передней выпуклой поверхности каждого. Один из них был подключен двумя разъемами к паре необычно выглядящих машин, которые стояли на заднем плане. Мне не нужно было объяснять их смысл, и я задрожал, как в лихорадке. Затем я увидел, как рука указывает в гораздо более близкий угол, где были свалены в кучу какие-то сложные инструменты с прикрепленными к ним шнурами и вилками, некоторые из них очень походили на два устройства на полке за цилиндрами.


“Здесь есть четыре вида инструментов, Уилмарт”, - прошептал голос. “Четыре вида — по три способности в каждом — составляют всего двенадцать произведений. Вы видите, что в этих цилиндрах наверху представлены четыре разных вида существ. Три человека, шесть грибообразных существ, которые не могут перемещаться в пространстве телесно, два существа с Нептуна (Боже! если бы вы могли видеть тело этого типа на его собственной планете!), а остальные сущности из центральных пещер особенно интересной темной звезды за пределами галактики. В главном аванпосте внутри Круглого холма вы время от времени будете находить все больше цилиндров и машин— цилиндров внекосмического мозга с органами чувств, отличными от всех известных нам, — союзников и исследователей из самых дальних пределов - и специальных машин для передачи им впечатлений и выражения несколькими способами, подходящими одновременно для них и для понимания различных типов слушателей. Круглый холм, как и большинство основных аванпостов существ в различных вселенных, является очень космополитичным местом! Конечно, для эксперимента мне были предоставлены только наиболее распространенные типы.


“Вот— возьмите три машины, на которые я указываю, и поставьте их на стол. Вон тот, высокий, с двумя стеклянными линзами спереди, затем коробка с вакуумными трубками и декой, а теперь тот, с металлическим диском сверху. Теперь о цилиндре с наклеенной на него этикеткой ‘B-67’. Просто встаньте на этот виндзорский стул, чтобы дотянуться до полки. Тяжелый? Неважно! Будьте уверены в числе — B-67. Не трогайте этот свежий, блестящий цилиндр, присоединенный к двум приборам для тестирования — тот, на котором написано мое имя. Положите B-67 на стол рядом с тем местом, где вы поставили станки — и посмотрите, что дисковый переключатель на всех трех станках сдвинут в крайнее левое положение.


“Теперь подсоедините шнур устройства для изготовления линз к верхнему гнезду на цилиндре — вот! Присоедините аппарат для пробирок к нижнему левому гнезду, а дисковый аппарат - к внешнему гнезду. Теперь переместите все переключатели на аппаратах в крайнее правое положение — сначала на объектив, затем на диск, а затем на трубку. Это верно. С таким же успехом я мог бы сказать вам, что это человеческое существо — такое же, как любой из нас. Я дам вам попробовать некоторые из других завтра.”


По сей день я не знаю, почему я так рабски повиновался этим нашептываниям, и думал ли я, что Эйкели был сумасшедшим или в здравом уме. После того, что произошло раньше, я должен был быть готов ко всему; но это механическое разыгрывание казалось настолько похожим на типичные причуды сумасшедших изобретателей и ученых, что задело струну сомнения, которую не пробудила даже предыдущая беседа. То, что подразумевал шепчущий, было за пределами всякого человеческого убеждения - и все же не были ли другие вещи еще дальше за пределами и менее нелепыми только из-за их удаленности от осязаемого конкретного доказательства?


Пока мой разум блуждал среди этого хаоса, я осознал смешанный скрежет и жужжание, исходящие от всех трех машин, недавно подключенных к цилиндру, — скрежет и жужжание, которые вскоре перешли в фактическую бесшумность. Что должно было произойти? Должен ли я был услышать голос? И если да, то какие у меня были бы доказательства того, что это не было каким-то хитроумно состряпанным радиоустройством, в которое говорил скрытый, но внимательно наблюдающий за происходящим оратор? Даже сейчас я не желаю клясться в том, что я слышал, или в том, какое явление действительно имело место передо мной. Но что-то, несомненно, казалось, происходило.


Если быть кратким и ясным, машина с трубками и звуковой коробкой начала говорить, причем с такой выразительностью и интеллектом, которые не оставляли сомнений в том, что говорящий действительно присутствовал и наблюдал за нами. Голос был громким, металлическим, безжизненным и явно механическим в каждой детали его воспроизведения. Это было неспособно к интонации или выразительности, но скрежетало и гремело со смертельной точностью и обдуманностью.


“Мистер Уилмарт, ” говорилось в нем, - надеюсь, я не напугал вас. Я такое же человеческое существо, как и вы, хотя мое тело сейчас безопасно отдыхает под надлежащим оживляющим лечением внутри Раунд-Хилла, примерно в полутора милях к востоку отсюда. Я сам здесь с вами — мой мозг находится в этом цилиндре, и я вижу, слышу и говорю через эти электронные вибраторы. Через неделю я отправляюсь через пустоту, как делал это много раз прежде, и я рассчитываю получить удовольствие от компании мистера Эйкли. Я бы хотел, чтобы у меня были и ваши; ибо я знаю вас в лицо и по репутации и внимательно отслеживал вашу переписку с нашим другом. Я, конечно, один из тех людей, которые вступили в союз с внешними существами, посещающими нашу планету. Впервые я встретил их в Гималаях и помогал им различными способами. Взамен они подарили мне такие переживания, каких мало у кого когда-либо было.


“Вы понимаете, что это значит, когда я говорю, что я был на тридцати семи различных небесных телах — планетах, темных звездах и менее поддающихся определению объектах, — включая восемь за пределами нашей галактики и два за пределами искривленного космоса пространства и времени? Все это ни в малейшей степени не повредило мне. Мой мозг был удален из моего тела с помощью расщеплений, настолько искусных, что было бы грубо называть операцию хирургией. У посещающих существ есть методы, которые делают эти извлечения легкими и почти нормальными - и тело никогда не стареет, когда мозг находится вне его. Могу добавить, что мозг практически бессмертен благодаря своим механическим способностям и ограниченному питанию, обеспечиваемому случайными заменами консервирующей жидкости.


“В целом, я искренне надеюсь, что вы решите пойти со мной и мистером Эйкли. Посетители стремятся познакомиться с людьми знания, подобными вам, и показать им великие бездны, о которых большинству из нас приходилось мечтать в причудливом невежестве. Поначалу встреча с ними может показаться странной, но я знаю, что вы будете выше этого. Я думаю, мистер Нойес тоже поедет с вами — человек, который, несомненно, привез вас сюда на своей машине. Он был одним из нас в течение многих лет — я полагаю, вы узнали его голос как один из тех, что были на записи, присланной вам мистером Эйкели ”.


При моем бурном начале оратор сделал паузу на мгновение, прежде чем закончить.


“Итак, мистер Уилмарт, я оставляю этот вопрос вам; просто добавлю, что человек с вашей любовью к необычному и фольклору никогда не должен упускать такой шанс, как этот. Бояться нечего. Все переходы безболезненны, и в полностью механизированном состоянии ощущений есть чем насладиться. Когда электроды отсоединены, человек просто погружается в сон с особенно яркими и фантастическими сновидениями.


“А теперь, если вы не возражаете, мы могли бы отложить нашу сессию до завтра. Спокойной ночи — просто поверните все переключатели обратно влево; не обращайте внимания на точный порядок, хотя вы могли бы позволить аппарату для линз быть последним. Спокойной ночи, мистер Эйкели — хорошо относитесь к нашему гостю! Теперь готовы переключатели?”


Это было все. Я механически повиновался и выключил все три выключателя, хотя и был ошеломлен сомнениями по поводу всего, что произошло. У меня все еще кружилась голова, когда я услышал шепчущий голос Эйкели, говорящий мне, что я могу оставить все приборы на столе так, как они были. Он не сделал никакого комментария по поводу того, что произошло, и, действительно, никакой комментарий не смог бы многое донести до моих обремененных способностей. Я слышал, как он сказал мне, что я могу взять лампу, чтобы использовать в своей комнате, и сделал вывод, что он хотел бы отдохнуть один в темноте. Ему, несомненно, пора было отдохнуть, ибо его речи днем и вечером были такими, что могли измотать даже энергичного человека. Все еще ошеломленный, я пожелал хозяину спокойной ночи и пошел наверх с лампой, хотя у меня был с собой отличный карманный фонарик.


Я был рад выбраться из этого кабинета на первом этаже со странным запахом и смутными намеками на вибрацию, но, конечно, не мог избавиться от отвратительного чувства страха, опасности и космической ненормальности, когда думал о месте, в котором я находился, и силах, с которыми я встречался. Дикий, безлюдный край, черный, покрытый таинственным лесом склон, возвышающийся так близко за домом, следы на дороге, больной, неподвижно шепчущий в темноте, адские цилиндры и машины и, прежде всего, приглашения на странную операцию и еще более странные путешествия — все это, такое новое и в такой внезапной последовательности, обрушилось на меня с нарастающей силой, которая подорвала мою волю и почти подорвала мои физические силы.


Обнаружить, что мой гид Нойес был человеком, принимавшим участие в этом чудовищном ритуале шабаша прошлого на граммофонной записи, было особым потрясением, хотя ранее я почувствовал смутную, отталкивающую фамильярность в его голосе. Еще одним особым потрясением было мое собственное отношение к моему хозяину всякий раз, когда я останавливался, чтобы проанализировать его; ибо, как бы мне ни нравился Эйкели инстинктивно, как видно из его переписки, теперь я обнаружил, что он вызывал у меня явное отвращение. Его болезнь должна была вызвать во мне жалость; но вместо этого она вызвала у меня нечто вроде содрогания. Он был таким застывшим, инертным и похожим на труп - и этот непрекращающийся шепот был таким ненавистным и нечеловеческим!


Мне пришло в голову, что этот шепот отличался от всего, что я когда-либо слышал; что, несмотря на странную неподвижность губ говорящего, обрамленных усами, в нем была скрытая сила, поразительная для хрипов астматика. Я был способен понимать говорящего, находясь на другом конце комнаты, и раз или два мне показалось, что слабые, но проникающие звуки означают не столько слабость, сколько преднамеренное подавление — по какой причине, я не мог догадаться. С самого начала я почувствовал тревожащее качество в их тембре. Теперь, когда я попытался взвесить этот вопрос, я подумал, что могу проследить это впечатление до своего рода подсознательной фамильярности, подобной той, которая сделала голос Нойеса таким туманно-зловещим. Но когда или где я столкнулся с тем, на что это намекало, было больше, чем я мог сказать.


Одно было несомненно — я бы не провел здесь еще одну ночь. Мое научное рвение исчезло среди страха и отвращения, и теперь я не чувствовал ничего, кроме желания вырваться из этой сети болезненности и неестественных откровений. Теперь я знал достаточно. Должно быть, это действительно правда, что космические связи действительно существуют — но такие вещи, безусловно, не предназначены для того, чтобы вмешиваться в них нормальным человеческим существам.


Казалось, что богохульные влияния окружали меня и удушающе давили на мои чувства. Я решил, что о сне не может быть и речи; поэтому я просто погасил лампу и бросился на кровать полностью одетым. Без сомнения, это было абсурдно, но я был готов к какой-то неизвестной чрезвычайной ситуации; сжимая в правой руке револьвер, который я захватил с собой, и держа карманный фонарик в левой. Снизу не доносилось ни звука, и я мог представить, как мой хозяин сидел там, оцепенев, как труп, в темноте.


Где-то я услышал тиканье часов и был смутно благодарен за нормальность звука. Однако это напомнило мне о другой вещи в этом регионе, которая меня встревожила, — о полном отсутствии животной жизни. Поблизости определенно не было сельскохозяйственных животных, и теперь я понял, что отсутствовали даже привычные ночные звуки диких живых существ. За исключением зловещего журчания далеких невидимых вод, эта тишина была аномальной — межпланетной - и я задавался вопросом, какая порожденная звездами неосязаемая болезнь могла нависнуть над регионом. Я вспомнил из старых легенд, что собаки и другие звери всегда ненавидели Внешних, и подумал о том, что могли означать эти следы на дороге.


VIII.


Не спрашивайте меня, как долго длился мой неожиданный провал в дремоту, или сколько из того, что последовало за этим, было чистым сном. Если я скажу вам, что я проснулся в определенное время и услышал и увидел определенные вещи, вы просто ответите, что я тогда не проснулся; и что все было сном до того момента, когда я выбежал из дома, добрался, спотыкаясь, до сарая, где я видел старый "Форд", и схватил этот древний автомобиль для безумной, бесцельной гонки по призрачным холмам, которая наконец привела меня — после нескольких часов тряски и петления по лесным лабиринтам — в деревню, которая оказалась Таунсендом.


Вы также, конечно, не учитываете все остальное в моем отчете; и заявляете, что все изображения, звуки пластинок, звуки цилиндров и машин и тому подобные свидетельства были чистейшим обманом, примененным ко мне пропавшим Генри Эйкли. Вы даже намекнете, что он вступил в сговор с другими чудаками, чтобы осуществить глупую и тщательно продуманную мистификацию — что он приказал изъять экспресс-груз в Кине и что он заставил Нойеса сделать ту ужасающую восковую запись. Странно, однако, что Нойеса даже еще не опознали; что он был неизвестен ни в одной из деревень недалеко от дома Эйкли, хотя он, должно быть, часто бывал в этом регионе. Жаль, что я не остановился, чтобы запомнить номер его машины - или, возможно, в конце концов, лучше, что я этого не сделал. Ибо я, несмотря на все, что вы можете сказать, и несмотря на все, что я иногда пытаюсь сказать самому себе, знаю, что отвратительные внешние влияния, должно быть, скрываются там, в полузнаемых холмах — и что у этих влияний есть шпионы и эмиссары в мире людей. Держаться как можно дальше от таких влияний и таких эмиссаров - это все, чего я прошу от жизни в будущем.


Когда моя безумная история отправила отряд шерифа на ферму, Эйкели исчез, не оставив и следа. Его свободный халат, желтый шарф и бинты для ног лежали на полу кабинета рядом с его угловым мягким креслом, и невозможно было определить, исчезло ли что-либо из его другой одежды вместе с ним. Собаки и домашний скот действительно пропали, и было несколько любопытных пулевых отверстий как снаружи дома, так и на некоторых стенах внутри; но за пределами этого ничего необычного обнаружить не удалось. Никаких цилиндров или механизмов, никаких улик, которые я привез в своем саквояже, никакого странного запаха или ощущения вибрации, никаких следов на дороге и ничего из тех проблематичных вещей, которые я заметил мельком в самый последний момент.


Я оставался неделю в Браттлборо после моего побега, наводя справки среди людей всех мастей, которые знали Эйкли; и результаты убеждают меня, что дело не является плодом сна или заблуждения. Странные покупки Эйкли собак, боеприпасов и химикатов, а также перерезание им телефонных проводов являются документальными свидетельствами; в то время как все, кто знал его, включая его сына в Калифорнии, признают, что его случайные замечания о странных исследованиях имели определенную последовательность. Добропорядочные граждане верят, что он был сумасшедшим, и без колебаний объявляют все сообщаемые свидетельства просто мистификацией, придуманной с безумной хитростью и возможно, подстрекаемой эксцентричными сообщниками; но более скромные сельские жители поддерживают его заявления во всех деталях. Он показал некоторым из этих деревенщин свои фотографии и черный камень и поставил для них отвратительную пластинку; и все они сказали, что следы и жужжащий голос были похожи на те, что описаны в легендах предков.


Они также сказали, что подозрительные зрелища и звуки все чаще стали замечаться вокруг дома Эйкели после того, как он нашел черный камень, и что теперь это место избегали все, кроме почтальона и других случайных, упрямых людей. Темная гора и Круглый холм были известными местами с привидениями, и я не смог найти никого, кто когда-либо внимательно исследовал их. Случайные исчезновения местных жителей на протяжении всей истории округа были хорошо засвидетельствованы, и теперь к ним относился полубредущий Уолтер Браун, о котором упоминалось в письмах Эйкли. Я даже наткнулся на одного фермера, который думал, что лично видел одно из странных тел во время наводнения в разлившейся Западной реке, но его рассказ был слишком запутанным, чтобы представлять реальную ценность.


Когда я уехал из Браттлборо, я решил никогда не возвращаться в Вермонт, и я совершенно уверен, что сдержу свое решение. Эти дикие холмы, несомненно, являются аванпостом ужасной космической расы — в чем я сомневаюсь еще меньше с тех пор, как прочитал, что за Нептуном была замечена новая девятая планета, как и предсказывали те влияния, которые ее увидят. Астрономы, с отвратительной уместностью, о которой они даже не подозревают, назвали эту штуку “Плутон”. Я чувствую, вне всякого сомнения, что это не что иное, как ночной Юггот — и я дрожу, когда пытаюсь выяснить настоящую причину почему его чудовищные обитатели хотят, чтобы о нем узнали таким образом в это особенное время. Я тщетно пытаюсь уверить себя, что эти демонические существа постепенно не подводят к какой-то новой политике, вредной для земли и ее нормальных обитателей.


Но я все еще должен рассказать о том, чем закончилась та ужасная ночь на ферме. Как я уже сказал, я, наконец, погрузился в беспокойную дремоту; дремоту, наполненную обрывками сновидений, которые включали в себя чудовищные пейзажи-проблески. Я пока не могу сказать, что именно меня разбудило, но в том, что я действительно проснулся в данный момент, я совершенно уверен. Моим первым смутным впечатлением было тихое поскрипывание половиц в коридоре за моей дверью и неуклюжее, приглушенное возня с засовом. Это, однако, прекратилось почти сразу; так что мои действительно ясные впечатления начались с голосов, слышимых из кабинета ниже. Казалось, выступало несколько ораторов, и я решил, что они были настроены противоречиво.


К тому времени, как я послушал несколько секунд, я полностью проснулся, поскольку природа голосов была такова, что любая мысль о сне казалась нелепой. Тональности были удивительно разнообразными, и никто из тех, кто слушал эту проклятую граммофонную запись, не мог питать никаких сомнений относительно природы по крайней мере двух из них. Какой бы отвратительной ни была идея, я знал, что нахожусь под одной крышей с безымянными существами из бездонного космоса; ибо эти два голоса безошибочно были богохульным жужжанием, которое Внешние Существа использовали в своем общении с людьми. Эти двое были индивидуально разными — различались по высоте тона, акценту и темпу, — но они оба были одного и того же чертовски общего вида.


Третий голос, несомненно, принадлежал механической машине для передачи высказываний, связанной с одним из отделенных мозгов в цилиндрах. В этом было так же мало сомнений, как и в жужжании; ибо громкий, металлический, безжизненный голос предыдущего вечера, с его лишенным интонаций, невыразительным скрежетом и дребезжанием, с его безличной точностью и обдуманностью, был совершенно незабываемым. Какое-то время я не останавливался, чтобы спросить, был ли разум, стоящий за соскабливанием, тем же самым, который ранее говорил со мной; но вскоре после этого я подумал, что любой мозг издавал бы вокальные звуки одинакового качества, если бы был подключен к одному и тому же механическому производителю речи; единственно возможные различия заключаются в языке, ритме, скорости и произношении. В завершение беседы элдрича прозвучали два фактически человеческих голоса — один был грубой речью неизвестного и явно деревенского человека, а другой - учтивыми бостонскими интонациями моего бывшего гида Нойеса.


Пока я пытался уловить слова, которые так непостижимым образом перехватывал добротный пол, я также ощущал сильное шевеление, царапанье и шарканье в комнате внизу; так что я не мог отделаться от впечатления, что она полна живых существ — гораздо больше, чем те немногие, чью речь я мог выделить. Точную природу этого возбуждения чрезвычайно трудно описать, поскольку существует очень мало хороших оснований для сравнения. Казалось, что предметы время от времени перемещаются по комнате как сознательные существа; в звуке их шагов было что-то похожее на рыхлый стук по твердой поверхности — как при соприкосновении плохо скоординированных поверхностей из рога или твердой резины. Если использовать более конкретное, но менее точное сравнение, это было так, как если бы люди в расшатанных деревянных башмаках с занозами ковыляли и гремели по полированному дощатому полу. О природе и внешности тех, кто ответственен за звуки, я не хотел строить догадок.


Вскоре я увидел, что было бы невозможно выделить какой-либо связанный дискурс. Отдельные слова, включая имена Эйкли и меня, время от времени всплывали в памяти, особенно когда их произносил механический производитель речи; но их истинное значение терялось из-за отсутствия непрерывного контекста. Сегодня я отказываюсь делать из них какие-либо определенные выводы, и даже их ужасающее воздействие на меня было скорее внушением, чем откровением. Я был уверен, что подо мной собрался ужасный и ненормальный конклав; но для каких шокирующих обсуждений я не мог сказать. Было любопытно, как это непререкаемое чувство порочности и богохульства пронизывало меня, несмотря на заверения Эйкели в дружелюбии Аутсайдеров.


Терпеливо слушая, я начал ясно различать голоса, хотя и не мог уловить многого из того, что говорил какой-либо из голосов. Мне показалось, что я уловил определенные типичные эмоции за некоторыми выступающими. В одном из жужжащих голосов, например, безошибочно угадывались властные нотки; в то время как механический голос, несмотря на его искусственную громкость и регулярность, казалось, находился в положении подчинения и мольбы. Тон Нойеса излучал своего рода примирительную атмосферу. Остальные я не мог бы и пытаться интерпретировать. Я не слышал знакомого шепота Эйкели, но хорошо знал, что такой звук никогда не смог бы проникнуть сквозь твердый пол моей комнаты.


Я попытаюсь записать некоторые из немногих разрозненных слов и других звуков, которые я уловил, обозначив носителей слов так, как я это умею. Именно из речевого аппарата я впервые уловил несколько узнаваемых фраз.


(РЕЧЕВОЙ АППАРАТ)


. . . навлек на себя это . . . отправил обратно письма и запись . . . конец на этом . . . захвачен . . . видеть и слышать . . . будь ты проклят . . . безличная сила, в конце концов . . . свежий, блестящий цилиндр . . . великий Бог . . . . ”


(ПЕРВЫЙ ЖУЖЖАЩИЙ ГОЛОС)


“. . . время, когда мы остановились . . . маленький и человечный . . . Эйкели . . . мозг . . . . говорящий . . . ”


(ВТОРОЙ ЖУЖЖАЩИЙ ГОЛОС)


“. . . Ньярлатхотеп . . . Уилмарт . . . записи и письма . . . дешевый обман. . . .”


(НОЙЕС)


“. . . (непроизносимое слово или имя, возможно Н'га-Ктун) . . . безвредный . . . мирный . . . пару недель . . . театральный . . . говорил тебе это раньше . . . . ”


(ПЕРВЫЙ ЖУЖЖАЩИЙ ГОЛОС)


“. . . без причины . . . первоначальный план . . . последствия . . . Нойес может посмотреть . . . Круглый холм . . . свежий цилиндр . . . Машина Нойеса . . . . ”


(НОЙЕС)


“. . . что ж . . . весь ваш . . . . здесь, внизу . . . отдохните . . . место. . . . ”


(НЕСКОЛЬКО ГОЛОСОВ ОДНОВРЕМЕННО, НЕРАЗЛИЧИМАЯ РЕЧЬ)


(МНОЖЕСТВО ШАГОВ, ВКЛЮЧАЯ СВОЕОБРАЗНОЕ РЫХЛОЕ ШЕВЕЛЕНИЕ Или СТУК)


(ЛЮБОПЫТНЫЙ ХЛОПАЮЩИЙ ЗВУК)


(ЗВУК ЗАВОДЯЩЕГОСЯ И УДАЛЯЮЩЕГОСЯ АВТОМОБИЛЯ)


(МОЛЧАНИЕ)


Вот суть того, что донесли до меня мои уши, когда я неподвижно лежал на той странной кровати наверху в доме с привидениями среди демонических холмов — лежал там полностью одетый, с револьвером, зажатым в правой руке, и карманным фонариком, зажатым в левой. Как я уже сказал, я полностью проснулся; но какой-то неясный паралич, тем не менее, держал меня в бездействии еще долго после того, как затихли последние отзвуки звуков. Я услышал деревянное, размеренное тиканье древних коннектикутских часов где-то далеко внизу и, наконец, различил нерегулярный храп спящего. Эйкели, должно быть, задремал после странного сеанса, и я вполне мог поверить, что ему нужно было это сделать.


Просто то, что думать или что делать, было больше, чем я мог решить. В конце концов, что я услышал помимо того, что можно было ожидать от предыдущей информации? Разве я не знал, что безымянные Посторонние теперь свободно допускались на ферму? Без сомнения, Эйкели был удивлен их неожиданным визитом. И все же что-то в этой фрагментарной речи неизмеримо охладило меня, вызвало самые гротескные и ужасные сомнения и заставило меня страстно желать, чтобы я мог проснуться и доказать, что все это сон. Я думаю, что мое подсознание, должно быть, уловило что-то, чего мое сознание еще не распознало. Но что насчет Эйкели? Разве он не был моим другом, и разве он не стал бы протестовать, если бы мне причинили какой-либо вред? Мирный храп внизу, казалось, высмеивал все мои внезапно усилившиеся страхи.


Возможно ли, что Эйкли был навязан и использовался как приманка, чтобы заманить меня в холмы с помощью писем, картинок и граммофонной записи? Хотели ли эти существа поглотить нас обоих в общей погибели, потому что мы узнали слишком много? Я снова подумал о внезапности и неестественности той перемены в ситуации, которая, должно быть, произошла между предпоследним и последним письмами Эйкели. Что-то, как подсказывал мне мой инстинкт, было ужасно неправильным. Все было не так, как казалось. Тот едкий кофе, от которого я отказался, — не была ли попытка какой-то скрытой, неизвестной сущности подсыпать в него наркотик? Я должен немедленно поговорить с Эйкли и восстановить его чувство меры. Они загипнотизировали его своими обещаниями космических откровений, но теперь он должен прислушаться к голосу разума. Мы должны выбраться из этого, пока не стало слишком поздно. Если бы ему не хватило силы воли, чтобы совершить прорыв к свободе, я бы предоставил ее. Или, если я не смог убедить его пойти, я мог бы, по крайней мере, пойти сам. Конечно, он позволил бы мне взять его "Форд" и оставить его в гараже в Браттлборо. Я заметил его в сарае — дверь была оставлена незапертой теперь, когда опасность считалась миновавшей, — и я полагал, что есть хороший шанс, что он будет готов к немедленному использованию. Та мимолетная неприязнь к Эйкели, которую я почувствовал во время и после вечернего разговора, теперь полностью прошла. Он был в положении, очень похожем на мое, и мы должны держаться вместе. Зная о его нездоровом состоянии, мне не хотелось будить его в такой момент, но я знал, что должен. При таком положении дел я не мог оставаться в этом месте до утра.


Наконец я почувствовал, что могу действовать, и энергично потянулся, чтобы восстановить контроль над своими мышцами. Поднявшись с осторожностью, скорее импульсивной, чем обдуманной, я нашел и надел свою шляпу, взял свой саквояж и начал спускаться по лестнице с помощью фонарика. Нервничая, я продолжал сжимать револьвер в правой руке, имея возможность позаботиться и о саквояже, и о фонарике левой. Почему я предпринял эти меры предосторожности, я на самом деле не знаю, поскольку даже тогда я был на пути к пробуждению единственного другого обитателя дома.


Когда я на цыпочках спускался по скрипучей лестнице в нижний холл, я мог отчетливее слышать спящего и заметил, что он, должно быть, в комнате слева от меня — гостиной, в которую я не входил. Справа от меня была зияющая чернота кабинета, в котором я слышал голоса. Толкнув незапертую дверь гостиной, я проследил фонариком путь к источнику храпа и, наконец, направил лучи на лицо спящего. Но в следующую секунду я поспешно отвернулся от них и начал по-кошачьи отступать в коридор, моя осторожность на этот раз проистекала как из разума, так и из инстинкта. Ибо спящим на диване был вовсе не Эйкели, а мой бывший гид Нойес.


Какова была реальная ситуация, я не мог догадаться; но здравый смысл подсказывал мне, что самое безопасное - выяснить как можно больше, прежде чем кого-либо возбуждать. Вернувшись в холл, я тихо закрыл за собой дверь гостиной и запер ее на задвижку; тем самым уменьшая шансы разбудить Нойеса. Теперь я осторожно вошел в темный кабинет, где я ожидал найти Эйкели, спящего или бодрствующего, в большом угловом кресле, которое, очевидно, было его любимым местом отдыха. Когда я приблизился, лучи моего фонарика осветили большой центральный стол, осветив один из адских цилиндров с прикрепленными к нему зрительными и слуховыми аппаратами, а также с речевым аппаратом, стоящим рядом, готовым к подключению в любой момент. Я подумал, что это, должно быть, заключенный в оболочку мозг, который я слышал говорящим во время ужасной конференции; и на секунду у меня возник извращенный импульс подключить речевой аппарат и посмотреть, что он скажет.


Должно быть, подумал я, оно осознает мое присутствие даже сейчас; поскольку приложения для зрения и слуха не могли не заметить лучи моего фонарика и слабый скрип пола под моими ногами. Но в конце концов я не осмелился вмешиваться в это дело. Я лениво увидел, что это был тот самый свежий блестящий цилиндр с именем Эйкели на нем, который я заметил на полке ранее вечером и который мой хозяин сказал мне не беспокоить. Оглядываясь назад в тот момент, я могу только сожалеть о своей робости и желать, чтобы я смело заставил аппарат заговорить. Бог знает , какие тайны, ужасные сомнения и вопросы идентичности это могло бы прояснить! Но тогда, может быть, будет милосердно, если я оставлю это в покое.


Стоя за столом, я направил луч фонарика в угол, где, как я думал, находился Эйкели, но, к своему недоумению, обнаружил, что в большом мягком кресле не было никого из спящих или бодрствующих людей. От сиденья до пола тянулся знакомый старый халат, а рядом с ним на полу лежали желтый шарф и огромные бинты для ног, которые показались мне такими странными. Пока я колебался, пытаясь догадаться, где мог быть Эйкели и почему он так внезапно сбросил свою необходимую одежду для комнаты больного, я заметил, что странный запах и ощущение вибрации больше не витали в комнате. Что было их причиной? Любопытно, что мне пришло в голову, что я заметил их только в окрестностях Эйкели. Они были сильнее всего там, где он сидел, и полностью отсутствовали, кроме как в комнате с ним или прямо за дверями этой комнаты. Я сделал паузу, позволяя фонарику блуждать по темному кабинету и ломая голову над объяснениями того, какой оборот приняли дела.


Клянусь небесами, я бы тихо покинул это место, прежде чем позволить этому свету снова упасть на свободный стул. Как оказалось, я ушел не тихо, а с приглушенным криком, который, должно быть, потревожил, хотя и не совсем разбудил, спящего часового в другом конце коридора. Этот вопль и все еще не прерывающийся храп Нойеса - последние звуки, которые я когда-либо слышал в том душном фермерском доме под поросшим черным лесом гребнем горы с привидениями — этом средоточии транскосмического ужаса среди одиноких зеленых холмов и бормочущих проклятия ручьев призрачной сельской местности.


Удивительно, что я не уронил фонарик, саквояж и револьвер в своей дикой схватке, но каким-то образом я не потерял ничего из этого. Мне действительно удалось выбраться из той комнаты и из того дома, не производя больше никакого шума, благополучно перетащить себя и свои пожитки в старый "Форд" в сарае и привести это архаичное транспортное средство в движение к какой-то неизвестной точке безопасности черной, безлунной ночью. Поездка, которая последовала за этим, была частью бреда из Эдгара По, Рембо или рисунков Доре, но, наконец, я добрался до Таунсенда. Это все. Если мой рассудок все еще непоколебим, мне повезло. Иногда я боюсь того, что принесут годы, особенно с тех пор, как была так любопытно открыта новая планета Плутон.


Как я уже подразумевал, я позволил своему фонарику вернуться к свободному креслу после обхода комнаты; затем впервые заметил присутствие определенных предметов на сиденье, которые были незаметны из-за прилегающих свободных складок пустого халата. Это объекты, числом три, которые исследователи не нашли, когда пришли позже. Как я сказал вначале, в них не было ничего от настоящего визуального ужаса. Проблема была в том, к какому выводу они привели. Даже сейчас у меня бывают моменты полусомневания - моменты, в которые я наполовину принимаю скептицизм тех, кто приписывает все мои переживания сну, нервам и заблуждению.


Эти три штуковины были чертовски умными конструкциями в своем роде и были снабжены хитроумными металлическими зажимами для прикрепления их к органическим образованиям, о которых я не смею строить никаких предположений. Я надеюсь — искренне надеюсь, — что они были восковыми изделиями мастера-художника, несмотря на то, что говорят мне мои сокровенные страхи. Великий Боже! Этот шепчущий во тьме с его болезненным запахом и вибрациями! Колдун, эмиссар, подменыш, аутсайдер. . . это отвратительное подавленное жужжание. . . и все время в этом свежем, блестящем цилиндре на полке. . . Бедняга. . . “потрясающее хирургическое, биологическое, химическое и механическое мастерство”. . .


Что касается предметов в кресле, совершенными до последней, едва уловимой детали микроскопического сходства - или идентичности — были лицо и руки Генри Вентворта Эйкли.


Вернуться к оглавлению


В горах безумия


(1931)


Я.


Я вынужден выступить, потому что люди науки отказались следовать моим советам, не зная почему. Совершенно против моей воли я рассказываю о причинах, по которым я выступаю против этого предполагаемого вторжения в Антарктиду — с его обширной охотой за ископаемыми и повсеместным бурением и таянием древней ледяной шапки, — и я делаю это тем более неохотно, что мое предупреждение может оказаться напрасным. Сомнение в реальных фактах, поскольку я должен их раскрыть, неизбежно; но если бы я подавил то, что покажется экстравагантным и невероятным, ничего бы не осталось. До сих пор скрываемые фотографии, как обычные, так и воздушные, будут засчитаны в мою пользу; ибо они чертовски яркие и графичные. Тем не менее, в них будут сомневаться из-за того, до каких пределов может дойти искусная подделка. Рисунки тушью, конечно, будут высмеяны как явный обман; несмотря на странность техники, которую экспертам по искусству следовало бы отметить и озадачить.


В конце концов, я должен положиться на суждения и авторитет немногих научных лидеров, которые обладают, с одной стороны, достаточной независимостью мышления, чтобы взвесить мои данные исходя из их собственных чудовищно убедительных достоинств или в свете определенных изначальных и крайне сбивающих с толку мифологических циклов; а с другой стороны, достаточным влиянием, чтобы удержать исследовательский мир в целом от любой опрометчивой и чрезмерно амбициозной программы в регионе этих гор безумия. К сожалению, относительно малоизвестные люди вроде меня и моих коллег, связанные только с небольшим университетом, имеют мало шансов произвести впечатление там, где речь идет о делах дико причудливого или крайне противоречивого характера.


Против нас еще больше то, что мы не являемся, в самом строгом смысле, специалистами в областях, которые в первую очередь были затронуты. Как геолог, моей целью при руководстве экспедицией Мискатоникского университета было исключительно получение образцов горных пород и почвы с глубоких слоев из различных частей антарктического континента с помощью замечательного бура, разработанного профессором Дж. Фрэнк Х. Пабоди из нашего инженерного отдела. У меня не было желания быть пионером в какой-либо другой области, кроме этой; но я надеялся, что использование этого нового механического устройства в разных точки на ранее исследованных путях позволили бы выявить материалы, до сих пор недоступные обычным методам сбора. Буровой аппарат Пабоди, как публика уже знает из наших отчетов, был уникальным и радикальным в своей легкости, портативности и способности сочетать принцип обычного артезианского бурения с принципом небольшого круглого бура для бурения горных пород таким образом, чтобы быстро справляться со слоями различной твердости. Стальная головка, соединенные стержни, бензиновый мотор, разборная деревянная вышка, принадлежности для подрыва, шнур, шнек для удаления мусора и секционный трубопровод для отверстий шириной пять дюймов и глубиной до 1000 футов, выполненных полностью, с необходимыми принадлежностями, нагрузка не превышала нагрузки трех саней для перевозки семи собак; это стало возможным благодаря усовершенствованному алюминиевому сплаву, из которого было изготовлено большинство металлических предметов. Четыре больших аэроплана "Дорнье", сконструированных специально для полетов на огромной высоте, необходимой на антарктическом плато, и с дополнительными устройствами для подогрева топлива и быстрого запуска, разработанными Пабоди, могли бы перевезти всю нашу экспедицию с базы на краю великого ледяного барьера в различные подходящие внутренние пункты, и из этих пунктов нас обслуживало бы достаточное количество собак.


Мы планировали охватить такую большую территорию, какую позволил бы один антарктический сезон — или дольше, если это абсолютно необходимо, — действуя в основном в горных цепях и на плато к югу от моря Росса; регионы, исследованные в той или иной степени Шеклтоном, Амундсеном, Скоттом и Бердом. При частой смене лагеря, совершаемой самолетом, и с учетом расстояний, достаточно больших, чтобы иметь геологическое значение, мы ожидали раскопать совершенно беспрецедентное количество материала; особенно в докембрийских слоях, из которых ранее был получен столь узкий диапазон антарктических образцов. Мы также хотели получить как можно большее разнообразие пород верхнего слоя, содержащих окаменелости, поскольку первичная история жизни в этом мрачном царстве льда и смерти имеет высочайшее значение для наших знаний о прошлом Земли. То, что антарктический континент когда-то был умеренным и даже тропическим, с изобилующей растительной и животной жизнью, единственными остатками которой являются лишайники, морская фауна, паукообразные и пингвины северной окраины, является общеизвестной информацией; и мы надеялись расширить эту информацию разнообразием, точностью и подробностями. Когда простое растачивание выявляло признаки окаменелости, мы увеличивали отверстие взрывом, чтобы получить образцы подходящего размера и состояния.


Наши бурения различной глубины в зависимости от того, что обещали верхние слои почвы или породы, должны были быть ограничены открытыми или почти открытыми поверхностями суши — это неизбежно были склоны и гребни из-за мильной или двухмильной толщины сплошного льда, покрывающего нижние уровни. Мы не могли позволить себе тратить глубину бурения на сколько-нибудь значительное количество простого оледенения, хотя Пабоди разработал план погружения медных электродов в толстые скопления отверстий и расплавления ограниченных участков льда током от динамо-машины с бензиновым приводом. Именно этому плану — который мы не могли бы привести в действие, кроме как экспериментально в такой экспедиции, как наша, — предлагает следовать предстоящая экспедиция Старкуэзера-Мура, несмотря на предупреждения, которые я выпустил после нашего возвращения из Антарктики.


Общественность знает об экспедиции в Мискатоник из наших частых сообщений по радио в "Arkham Advertiser" и Associated Press, а также из более поздних статей Пабоди и моих. Мы состояли из четырех человек из Университета — Пабоди, Лейк с биологического факультета, Этвуд с физического факультета (также метеоролог) и я, представляющий геологию и номинально командующий — помимо шестнадцати ассистентов; семи аспирантов из Мискатоника и девяти квалифицированных механиков. Из этих шестнадцати двенадцать были квалифицированными пилотами аэропланов, все, кроме двух, были компетентными операторами-радистами. Восемь из них разбирались в навигации с помощью компаса и секстанта, так же как Пабоди, Этвуд и я. Кроме того, конечно, два наших судна — бывшие деревянные китобои, усиленные для ледовых условий и имеющие вспомогательный паровоз — были полностью укомплектованы персоналом. Фонд Натаниэля Дерби Пикмана, которому помогли несколько специальных взносов, финансировал экспедицию; следовательно, наши приготовления были чрезвычайно тщательными, несмотря на отсутствие широкой огласки. Собаки, сани, машины, походные принадлежности и разобранные части наших пяти самолетов были доставлены в Бостон, и там наши корабли были загружены. Мы были удивительно хорошо экипированы для наших конкретных целей, и во всех вопросах, относящихся к снабжению, режиму, транспортировке и строительству лагеря, мы воспользовались превосходным примером многих наших недавних и исключительно блестящих предшественников. Именно необычное количество и известность этих предшественников сделали нашу собственную экспедицию — какой бы обширной она ни была — столь малозаметной для мира в целом.


Как сообщалось в газетах, мы отплыли из Бостонской гавани 2 сентября 1930 года; не спеша направились вдоль побережья и через Панамский канал, останавливаясь в Самоа и Хобарте, Тасмания, где в последнем месте мы взяли последние припасы. Никто из нашей исследовательской группы никогда раньше не бывал в полярных регионах, поэтому все мы во многом полагались на капитанов наших кораблей — Дж. Б. Дугласа, командовавшего бригом Аркхэм и служившего командиром морского отряда, и Георга Торфиннссена, командовавшего барком "Мискатоник" — оба опытные китобои в антарктических водах. Когда мы оставили обитаемый мир позади, солнце опускалось все ниже и ниже на севере и с каждым днем все дольше оставалось над горизонтом. Примерно на 62 ° южной широты мы увидели наши первые айсберги — столообразные объекты с вертикальными гранями — и как раз перед достижением Полярного круга, который мы пересекли 20 октября с подобающими причудливыми церемониями, нас значительно потревожили ледяные поля. Понижение температуры сильно беспокоило меня после нашего долгого путешествия по тропикам, но я попытался подготовиться к предстоящим суровым испытаниям. Во многих случаях любопытные атмосферные эффекты чрезвычайно очаровывали меня; они включали поразительно яркий мираж — первый, который я когда—либо видел, - в котором далекие айсберги становились стенами невообразимых космических замков.


Пробираясь сквозь лед, который, к счастью, не был ни обширным, ни плотно утрамбованным, мы вернулись в открытую воду на 67 ° южной широты, 175 ° восточной долготы. Утром 26 октября на юге появилось сильное “мерцание суши”, и перед полуднем мы все почувствовали трепет возбуждения при виде обширной, высокой и покрытой снегом горной цепи, которая открывалась и закрывала всю перспективу впереди. Наконец-то мы наткнулись на аванпост великого неизвестного континента и его загадочный мир ледяной смерти. Эти вершины, очевидно, были хребтом Адмиралтейства , открытым Россом, и теперь нашей задачей было обогнуть мыс Адэр и плыть вдоль восточного побережья Земли Виктория к нашей предполагаемой базе на берегу пролива Мак-Мердо у подножия вулкана Эребус на 77 ° 9' южной широты.


Последний этап путешествия был ярким и будоражащим воображение: огромные бесплодные пики тайны постоянно вырисовывались на западе, когда низкое северное солнце в полдень или еще ниже садящееся за горизонт южное солнце в полночь изливало свои туманные красноватые лучи на белый снег, голубоватые полосы льда и воды и черные куски обнаженного гранитного склона. По пустынным вершинам проносились неистовые прерывистые порывы ужасного антарктического ветра; в ритмах которого иногда содержались смутные намеки на дикую и полуразумную музыкальную мелодию, ноты которой простирались над широкий диапазон, и который по какой-то подсознательной мнемонической причине казался мне тревожным и даже смутно ужасным. Что-то о сцене напоминало странные и тревожные азиатские картины Николая Рериха, и еще более странный и тревожный описания зловеще легендарное плато Ленг, которые происходят в ужасной Некрономикон безумного араба Абдула Альхазред. Позже я немного пожалел, что вообще заглянул в эту чудовищную книгу в библиотеке колледжа.


Седьмого ноября, когда видимость западного хребта была временно потеряна, мы миновали остров Франклина; и на следующий день увидели впереди конусы гор Эребус и Террор на острове Росса, а за ними длинную линию гор Парри. Теперь там простиралась на восток низкая белая линия великого ледяного барьера; поднимаясь перпендикулярно на высоту 200 футов, подобно скалистым утесам Квебека, и отмечая конец плавания на юг. Во второй половине дня мы вошли в пролив Мак-Мердо и встали у берега с подветренной стороны дымящейся горы Эребус. Скальный пик возвышался примерно на 12 700 футов на фоне восточного неба, как японская гравюра со священной Фудзиямой; в то время как за ним возвышалась белая, призрачная вершина горы Террор высотой 10 900 футов, ныне потухшая, как вулкан. Клубы дыма с "Эребуса" периодически поднимались, и один из ассистентов—выпускников — блестящий молодой парень по имени Данфорт - указал на то, что выглядело как лава на заснеженном склоне; отметив, что эта гора, открытая в 1840 году, несомненно, была источником образа По, когда он семь лет спустя писал о


—лавы, которые беспокойно перекатываются


Их сернистые потоки вниз по Яанеку


В предельных климатических условиях полюса—


Этот стон, когда они скатываются с горы Яанек


В царствах северного полюса.”


Дэнфорт был большим любителем причудливого материала и много говорил о По. Я сам заинтересовался антарктической сценой единственного длинного рассказа По — тревожащего и загадочного Артура Гордона Пима.На бесплодном берегу и на высоком ледяном барьере на заднем плане мириады гротескных пингвинов пронзительно кричали и хлопали плавниками; в то время как на воде было видно множество жирных тюленей, которые плавали или растянулись на больших кусках медленно дрейфующего льда.


Используя небольшие лодки, мы совершили трудную высадку на острове Росса вскоре после полуночи утром 9-го, прихватив по тросу с каждого из кораблей и готовясь выгружать припасы с помощью устройства "бридж-буй". Наши ощущения от первого шага по антарктической земле были острыми и сложными, даже несмотря на то, что в этот конкретный момент экспедиции Скотта и Шеклтона предшествовали нам. Наш лагерь на замерзшем берегу под склоном вулкана был лишь временным; штаб-квартира находилась на борту Аркхэма. Мы доставили все наше буровое оборудование, собак, сани, палатки, провизию, баки с бензином, экспериментальное снаряжение для таяния льда, камеры, как обычные, так и воздушные, детали аэроплана и другие принадлежности, включая три небольших портативных беспроводных устройства (помимо тех, что находятся в самолетах), способных поддерживать связь с большим снаряжением Аркхэма из любой части антарктического континента, которую мы, вероятно, посетим. Оборудование корабля, обеспечивающее связь с внешним миром, должно было передавать сообщения прессы на мощную беспроводную станцию Arkham Advertiser, расположенную на Кингспорт-Хед, штат Массачусетс. Мы надеялись завершить нашу работу в течение одного антарктического лета; но если это окажется невозможным, мы перезимуем в Аркхеме, отправив Мискатоник на север до того, как замерзнет лед, за припасами на следующее лето.


Мне нет нужды повторять то, что газеты уже опубликовали о нашей ранней работе: о нашем восхождении на гору Эребус; о наших успешных разведках полезных ископаемых в нескольких точках на острове Росса и об исключительной скорости, с которой аппарат Пабоди выполнил их даже через твердые слои породы; о нашем предварительном испытании небольшого оборудования для таяния льда; о нашем рискованном восхождении на большой барьер с санями и припасами; и о нашей окончательной сборке пяти огромных аэропланов в лагере на вершине барьера. Партия "Здоровье нашей земли" — двадцать человек и 55 аляскинских саней собаки —было замечательно, хотя, конечно, до сих пор мы не сталкивались с действительно разрушительными температурами или штормами. По большей части столбик термометра колебался между нулем и 20 ° или 25 ° выше, и наш опыт с зимами в Новой Англии приучил нас к суровости такого рода. Лагерь барьера был полупостоянным и предназначался для хранения бензина, провизии, динамита и других припасов. Для доставки собственно исследовательского материала потребовалось всего четыре наших самолета, пятый был оставлен с пилотом и двумя матросами с кораблей на складе, чтобы иметь возможность добраться до нас из Аркхема на случай, если все наши исследовательские самолеты были потеряны. Позже, когда не использовались все другие самолеты для перемещения аппаратов, мы использовали один или два в челночных перевозках между этим хранилищем и другой постоянной базой на большом плато, находящейся в 600-700 милях к югу, за ледником Бирдмор. Несмотря на почти единодушные сообщения об ужасающих ветрах и бурях, которые обрушиваются с плато, мы решили обойтись без промежуточных баз; рискуя в интересах экономии и возможной эффективности.


В радиосообщениях говорилось о захватывающем дух четырехчасовом беспосадочном полете нашей эскадрильи 21 ноября над высокими шельфовыми льдами, с огромными пиками, возвышающимися на западе, и непостижимой тишиной, эхом отзывающейся на звук наших двигателей. Ветер беспокоил нас лишь умеренно, и наши радиокомпасы помогли нам преодолеть единственный непроницаемый туман, с которым мы столкнулись. Когда впереди замаячил огромный подъем между 83 ° и 84 ° широты, мы поняли, что достигли ледника Бирдмор, самого большого долинного ледника в мире, и что замерзшее море теперь уступает место хмурой гористой береговой линии. Наконец-то мы по-настоящему вступили в белый, вечнозеленый мир крайнего юга, и как только мы осознали это, мы увидели вдали на востоке вершину горы Нансен, возвышающуюся почти на 15 000 футов.


Успешное создание южной базы над ледником на широте 86 ° 7', восточной долготе 174 ° 23' и феноменально быстрые и эффективные бурения и взрывные работы, проведенные в различных точках, достигнутых во время наших санных прогулок и коротких полетов на аэроплане, вошли в историю; как и трудное и триумфальное восхождение Пабоди и двух аспирантов — Гедни и Кэрролла - на гору Нансен 13-15 декабря. Мы находились примерно на высоте 8500 футов над уровнем моря, и когда экспериментальное бурение выявило твердую почву всего в двенадцати футах под снегом и льдом в определенных местах, мы добились значительных успехов. используя небольшой плавильный аппарат и углубленные скважины, он производил динамитирование во многих местах, где ни одному предыдущему исследователю и в голову не приходило добывать образцы минералов. Полученные таким образом докембрийские граниты и биконовые песчаники подтвердили наше убеждение, что это плато было однородным с большей частью континента на западе, но несколько отличалось от частей, лежащих восточнее Южной Америки, которые, как мы тогда думали, образовывали отдельный и меньший континент, отделенный от более крупного замерзшим соединением морей Росса и Уэдделла, хотя Берд с тех пор опроверг гипотезу.


В некоторых песчаниках, взорванных динамитом и обтесанных после того, как бурение выявило их природу, мы обнаружили несколько чрезвычайно интересных ископаемых отметин и фрагментов - в частности, папоротники, морские водоросли, трилобиты, криноиды и такие моллюски, как язычковые и желудочноклювые, — все из которых, по-видимому, имели реальное значение в связи с изначальной историей региона. Там также была странная треугольная бороздчатая отметина около фута в наибольшем диаметре, которую Лейк собрал по кусочкам из трех фрагментов сланца, извлеченных из пробитого глубоким взрывом отверстия. Эти фрагменты были получены из точки на западе, недалеко от хребта Королевы Александры ; и Лейк, как биолог, казалось, нашел их любопытную маркировку необычайно загадочной и провокационной, хотя на мой геологический взгляд это выглядело не так уж и непохоже на некоторые эффекты пульсации, довольно распространенные в осадочных породах. Поскольку сланец - это не более чем метаморфическая формация, в которую вдавливается осадочный слой, и поскольку само давление производит странные искажающие эффекты на любых отметинах, которые могут существовать, я не видел причин для крайнего удивления по поводу бороздчатой впадины.


6 января 1931 года Лейк, Пабоди, Данфорт, все шестеро студентов, четверо механиков и я пролетели прямо над южным полюсом на двух больших самолетах, один раз их сбил внезапный сильный ветер, который, к счастью, не перерос в обычный шторм. Это был, как говорилось в документах, один из нескольких наблюдательных полетов; во время других мы пытались разглядеть новые топографические особенности в районах, не посещенных предыдущими исследователями. Наши первые полеты разочаровали в этом последнем отношении; хотя они предоставили нам несколько великолепных примеров богато фантастические и обманчивые миражи полярных регионов, краткое представление о которых дало нам наше морское путешествие. Далекие горы плыли в небе, как заколдованные города, и часто весь белый мир растворялся в золотой, серебряной и алой стране Дунсанианских грез и авантюрного ожидания под волшебством низкого полуночного солнца. В пасмурные дни у нас возникали значительные трудности с полетом из-за тенденции заснеженной земли и неба сливаться в одну мистическую переливчатую пустоту без видимого горизонта, отмечающего их слияние.


Наконец, мы решили осуществить наш первоначальный план - пролететь 500 миль на восток на всех четырех разведывательных самолетах и основать новую вспомогательную базу в точке, которая, вероятно, находилась бы на меньшем континентальном участке, как мы ошибочно ее себе представляли. Геологические образцы, полученные там, были бы желательны для целей сравнения. Наше здоровье до сих пор оставалось превосходным; сок лайма хорошо компенсировал постоянный рацион консервированных и соленых продуктов, а температура, как правило, выше нуля, позволяла нам обходиться без наших самых толстых мехов. Сейчас была середина лета, и при поспешности и осторожности мы могли бы завершить работу к марту и избежать утомительной зимовки в течение долгой антарктической ночи. Несколько жестоких штормов обрушились на нас с запада, но мы избежали повреждений благодаря мастерству Этвуда в сооружении элементарных укрытий для аэропланов и ветрозащитных сооружений из тяжелых снежных блоков, а также укреплении основных зданий лагеря снегом. Наша удача и эффективность действительно были почти сверхъестественными.


Внешний мир, конечно, знал о нашей программе, и ему также рассказали о странном и упрямом стремлении Лейка отправиться на запад — или, скорее, на северо—запад - в разведывательную поездку перед нашим радикальным переездом на новую базу. Кажется, он много размышлял, и с пугающе радикальной смелостью, над этой треугольной бороздчатой разметкой на сланце; усматривая в ней определенные противоречия в природе и геологическом периоде, которые до предела разожгли его любопытство и побудили его страстно желать проводить новые бурения и взрывные работы в простирающейся на запад формации , к которой, очевидно, принадлежали эксгумированные фрагменты. Он был странным образом убежден, что отметина была отпечатком какого-то громоздкого, неизвестного и радикально не поддающегося классификации организма со значительно продвинутой эволюцией, несмотря на то, что камень, на котором она была сделана, имел столь чрезвычайно древнюю дату — кембрийскую, если не фактически докембрийскую, — что исключало возможное существование не только всей высокоразвитой жизни, но и любой жизни вообще выше одноклеточной или, самое большее, трилобитовой стадии. Этим фрагментам, с их странной маркировкой, должно быть от 500 миллионов до тысячи миллионов лет.


II.


Народное воображение, я полагаю, активно откликнулось на наши беспроводные сообщения о начале озера на северо-запад, в регионы, где никогда не ступала нога человека и куда не проникало человеческое воображение; хотя мы и не упоминали о его безумных надеждах произвести революцию во всех науках биологии и геологии. Его предварительное и скучное путешествие на санях 11-18 января с Пабоди и пятью другими, омраченное потерей двух собак, перевернувшихся при пересечении одного из огромных ледяных хребтов, вызывающих давление, - поднимало все больше и больше архейского сланца; и даже я был заинтересован необычайным изобилием очевидных ископаемых следы в этом невероятно древнем слое. Эти отметины, однако, были очень примитивными формами жизни, в чем не было большого парадокса, за исключением того, что любые формы жизни должны были встречаться в горных породах столь же определенно докембрийского возраста, как это казалось; следовательно, я все еще не видел здравого смысла в требовании Лейка сделать перерыв в нашей программе экономии времени — перерыв, требующий использования всех четырех планов, большого количества людей и всего механического оборудования экспедиции. В конце концов, я не наложил вето на план; хотя я решил не сопровождать северо-западную партию, несмотря на просьбу Лейка дать мне геологический совет. Пока их не будет, я останусь на базе с Пабоди и пятью мужчинами и разработаю окончательные планы по перемещению на восток. При подготовке к этой переброске один из самолетов начал доставлять хороший запас бензина из пролива Мак-Мердо; но это могло временно подождать. Я взял с собой одни сани и девять собак, поскольку неразумно в любое время оставаться без возможности передвижения в совершенно безлюдном мире вечной смерти.


Озера суб-экспедиция в неизвестность, как все помнят, рассылал свои отчеты от коротковолновых передатчиков на самолетах; они одновременно подхватили наши аппарата на базе Южной и Аркхема у пролива Мак-Мердо, откуда они были переданы внешним миром на волне длиной до пятидесяти метров. Старт был произведен 22 января в 4 часа утра; и первое полученное нами радиосообщение пришло всего два часа спустя, когда Лейк сообщил о спуске и начале мелкомасштабного таяния льда и скважины в точке, находящейся примерно в 300 милях от нас. Через шесть часов после этого пришло второе и очень взволнованное сообщение, в котором говорилось о неистовой, кипучей работе, при которой была пробита неглубокая шахта; кульминацией стало обнаружение фрагментов сланца с несколькими отметинами, примерно похожими на ту, которая вызвала первоначальное недоумение.


Три часа спустя краткий бюллетень объявил о возобновлении полета в условиях сырого и пронизывающего шторма; и когда я отправил сообщение с протестом против дальнейших опасностей, Лейк коротко ответил, что его новые образцы оправдывают любой риск. Я видел, что его возбуждение достигло точки мятежа, и что я ничего не мог сделать, чтобы остановить этот безрассудный риск успеха всей экспедиции; но было ужасно думать о том, что он все глубже и глубже погружался в эту коварную и зловещую белую необъятность бурь и непостижимых тайн, которые простирались примерно на 1500 миль до полуизвестной, наполовину подозреваемой береговой линии Земель Королевы Марии и Нокса.


Затем, примерно через полтора часа, пришло вдвойне взволнованное сообщение с движущегося самолета Лейка, которое почти перевернуло мои чувства и заставило меня пожалеть, что я не сопровождал вечеринку.


“В 10:05 вечера на крыльях. После снежной бури я увидел впереди горный хребет, более высокий, чем любой из виденных до сих пор. Может равняться Гималаям с учетом высоты плато. Вероятная широта 76 ° 15', долгота 113 ° 10' Е. Простирается насколько может видеть вправо и влево. Подозрение в двух дымящихся рожках. Все вершины черные и без снега. Шторм, сдувающий их, затрудняет навигацию ”.


После этого Пабоди, мужчины и я, затаив дыхание, повисли над трубкой. Мысль об этом гигантском горном вале, расположенном в 700 милях отсюда, воспламенила наше глубочайшее чувство приключения; и мы радовались, что наша экспедиция, если не мы лично, были его первооткрывателями. Через полчаса Лейк позвонил нам снова.


“Самолет Моултона упал на плато в предгорьях, но никто не пострадал и, возможно, сможет восстановиться. Передам предметы первой необходимости трем другим для возвращения или дальнейших перемещений, если необходимо, но больше никаких тяжелых перелетов на самолете сейчас не требуется. Горы превосходят все, что только можно вообразить. Я отправляюсь на разведку в самолете Кэрролла, со всем весом. Вы не можете представить ничего подобного. Самые высокие вершины должны превышать 35 000 футов. Эверест вне конкуренции. Этвуду определить высоту с помощью теодолита, пока мы с Кэрроллом поднимемся наверх. Вероятно, неверно насчет конусов, поскольку образования выглядят слоистыми. Возможно, докембрийский сланец с примесью других слоев. Необычные эффекты горизонта — правильные секции кубов, цепляющиеся за самые высокие вершины. Все это чудесно в красно-золотом свете низкого солнца. Как страна тайн во сне или врата в запретный мир нехоженого чуда. Хотел бы я, чтобы ты был здесь, чтобы учиться ”.


Хотя технически это было время сна, ни один из нас, слушателей, ни на минуту не подумал о том, чтобы лечь спать. Должно быть, то же самое происходило в проливе Мак-Мердо, где тайник с припасами и Аркхэм также получали сообщения; для капитана. Дуглас позвонил, поздравляя всех с важной находкой, и Шерман, оператор тайника, поддержал его чувства. Мы, конечно, сожалели о поврежденном аэроплане; но надеялись, что его можно легко починить. Затем, в 11 часов вечера, поступил еще один звонок от Лейка.


“Вверх с Кэрроллом по самым высоким предгорьям. Не осмеливайтесь покорять действительно высокие вершины в нынешнюю погоду, но сделайте это позже. Восхождение - это ужасная работа, и идти на такой высоте тяжело, но оно того стоит. Большой диапазон, довольно солидный, следовательно, не могу получить никаких проблесков за его пределами. Главные вершины превышают Гималаи, и очень странные. Хребет выглядит как докембрийский сланец, с явными признаками многих других поднятых слоев. Был неправ насчет вулканизма. Идет дальше в любом направлении, чем мы можем видеть. Очищен от снега на высоте около 21 000 футов. Странные образования на склонах высочайших гор. Огромные низкие квадратные блоки с точно вертикальными сторонами и прямоугольными линиями низких вертикальных крепостных стен, похожих на старые азиатские замки, прилепившиеся к крутым горам на картинах Рериха. Впечатляет издалека. Пролетал рядом с некоторыми, и Кэрролл подумал, что они образовались из отдельных кусочков меньшего размера, но это, вероятно, из-за выветривания. Большинство краев осыпались и закруглились, как будто подвергались штормам и изменениям климата в течение миллионов лет. Отдельные участки, особенно верхние, кажутся состоящими из породы более светлого цвета, чем любые видимые слои на самих склонах, отсюда очевидно кристаллическое происхождение. С близкого расстояния видно множество входов в пещеры, некоторые необычно правильные по очертаниям, квадратные или полукруглые. Ты должен прийти и расследовать. Кажется, я видел оплот прямо на вершине одного из пиков. Высота, кажется, от 30 000 до 35 000 футов. Я сам проснулся на 21 500, в дьявольском пронизывающем холоде. Ветер свистит и трубит в проходах, в пещерах и из них, но пока никакой опасности для полета нет ”.


С тех пор в течение еще получаса Лейк поддерживал огонь комментариев и выразил свое намерение подняться на некоторые вершины пешком. Я ответил, что присоединюсь к нему, как только он сможет прислать самолет, и что Пабоди и я разработаем наилучший план по заправке — где и как сконцентрировать наши запасы ввиду изменившегося характера экспедиции. Очевидно, что для буровых работ Лейка, а также для его полетов на аэроплане, потребуется много оборудования для новой базы, которую он должен был основать у подножия гор; и было возможно, что полет на восток может не быть выполнен после всего этого сезона. В связи с этим делом я позвонил капитану. Дуглас и попросил его вытащить как можно больше людей с кораблей и подняться за барьер с единственной собачьей упряжкой, которую мы там оставили. Прямой маршрут через неизвестный регион между озером и проливом Мак-Мердо был тем, что нам действительно следовало проложить.


Лейк позвонил мне позже, чтобы сказать, что он решил оставить лагерь там, где самолет Моултона потерпел вынужденную посадку, и где ремонт уже немного продвинулся. Ледяной покров был очень тонким, кое-где виднелся темный грунт, и он проделывал несколько отверстий и взрывов в этом самом месте, прежде чем предпринимать какие-либо поездки на санях или альпинистские экспедиции. Он говорил о невыразимом величии всей сцены и странном состоянии своих ощущений от пребывания с подветренной стороны огромных безмолвных башен, ряды которых вздымались подобно стене, достигающей неба на краю мира. Теодолитные наблюдения Этвуда определили высоту пяти самых высоких пиков от 30 000 до 34 000 футов. Продуваемая всеми ветрами природа местности явно беспокоила Лейк, поскольку свидетельствовала о случайном существовании чудовищных штормов, с которыми мы до сих пор не сталкивались. Его лагерь находился чуть более чем в пяти милях от того места, где резко поднимались более высокие предгорья. Я почти мог уловить нотку подсознательной тревоги в его словах, промелькнувших в ледниковой пустоте протяженностью 700 миль, когда он убеждал всех нас поторопиться с этим делом и как можно скорее избавиться от странного нового региона. Сейчас он собирался отдохнуть после непрерывного рабочего дня, почти беспрецедентной скорости, напряжения и результатов.


Утром у меня состоялся трехсторонний разговор по радио с Лейком и капитаном. Дуглас на их далеко отстоящих друг от друга базах; и было решено, что один из самолетов Лейка прилетит на мою базу за Пабоди, пятью мужчинами и мной, а также за всем топливом, которое он сможет перевозить. Остальная часть вопроса с топливом, в зависимости от нашего решения о поездке на восток, могла подождать несколько дней; поскольку у Лейка было достаточно топлива для немедленного обогрева лагеря и посиделок. В конце концов, старая южная база должна быть пополнена; но если мы отложим поездку на восток, мы не воспользуемся ею до следующего лета, а тем временем Лейк должен послать самолет, чтобы исследовать прямой маршрут между его новыми горами и проливом Мак-Мердо.


Пабоди и я приготовились закрыть нашу базу на короткий или длительный период, в зависимости от обстоятельств. Если бы мы зимовали в Антарктике, мы, вероятно, полетели бы прямо с базы Лейк в Аркхэм, не возвращаясь в это место. Некоторые из наших конических палаток уже были укреплены блоками твердого снега, и теперь мы решили завершить работу по созданию постоянной деревни эскимосов. Благодаря очень щедрому запасу палаток, Лейк взял с собой все, что могло понадобиться его базе, даже после нашего прибытия. Я передал по беспроводной связи, что мы с Пабоди будем готовы к переезду на северо-запад после одного дня работы и одной ночи отдыха.


Наши труды, однако, были не очень устойчивыми после 4 часов дня; примерно в это время Лейк начал присылать самые необычные и взволнованные сообщения. Его рабочий день начался неудачно; поскольку аэрофотосъемка почти обнаженных поверхностей скал с самолета показала полное отсутствие тех архейских и первобытных слоев, которые он искал и которые составляли столь значительную часть колоссальных вершин, возвышавшихся на заманчивом расстоянии от лагеря. Большинство замеченных пород, по-видимому, были юрскими и команчскими песчаниками, а также пермскими и триасовыми сланцами, время от времени встречающимися блестящими черными выступами, предполагающими наличие твердого и сланцеватого угля. Это довольно обескураживало Лейка, все планы которого зависели от раскопок образцов старше более чем на 500 миллионов лет. Ему было ясно, что для того, чтобы восстановить жилу архейского сланца, в которой он обнаружил странные отметины, ему придется совершить долгое путешествие на санях от этих предгорий до крутых склонов самих гигантских гор.


Тем не менее, он решил провести какое-нибудь местное бурение в рамках общей программы экспедиции; следовательно, установил бур и поручил пятерым мужчинам работать с ним, пока остальные заканчивали обустраивать лагерь и ремонтировать поврежденный аэроплан. Для первого отбора проб была выбрана самая мягкая из видимых пород — песчаник примерно в четверти мили от лагеря; и бурение добилось отличного прогресса без особых дополнительных взрывных работ. Примерно три часа спустя, после первого по-настоящему сильного взрыва во время операции, были услышаны крики буровой команды; и этот молодой Гедни — исполняющий обязанности бригадира — примчался в лагерь с потрясающей новостью.


Они наткнулись на пещеру. В начале бурения песчаник уступил место жиле команчского известняка, полной мельчайших ископаемых головоногих моллюсков, кораллов, эхини и спирифер, а также случайных намеков на кремнистые губки и кости морских позвоночных — последние, вероятно, принадлежали телиостам, акулам и ганоидам. Это само по себе было достаточно важно, поскольку экспедиция получила первые окаменелости позвоночных, которые ей удалось добыть; но когда вскоре после этого буровая головка пробила пласт на видимую пустоту, совершенно новая и вдвойне интенсивная волна возбуждения прокатилась среди экскаваторов. Мощный взрыв раскрыл подземную тайну; и теперь, через неровное отверстие, возможно, пяти футов в поперечнике и трех футов толщиной, перед заядлыми исследователями зиял участок неглубокой известняковой впадины, проделанной более пятидесяти миллионов лет назад просачивающимися грунтовыми водами ушедшего тропического мира.


Выдолбленный слой был не более семи или восьми футов глубиной, но простирался бесконечно во всех направлениях и имел свежий, слегка движущийся воздух, который предполагал его принадлежность к обширной подземной системе. Его крыша и пол были в изобилии украшены большими сталактитами и сталагмитами, некоторые из которых имели столбчатую форму; но важнее всего остального было огромное количество раковин и костей, которые местами почти загромождали проход. Вымытый из неизвестных джунглей мезозойских древовидных папоротников и грибов и лесов третичных саговниковых, веерные пальмы и примитивные покрытосеменные растения, эта костная смесь содержала представителей большего количества меловых, эоценовых и других видов животных, чем величайший палеонтолог смог бы сосчитать или классифицировать за год. Моллюски, панцирь ракообразных, рыбы, амфибии, рептилии, птицы и ранние млекопитающие — большие и малые, известные и неизвестные. Неудивительно, что Гедни с криком побежал обратно в лагерь, и неудивительно, что все остальные бросили работу и сломя голову помчались сквозь пронизывающий холод туда, где высокая вышка отмечала новооткрытые врата к тайнам внутренней земли и исчезнувшим эпохам.


Когда Лейк удовлетворил первое обостренное любопытство, он нацарапал сообщение в своем блокноте и попросил молодого Моултона сбегать обратно в лагерь, чтобы передать его по радио. Это было мое первое сообщение об открытии, и в нем говорилось об идентификации ранних раковин, костей ганоидов и плакодерм, остатков лабиринтодонтов и текодонтов, фрагментов черепа крупного мозозавра, позвонков динозавров и панцирных пластин, зубов птеродактиля и костей крыльев, обломков археоптерикса, зубов миоценовых акул, примитивных птичьих черепов и черепов, позвонков, и другие кости архаичных млекопитающих, таких как палеотеры, ксиподоны, диноцеразы, эохиппи, ореодоны и титанотерии. Не было ничего столь недавнего, как мастодонт, слон, настоящий верблюд, олень или крупный рогатый скот; отсюда Лейк пришел к выводу, что последние отложения произошли в олигоценовую эпоху и что выдолбленный пласт пролежал в своем нынешнем высохшем, мертвом и недоступном состоянии по меньшей мере тридцать миллионов лет.


С другой стороны, распространенность очень ранних форм жизни была исключительной в высшей степени. Хотя известняковая формация, судя по таким типичным вкрапленным окаменелостям, как вентрикулиты, была определенно команчской, а не на частицу более ранней; свободные фрагменты во впадине включали удивительную долю организмов, которые до сих пор считались характерными для гораздо более древних периодов — даже рудиментарных рыб, моллюсков и кораллов, столь отдаленных, как силурийский или ордовикский. Неизбежным выводом было то, что в этой части мира существовала замечательная и уникальная степень преемственности между жизнью, существовавшей более 300 миллионов лет назад, и жизнью, существовавшей всего тридцать миллионов лет назад. Насколько далеко эта преемственность простиралась за пределы олигоценовой эпохи, когда пещера была закрыта, было, конечно, вне всяких предположений. В любом случае, наступление ужасающего льда в плейстоцене около 500 000 лет назад — всего лишь вчера по сравнению с возрастом этой впадины — должно было положить конец любой из первичных форм, которым на местном уровне удалось пережить свои обычные условия.


Лейк не удовлетворился тем, что оставил свое первое сообщение в силе, но написал еще один бюллетень и отправил его по снегу в лагерь до того, как Моултон смог вернуться. После этого Моултон остался у радиоприемника на одном из планов; передавая мне — и в Аркхэм для ретрансляции во внешний мир — частые постскриптумы, которые Лейк посылал ему через череду курьеров. Те, кто следил за газетами, наверняка помнят волнение, вызванное среди людей науки дневными сообщениями — сообщениями, которые, наконец, привели, после всех этих лет, к организации той самой экспедиции Старкуэзера-Мура, которую я так стремлюсь отговорить от ее целей. Я лучше передам сообщения буквально так, как их отправил Лейк, и как оператор нашей базы Мактиг перевел их со своей карандашной стенографии.


“Фаулер делает открытие высочайшей важности во фрагментах песчаника и известняка, полученных в результате взрывов. Несколько отчетливых треугольных полосатых отпечатков, подобных тем, что на архейском сланце, доказывающих, что источник сохранился с более чем 600 миллионов лет назад до времен команчи без более чем умеренных морфологических изменений и уменьшения среднего размера. Гравюры Команчи, по-видимому, более примитивны или декадентские, если угодно, чем старые. Подчеркивать важность открытия в прессе. Будет значить для биологии то, что Эйнштейн значил для математики и физики. Присоединяется к моей предыдущей работе и дополняет выводы. Похоже, это указывает, как я и подозревал, на то, что земля видела целый цикл или циклы органической жизни до известного, который начинается с археозойских клеток. Эволюционировала и специализировалась не позднее тысячи миллионов лет назад, когда планета была молодой и недавно непригодной для обитания любых форм жизни или нормальной протоплазменной структуры. Возникает вопрос, когда, где и как происходило развитие.”


————————


“Позже. Исследуя определенные фрагменты скелета крупных наземных и морских ящеров и примитивных млекопитающих, находим единичные локальные раны или повреждения костной структуры, не относящиеся ни к одному известному хищному животному любого периода. Двух видов — прямые проникающие отверстия и, по-видимому, рубящие надрезы. Один или два случая чисто перерезанной кости. Поражено не так много образцов. Посылаю в лагерь за электрическими фонариками. Расширит область поиска под землей, срубив сталактиты ”.


————————


“Еще позже. Нашли необычный фрагмент мыльного камня около шести дюймов в поперечнике и полтора дюйма толщиной, совершенно не похожий ни на одно видимое местное образование. Зеленоватый, но нет свидетельств, указывающих на его период. Обладает любопытной плавностью и регулярностью. Имеет форму пятиконечной звезды с обломанными концами и признаками другого расщепления под внутренними углами и в центре поверхности. Небольшое, гладкое углубление в центре сплошной поверхности. Вызывает большое любопытство относительно источника и выветривания. Наверное, какой-нибудь чудак водного экшена. Кэрролл думает, что с помощью лупы он может разглядеть дополнительные знаки геологического значения. Группы крошечных точек в правильных узорах. Собаки становятся беспокойными, пока мы работаем, и, кажется, ненавидят этот мыльный камень. Нужно посмотреть, нет ли у него какого-нибудь специфического запаха. Сообщу снова, когда Миллс вернется со светом, и мы начнем осмотр подземной зоны ”.


————————


“10:15 вечера. Важное открытие. Оррендорф и Уоткинс, работая под землей в 9:45 при свете, обнаружили чудовищную бочкообразную окаменелость совершенно неизвестной природы; вероятно, растительного происхождения, если не считать разросшийся образец неизвестной морской радиаты. Ткань, очевидно, сохранена минеральными солями. Прочный, как кожа, но местами сохранивший удивительную гибкость. Следы отломанных частей на концах и по бокам. Шесть футов от края до края, центральный диаметр 3,5 фута, сужающийся до 1 фута с каждого конца. Как бочка с пятью выпуклыми выступами вместо шестов. Боковые обрывы, как у тонких стеблей, находятся на экваторе в середине этих гребней. В бороздах между гребнями находятся любопытные наросты. Гребни или крылья, которые складываются и расправляются, как веера. Все сильно повреждены, кроме одного, у которого почти семифутовый размах крыльев. Расположение напоминает некоторых монстров из первобытного мифа, особенно легендарных Древних Существ из Некрономикона. Эти крылья кажутся перепончатыми, натянутыми на каркас из железистых трубок. Видны крошечные отверстия в трубах каркаса на концах крыльев. Концы тела сморщились, не давая ни малейшего представления о внутренностях или о том, что там было отломано. Нужно препарировать, когда мы вернемся в лагерь. Не могу решить, растение это или животное. Многие черты, очевидно, почти невероятной примитивности. Я отправил всех резать сталактиты и искать другие образцы. Найдены дополнительные покрытые шрамами кости, но с этим придется подождать. Возникли проблемы с собаками. Они не могут выносить новый образец и , вероятно, разорвали бы его на куски, если бы мы не держали его на расстоянии от них ”.


————————


“11:30 вечера, внимание, Дайер, Пабоди, Дуглас. Вопрос высочайшей — я бы сказал, запредельной—важности. Аркхем должен немедленно ретранслироваться на главную станцию Кингспорта. Странный бочкообразный рост - архейское явление, оставившее отпечатки на камнях. Миллс, Будро и Фаулер обнаруживают скопление из еще тринадцати в подземной точке в сорока футах от апертуры. Смешанный с фрагментами мыльного камня необычной округлой формы— меньшего размера, чем ранее найденный, в форме звезды, но без следов разрушения, за исключением некоторых точек. Из органических образцов восемь, по-видимому, идеальных, со всеми придатками. Вывели все на поверхность, уводя собак на расстояние. Они не могут выносить этих вещей. Уделите пристальное внимание описанию и повторите для точности. В газетах это должно быть правильно.


“Объекты повсюду имеют длину восемь футов. Шестифутовое бочкообразное туловище с пятью ребрами, диаметр в центре 3,5 фута, диаметр на концах 1 фут. Темно-серый, гибкий и бесконечно прочный. Семифутовые перепончатые крылья того же цвета, найдены сложенными, распростертыми из борозд между гребнями. Каркас крыльев трубчатый или железистый, светло-серого цвета, с отверстиями на концах крыльев. Расправленные крылья имеют зазубренный край. Вокруг экватора, по одной на центральной вершине каждого из пяти вертикальных гребней, похожих на посохи, расположены пять систем светло-серых гибких рук или щупалец, которые плотно прилегают к туловищу, но могут расширяться до максимальной длины более 3 футов. Как руки примитивного криноида. Отдельные стебли диаметром 3 дюйма разветвляются через 6 дюймов на пять подстеблей, каждый из которых через 8 дюймов разветвляется на пять маленьких, сужающихся щупалец или усиков, давая каждому стеблю в общей сложности 25 щупалец.


“В верхней части туловища тупая выпуклая шея светло-серого цвета с жаброподобными намеками удерживает желтоватую пятиконечную голову в форме морской звезды, покрытую трехдюймовыми жесткими ресничками различных призматических цветов. Голова толстая и одутловатая, около 2 футов от края до края, с трехдюймовыми гибкими желтоватыми трубками, выступающими из каждой точки. Разрез точно в центре верхнего, вероятно, дыхательного отверстия. На конце каждой трубки сферическое расширение, где желтоватая мембрана откатывается при обращении, открывая стеклянный шар с красной радужкой, очевидно, глаз. Пять немного более длинных красноватых трубочек начинаются от внутренних углов головы в форме морской звезды и заканчиваются мешковидными вздутиями того же цвета, которые при надавливании открываются в колоколообразные отверстия диаметром не более 2 дюймов, выстланные острыми белыми зубовидными выступами. Вероятные уста. Все эти трубки, реснички и кончики головы морской звезды, найденные плотно свернутыми вниз; трубки и кончики, прикрепленные к луковичной шее и туловищу. Гибкость, удивительная, несмотря на огромную прочность.


“В нижней части туловища существуют грубые, но непохоже функционирующие аналоги головных устройств. Выпуклая светло-серая псевдошея, без жаберных намеков, содержит зеленоватую пятиконечную морскую звезду-композицию. Крепкие, мускулистые руки длиной 4 фута, сужающиеся от 7 дюймов в диаметре у основания до примерно 2,5 в конце. К каждой точке прикреплен маленький конец зеленоватого перепончатого треугольника с пятью прожилками длиной 8 дюймов и шириной 6 дюймов на дальнем конце. Это лопатка, плавник или псевдоножка, которая оставила отпечатки в горных породах возрастом от тысячи миллионов до пятидесяти или шестидесяти миллионов лет. Из внутренних углов морской звезды- проект расположения двухфутовых красноватых трубочек, сужающихся от 3 дюймов в диаметре у основания до 1 на кончике. Отверстия на кончиках. Все эти части бесконечно жесткие и кожистые, но чрезвычайно гибкие. Четырехфутовые руки с лопастями, несомненно, используемые для передвижения какого-либо вида, морского или иного. При движении демонстрируйте намеки на преувеличенную мускулатуру. Как установлено, все эти выступы плотно прилегают к псевдошее и концу туловища, что соответствует выступам на другом конце.


“Пока не могу однозначно отнести к животному или растительному царству, но шансы теперь в пользу животного. Вероятно, представляет собой невероятно продвинутую эволюцию radiata без потери определенных примитивных черт. Сходство с иглокожими безошибочно, несмотря на местные противоречивые свидетельства. Структура крыльев загадочна ввиду вероятной морской среды обитания, но может быть использована в навигации по воде. Симметрия любопытным образом подобна растительной, предполагая, что структура растения, по сути, направлена вверх-вниз, а не спереди-сзади, как у животного. Невероятно ранняя дата эволюции, предшествовавшая даже известным до сих пор простейшим архейским простейшим, ставит в тупик все догадки о происхождении.


“Полные образцы имеют такое сверхъестественное сходство с определенными существами из первобытных мифов, что предположение о древнем существовании за пределами Антарктики становится неизбежным. Дайер и Пабоди читали Некрономикон и видели кошмарные картины Кларка Эштона Смита, основанные на тексте, и поймут, когда я говорю о Древних Существах, которые, как предполагается, создали всю земную жизнь в шутку или по ошибке. Студенты всегда думали, что концепция сформировалась в результате болезненной образной обработки очень древних тропических излучений. Также, как и доисторические фольклорные вещи, о которых говорил Уилмарт — придатки культа Ктулху и т.д.


“Открылось обширное поле для изучения. Отложения, вероятно, позднего мелового или раннего эоценового периода, судя по связанным образцам. Над ними образовались массивные сталагмиты. Тяжелая работа по вырезанию, но прочность предотвратила повреждение. Состояние сохранности чудесное, очевидно, благодаря действию известняка. Пока больше ничего не найдено, но позже поиск возобновится. Теперь задание - доставить четырнадцать огромных особей в лагерь без собак, которые яростно лают и которым нельзя доверять рядом с ними. С девятью людьми — трое остались сторожить собак — мы должны довольно хорошо управляться с тремя санями, хотя ветер плохой. Необходимо установить самолетную связь с проливом Мак-Мердо и начать доставку материалов. Но я должен проанализировать одну из этих вещей, прежде чем мы отдохнем. Хотел бы я, чтобы здесь была настоящая лаборатория. Дайеру лучше пнуть себя за то, что он пытался остановить мое путешествие на запад. Сначала величайшие горы мира, а потом это. Если это последнее не является кульминацией экспедиции, то я не знаю, что это такое. Мы созданы с научной точки зрения. Поздравляю, Пабоди, с буром, который открыл пещеру. Теперь, пожалуйста, не будет ли Arkham повторять описание?”


Ощущения Пабоди и мои при получении этого отчета были почти неописуемы, и наши товарищи не сильно отставали от нас в энтузиазме. Мактиг, который поспешно перевел несколько важных моментов, когда они доносились с гудящего приемного устройства, записал все сообщение из своей сокращенной версии, как только оператор Лейка отключился. Все оценили эпохальное значение открытия, и я отправил Лейку поздравления, как только Оператор Arkham повторил описательные части, как и было запрошено; и моему примеру последовал Шерман со своего поста в хранилище звуковых ресурсов Макмердо, а также капитан Дж. Дуглас из Аркхема. Позже, как руководитель экспедиции, я добавил несколько замечаний, которые будут переданы через Аркхэм во внешний мир. Конечно, отдых был абсурдной мыслью среди этого возбуждения; и моим единственным желанием было как можно быстрее добраться до лагеря Лейка. Я был разочарован, когда он прислал сообщение о том, что усиливающийся горный шторм сделал раннее путешествие по воздуху невозможным.


Но в течение полутора часов интерес снова возрос, чтобы прогнать разочарование. Лейк отправлял новые сообщения и рассказал о полностью успешной транспортировке четырнадцати замечательных экземпляров в лагерь. Это был тяжелый рывок, потому что предметы были на удивление тяжелыми; но девять человек выполнили его очень аккуратно. Теперь некоторые из группы поспешно строили снежный загон на безопасном расстоянии от лагеря, куда можно было привести собак для большего удобства кормления. Образцы были разложены на твердом снегу возле лагеря, за исключением одного, на котором Лейк делал грубые попытки препарирования.


Это вскрытие, казалось, оказалось более сложной задачей, чем ожидалось; ибо, несмотря на жар бензиновой печки в недавно возведенной лабораторной палатке, обманчиво гибкие ткани выбранного образца — мощного и неповрежденного — не потеряли ничего, кроме прочности кожи. Лейк был озадачен тем, как он мог бы сделать необходимые разрезы без насилия, достаточно разрушительного, чтобы нарушить все структурные тонкости, которые он искал. У него, это правда, было еще семь совершенных образцов; но их было слишком мало, чтобы использовать их безрассудно , если только пещера не могла позже дать неограниченный запас. Соответственно, он снял образец и притащил один, который, хотя и имел остатки расположения морской звезды на обоих концах, был сильно раздавлен и частично разрушен вдоль одной из больших борозд на туловище.


Результаты, о которых быстро сообщили по радио, были поистине ошеломляющими и провокационными. Ничто похожее на деликатность или точность не было возможно с инструментами, едва способными разрезать аномальную ткань, но то немногое, что было достигнуто, повергло нас всех в благоговейный трепет и замешательство. Существующая биология должна была бы быть полностью пересмотрена, поскольку эта штука не была продуктом какого-либо известного науке процесса роста клеток. Минеральной замены почти не было, и, несмотря на возраст, возможно, в сорок миллионов лет, внутренние органы были полностью неповрежденными. Кожистый, не поддающийся разрушению, и почти неразрушимое качество было неотъемлемым атрибутом формы организации существа; и относилось к какому-то палеогейскому циклу эволюции беспозвоночных, совершенно неподвластному нашим размышлениям. Сначала все, что обнаружило озеро, было сухим, но по мере того, как обогреваемая палатка производила эффект оттаивания, органическая влага с резким и неприятным запахом попадала на неповрежденную сторону предмета. Это была не кровь, а густая темно-зеленая жидкость, очевидно, предназначенная для того же назначения. К тому времени, когда Лейк достиг этой стадии, все 37 собак были доставлены в еще не достроенный загон возле лагеря; и даже на таком расстоянии они подняли дикий лай и продемонстрировали беспокойство из-за едкого, распространяющегося запаха.


Это предварительное препарирование не только не помогло установить местонахождение странной сущности, но лишь углубило ее загадочность. Все догадки о его внешних членах были верны, и на основании этих свидетельств можно было без колебаний назвать это существо животным; но внутренний осмотр выявил так много свидетельств растительного происхождения, что Лейк безнадежно запутался. У него было пищеварение и кровообращение, и он выводил отходы жизнедеятельности через красноватые трубки основания в форме морской звезды. Вкратце, можно было бы сказать, что его дыхательный аппарат обрабатывал кислород, а не углекислый газ; и были странные свидетельства наличия камер для хранения воздуха и методов переноса дыхания из внешнего отверстия по крайней мере в две другие полностью развитые дыхательные системы — жабры и поры. Очевидно, что это была амфибия и, вероятно, также приспособилась к длительным периодам безвоздушной спячки. Голосовые органы, казалось, присутствовали в связи с основной дыхательной системой, но они представляли собой аномалии, не поддающиеся немедленному разрешению. Членораздельная речь, в смысле произнесения слогов, казалась едва мыслимой; но музыкальные пронзительные ноты, охватывающие широкий диапазон, были весьма вероятны. Мышечная система была развита почти сверхъестественно.


Нервная система была настолько сложной и высокоразвитой, что повергла Лейка в ужас. Несмотря на чрезмерную примитивность и архаичность в некоторых отношениях, у этой штуковины был набор ганглиозных центров и соединительных узлов, доказывающих крайности специализированного развития. Его мозг с пятью долями был на удивление развит; и имелись признаки сенсорного оборудования, частично обслуживаемого жесткими ресничками головы, включающего факторы, чуждые любому другому земному организму. Вероятно, у него было более пяти чувств, так что его привычки нельзя было предсказать ни по одной существующей аналогии. Должно быть, подумал Лейк, это было существо с обостренной чувствительностью и тонко дифференцированными функциями в своем первобытном мире; очень похоже на современных муравьев и пчел. Он размножался подобно растительным криптожабам, особенно птеридофитам; имея споровые оболочки на кончиках крыльев и, очевидно, развившись из слоевища или проталлуса.


Но давать ему название на данном этапе было просто безумием. Это выглядело как излучение, но явно было чем-то большим. Оно было частично растительным, но имело три четверти основ животного строения. На то, что он был морским по происхождению, ясно указывали его симметричный контур и некоторые другие атрибуты; и все же нельзя быть точным относительно предела его более поздних адаптаций. В конце концов, крылья содержали в себе стойкое представление о воздушном пространстве. То, как оно могло пройти свою чрезвычайно сложную эволюцию на новорожденной земле вовремя, чтобы оставить отпечатки на архейских породах, было настолько непостижимым, что заставило Лейка причудливо вспомнить первобытные мифы о Великих Древних, которые спустились со звезд и придумали земную жизнь как шутку или ошибку; и дикие истории о существах с космических холмов Извне, рассказанные коллегой-фольклористом с английского факультета Мискатоника.


Естественно, он рассматривал возможность того, что докембрийские отпечатки были сделаны менее развитым предком нынешних образцов; но быстро отверг эту слишком поверхностную теорию, приняв во внимание передовые структурные качества более древних окаменелостей. Во всяком случае, более поздние контуры скорее свидетельствовали о декадансе, чем о высшей эволюции. Размер псевдоногих уменьшился, и вся морфология казалась огрубевшей и упрощенной. Более того, только что исследованные нервы и органы содержали странные намеки на регресс от форм, еще более сложных. Атрофированные и рудиментарные части были на удивление распространены. В целом, мало что можно сказать о том, что было разгадано; и Лейк обратился к мифологии в качестве предварительного названия, шутливо окрестив свои находки ”Старшие".


Примерно в 2:30 ночи, решив отложить дальнейшую работу и немного отдохнуть, он накрыл препарированный организм брезентом, вышел из лабораторной палатки и с новым интересом изучил неповрежденные образцы. Непрекращающееся антарктическое солнце начало слегка размягчать их ткани, так что на головках и трубочках у двух или трех были видны признаки разворачивания; но Лейк не верил, что существует какая-либо опасность немедленного разложения в почти минусовом воздухе. Он, однако, сдвинул все нерасчлененные образцы ближе друг к другу и выбросил запасная палатка над ними, чтобы защитить от прямых солнечных лучей. Это также помогло бы уберечь их возможный запах от собак, чье враждебное беспокойство действительно становилось проблемой даже на значительном расстоянии от них и за все более высокими снежными стенами, которые все большее количество мужчин спешили возвести вокруг своих жилищ. Ему пришлось утяжелить углы палатки тяжелыми снежными глыбами, чтобы удержать ее на месте во время усиливающегося шторма, поскольку горы титан, казалось, вот-вот обрушат несколько очень сильных порывов. Возродились ранние опасения по поводу внезапных антарктических ветров, и под руководством Этвуда были приняты меры предосторожности, чтобы укрыть палатки, новый загон для собак и грубые укрытия для аэропланов снегом на склоне горы. Эти последние укрытия, начатые с твердых снежных глыб в случайные моменты, ни в коем случае не были такими высокими, какими они должны были быть; и Лейк, наконец, оторвал весь персонал от других задач, чтобы работать над ними.


Было уже больше четырех, когда Лейк, наконец, собрался уходить и посоветовал нам всем разделить время отдыха, которое потребуется его отряду, когда стены убежища станут немного выше. Он дружески поболтал с Пабоди по эфиру и повторил свою похвалу действительно замечательным упражнениям, которые помогли ему сделать это открытие. Этвуд также прислал приветствия и похвалы. Я тепло поздравил Лейка, признав, что он был прав насчет поездки на Запад; и мы все согласились связаться с ним по радио в десять утра. Если бы шторм к тому времени закончился, Лейк прислал бы самолет для вечеринки на моей базе. Незадолго до ухода на покой я отправил последнее сообщение в Аркхэм с инструкциями о смягчении дневных новостей для внешнего мира, поскольку полные детали казались достаточно радикальными, чтобы вызвать волну недоверия до дальнейшего подтверждения.


III.


Никто из нас, я полагаю, в то утро не спал очень крепко или непрерывно; поскольку и возбуждение от открытия Лейка, и нарастающая ярость ветра были против этого. Взрыв был настолько свирепым, даже там, где мы находились, что мы не могли не задаться вопросом, насколько хуже было в лагере Лейка, прямо под огромными неизвестными вершинами, которые породили и доставили его. Мактиг проснулся в десять часов и попытался связаться с Лейком по радиосвязи, как было условлено, но какое-то электрическое напряжение в потревоженном воздухе на западе, казалось, препятствовало общению. Мы, однако, получили Аркхем, и Дуглас сказал мне, что он также тщетно пытался добраться до озера. Он не знал о ветре, потому что в проливе Мак-Мердо дул очень слабый ветер, несмотря на его непрекращающуюся ярость там, где мы находились.


В течение дня мы все с тревогой прислушивались и время от времени пытались дозвониться до Лейка, но неизменно безрезультатно. Около полудня с запада налетел настоящий ураган, заставивший нас опасаться за безопасность нашего лагеря; но в конце концов он утих, лишь незначительно ослабев в 2 часа дня. После трех часов было очень тихо, и мы удвоили наши усилия, чтобы добраться до озера. Вспоминая, что у него было четыре самолета, каждый из которых был снабжен превосходным коротковолновым оборудованием, мы не могли представить себе какую-либо обычную аварию, способную вывести из строя все его беспроводное оборудование сразу. Тем не менее каменная тишина продолжалась; и когда мы подумали о той безумной силе, которую, должно быть, имел ветер в его местности, мы не могли удержаться от самых ужасных предположений.


К шести часам наши опасения стали сильными и определенными, и после беспроводной консультации с Дугласом и Торфиннссеном я решил предпринять шаги к расследованию. Пятый аэроплан, который мы оставили на складе снабжения в проливе Мак-Мердо с Шерманом и двумя матросами, был в хорошем состоянии и готов к немедленному использованию; и казалось, что та самая чрезвычайная ситуация, для которой он был припасен, теперь настала для нас. Я связался с Шерманом по радио и приказал ему присоединиться ко мне на самолете и двум морякам на южной базе как можно быстрее; воздушные условия, по-видимому, были в высшей степени благоприятными. Затем мы обсудили личный состав предстоящей исследовательской группы; и решили, что мы включим в нее весь персонал вместе с санями и собаками, которых я оставил при себе. Даже такой большой груз не был бы слишком большим для одного из огромных самолетов, построенных по нашим специальным заказам для перевозки тяжелой техники. Время от времени я все еще пытался связаться с Лейком по беспроводной связи, но все безрезультатно.


Шерман с матросами Гуннарссоном и Ларсеном взлетели в 7:30; и доложили о спокойном полете с нескольких точек на крыле. Они прибыли на нашу базу в полночь, и все разом обсудили следующий ход. Это было рискованное дело - плыть над Антарктидой на единственном аэроплане без какой-либо линии базирования, но никто не отступал от того, что казалось самой очевидной необходимостью. Мы легли спать в два часа дня для краткого отдыха после некоторой предварительной загрузки самолета, но через четыре часа снова были на ногах, чтобы закончить погрузку и упаковку.


В 7:15 утра 25 января мы начали полет на северо-запад под руководством Мактига с десятью мужчинами, семью собаками, санями, запасом топлива и продовольствия и другими предметами, включая оборудование для радиосвязи самолета. Атмосфера была ясной, довольно спокойной и с относительно умеренной температурой; и мы ожидали, что у нас не возникнет особых проблем с достижением широты и долготы, обозначенных Лейком как место его лагеря. Наши опасения были связаны с тем, что мы могли найти или не смогли найти в конце нашего путешествия; ибо тишина продолжала отвечать на все призывы, отправляемые в лагерь.


Каждый эпизод того четырех с половиной часового полета запечатлелся в моей памяти из-за его решающего положения в моей жизни. Это ознаменовало мою потерю в возрасте пятидесяти четырех лет всего того покоя и равновесия, которыми обладает нормальный разум благодаря своей привычной концепции внешней Природы и ее законов. С этого момента нам десятерым — но студенту Данфорту и мне прежде всего — предстояло столкнуться с чудовищно разросшимся миром таящихся ужасов, которые ничто не может стереть из наших эмоций, и которыми мы воздержались бы делиться с человечеством в целом, если бы могли. В газетах были напечатаны бюллетени, которые мы отправляли с движущегося самолета; в них рассказывалось о нашем беспосадочном курсе, о двух наших сражениях с коварными воздушными порывами, о том, как мы увидели изломанную поверхность там, где Лейк три дня назад погрузил свою шахту посреди полета, и о том, как мы увидели группу тех странных пушистых снежных цилиндров, которые, как заметили Амундсен и Берд, катились на ветру через бесконечные лиги замерзшего плато. Однако наступил момент, когда наши ощущения нельзя было передать никакими словами, понятными прессе; и более поздний момент, когда нам пришлось принять фактическое правило строгой цензуры.


Моряк Ларсен первым заметил зубчатую линию похожих на ведьм конусов и вершин впереди, и его крики заставили всех броситься к окнам огромного самолета с кабиной. Несмотря на нашу скорость, они очень медленно становились заметными; следовательно, мы знали, что они должны быть бесконечно далеко и видны только из-за их ненормальной высоты. Однако мало-помалу они мрачно поднимались в небо на западе, позволяя нам различать различные голые, унылые, черноватые вершины и улавливать странное ощущение фантазии, которое они вызывали, как видно из красноватого антарктический свет на провокационном фоне переливающихся облаков ледяной пыли. Во всем спектакле присутствовал стойкий, всепроникающий намек на колоссальную тайну и потенциальное разоблачение; как будто эти суровые, кошмарные шпили обозначали пилоны ужасных врат в запретные сферы сна и сложные пропасти отдаленного времени, пространства и сверхразмерности. Я не мог избавиться от ощущения, что это были злые создания — горы безумия, чьи дальние склоны смотрели на какую-то проклятую окончательную бездну. Этот бурлящий, наполовину светящийся облачный фон содержал невыразимые намеки на смутную, эфирную запредельность, гораздо большую, чем земное пространство; и давал ужасающие напоминания о крайней удаленности, обособленности, запустении и вечной смерти этого нехоженого и непостижимого австралийского мира.


Именно молодой Данфорт обратил наше внимание на любопытные закономерности более высокого горного горизонта — закономерности, подобные прилипшим фрагментам совершенных кубов, о которых упоминал Лейк в своих посланиях и которые действительно оправдывали его сравнение со сновидческими представлениями о руинах первобытных храмов на облачных азиатских горных вершинах, так тонко и странно нарисованных Рерихом. Действительно, было что-то навязчиво рериховское во всем этом неземном континенте гористой тайны. Я почувствовал это в октябре, когда мы впервые увидели Землю Виктории, и сейчас я почувствовал это заново. Я также ощутил еще одну волну беспокойного осознания сходства с архейскими мифами; того, как тревожно это смертоносное царство соответствовало зловеще знаменитому плато Ленг в первобытных писаниях. Мифологи поместили Ленг в Центральную Азию; но расовая память человека — или его предшественников - долгая, и вполне может быть, что определенные сказания пришли с земель, гор и храмов ужаса раньше, чем Азия, и раньше, чем любой известный нам человеческий мир. Несколько отважных мистиков намекнули на доплейстоценовое происхождение фрагментарных пнакотических рукописей и предположили, что приверженцы Тсатхоггуа были столь же чужды человечеству, как и сама Тсатхоггуа. Ленг, где бы в пространстве или времени он ни обитал, не был тем регионом, в котором я хотел бы находиться или вблизи которого я не наслаждался близостью мира, который когда-либо порождал таких двусмысленных и архаичных чудовищ, как те, о которых только что упомянул Лейк. В тот момент я пожалел, что когда-либо читал отвратительный Некрономикон или так много разговаривал с этим неприятно эрудированным фольклористом Уилмартом в университете.


Это настроение, несомненно, усугубило мою реакцию на причудливый мираж, который обрушился на нас из все более опалесцирующего зенита, когда мы приблизились к горам и начали различать совокупные неровности предгорий. За предыдущие недели я видел десятки полярных миражей, некоторые из них были такими же жуткими и фантастически яркими, как данный образец; но этот обладал совершенно новым и неясным качеством угрожающего символизма, и я содрогнулся, когда бурлящий лабиринт сказочных стен, башен и минаретов вырисовался из неспокойных ледяных испарений над нашими головами.


В результате получился циклопический город, архитектура которого неизвестна человеку или человеческому воображению, с обширными скоплениями черной, как ночь, каменной кладки, воплощающей чудовищные извращения геометрических законов и достигающей самых гротескных крайностей зловещей причудливости. Там были усеченные конусы, иногда террасированные или рифленые, увенчанные высокими цилиндрическими стержнями, тут и там сильно увеличенными и часто увенчанными ярусами тонких зубчатых дисков; и странные, похожие на жуков, похожие на столы конструкции, предполагающие груды многочисленных прямоугольных плит или круглые пластины или пятиконечные звезды, каждая из которых перекрывает нижнюю. Там были составные конусы и пирамиды, либо поодиночке, либо возвышающиеся над цилиндрами, кубами или более плоскими усеченными конусами и пирамидами, а иногда игольчатые шпили, собранные в любопытные группы по пять. Все эти лихорадочные сооружения, казалось, были соединены трубчатыми мостами, переходящими от одного к другому на различных головокружительных высотах, и подразумеваемый масштаб целого был ужасающим и угнетающим в своей абсолютной гигантскости. Общий тип миража не отличался от некоторых более диких форм, наблюденных и нарисованных арктическим китобоем Скорсби в 1820 году; но в это время и в этом месте, с этими темными, неизвестными горными вершинами, возвышающимися громадой впереди, с этим аномальным открытием древнего мира в наших умах и пеленой вероятной катастрофы, окутывающей большую часть нашей экспедиции, мы все, казалось, находили в нем налет скрытой злобности и бесконечно злое предзнаменование.


Я был рад, когда мираж начал рассеиваться, хотя в процессе различные кошмарные башни и конусы принимали искаженные временные формы еще более отвратительных. Когда вся иллюзия растворилась, превратившись во вспенивающуюся опалесценцию, мы снова стали смотреть на землю и увидели, что конец нашего путешествия недалек. Неизвестные горы впереди головокружительно вздымались ввысь, как устрашающий вал гигантов, их любопытные закономерности были видны с поразительной четкостью даже без бинокля. Теперь мы были над самыми низкими предгорьями и могли видеть среди снега, льда и голых участки их главного плато, пара темноватых пятен, которые мы приняли за лагерь Лейка и боринга. Более высокие предгорья вздымались на расстоянии от пяти до шести миль, образуя хребет, почти отличный от устрашающей линии более чем гималайских вершин за ними. Наконец Роупс — студент, сменивший Мактига за пультом управления, — начал спускаться к левому темному пятну, размер которого обозначал его как лагерь. Делая это, Мактай отправил последнее беспроводное сообщение без цензуры, которое мир должен был получить от нашей экспедиции.


Все, конечно, читали краткие и неудовлетворительные сводки за оставшуюся часть нашего пребывания в Антарктике. Через несколько часов после нашей посадки мы послали сдержанный отчет о трагедии, которую обнаружили, и неохотно объявили, что ужасный ветер предыдущего дня или позапрошлой ночи уничтожил всю группу на озере. Известно об одиннадцати погибших, юный Гедни пропал без вести. Люди простили нам смутное отсутствие подробностей, осознав, какой шок, должно быть, вызвало у нас печальное событие, и поверили нам, когда мы объяснили, что из-за сильного ветра все одиннадцать тел стали непригодны для транспортировки снаружи. Действительно, я льщу себя надеждой, что даже посреди нашего горя, полного замешательства и сжимающего душу ужаса мы едва ли вышли за пределы истины в каком-либо конкретном случае. Огромное значение заключается в том, о чем мы не осмеливались рассказать — о чем я не стал бы рассказывать сейчас, если бы не необходимость предостеречь других от безымянных ужасов.


Это факт, что ветер нанес ужасный ущерб. Все ли смогли бы пережить это, даже без всего остального, вызывает серьезные сомнения. Шторм, с его яростью бешено несущихся ледяных частиц, должно быть, превосходил все, с чем наша экспедиция сталкивалась раньше. Одно укрытие для аэроплана — все, похоже, было оставлено в слишком непрочном и неадекватном состоянии — было почти стерто в порошок; а вышка на дальнем буровом была полностью разнесена на куски. Открытый металл заземленных плоскостей и бурового оборудования был отполирован до блеска, а две маленькие палатки были сплющены несмотря на их снежный накат. Деревянные поверхности, оставленные взрывом, были в ямочках и без краски, а все следы на снегу были полностью стерты. Верно и то, что мы не нашли ни одного из архейских биологических объектов в состоянии, которое можно было бы вынести наружу в целом. Мы собрали некоторые минералы из огромной развалюхи, в том числе несколько фрагментов зеленоватого мыльного камня, чьи странные пятиконечные закругления и слабые узоры из сгруппированных точек вызвали так много сомнительных сравнений; и несколько ископаемых костей, среди которых были наиболее типичные из странно поврежденных образцов.


Ни одна из собак не выжила, их наспех сооруженный снежный вольер рядом с лагерем был почти полностью разрушен. Возможно, это сделал ветер, хотя больший обрыв на стороне, прилегающей к лагерю, которая не была наветренной, предполагает прыжок или побег самих обезумевших зверей. Все три сани исчезли, и мы попытались объяснить, что ветер, возможно, унес их в неизвестность. Бур и оборудование для плавки льда на буровой были слишком сильно повреждены, чтобы их можно было спасти, поэтому мы использовали их, чтобы перекрыть те неуловимо тревожащие врата в прошлое, которые взорвал Лейк. Мы также оставили в лагере два самых потрепанных самолета; поскольку в нашей уцелевшей группе было всего четыре настоящих пилота — Шерман, Дэнфорт, Мактиг и Роупс — в общей сложности, причем Дэнфорт был в плохой нервной форме, чтобы управлять кораблем. Мы привезли все книги, научное оборудование и другие мелочи, которые смогли найти, хотя многое было довольно необъяснимым образом унесено ветром. Запасные палатки и меха либо отсутствовали, либо были в плохом состоянии.


Примерно в 4 часа дня, после того, как кругосветное плавание вынудило нас отказаться от Гедни как от потерянного, мы отправили наше осторожное сообщение в Аркхэм для ретрансляции; и я думаю, мы хорошо сделали, что сохранили его настолько спокойным и ни к чему не обязывающим, насколько нам это удалось. Самое большее, что мы сказали о волнении, касалось наших собак, чье неистовое беспокойство рядом с биологическими образцами можно было ожидать, судя по рассказам бедняги Лейка. Я думаю, мы не упомянули о том, что они проявляли такое же беспокойство, обнюхивая странные зеленоватые мыльные камешки и некоторые другие объекты в неупорядоченном регионе; объекты, включая научные инструменты, аэропланы и механизмы как в лагере, так и на буровой, части которых были расшатаны, сдвинуты или иным образом повреждены ветрами, которые, должно быть, питали исключительное любопытство и склонность к исследованиям.


Насчет четырнадцати биологических образцов мы были простительно неопределенны. Мы сказали, что единственные, которые мы обнаружили, были повреждены, но от них осталось достаточно, чтобы доказать полную и впечатляющую точность описания Лейка. Это была тяжелая работа — не касаться наших личных эмоций в этом вопросе - и мы не упоминали цифры или не говорили точно, как мы нашли те, которые мы нашли. К тому времени мы договорились не передавать ничего, что указывало бы на безумие людей Лейка, и, конечно, безумием выглядело обнаружение шести несовершенных чудовищ , тщательно погребенных вертикально в девятифутовых снежных могилах под пятиконечными насыпями, покрытыми группами точек, образующих узоры, точно такие же, как на странных зеленоватых мыльных камнях, выкопанных из мезозоя или третичного периода. Восемь идеальных образцов, упомянутых Лейком, казалось, были полностью унесены ветром.


Мы также заботились об общем душевном спокойствии публики; поэтому на следующий день мы с Дэнфортом мало говорили об этом ужасном путешествии через горы. Тот факт, что только радикально облегченный самолет мог преодолеть диапазон такой высоты, к счастью, ограничил эту разведывательную поездку нами двумя. Когда мы вернулись в час ночи, Данфорт была близка к истерике, но сохраняла восхитительную твердость характера. Не потребовалось никаких уговоров, чтобы заставить его пообещать не показывать наши наброски и другие вещи, которые мы приносили с собой в карманах, не говорить остальным ничего сверх того, что мы договорились передать снаружи, и спрятать пленки с нашей камеры для частного проявления позже; так что эта часть моей нынешней истории будет такой же новой для Пабоди, Мактига, Роупса, Шермана и остальных, как и для мира в целом. Действительно, у Данфорта язык тоньше, чем у меня; ибо он видел — или думает, что видел, — одну вещь, о которой он не скажет даже мне.


Как всем известно, наш отчет включал рассказ о трудном восхождении; подтверждение мнения Лейка о том, что великие вершины сложены архейским сланцем и другими очень первобытными смятыми слоями, неизменными по крайней мере со времен средней Команчи; общепринятый комментарий о регулярности образования цепляющихся кубов и крепостных валов; решение о том, что устья пещер указывают на растворенные известковые жилы; предположение о том, что определенные склоны и перевалы позволили бы опытным альпинистам взобраться на весь хребет и пересечь его; и замечание о том, что таинственная другая сторона здесь находится высокое и необъятное суперплато, такое же древнее и неизменное, как сами горы — высотой 20 000 футов, с гротескными скальными образованиями, выступающими сквозь тонкий слой ледника, и с низкими постепенными предгорьями между общей поверхностью плато и отвесными пропастями высочайших вершин.


Эта совокупность данных во всех отношениях верна, насколько это возможно, и она полностью удовлетворила мужчин в лагере. Мы объяснили наше шестнадцатичасовое отсутствие — более продолжительное время, чем требовала наша объявленная программа полетов, приземления, разведки и сбора камней, — долгим мифическим периодом неблагоприятных ветровых условий; и правдиво рассказали о нашей посадке у дальних предгорий. К счастью, наш рассказ звучал достаточно реалистично и прозаично, чтобы не соблазнить никого из остальных повторить наш полет. Если бы кто-нибудь попытался это сделать, я бы использовал каждую каплю своего убеждения , чтобы остановить их — и я не знаю, что сделал бы Дэнфорт. Пока нас не было, Пабоди, Шерман, Роупс, Мактиг и Уильямсон, как бобры, трудились над двумя лучшими самолетами Лейка, заново подготавливая их к использованию, несмотря на совершенно необъяснимые сбои в их рабочем механизме.


Мы решили загрузить все самолеты следующим утром и как можно скорее отправиться обратно на нашу старую базу. Даже несмотря на непрямой путь, это был самый безопасный способ добраться до пролива Мак-Мердо; поскольку полет по прямой через самые совершенно неизвестные участки мертвого континента повлек бы за собой множество дополнительных опасностей. Дальнейшие исследования были едва ли осуществимы ввиду нашего трагического уничтожения и крушения нашего бурового оборудования; а сомнения и ужасы вокруг нас — которые мы не раскрывали — заставляли нас желать только сбежать из этого австралийского мира запустения и нависающего безумия так быстро, как мы могли.


Как известно общественности, наше возвращение в мир произошло без дальнейших катастроф. Все самолеты достигли старой базы вечером следующего дня — 27 января — после быстрого полета без остановок; а 28-го мы сделали два круга над проливом Мак-Мердо, причем одна пауза была очень короткой и была вызвана неисправностью руля направления при яростном ветре над шельфовым ледником после того, как мы миновали большое плато. Еще через пять дней Аркхэм и "Мискатоник" со всей командой и оборудованием на борту освобождался от сгущающегося полевого льда и продвигался вверх по морю Росса с насмешливыми горами Земли Виктория, возвышающимися на западе на фоне неспокойного антарктического неба и превращающими завывания ветра в разноголосую музыкальную мелодию, от которой у меня похолодело в душе. Менее чем через две недели мы оставили позади последний намек на полярную землю и возблагодарили небеса за то, что выбрались из призрачного, проклятого царства, где жизнь и смерть, пространство и время заключили черные и богохульные союзы в неизвестные эпохи, с тех пор как материя впервые извивалась и плавала на едва остывшей коре планеты.


С момента нашего возвращения мы все постоянно работали над тем, чтобы воспрепятствовать исследованию Антарктики, и держали некоторые сомнения и догадки при себе с великолепным единством и верностью. Даже юный Дэнфорт, с его нервным срывом, не дрогнул и не проболтался своим врачам — действительно, как я уже сказал, есть одна вещь, которую, по его мнению, видел он один, о которой он не расскажет даже мне, хотя я думаю, что это помогло бы его психологическому состоянию, если бы он согласился сделать это. Это могло бы многое объяснить и облегчить, хотя, возможно, это было не более чем обманчивым последствием более раннего шока. Такое впечатление у меня складывается после тех редких безответственных моментов, когда он нашептывает мне бессвязные вещи — вещи, которые он яростно отвергает, как только снова берет себя в руки.


Это будет тяжелая работа по удержанию других от великого белого юга, и некоторые из наших усилий могут прямо навредить нашему делу, привлекая внимание любопытствующих. Мы могли бы с самого начала знать, что человеческое любопытство неугасимо, и что результатов, которые мы объявили, будет достаточно, чтобы побудить других двигаться вперед в таком же вековом стремлении к неизвестному. Сообщения Лейка об этих биологических чудовищах взбудоражили натуралистов и палеонтологов до предела; хотя мы были достаточно благоразумны, чтобы не показывать отделенные части, которые мы взяли из настоящих захороненных образцов, или наши фотографии этих образцов в том виде, в каком они были найдены. Мы также воздержались от демонстрации более загадочных изуродованных костей и зеленоватых мыльных камешков; в то время как Данфорт и я тщательно охраняли фотографии, которые мы сделали или нарисовали на суперплато по ту сторону хребта, и смятые вещи, которые мы разглаживали, изучали в ужасе и уносили в карманах. Но теперь эту вечеринку Старкуэзер-Мур организует, и с тщательностью, намного превосходящей все, что пыталась сделать наша организация. Если их не отговорить, они доберутся до самого внутреннего ядра Антарктики и будут таять и бурлить, пока не поднимут то, что может положить конец известному нам миру. Итак, я должен, наконец, прорваться сквозь все недомолвки — даже в отношении той конечной безымянной вещи за горами безумия.


IV.


Только с огромной нерешительностью и отвращением я позволяю своему разуму вернуться к лагерю Лейка и к тому, что мы там действительно нашли, — и к тому другому, что находится за ужасающей горной стеной. Я постоянно испытываю искушение уклоняться от деталей и позволять намекам заменять реальные факты и неизбежные выводы. Надеюсь, я уже сказал достаточно, чтобы позволить мне кратко остановиться на остальном; на остальном, то есть на ужасе в лагере. Я рассказывал об изуродованной ветром местности, поврежденных убежищах, неисправных механизмах, различных тревогах наших собак, пропавших санях и других предметах, смертях людей и собак, отсутствии Гедни и шести безумно захороненных биологических образцах, странно здоровых по текстуре, несмотря на все их структурные повреждения, из мира, который умер сорок миллионов лет назад. Я не помню, упоминал ли я, что при проверке собачьих тел мы обнаружили пропажу одной собаки. Мы не слишком задумывались об этом позже — на самом деле, только Дэнфорт и я вообще думали об этом.


Основные вещи, о которых я умолчал, касаются тел и определенных тонких моментов, которые могут придавать или не придавать кажущемуся хаосу отвратительное и невероятное обоснование. В то время я пытался отвлечь умы мужчин от этих вопросов; потому что было намного проще — намного нормальнее — списать все на вспышку безумия со стороны кого-нибудь из группы Лейка. Судя по всему, этого демонического горного ветра, должно быть, было достаточно, чтобы свести с ума любого человека посреди этого средоточия всех земных тайн и запустения.


Венцом ненормальности, конечно, было состояние тел — как людей, так и собак. Все они были в каком-то ужасном конфликте, и были разорваны и искалечены дьявольскими и совершенно необъяснимыми способами. Смерть, насколько мы могли судить, в каждом случае наступила от удушения или рваных ран. Проблемы, очевидно, начались с собак, поскольку состояние их плохо построенного загона свидетельствовало о том, что его насильно сломали изнутри. Это место было расположено на некотором расстоянии от лагеря из-за ненависти животных к этим адским архейским организмы, но предосторожность, казалось, была предпринята напрасно. Когда их оставили одних на этом чудовищном ветру за непрочными стенами недостаточной высоты, они, должно быть, обратились в паническое бегство — то ли от самого ветра, то ли от какого-то тонкого, усиливающегося запаха, испускаемого кошмарными образцами, никто не мог сказать. Эти образцы, конечно, были накрыты тканью для палатки; однако низкое антарктическое солнце постоянно освещало эту ткань, и Лейк упоминал, что солнечное тепло имеет тенденцию заставлять странно прочные и жесткие ткани предметов расслабляться и расширяться. Возможно, ветер сорвал с них ткань и раскачал их таким образом, что проявились их более острые обонятельные качества, несмотря на их невероятную древность.


Но что бы ни случилось, это было достаточно отвратительно. Возможно, мне лучше отбросить брезгливость и рассказать, наконец, самое худшее - хотя и с категорическим заявлением о мнении, основанном на наблюдениях из первых рук и самых строгих выводах как Данфорта, так и меня, что тогда пропавший Гедни никоим образом не был ответственен за отвратительные ужасы, которые мы обнаружили. Я уже говорил, что тела были ужасно искалечены. Теперь я должен добавить, что некоторые из них были вырезаны и вычеркнуты самым любопытным, хладнокровным и бесчеловечным образом. То же самое было с собаками и людьми. Чем здоровее, тем толще с тел, четвероногих или двуногих, были срезаны самые плотные куски ткани, как у заботливого мясника; и вокруг них была странная россыпь соли, взятой из разоренных ящиков с провизией на самолетах, которая вызывала самые ужасные ассоциации. Это произошло в одном из примитивных укрытий для аэропланов, из которого самолет вытащили, и последующие ветры стерли все следы, которые могли бы послужить основой для какой-либо правдоподобной теории. Разбросанные куски одежды, грубо срезанные с человеческих надрезов-предметы, не дававшие никаких подсказок. Бесполезно упоминать о половинчатом впечатлении от некоторых слабых отпечатков снега в одном защищенном углу разрушенной ограды - потому что это впечатление вообще не касалось человеческих отпечатков, но было явно перемешано со всеми разговорами об отпечатках ископаемых, которые бедняга Лейк давал на протяжении предыдущих недель. Нужно было быть осторожным со своим воображением с подветренной стороны этих нависающих гор безумия.


Как я уже указывал, в конце концов выяснилось, что Гедни и одна собака пропали. Когда мы наткнулись на это ужасное убежище, нам не хватало двух собак и двух мужчин; но в относительно невредимой палатке для вскрытия, в которую мы вошли после исследования чудовищных могил, было что показать. Все было не так, как оставил Лейк, поскольку с импровизированного стола были убраны покрытые части первобытного чудовища. Действительно, мы уже поняли, что одна из шести найденных нами несовершенных и безумно похороненных вещей — та, что со следами особенно отвратительного запаха, — должна представляем собранные фрагменты сущности, которые Лейк пытался проанализировать. На том лабораторном столе и вокруг него были разложены другие предметы, и нам не потребовалось много времени, чтобы догадаться, что эти предметы были тщательно, хотя и странно и неопытно препарированными частями одного человека и одной собаки. Я пощажу чувства выживших, опустив упоминание о личности этого человека. Анатомические инструменты Лейка отсутствовали, но были свидетельства их тщательной чистки. Бензиновая плита также исчезла, хотя вокруг нее мы нашли любопытный набор спичек. Мы похоронили человеческие части тела рядом с другими десятью мужчинами, а собачьи части - с остальными 35 собаками. Что касается причудливых пятен на лабораторном столе и беспорядочно разбросанных рядом с ним иллюстрированных книг в грубых переплетах, мы были слишком сбиты с толку, чтобы строить догадки.


Это было худшим из лагерных ужасов, но другие вещи были в равной степени озадачивающими. Исчезновение Гедни, одной собаки, восьми неповрежденных биологических образцов, трех саней и определенных инструментов, иллюстрированных технических и научных книг, письменных принадлежностей, электрических фонариков и батареек, продуктов питания и топлива, нагревательных приборов, запасных палаток, меховых костюмов и тому подобного было совершенно за пределами разумных предположений; так же как и чернильные кляксы с бахромой на некоторых листах бумаги и свидетельства любопытной возни инопланетян и экспериментирование с самолетами и всеми другими механическими устройствами как в лагере, так и в боринге. Собаки, казалось, испытывали отвращение к этому странно неупорядоченному механизму. Затем также произошел переворот в кладовой, исчезновение некоторых основных продуктов и вызывающе комичная груда консервных банок, вскрытых самыми невероятными способами и в самых неожиданных местах. Обилие разбросанных спичек, неповрежденных, сломанных или израсходованных, составляло еще одну небольшую загадку; так же как и две или три палатки и меховые костюмы, которые мы нашли валяющимися рядом с своеобразные и неортодоксальные сокращения, предположительно, из-за неуклюжих попыток невообразимой адаптации. Жестокое обращение с человеческими и собачьими телами и безумное захоронение поврежденных архейских образцов - все это было частью этого очевидного дезинтегрирующего безумия. Ввиду именно такой возможности, как нынешняя, мы тщательно сфотографировали все основные свидетельства безумного беспорядка в лагере; и будем использовать снимки, чтобы подкрепить наши доводы против отправления предполагаемой экспедиции Старкуэзера-Мура.


Нашим первым действием после обнаружения тел в убежище было сфотографировать и вскрыть ряд безумных могил с пятиконечными снежными насыпями. Мы не могли не заметить сходства этих чудовищных насыпей с их скоплениями сгруппированных точек с описаниями странных зеленоватых мыльных камней бедняги Лейка; и когда мы наткнулись на некоторые из самих мыльных камней в огромной куче минералов, мы обнаружили сходство действительно очень близкое. Следует пояснить, что вся общая форма, казалось, отвратительно наводила на мысль о голове морской звезды из Архейские сущности; и мы согласились, что это предположение, должно быть, сильно подействовало на чувствительные умы переутомленной группы Лейка. Наш собственный первый взгляд на реальных погребенных существ вызвал ужасный момент и отправил воображение Пабоди и мое обратно к некоторым из шокирующих первобытных мифов, которые мы читали и слышали. Мы все согласились, что простой вид и постоянное присутствие этих вещей, должно быть, сочетались с гнетущим полярным одиночеством и ветром деймон-маунтин, сводя группу Лейка с ума.


Поскольку безумие — сосредоточенное на Гедни как единственном возможном выжившем агенте — было объяснением, спонтанно принятым всеми в том, что касается устного высказывания; хотя я не буду настолько наивен, чтобы отрицать, что у каждого из нас, возможно, были дикие догадки, которые здравомыслие запрещало ему полностью формулировать. Шерман, Пабоди и Мактиг совершили днем изнурительный полет на аэроплане над всей прилегающей территорией, осматривая горизонт в бинокль в поисках Гедни и различных пропавших вещей; но ничего не обнаружили. Партия сообщила, что диапазон титановых барьеров бесконечно простирался как вправо, так и влево, без какого-либо уменьшения высоты или существенной структуры. Однако на некоторых вершинах правильные формы куба и вала были более смелыми и простыми; они имели вдвойне фантастическое сходство с нарисованными Рерихом руинами азиатских холмов. Распределение загадочных входов в пещеры на черных, обнаженных снегом вершинах казалось примерно равномерным, насколько можно было проследить диапазон.


Несмотря на все преобладающие ужасы, у нас осталось достаточно чисто научного рвения и предприимчивости, чтобы задуматься о неизвестном царстве за этими таинственными горами. Как говорилось в наших осторожных сообщениях, мы отдыхали в полночь после дня ужаса и замешательства; но не без предварительного плана одного или нескольких полетов на предельной высоте на облегченном самолете с воздушной камерой и снаряжением геолога, начиная со следующего утра. Было решено, что мы с Дэнфортом попробуем это первыми, и мы проснулись в 7 утра. мы намеревались отправиться пораньше, хотя сильный ветер, упомянутый в нашем кратком бюллетене для внешнего мира, задержал наш старт почти до девяти часов.


Я уже повторил ни к чему не обязывающую историю, которую мы рассказали мужчинам в лагере — и передали снаружи — после нашего возвращения шестнадцать часов спустя. Теперь мой ужасный долг дополнить этот рассказ, заполнив милосердные пробелы намеками на то, что мы действительно видели в скрытом надгорном мире — намеками на откровения, которые в конце концов довели Дэнфорта до нервного срыва. Я бы хотел, чтобы он добавил действительно откровенное слово о том, что, как он думает, видел он один - даже если это, вероятно, было нервной галлюцинацией — и что, возможно, стало последней каплей, которая привела его туда, где он сейчас; но он твердо против этого. Все , что я могу сделать, это повторить его поздний бессвязный шепот о том, что заставило его пронзительно закричать, когда самолет летел обратно через продуваемый ветром горный перевал после того реального и осязаемого потрясения, которое я пережил. Это будет моим последним словом. Если явных признаков пережитых древних ужасов в том, что я раскрываю, недостаточно, чтобы удержать других от вмешательства во внутреннюю антарктиду — или, по крайней мере, от слишком глубокого проникновения под поверхность этой абсолютной пустыни запретных секретов и нечеловеческого, проклятого веками опустошения — ответственность за безымянное и, возможно, неизмеримое зло будет лежать не на мне.


Мы с Дэнфортом, изучая записи, сделанные Пабоди во время его дневного полета, и сверяясь с секстантом, вычислили, что самый низкий доступный перевал в хребте находится несколько правее от нас, в пределах видимости лагеря, и примерно на высоте 23 000 или 24 000 футов над уровнем моря. Итак, к этому моменту мы впервые отправились на облегченном самолете, отправившись в наш полет открытий. Сам лагерь, расположенный у подножия высокого континентального плато, имел высоту около 12 000 футов; следовательно, фактическое необходимое увеличение высоты было не таким значительным, как могло показаться. Тем не менее, поднимаясь, мы остро ощущали разреженный воздух и сильный холод, поскольку из-за плохой видимости нам пришлось оставить окна кабины открытыми. Мы были одеты, конечно, в наши самые толстые меха.


По мере того, как мы приближались к неприступным вершинам, темным и зловещим над линией изрытого трещинами снега и промежуточных ледников, мы все чаще замечали странно правильные образования, цепляющиеся за склоны; и снова подумали о странных азиатских картинах Николая Рериха. Древние и выветренные слои горных пород полностью подтвердили все сообщения Лейка и доказали, что эти седые вершины возвышались точно таким же образом с удивительно ранних времен в истории Земли — возможно, более пятидесяти миллионов лет. Насколько выше они когда-то были, гадать бесполезно; но все в этом странном регионе указывало на неясные атмосферные влияния, неблагоприятные для изменений и рассчитанные на замедление обычных климатических процессов разрушения горных пород.


Но больше всего нас завораживало и беспокоило нагромождение правильных кубов, крепостных валов и входов в пещеры на склоне горы. Я изучал их в полевой бинокль и делал воздушные фотографии, пока Дэнфорт вел машину; и иногда сменял его за штурвалом — хотя мои познания в авиации были чисто любительскими - чтобы позволить ему воспользоваться биноклем. Мы могли легко видеть, что большая часть материала этих предметов была светловатым архейским кварцитом, в отличие от любой формации, видимой на обширных участках общей поверхности; и что их регулярность была чрезвычайной и сверхъестественной до такой степени, на которую бедняга Лейк едва намекал.


Как он и сказал, их края раскрошились и закруглились в результате неисчислимых эпох жестокого выветривания; но их сверхъестественная прочность и прочный материал спасли их от уничтожения. Многие участки, особенно те, что ближе всего к склонам, казались идентичными по существу окружающей поверхности скалы. Все сооружение выглядело как руины Мачу-Пикчу в Андах или первобытные стены-фундаменты Киша, раскопанные экспедицией Оксфорд-Филдского музея в 1929 году; и у нас с Дэнфортом время от времени возникало впечатление отдельные циклопические блоки, которые Лейк приписал своему товарищу по полету Кэрроллу. Как объяснить подобные вещи в этом месте, было откровенно за пределами моего понимания, и я чувствовал себя странно униженным как геолог. У магматических образований часто бывают странные закономерности — как у знаменитой Дамбы гигантов в Ирландии, — но этот колоссальный хребет, несмотря на первоначальное подозрение Лейка в дымящихся конусах, был прежде всего невулканическим по очевидной структуре.


Любопытные входы в пещеры, вблизи которых странные образования казались наиболее распространенными, представляли собой еще одну, хотя и меньшую загадку из-за их правильности очертаний. Они, как говорилось в бюллетене Лейка, часто были приблизительно квадратными или полукруглыми; как будто естественные отверстия были приданы большей симметрии какой-то волшебной рукой. Их многочисленность и широкое распространение были замечательными и наводили на мысль, что весь регион был пронизан туннелями, вырытыми в слоях известняка. Те проблески, которые мы получили, не распространялись далеко в пределах пещер, но мы видели, что они, по-видимому, были свободны от сталактиты и сталагмиты. Снаружи те части горных склонов, которые примыкали к отверстиям, казались неизменно гладкими и правильными; и Данфорт подумал, что небольшие трещины и выбоины от выветривания имеют тенденцию к необычным узорам. Переполненный ужасами и странностями, обнаруженными в лагере, он намекнул, что питтинги отдаленно напоминают те сбивающие с толку группы точек, разбросанных по первобытным зеленоватым мыльным камням, которые так отвратительно повторены на безумно задуманных снежных холмах над этими шестью погребенными чудовищами.


Мы постепенно поднимались, пролетая над более высокими предгорьями и направляясь к выбранному нами относительно низкому перевалу. Продвигаясь вперед, мы время от времени поглядывали вниз на снег и лед сухопутного маршрута, задаваясь вопросом, могли бы мы предпринять путешествие с более простым снаряжением прежних дней. К некоторому нашему удивлению, мы увидели, что местность была совсем не труднопроходимой, как обычно бывает в подобных случаях; и что, несмотря на трещины и другие плохие места, она вряд ли смогла бы удержать сани Скотта, Шеклтона или Амундсена. Некоторые из ледников, казалось, вели к оголенным ветром перевалам с необычной непрерывностью, и, достигнув выбранного нами перевала, мы обнаружили, что этот случай не стал исключением.


Наши ощущения напряженного ожидания, когда мы готовились обогнуть гребень и взглянуть на нехоженый мир, вряд ли можно описать на бумаге; даже при том, что у нас не было причин думать, что регионы за хребтом существенно отличаются от тех, которые мы уже видели и прошли. Прикосновение зловещей тайны к этим барьерным горам и к манящему морю переливчатого неба, проглядывающему между их вершинами, было в высшей степени тонким и утонченным делом, которое нельзя объяснить буквально. Скорее, это был некий смутный психологический символизм и эстетическая ассоциация — нечто, смешанное с экзотической поэзией и живописью, а также с архаичными мифами, скрывающимися в избегаемых и запретных томах. Даже в шуме ветра чувствовался особый оттенок сознательной злобности; и на секунду показалось, что составной звук включал в себя причудливый музыкальный свист или писк в широком диапазоне, когда взрыв проносился вездесущими и гулкими входами в пещеры. В этом звуке была туманная нотка напоминающего отвращения, такая же сложная и неуловимая, как и любое другое мрачное впечатление.


Теперь, после медленного подъема, мы находились на высоте 23 570 футов, согласно анероиду; и покинули область налипшего снега определенно под нами. Здесь, наверху, были только темные, голые скальные склоны и начало ледников с грубыми ребрами - но с этими провокационными кубами, крепостными валами и гулкими входами в пещеры, которые создавали впечатление неестественности, фантастичности и сказочности. Глядя вдоль линии высоких пиков, я подумал, что смогу увидеть тот, о котором упоминал пур Лейк, с крепостным валом точно на вершине. Казалось, что это было наполовину скрыто в странной антарктической дымке; возможно, такой дымке, которая была ответственна за раннее представление Лейка о вулканизме. Перевал возвышался прямо перед нами, гладкий и продуваемый всеми ветрами между его зазубренными и злобно нахмуренными пилонами. За ним было небо, затянутое клубящимися парами и освещенное низким полярным солнцем — небо того таинственного дальнего царства, на которое, как мы чувствовали, никогда не смотрел человеческий глаз.


Еще несколько футов высоты, и мы увидели бы это царство. Мы с Дэнфортом, неспособные говорить, кроме как выкриками среди воющего, пронзительного ветра, который проносился через перевал и усиливал шум не глушенных двигателей, обменялись красноречивыми взглядами. И затем, преодолев эти последние несколько футов, мы действительно взглянули через важный водораздел и на неизученные тайны древней и совершенно чуждой земли.


V.


Я думаю, что мы оба одновременно вскрикнули от смешанного чувства благоговения, удивления, ужаса и неверия в собственные чувства, когда мы, наконец, преодолели перевал и увидели, что лежит за ним. Конечно, у нас в голове должна была быть какая-то естественная теория, чтобы на данный момент укрепить наши способности. Вероятно, мы думали о таких вещах, как гротескно выветренные камни Сада Богов в Колорадо или фантастически симметричные, высеченные ветром скалы аризонской пустыни. Возможно, мы даже наполовину подумали, что это зрелище было миражом, подобным тому, что мы видели утром ранее, впервые приблизившись к этим горам безумия. Должно быть, у нас были какие-то такие нормальные представления, к которым мы могли бы вернуться, когда наши глаза окинули это безграничное, изуродованное бурями плато и охватили почти бесконечный лабиринт колоссальных, правильных и геометрически ритмичных каменных массивов, которые вздымали свои осыпавшиеся и изрытые ямами гребни над ледниковым покровом глубиной не более сорока или пятидесяти футов в самом толстом месте, а местами явно тоньше.


Эффект от чудовищного зрелища был неописуем, поскольку какое-то дьявольское нарушение известного закона природы с самого начала казалось несомненным. Здесь, на адски древнем плоскогорье высотой в 20 000 футов и в климате, смертельно опасном для обитания с дочеловеческой эпохи не менее 500 000 лет назад, почти до предела видимости простиралось нагромождение упорядоченного камня, которое только отчаянная ментальная самозащита могла приписать чему угодно, кроме сознательной и искусственной причины. Ранее мы отвергали, насколько это касалось серьезных размышлений, любую теорию о том, что кубы и валы горных склонов не были естественного происхождения. Как могло быть иначе, когда самого человека едва ли можно было отличить от человекообразных обезьян в то время, когда этот регион подвергся нынешнему непрерывному правлению ледниковой смерти?


И все же теперь власть разума казалась неопровержимо поколебленной, поскольку этот циклопический лабиринт из квадратных, изогнутых и наклонных блоков имел особенности, которые отрезали любое удобное убежище. Совершенно очевидно, что это был богохульный город-мираж в суровой, объективной и неотвратимой реальности. В конце концов, это ужасное предзнаменование имело материальную основу — в верхних слоях воздуха был какой-то горизонтальный слой ледяной пыли, и этот шокирующий каменный остаток проецировал свое изображение через горы в соответствии с простыми законами отражения. Конечно, призрак был искажен и преувеличен и содержал в себе то, чего не содержал реальный источник; и все же теперь, когда мы увидели этот реальный источник, мы подумали, что он еще более отвратительный и угрожающий, чем его отдаленный образ.


Только невероятная, нечеловеческая массивность этих огромных каменных башен и крепостных валов спасла ужасную тварь от полного уничтожения в течение сотен тысяч — возможно, миллионов—лет, пока она вынашивалась там среди взрывов на унылом нагорье. “Corona Mundi ... Крыша мира...” Всевозможные фантастические фразы слетали с наших губ, когда мы ошеломленно смотрели вниз на невероятное зрелище. Я снова подумал о жутких первобытных мифах, которые так настойчиво преследовали меня с тех пор, как я впервые увидел этот мертвый антарктический мир — о демоническом плато Ленг, о Ми-Го, или Отвратительных Снежных людях Гималаев, о Пнакотических рукописях с их дочеловеческим подтекстом, о культе Ктулху, о Некрономиконе и о гиперборейских легендах о бесформенном Цатоггуа и худшем, чем бесформенное звездное отродье, связанном с этим полу-существом .


На бесконечные мили во всех направлениях эта местность тянулась с очень небольшим сужением; действительно, когда наши глаза проследили за ней справа и слева вдоль основания низких, постепенных предгорий, которые отделяли ее от настоящего горного хребта, мы решили, что вообще не видим сужения, за исключением перерыва слева от перевала, через который мы пришли. Мы просто наугад затронули ограниченную часть чего-то неисчислимого масштаба. Предгорья были реже усеяны гротескными каменными сооружениями, соединявшими ужасный город с уже знакомыми кубами и крепостными валами, которые, очевидно, образовывали его горные аванпосты. Эти последние, а также странные входы в пещеры, были такими же толстыми на внутренней, как и на внешней сторонах гор.


Безымянный каменный лабиринт состоял, по большей части, из стен высотой от 10 до 150 футов, прозрачных как лед, и толщиной от пяти до десяти футов. Он был сложен в основном из огромных блоков темного первобытного сланца и песчаника — во многих случаях блоков размером 4 × 6 × 8 футов, — хотя в нескольких местах казалось, что он высечен из твердой, неровной породы докембрийского сланца. Здания были далеко не одинаковыми по размеру; существовало бесчисленное множество сотообразных сооружений огромной протяженности, а также более мелкие отдельные сооружения. Общая форма этих сооружений, как правило, была конической, пирамидальной или террасной; хотя было много совершенных цилиндров, совершенных кубов, групп кубов и других прямоугольных форм, а также своеобразное скопление угловых зданий, пятиконечный план которых на местности примерно наводил на мысль о современных укреплениях. Строители постоянно и умело использовали принцип арки, и купола, вероятно, существовали во времена расцвета города.


Весь этот клубок был чудовищно разрушен непогодой, а ледниковая поверхность, из которой выступали башни, была усеяна упавшими блоками и обломками незапамятных времен. Там, где оледенение было прозрачным, мы могли видеть нижние части гигантских свай и заметили сохранившиеся во льду каменные мосты, которые соединяли разные башни на разных расстояниях над землей. На открытых стенах мы могли обнаружить изуродованные места, где существовали другие, более высокие мосты того же типа. При ближайшем рассмотрении обнаружилось бесчисленное множество довольно больших окон; некоторые из которых были закрыты ставни из окаменевшего материала, первоначально дерева, хотя большинство из них зияли, открываясь зловещим и угрожающим образом. Многие из руин, конечно, были без крыши и с неровными, хотя и скругленными ветром верхними краями; в то время как другие, более резко конической или пирамидальной формы или же защищенные более высокими окружающими сооружениями, сохранили нетронутые очертания, несмотря на повсеместное крошение и выбоины. В полевой бинокль мы едва могли разглядеть то, что казалось скульптурными украшениями в виде горизонтальных полос - украшениями, включающими те любопытные группы точек, присутствие которых на древних мыльных камнях теперь приобрело значительно большее значение.


Во многих местах здания были полностью разрушены, а ледяной покров глубоко расколот по различным геологическим причинам. В других местах каменная кладка была стерта до самого уровня оледенения. Одна широкая полоса, простиравшаяся от внутренней части плато до расщелины в предгорьях примерно в миле слева от перевала, который мы пересекли, была полностью свободна от зданий; и, вероятно, представляла собой, как мы пришли к выводу, русло какой—то большой реки, которая в третичные времена — миллионы лет назад - протекала через город в какую-то огромную подземную пропасть большого барьерного хребта. Конечно, это был прежде всего регион пещер, ущелий и подземных тайн, недоступных человеческому проникновению.


Оглядываясь назад на наши ощущения и вспоминая наше ошеломление при виде этого чудовищного выживания из эонов, которые мы считали дочеловеческими, я могу только удивляться, что мы сохранили подобие равновесия, что нам и удалось. Конечно, мы знали, что что—то - хронология, научная теория или наше собственное сознание — было прискорбно неправильно; и все же мы сохранили достаточно самообладания, чтобы вести самолет, наблюдать за многими вещами довольно детально и сделать тщательную серию фотографий, которые еще могут сослужить хорошую службу и нам, и миру. В моем случае, возможно, помогла укоренившаяся научная привычка; ибо над всем моим замешательством и чувством угрозы горело доминирующее любопытство проникнуть глубже в эту вековую тайну — узнать, что за существа построили и жили в этом неисчислимо гигантском месте и какое отношение к общему миру того времени или других времен могла иметь такая уникальная концентрация жизни.


Ибо это место не могло быть обычным городом. Это, должно быть, сформировало первичное ядро и центр какой-то архаичной и невероятной главы истории Земли, внешние последствия которой, лишь смутно упоминаемые в самых темных и искаженных мифах, полностью исчезли среди хаоса земных конвульсий задолго до того, как любая известная нам человеческая раса выбралась из состояния обезьяноподобия. Здесь раскинулся палеогейский мегаполис, по сравнению с которым легендарные Атлантида и Лемурия, Коммориом и Узулдарум, а также Олатоэ в земле Ломар — это недавние события сегодняшнего дня, не даже вчерашний день; мегаполис, стоящий в одном ряду с такими нашептываемыми дочеловеческими богохульствами, как Валузия, Р'лайх, Иб в земле Мнар и Безымянный город в Аравийской пустыне. Когда мы пролетали над этим нагромождением суровых титановых башен, мое воображение иногда выходило за все рамки и бесцельно блуждало в царствах фантастических ассоциаций — даже сплетая связи между этим затерянным миром и некоторыми из моих собственных самых смелых снов о безумном ужасе в лагере.


Топливный бак самолета, в интересах большей легкости, был заполнен лишь частично; следовательно, теперь нам приходилось проявлять осторожность в наших исследованиях. Тем не менее, несмотря на это, мы покрыли огромную площадь земли — или, скорее, воздуха — после того, как снизились до уровня, где ветер стал практически незначительным. Казалось, не было предела горному хребту или протяженности ужасающего каменного города, который граничил с его внутренними предгорьями. Пятьдесят миль полета в каждом направлении не выявили существенных изменений в лабиринте скал и каменной кладки, которые, словно трупы, пробивались сквозь вечный лед. Тем не менее, были некоторые чрезвычайно увлекательные вариации; такие как резьба на каньоне, где эта широкая река когда-то пробила подножие гор и приблизилась к месту своего впадения в великом хребте. Мысы у входа в ручей были смело вырезаны в виде циклопических пилонов; и что-то в этих ребристых, бочкообразных рисунках вызвало странно смутные, ненавистные и сбивающие с толку полупоминания как у Данфорта, так и у меня.


Мы также наткнулись на несколько открытых пространств в форме звезды, очевидно, общественных площадей; и отметили различные неровности местности. Там, где поднимался крутой холм, он обычно был выдолблен в какое-то беспорядочное каменное сооружение; но было по крайней мере два исключения. Из этих последних один был слишком сильно поврежден непогодой, чтобы можно было разглядеть, что находилось на выступающем холме, в то время как на другом все еще находился фантастический конический монумент, высеченный из цельной скалы и грубо напоминающий такие вещи, как хорошо известная Змеиная гробница в древней долине Петра.


Летя вглубь страны с гор, мы обнаружили, что город не был бесконечной ширины, хотя его протяженность вдоль предгорий казалась бесконечной. Примерно через тридцать миль гротескные каменные здания начали редеть, и еще через десять миль мы вышли к нетронутой пустоши, практически без признаков разумного сооружения. Русло реки за городом, казалось, было отмечено широкой вдавленной линией; в то время как местность приобрела несколько большую неровность, казалось, что она слегка поднимается вверх, отступая на затянутом туманом западе.


До сих пор мы не совершили посадку, однако покинуть плато, не попытавшись проникнуть в некоторые из чудовищных сооружений, было бы немыслимо. Соответственно, мы решили найти ровное место в предгорьях недалеко от нашего судоходного перевала, посадить там самолет и подготовиться к пешему исследованию. Хотя эти пологие склоны были частично покрыты россыпью руин, полет на низкой высоте вскоре выявил достаточное количество возможных мест приземления. Выбрав то, что ближе всего к перевалу, поскольку наш следующий полет должен был проходить через большой хребет и вернуться в лагерь, мы преуспели примерно в 12:30 пополудни.М. в снижении на гладком, твердом снежном поле, полностью лишенном препятствий и хорошо приспособленном для быстрого и благоприятного взлета позже.


Не казалось необходимым защищать самолет сугробом на столь короткое время и при столь комфортном отсутствии сильных ветров на этой высоте; поэтому мы просто убедились, что посадочные лыжи надежно закреплены и что жизненно важные части механизма защищены от холода. Для нашего пешего путешествия мы сбросили самые тяжелые из наших летных мехов и взяли с собой небольшое снаряжение, состоящее из карманного компаса, ручной камеры, легких припасов, объемистых блокнотов и бумаги, геологического молотка и долота, сумок для образцов, мотка альпинистской веревки и мощного электрические фонарики с дополнительными батарейками; это оборудование было взято с собой в самолет на случай, если нам удастся совершить посадку, сделать снимки местности, сделать рисунки и топографические зарисовки и добыть образцы горных пород с какого-нибудь голого склона, обнажения или горной пещеры. К счастью, у нас был запас дополнительной бумаги, которую можно было порвать, положить в запасной пакет для образцов и использовать по древнему принципу охоты на зайцев и гончих для разметки нашего маршрута в любых внутренних лабиринтах, в которые мы могли бы проникнуть. Это было взято на случай, если мы найдем какую-нибудь систему пещер с достаточно тихим воздухом, позволяющим использовать такой быстрый и легкий метод вместо обычного метода вырубки скал и прокладывания тропы.


Осторожно спускаясь с холма по покрытому коркой снегу к огромному каменному лабиринту, который вырисовывался на фоне переливчатого запада, мы испытывали почти такое же острое ощущение неизбежных чудес, как и при приближении к неизведанному горному перевалу четырьмя часами ранее. Верно, мы стали визуально знакомы с невероятной тайной, скрытой за пиками барьера; и все же перспектива действительно войти в изначальные стены, воздвигнутые сознательными существами, возможно, миллионы лет назад — до того, как могла существовать какая—либо известная раса людей, - была тем не менее потрясающей и потенциально ужасный в своих последствиях космической аномальности. Хотя разреженный воздух на этой огромной высоте делал усилие несколько более трудным, чем обычно, и Дэнфорт, и я обнаружили, что держимся очень хорошо, и чувствовали себя способными справиться практически с любой задачей, которая могла выпасть на нашу долю. Потребовалось всего несколько шагов, чтобы привести нас к бесформенным руинам, занесенным снегом, в то время как в десяти или пятнадцати прутьях дальше был огромный вал без крыши, все еще завершенный в своих гигантских пятиконечных очертаниях и поднимающийся на неправильную высоту в десять или одиннадцать футов. К этому последнему мы и направились; и когда, наконец, мы смогли действительно прикоснуться к его выветрившимся циклопическим блокам, мы почувствовали, что установили беспрецедентную и почти кощунственную связь с забытыми эпохами, обычно закрытыми для нашего вида.


Этот вал, имеющий форму звезды и, возможно, 300 футов от точки к точке, был построен из блоков юрского песчаника неправильного размера, в среднем 6 × 8 футов по поверхности. Там был ряд арочных бойниц или окон примерно четырех футов шириной и пяти футов высотой; они располагались довольно симметрично вдоль концов звезды и под ее внутренними углами, а их дно находилось примерно в четырех футах от покрытой льдом поверхности. Просматривая их, мы могли видеть, что толщина каменной кладки составляла целых пять футов, что внутри не осталось перегородок и что на внутренних стенах были следы полосатой резьбы или барельефов; факты, о которых мы действительно догадывались раньше, когда низко пролетали над этим валом и другими подобными ему. Хотя нижние части, должно быть, существовали изначально, все следы таких вещей теперь были полностью скрыты глубоким слоем льда и снега в этом месте.


Мы пролезли через одно из окон и тщетно пытались расшифровать почти стершиеся рисунки на стенах, но не пытались потревожить покрытый льдом пол. Наши ознакомительные полеты показали, что многие здания в самом городе были менее забиты льдом, и что мы, возможно, могли бы найти совершенно чистые внутренние помещения, ведущие вниз, к истинному уровню земли, если бы мы вошли в те сооружения, которые все еще покрыты крышей наверху. Прежде чем мы покинули крепостной вал, мы тщательно сфотографировали его и с полным недоумением изучили его циклопическую кладку без раствора. Мы хотели бы, чтобы Пабоди присутствовал, поскольку его инженерные познания, возможно, помогли бы нам догадаться, как могли обрабатываться такие титанические блоки в ту невероятно отдаленную эпоху, когда застраивались город и его окраины.


Полумильная прогулка вниз по склону к настоящему городу, на фоне тщетных и свирепых завываний верхнего ветра в устремленных ввысь вершинах на заднем плане, была чем-то таким, мельчайшие детали чего навсегда останутся запечатленными в моей памяти. Только в фантастических кошмарах какие-либо человеческие существа, кроме нас с Дэнфортом, могли представить себе такие оптические эффекты. Между нами и клубящимися испарениями запада лежало это чудовищное нагромождение башен из темного камня; его необычные формы впечатляют нас заново при каждом новом ракурсе зрения. Это был мираж из цельного камня, и если бы не фотографии, я бы все еще сомневался, что такое может быть. Общий тип каменной кладки был идентичен типу вала, который мы исследовали; но экстравагантные формы, которые принимала эта каменная кладка в своих городских проявлениях, не поддавались никакому описанию.


Даже картины иллюстрируют только одну или две фазы его бесконечной причудливости, бесконечного разнообразия, сверхъестественной массивности и совершенно чуждой экзотики. Существовали геометрические формы, для которых Евклид вряд ли смог бы подобрать название — конусы всех степеней неправильности и усечения; террасы всех видов вызывающей диспропорции; шахты со странными луковичными увеличениями; сломанные колонны в любопытных группах; и пятиконечные или пятигранные конструкции безумной гротескности. Когда мы подошли ближе, мы смогли заглянуть под некоторые прозрачные участки ледяного покрова и обнаружить некоторые трубчатые каменные мосты, которые соединяли причудливо разбросанные сооружения на разной высоте. Упорядоченных улиц, казалось, не было ни одной, единственная широкая открытая полоса была в миле слева, где древняя река, несомненно, текла через город в горы.


Наши полевые бинокли показали, что внешние горизонтальные полосы почти стершихся скульптур и точечных групп были очень заметны, и мы могли наполовину представить, как, должно быть, когда—то выглядел город - даже несмотря на то, что большинство крыш и верхушек башен неизбежно погибли. В целом это был сложный клубок извилистых переулков; все они были глубокими каньонами, а некоторые немного лучше туннелей из-за нависающей каменной кладки или перекидных мостов. Теперь, раскинувшись под нами, он вырисовывался, как мечта-фантазия, на фоне западного тумана, сквозь северный конец низкое, красноватое антарктическое солнце раннего полудня изо всех сил пыталось засиять; и когда на мгновение это солнце столкнулось с более плотным препятствием и погрузило сцену во временную тень, эффект был неуловимо угрожающим, так, как я никогда не смогу надеяться изобразить. Даже слабый вой и свист неощутимого ветра на великих горных перевалах позади нас приобрел более дикую нотку целенаправленной злобы. Последний этап нашего спуска в город был необычайно крутым, а выступ скалы на краю, где уклон изменился, навел нас на мысль, что когда-то здесь существовала искусственная терраса. Мы полагали, что под оледенением должен быть лестничный пролет или его эквивалент.


Когда, наконец, мы углубились в сам город-лабиринт, карабкаясь по обвалившейся каменной кладке и съеживаясь от гнетущей близости и ничтожной высоты вездесущих осыпающихся и изъеденных стен, наши ощущения снова стали такими, что я поражаюсь тому, насколько мы сохранили самообладание. Данфорт был откровенно нервным и начал высказывать несколько оскорбительно неуместных предположений об ужасе в лагере - что меня возмутило еще больше, потому что я не мог не поделиться определенными выводами, навязанными нам многими особенностями этого болезненного выживания из кошмарной древности. Размышления, над и его воображение тоже; ибо в одном месте — там, где заваленный мусором переулок поворачивал за крутой угол, — он настаивал на том, что видел слабые следы разметки на земле, которые ему не понравились; в то время как в другом месте он остановился, чтобы послушать тонкий воображаемый звук из какой-то неопределенной точки — приглушенный музыкальный свист, по его словам, похожий на свист ветра в горных пещерах, но все же как-то тревожно отличающийся. Непрерывная пятиконечная которыми мы работали над окружающей архитектурой и несколькими различимыми арабесками на стенах, имели смутный зловещий подтекст, которого мы не могли избежать; и придали нам оттенок ужасной подсознательной уверенности относительно первичных сущностей, которые выросли и обитали в этом неосвященном месте.


Тем не менее, наши научные и предприимчивые души не были полностью мертвы; и мы механически выполняли нашу программу откалывания образцов от всех различных типов горных пород, представленных в кладке. Мы хотели получить достаточно полный набор, чтобы сделать более точные выводы относительно возраста этого места. Ничто в огромных внешних стенах, казалось, не датировалось более поздним, чем юрский и команчский периоды, и не было ни одного куска камня во всем месте большей давности, чем плиоценовый возраст. Совершенно очевидно, что мы блуждали среди смерти, которая царила по меньшей мере 500 000 лет, а по всей вероятности, и дольше.


Проходя по этому лабиринту каменных сумерек, мы останавливались у всех доступных отверстий, чтобы изучить интерьеры и изучить возможности входа. Некоторые из них были вне нашей досягаемости, в то время как другие вели только в покрытые льдом руины, такие же без крыши и бесплодные, как крепостной вал на холме. Одна из них, хотя и просторная и манящая, открывалась в кажущуюся бездонной пропасть без видимых путей спуска. Время от времени у нас была возможность изучить окаменевшую древесину уцелевшего ставня, и мы были впечатлены невероятной древностью, подразумеваемой во все еще различимой текстуре. Эти растения произошли от мезозойских голосеменных и хвойных — особенно от саговниковых мелового периода — и от веерных пальм и ранних покрытосеменных растений явно третичного периода. Ничего определенно более позднего, чем плиоцен, обнаружить не удалось. При размещении этих ставней, чьи края свидетельствовали о бывшем присутствии странных и давно исчезнувших петель, использование, казалось, было различным; некоторые из них находились на внешней, а некоторые - на внутренней стороне глубоких амбразур. Казалось, что они застряли на месте, таким образом пережив ржавление своих прежних и, вероятно, металлических приспособлений и креплений.


Через некоторое время мы наткнулись на ряд окон — в выступах колоссального пятигранного конуса с неповрежденной вершиной, — которые вели в обширную, хорошо сохранившуюся комнату с каменным полом; но они находились слишком высоко в комнате, чтобы можно было спуститься без веревки. У нас была с собой веревка, но мы не хотели утруждать себя этим двадцатифутовым падением без крайней необходимости — особенно в этом разреженном воздухе плато, где большие требования предъявлялись к сердечной деятельности. Эта огромная комната, вероятно, была каким-то залом или вестибюлем, и наши электрические фонарики высвечивали смелые, отчетливые и потенциально поразительные скульптуры, расположенные вдоль стен широкими горизонтальными полосами, разделенными столь же широкими полосами традиционных арабесок. Мы тщательно отметили это место, планируя войти сюда, если не встретим более легко достижимый интерьер.


Наконец, однако, мы наткнулись именно на то отверстие, которое хотели; арка шириной около шести футов и высотой десять футов, отмечающая бывший конец воздушного моста, который перекинулся через аллею примерно на пять футов выше нынешнего уровня оледенения. Эти арочные проходы, конечно, находились на одном уровне с этажами верхнего этажа; и в этом случае один из этажей все еще существовал. Здание, доступное таким образом, представляло собой ряд прямоугольных террас слева от нас, обращенных на запад. На противоположной стороне переулка, где зиял другой арочный проход, находился ветхий цилиндр без окон и с любопытной выпуклостью примерно в десяти футах над отверстием. Внутри было совершенно темно, и арка, казалось, открывалась в колодец безграничной пустоты.


Нагромождение мусора сделало вход в огромное здание по левую руку вдвойне легким, и все же на мгновение мы заколебались, прежде чем воспользоваться долгожданным шансом. Ибо, хотя мы и проникли в этот клубок архаичных тайн, потребовалась новая решимость, чтобы действительно перенести нас внутрь завершенного и сохранившегося здания сказочного древнего мира, природа которого становилась для нас все более и более отвратительно простой. В конце концов, однако, мы сделали решительный шаг; и вскарабкались по обломкам в зияющую амбразуру. Пол за ним был выложен из больших сланцевых плит и , казалось, образовывал выход из длинного высокого коридора со скульптурными стенами.


Наблюдая за множеством внутренних арочных проходов, которые вели от него, и осознавая возможную сложность гнезда с квартирами внутри, мы решили, что должны начать нашу систему прокладывания следов зайца и гончей. До сих пор наших компасов, вместе с частыми проблесками обширной горной цепи между башнями в нашем тылу, было достаточно, чтобы мы не сбились с пути; но с этого момента потребуется искусственная замена. Соответственно, мы сократили нашу дополнительную бумагу до лоскутков подходящего размера, поместили их в сумку, которую будет нести Данфорт, и приготовились использовать их настолько экономно, насколько позволит безопасность. Этот метод, вероятно, обеспечил бы нам иммунитет от блужданий, поскольку внутри первоначальной каменной кладки, по-видимому, не было никаких сильных воздушных потоков. Если такое произойдет или если наши запасы бумаги иссякнут, мы, конечно, могли бы прибегнуть к более безопасному, хотя и более утомительному и замедляющему процесс методу раскалывания породы.


Насколько обширную территорию мы открыли, невозможно было догадаться без испытания. Тесная и частая связь различных зданий делала вероятным, что мы могли бы переходить от одного к другому по мостам подо льдом, за исключением тех случаев, когда этому препятствовали местные обвалы и геологические разломы, поскольку, по-видимому, очень небольшое оледенение затронуло массивные сооружения. Почти на всех участках прозрачного льда было видно, что затопленные окна были плотно закрыты ставнями, как будто город оставили в таком однородном состоянии, пока ледниковый покров не достиг выкристаллизовывайте нижнюю часть в течение всего последующего времени. Действительно, складывалось любопытное впечатление, что это место было намеренно закрыто и покинуто в какой-то тусклой, ушедшей эпохе, а не поражено каким-либо внезапным бедствием или даже постепенным упадком. Было ли предвидено наступление льда, и безымянное население массово покинуло его в поисках менее обреченного пристанища? Точные физико-географические условия, сопровождавшие формирование ледяного покрова в этом месте, должны были бы подождать более позднего решения. Совершенно очевидно, что это не было шлифовальным приводом. Возможно, причиной было давление скопившихся снегов; и, возможно, какое-то наводнение из реки или прорыв какой-то древней ледниковой плотины в великом хребте помогло создать особое состояние, наблюдаемое сейчас. Воображение могло представить почти все, что угодно в связи с этим местом.


VI.


Было бы обременительно давать подробный, последовательный отчет о наших блужданиях внутри этого похожего на пещеру, веками мертвого сотового массива первичной каменной кладки; этого чудовищного логова древних тайн, в котором сейчас впервые, после бесчисленных эпох, раздается эхо человеческих шагов. Это особенно верно, потому что так много ужасной драмы и откровений пришло из простого изучения вездесущих настенных рисунков. Наши снимки этих резных фигур с фонариком во многом докажут истинность того, что мы сейчас раскрываем, и жаль, что у нас не было с собой большего запаса пленки. Как бы то ни было, мы сделали грубые наброски в блокноте некоторых характерных черт после того, как все наши пленки были израсходованы.


Здание, в которое мы вошли, отличалось огромными размерами и изысканностью, и дало нам впечатляющее представление об архитектуре того безымянного геологического прошлого. Внутренние перегородки были менее массивными, чем внешние стены, но на нижних уровнях прекрасно сохранились. Лабиринтная сложность, включающая любопытно неравномерные различия в уровнях пола, характеризовала все устройство; и мы, несомненно, заблудились бы в самом начале, если бы не оставленный за нами след из разорванной бумаги. Мы решили исследовать более ветхие верхние части прежде всего, отсюда мы поднялись по лабиринту на высоту около 100 футов, туда, где самый верхний ярус камер зиял снежным и разрушительным зевом, открытым полярному небу. Подъем осуществлялся по крутым, поперечно ребристым каменным пандусам или наклонным плоскостям, которые повсюду служили вместо лестниц. Комнаты, с которыми мы столкнулись, были всех мыслимых форм и пропорций, начиная от пятиконечных звезд и заканчивая треугольниками и идеальными кубами. Можно с уверенностью сказать, что их общая средняя площадь составляла около 30 × 30 футов, а высота - 20 футов; хотя существовало много квартир большего размера. Тщательно исследовав верхние области и ледниковый уровень, мы спустились этаж за этажом в подводную часть, где действительно вскоре увидели, что находимся в непрерывном лабиринте соединенных камер и проходов, вероятно, ведущих на неограниченные площади за пределы этого конкретного здания. Циклопическая массивность и гигантизм всего, что нас окружало, стали странно угнетающими; и было что-то смутно, но глубоко нечеловеческое во всех контурах, размерах, пропорциях, украшениях и конструктивных нюансах кощунственно архаичной каменной кладки. Вскоре мы поняли, судя по резным изображениям, что этому чудовищному городу много миллионов лет.


Мы пока не можем объяснить инженерные принципы, использованные при аномальной балансировке и регулировке огромных массивов горных пород, хотя на функцию арки явно во многом полагались. В комнатах, которые мы посетили, не было ничего портативного, и это обстоятельство поддерживало нашу веру в преднамеренное запустение города. Главной декоративной особенностью была почти универсальная система настенной скульптуры; которая, как правило, состояла из непрерывных горизонтальных полос шириной в три фута, расположенных от пола до потолка в чередовании с полосами равной ширины, выполненными в виде геометрических арабесок. Были исключения из этого правила расположения, но его преобладание было подавляющим. Однако часто серия гладких картушей, содержащих группы точек со странным рисунком, была бы нанесена вдоль одной из полос арабески.


Техника, как мы вскоре увидели, была зрелой, совершенной и эстетически развитой до высшей степени цивилизованного мастерства; хотя абсолютно чуждой в каждой детали любой известной художественной традиции человеческой расы. По изяществу исполнения ни одна скульптура, которую я когда-либо видел, не могла бы сравниться с ней. Мельчайшие детали сложной растительности или животной жизни были переданы с поразительной живостью, несмотря на смелый масштаб резьбы; в то время как обычные рисунки были чудесами искусной замысловатости. Арабески продемонстрировали глубокое использование математических принципы, и были составлены из неясно симметричных кривых и углов, основанных на количестве пяти. Живописные ленты следовали высокоформализованной традиции и включали в себя своеобразное обращение с перспективой; но обладали художественной силой, которая глубоко тронула нас, несмотря на разделявшую их пропасть обширных геологических периодов. Их метод проектирования основывался на исключительном сочетании поперечного сечения с двумерным силуэтом и воплощал аналитическую психологию, превосходящую психологию любой известной расы древности. Бесполезно пытаться сравнивать это искусство с любым из представленных в наших музеях. Те, кто увидит наши фотографии, вероятно, найдут его ближайший аналог в определенных гротескных концепциях самых смелых футуристов.


Арабесковый узор состоял в целом из вдавленных линий, глубина которых на непокрытых влагой стенах варьировалась от одного до двух дюймов. Когда появились картуши с группами точек - очевидно, в виде надписей на каком-то неизвестном и исконном языке и алфавите, — углубление на гладкой поверхности составляло, возможно, полтора дюйма, а точек, возможно, на полдюйма больше. Живописные полосы были выполнены в виде низкого рельефа, заглубленного в противоположную сторону, их фон был вдавлен примерно на два дюйма от первоначальной поверхности стены. В некоторых образцах можно было обнаружить следы прежней окраски, хотя по большей части невыразимые целые эпохи разрушили и изгнали все пигменты, которые могли быть нанесены. Чем больше изучаешь удивительную технику, тем больше восхищаешься вещами. За их строгими условностями можно было уловить мельчайшие и точные наблюдения и графическое мастерство художников; и действительно, сами условности служили для того, чтобы символизировать и подчеркивать реальную сущность или жизненно важную дифференциацию каждого изображенного объекта. Мы также чувствовали, что помимо этих узнаваемых достоинств были и другие, скрывающиеся за пределами досягаемости нашего восприятия. Определенные штрихи здесь и там давали смутные намеки на скрытые символы и стимулы, которые другой ментальный и эмоциональный фон и более полное или иное сенсорное оснащение могли бы придать нам глубокое и пронзительное значение.


Тематика скульптур, очевидно, взята из жизни исчезнувшей эпохи их создания и содержала значительную долю очевидной истории. Именно это ненормальное историческое мышление первобытной расы - случайное обстоятельство, чудесным образом действующее в нашу пользу, благодаря совпадению, — сделало рисунки такими потрясающе информативными для нас, и это побудило нас поставить их фотографию и расшифровку выше всех других соображений. В некоторых комнатах доминирующее расположение было изменено присутствием карт, астрономических схем и других научных рисунков в увеличенном масштабе — эти вещи наивно и ужасающе подтверждали то, что мы почерпнули из живописных фризов и дадо. Намекая на то, что открылось в целом, я могу только надеяться, что мой рассказ не вызовет большего любопытства, чем разумная осторожность со стороны тех, кто мне вообще верит. Было бы трагично, если бы кого-нибудь заманили в это царство смерти и ужаса самим предупреждением, призванным обескуражить их.


Прерывая эти скульптурные стены, были высокие окна и массивные двенадцатифутовые дверные проемы; на обоих время от времени сохранялись окаменевшие деревянные планки — искусно вырезанные и отполированные — настоящих ставней и дверей. Все металлические приспособления давным-давно исчезли, но некоторые двери оставались на месте, и их приходилось отодвигать, когда мы переходили из комнаты в комнату. Оконные рамы со странными прозрачными стеклами — в основном эллиптической формы - сохранились кое-где, хотя и в незначительном количестве. Также часто встречались ниши огромного размера, обычно пустые, но время от времени в них попадался какой-нибудь причудливый предмет, вырезанный из зеленого мыльного камня, который был либо сломан, либо, возможно, находился в слишком плохом состоянии, чтобы его можно было убрать. Другие отверстия, несомненно, были связаны с ушедшими в прошлое механическими средствами — обогревом, освещением и тому подобным — о чем свидетельствуют многие резные фигурки. Потолки, как правило, были простыми, но иногда их инкрустировали зеленым мыльным камнем или другой плиткой, в основном упавшей сейчас. Полы также были вымощены такими плитками, хотя преобладала простая каменная кладка.


Как я уже говорил, вся мебель и другие движимые предметы отсутствовали; но скульптуры давали четкое представление о странных устройствах, которые когда-то заполняли эти похожие на гробницы, гулкие комнаты. Над ледниковым покровом полы, как правило, были покрыты обломками, мусором и обломками; но дальше вниз это состояние уменьшалось. В некоторых нижних камерах и коридорах было немного больше, чем песчаной пыли или древней инкрустации, в то время как в отдельных местах царил сверхъестественный вид недавно подметенной безукоризненности. Конечно, там, где происходили трещины или обвалы, нижние уровни были так же замусорены, как и верхние. Центральный двор, как и в других зданиях, которые мы видели с воздуха, спасал внутренние помещения от полной темноты; так что нам редко приходилось использовать наши электрические фонарики в верхних комнатах, за исключением случаев изучения скульптурных деталей. Однако под ледяной шапкой сумерки сгущались; и во многих частях запутанного уровня земли наступала абсолютная темнота.


Чтобы составить хотя бы элементарное представление о наших мыслях и чувствах, когда мы проникали в этот вечный безмолвный лабиринт нечеловеческой кладки, нужно соотнести безнадежно сбивающий с толку хаос мимолетных настроений, воспоминаний и впечатлений. Явной ужасающей древности и смертельного запустения этого места было достаточно, чтобы ошеломить почти любого чувствительного человека, но к этим элементам добавился недавний необъяснимый ужас в лагере и откровения, слишком скоро ставшие следствием ужасных настенных скульптур вокруг нас. В тот момент, когда мы наткнулись на совершенный раздел резьбы, где не могло существовать никакой двусмысленности в интерпретации, потребовалось всего лишь краткое изучение, чтобы открыть нам отвратительную правду — правду, о которой было бы наивно утверждать, что мы с Дэнфортом независимо друг от друга не подозревали раньше, хотя мы тщательно воздерживались даже от намеков друг другу. Теперь не могло быть дальнейших милосердных сомнений относительно природы существ, которые построили и населяли этот чудовищный мертвый город миллионы лет назад, когда предки человека были примитивными архаичными млекопитающими, а огромные динозавры бродили по тропическим степям Европы и Азии.


Ранее мы цеплялись за отчаянную альтернативу и настаивали — каждый для себя, — что вездесущность пятиконечного мотива означала лишь некое культурное или религиозное превознесение архейского природного объекта, который так явно воплощал качество пятиконечности; как декоративные мотивы минойского Крита превозносили священного быка, египетские - скарабея, римские - волка и орла, а у различных диких племен - какое-то избранное тотемное животное. Но этого единственного убежища у нас теперь отняли, и мы были вынуждены определенно столкнуться с потрясающим разум осознанием, которого читатель этих страниц, несомненно, давно ожидал. Я едва могу заставить себя записать это черным по белому даже сейчас, но, возможно, в этом не будет необходимости.


Существа, некогда выросшие и обитавшие в этой ужасной каменной кладке в эпоху динозавров, на самом деле были не динозаврами, а гораздо худшими. Простые динозавры были новыми и почти безмозглыми объектами — но строители города были мудры и стары и оставили определенные следы в скалах, которые уже тогда пролежали почти тысячу миллионов лет. , , скалы, заложенные до того, как истинная жизнь на земле продвинулась дальше пластиковых групп клеток . , , скалы, заложенные до того, как истинная жизнь на земле вообще существовала. Они были создателями и порабощателями той жизни, и, вне всякого сомнения, оригиналами дьявольские мифы о древних, на которые испуганно намекают такие вещи, как Пнакотические рукописи и Некрономикон. Они были Великими Древними, которые спустились со звезд, когда Земля была молодой — существа, чью субстанцию сформировала инопланетная эволюция, и чьи силы были такими, каких никогда не порождала эта планета. И подумать только, что всего за день до этого мы с Дэнфортом действительно смотрели на фрагменты их тысячелетней окаменелости ... и этот бедняга Лейк и его спутники видели их полные очертания. . . .


Для меня, конечно, невозможно описать в надлежащем порядке этапы, по которым мы узнали то, что нам известно об этой чудовищной главе дочеловеческой жизни. После первого шока от определенного откровения нам пришлось ненадолго прерваться, чтобы восстановить силы, и прошло целых три часа, прежде чем мы приступили к нашему настоящему туру систематических исследований. Скульптуры в здании, в которое мы вошли, были относительно поздними — возможно, два миллиона лет назад, — что подтверждается геологическими, биологическими и астрономическими особенностями; и воплощали искусство, которое можно было бы назвать упадок по сравнению с образцами, которые мы нашли в старых зданиях после пересечения мостов под ледниковым покровом. Одно сооружение, высеченное из цельной скалы, казалось, датировалось сорока или, возможно, даже пятьюдесятью миллионами лет назад - нижним эоценом или верхним мелом - и содержало барельефы, искусство которых превосходило все остальное, за одним огромным исключением, с которым мы столкнулись. С тех пор мы согласились, что это было самое старое домашнее сооружение, через которое мы проходили.


Если бы не поддержка этих фонариков, которые вскоре будут обнародованы, я бы воздержался от рассказа о том, что я обнаружил и сделал выводы, чтобы меня не заперли как сумасшедшего. Конечно, бесконечно ранние части "лоскутной сказки", представляющие внеземную жизнь звездоголовых существ на других планетах, в других галактиках и в других вселенных, легко могут быть истолкованы как фантастическая мифология самих этих существ; однако в таких частях иногда фигурировали рисунки и диаграммы, настолько сверхъестественно близкие к последним открытиям математики и астрофизики, что я едва знаю, что и думать. Пусть другие судят, когда увидят фотографии, которые я опубликую.


Естественно, ни один набор резных фигур, с которыми мы сталкивались, не рассказывал больше, чем часть какой-либо связанной истории; и мы даже не начали подходить к различным этапам этой истории в их надлежащем порядке. Некоторые из огромных комнат были независимыми единицами в том, что касалось их дизайна, в то время как в других случаях непрерывная хроника велась бы через ряд комнат и коридоров. Лучшие из карт и диаграмм были на стенах ужасающей пропасти, расположенной даже ниже уровня древней земли — пещеры площадью около 200 квадратных футов и высотой шестьдесят футов, который, почти несомненно, был своего рода образовательным центром. Было много провокационных повторений одного и того же материала в разных комнатах и зданиях; поскольку определенные главы "Опыта" и определенные краткие изложения или фазы расовой истории, очевидно, были любимыми у разных декораторов или обитателей. Иногда, однако, различные версии одной и той же темы оказывались полезными для урегулирования спорных моментов и заполнения пробелов.


Я все еще удивляюсь, что мы так много выяснили за то короткое время, которое было в нашем распоряжении. Конечно, даже сейчас у нас есть лишь самые общие очертания; и многое из этого было получено позже в результате изучения сделанных нами фотографий и набросков. Возможно, это результат этого более позднего изучения — ожившие воспоминания и смутные впечатления, действующие в сочетании с его общей чувствительностью и с тем последним предполагаемым проблеском ужаса, суть которого он не раскроет даже мне, — который был непосредственным источником нынешнего нервного срыва Дэнфорта. Но это должно было быть; ибо мы не смогли бы разумно выдать наше предупреждение без максимально полной информации, а выдача этого предупреждения является первостепенной необходимостью. Некоторые сохраняющиеся влияния в этом неизвестном антарктическом мире неупорядоченного времени и чуждых законов природы настоятельно рекомендуют отказаться от дальнейших исследований.


VII.


Полная история, насколько она расшифрована, вскоре появится в официальном бюллетене Мискатоникского университета. Здесь я зарисую только характерные высшие огни бесформенным, бессвязным образом. Миф это или нет, скульптуры рассказывали о приходе этих звездообразных существ на зарождающуюся безжизненную землю из космического пространства — их приходе и приходе многих других инопланетных сущностей, которые в определенное время становятся первопроходцами в пространстве. Казалось, что они способны пересекать межзвездный эфир на своих огромных перепончатых крыльях — таким образом, странным образом подтверждая один любопытный фольклор холмов, давным-давно рассказанный мне коллегой-антикваром. Они долгое время жили под водой, строили фантастические города и вели ужасные сражения с безымянными противниками с помощью сложных устройств, использующих неизвестные принципы энергии. Очевидно, что их научные и механические знания намного превосходили знания современного человека, хотя они использовали их более распространенные и сложные формы только тогда, когда были вынуждены. Некоторые скульптуры предполагали, что они прошли через стадию механизированной жизни на других планетах, но отступили, найдя ее последствия эмоционально неудовлетворительными. Их сверхъестественная организованность и простота естественных потребностей сделали их особенно способными жить на высоком уровне без более специализированных плодов искусственного производства и даже без одежды, за исключением случайной защиты от непогоды.


Именно под водой, сначала для пропитания, а позже и для других целей, они впервые создали земную жизнь, используя доступные вещества в соответствии с давно известными методами. Более сложные эксперименты начались после уничтожения различных космических врагов. Они делали то же самое на других планетах; производили не только необходимые продукты питания, но и определенные многоклеточные протоплазматические массы, способные под гипнотическим воздействием формировать из своих тканей всевозможные временные органы и тем самым формировать идеальных рабов для выполнения тяжелой работы сообщества. Эти вязкие массы, без сомнения, были тем, о чем Абдул Альхазред шептал как о “шогготах” в своем ужасном Некрономиконе, хотя даже этот безумный араб не намекал, что они существуют на земле, за исключением снов тех, кто жевал определенную алкалоидную траву. Когда Древние со звездными головами на этой планете синтезировали свои простые пищевые формы и вывели хороший запас шогготов, они позволили другим группам клеток развиться в другие формы животной и растительной жизни для различных целей; уничтожая любого, чье присутствие становилось неприятным.


С помощью шогготов, чьи расширения могли поднимать огромные тяжести, маленькие, низкие города под водой выросли в обширные и внушительные каменные лабиринты, мало чем отличающиеся от тех, что позже выросли на суше. Действительно, Древние, способные к высокой адаптации, много жили на суше в других частях Вселенной и, вероятно, сохранили многие традиции наземного строительства. Когда мы изучали архитектуру всех этих скульптурных палеогейских городов, включая тот, по чьим мертвым коридорам мы уже тогда проходили, нас поразило любопытное совпадение который мы еще не пытались объяснить, даже самим себе. Верхушки зданий, которые в реальном городе вокруг нас, конечно, много веков назад превратились в бесформенные руины, были четко показаны на барельефах; и демонстрировали обширные скопления игольчатых шпилей, изящные навершия на вершинах некоторых конусов и пирамид и ярусы тонких горизонтальных зубчатых дисков, закрывающих цилиндрические шахты. Это было именно то, что мы видели в том чудовищном и зловещем мираже, отбрасываемом мертвым городом, где такие очертания горизонта отсутствовали тысячи и десятки тысяч лет, который предстал перед нашими невежественными глазами через непостижимые горы безумия, когда мы впервые приблизились к злополучному лагерю бедняги Лейка.


О жизни Древних, как под водой, так и после того, как часть из них мигрировала на сушу, можно было бы написать тома. Обитатели мелководья продолжали наиболее полно использовать глаза на концах своих пяти главных головных щупалец и практиковались в искусстве скульптуры и письма совершенно обычным способом — писали стилусом на водонепроницаемых восковых поверхностях. Те, кто находится ниже, в океанских глубинах, хотя и использовали любопытный фосфоресцирующий организм для получения света, дополняли свое зрение неясными особыми чувствами, действующими через призматические реснички на их головах — органы чувств, которые делали всех Древних частично независимыми от света в чрезвычайных ситуациях. Их формы скульптуры и письма любопытным образом изменились во время спуска, воплощая определенные, по-видимому, химические процессы нанесения покрытий — вероятно, для обеспечения фосфоресценции, — которые барельефы не могли нам объяснить. Существа передвигались в море частично вплавь — используя боковые криноидальные руки - и частично извиваясь с помощью нижнего яруса щупалец, содержащих псевдоноги. Иногда они совершали длительные пикирования с вспомогательным использованием двух или более комплектов своих веерообразных складывающихся крыльев. На суше они локально использовали псевдоноги, но время от времени летали на большие высоты или на большие расстояния с помощью крыльев. Множество тонких щупалец, на которые разветвлялись криноидные руки, были бесконечно тонкими, гибкими, сильными и точными в мышечно-нервной координации, обеспечивая высочайшее мастерство и ловкость во всех художественных и других ручных операциях.


Прочность этих вещей была почти невероятной. Даже чудовищное давление самого глубокого морского дна, казалось, было бессильно причинить им вред. Казалось, что очень немногие вообще умирали, кроме как от насилия, и места их захоронения были очень ограничены. Тот факт, что они покрыли своих вертикально захороненных мертвецов пятиконечными курганами с надписями, навел нас с Дэнфортом на размышления, которые сделали необходимой новую паузу и восстановление сил после того, как скульптуры показали это. Существа размножались с помощью спор — похожих на растительные птеридофиты, как и подозревал Лейк, — но благодаря их поразительная прочность и долговечность и, как следствие, отсутствие потребности в замене не способствовали крупномасштабному освоению новых проталлов, за исключением случаев, когда им нужно было колонизировать новые регионы. Молодежь быстро взрослела и получала образование, явно превосходящее любой стандарт, который мы можем себе представить. Преобладающая интеллектуальная и эстетическая жизнь была высокоразвитой и породила стойкий набор обычаев и институтов, которые я более полно опишу в своей будущей монографии. Они немного различались в зависимости от места жительства на море или суше, но имели одинаковые основы.


Хотя они, подобно овощам, могли получать питание из неорганических веществ, они в значительной степени предпочитали органическую и особенно животную пищу. Они ели сырых морских обитателей под водой, но готовили свои яства на суше. Они охотились на дичь и разводили мясные стада — убивали острым оружием, странные следы которого были отмечены нашей экспедицией на некоторых ископаемых костях. Они чудесно переносили все обычные температуры; и в своем естественном состоянии могли жить в воде вплоть до замерзания. Однако, когда наступили великие холода плейстоцена — почти миллион лет назад — обитателям суши пришлось прибегнуть к специальным мерам, включая искусственное обогревание; пока, наконец, смертельный холод, по-видимому, не загнал их обратно в море. Согласно легенде, во время своих доисторических полетов в космическом пространстве они поглощали определенные химические вещества и стали почти независимыми от еды, дыхания или тепловых условий; но ко времени великого холода они потеряли представление об этом методе. В любом случае они не смогли бы продлить искусственное состояние до бесконечности без вреда.


Будучи беспарными и полу-растительными по структуре, Древние не имели биологической основы для семейной фазы жизни млекопитающих; но, по-видимому, организовывали большие домохозяйства на принципах комфортного пространства, полезности и — как мы сделали вывод из изображенных занятий и развлечений сожителей — благоприятной ментальной ассоциации. Обставляя свои дома, они размещали все в центре огромных комнат, оставляя все пространство на стенах свободным для декоративной обработки. Освещение, в случае с обитателями суши, осуществлялось с помощью устройства, вероятно , электрохимического по своей природе. Как на суше, так и под водой они использовали любопытные столы, стулья и кушетки, похожие на цилиндрические рамы — поскольку они отдыхали и спали прямо, сложив щупальца, — и стеллажи для шарнирных наборов пунктирных поверхностей, образующих их книги.


Правительство, очевидно, было сложным и, вероятно, социалистическим, хотя никаких определенностей в этом отношении нельзя было вывести из скульптур, которые мы видели. Существовала обширная торговля, как местная, так и между разными городами; некоторые маленькие плоские фишки, пятиконечные и с надписями, служили деньгами. Вероятно, меньшие из различных зеленоватых мыльных камешков, найденных нашей экспедицией, были такими денежными знаками. Хотя культура была в основном городской, существовало сельское хозяйство и много скотоводства. Также практиковались добыча полезных ископаемых и ограниченное производство. Путешествия были очень частыми, но постоянная миграция казалась относительно редкой, за исключением обширных колонизационных перемещений, с помощью которых расширялась раса. Для личного передвижения не использовалась никакая внешняя помощь; поскольку при передвижении по суше, воздуху и воде Древние, казалось, обладали чрезмерно большими возможностями для скорости. Грузы, однако, тянули вьючные животные — шогготы под водой и любопытное разнообразие примитивных позвоночных в последние годы существования суши.


Эти позвоночные, а также бесконечное множество других форм жизни - животных и растительных, морских, наземных и воздушных — были продуктами неуправляемой эволюции, воздействовавшей на жизненные клетки, созданные Древними, но ускользнувшей за пределы их радиуса внимания. Им было позволено развиваться беспрепятственно, потому что они не вступали в конфликт с доминирующими существами. Надоедливые формы, конечно, были механически уничтожены. Нам было интересно увидеть в некоторых из самых последних и самых декадентских скульптур неуклюжее примитивное млекопитающее, используемое обитателями суши иногда в пищу, а иногда в качестве забавного шутовского представления, чьи отдаленные черты обезьяны и человека были безошибочны. При строительстве наземных городов огромные каменные блоки высоких башен обычно поднимались ширококрылыми птеродактилями вида, ранее неизвестного палеонтологии.


Стойкость, с которой Древние пережили различные геологические изменения и конвульсии земной коры, была почти чудесной. Хотя, по-видимому, лишь немногие из их первых городов или вообще ни один из них не сохранился после архейской эпохи, не было никаких перерывов в их цивилизации или передаче их записей. Их первоначальным местом пришествия на планету был Антарктический океан, и вполне вероятно, что они появились вскоре после того, как вещество, образующее Луну, было выброшено из соседней Южной части Тихого океана. Согласно одной из скульптурных карт, тогда весь земной шар был под водой, а каменные города с течением эонов рассеивались все дальше и дальше от Антарктики. На другой карте показана обширная территория суши вокруг южного полюса, где очевидно, что некоторые существа создали экспериментальные поселения, хотя их основные центры были перенесены на ближайшее морское дно. Более поздние карты, на которых этот массив суши показан как растрескивающийся и дрейфующий, а также направляющий определенные отделившиеся части на север, поразительным образом подтверждают теории дрейфа континентов, недавно выдвинутые Тейлором, Вегенером и Джоли.


С освоением новой земли в Южной части Тихого океана начались грандиозные события. Некоторые из морских городов были безнадежно разрушены, но это было не самое страшное несчастье. Другая раса — сухопутная раса существ, по форме напоминающих осьминогов и, вероятно, соответствующая сказочному дочеловеческому потомству Ктулху, — вскоре начала просачиваться из космической бесконечности и ускорила чудовищную войну, которая на какое-то время полностью отбросила Древних к морю — колоссальный удар, учитывая увеличение количества поселений на суше. Позже был заключен мир, и новые земли были отданы отродью Ктулху, в то время как Старые удерживали море и древние земли. Были основаны города Новой земли — величайший из них в Антарктике, поскольку этот регион первого прибытия был священным. С тех пор, как и прежде, Антарктика оставалась центром цивилизации Древних, и все обнаруженные города, построенные там отродьем Ктулху, были стерты с лица земли. Затем внезапно земли Тихого океана снова затонули, забрав с собой ужасный каменный город Р'лайх и всех космических осьминогов, так что Древние снова были верховными на планете, за исключением одного призрачного страха, о котором они не любили говорить. В более позднюю эпоху их города усеивали всю сушу и водные пространства земного шара — отсюда рекомендация в моей будущей монографии, чтобы какой-нибудь археолог проводил систематические раскопки с аппаратами типа Пабоди в определенных, далеко отстоящих друг от друга регионах.


Устойчивая тенденция на протяжении веков была от воды к суше; движение, поощряемое подъемом новых массивов суши, хотя океан никогда не был полностью пустынным. Другой причиной продвижения к суше были новые трудности в разведении шогготов и управлении ими, от которых зависела успешная жизнь на море. С течением времени, как печально признавались скульптуры, искусство создания новой жизни из неорганической материи было утрачено; так что Старым приходилось зависеть от формирования уже существующих форм. На суше большие рептилии оказались в высшей степени послушными; но морские шогготы, размножающиеся делением и приобретающие опасную степень случайного интеллекта, представляли на какое-то время огромную проблему.


Ими всегда управляли с помощью гипнотического внушения Древних и смоделировали их жесткую пластичность в различные полезные временные конечности и органы; но теперь их способности к самомоделированию иногда проявлялись независимо и в различных имитационных формах, имплантированных прошлым внушением. Похоже, у них развился полустабильный мозг, чья отдельная и иногда упрямая воля отражала волю Древних, не всегда подчиняясь ей. Скульптурные изображения этих шогготов наполнили нас с Дэнфортом ужасом и отвращением. Обычно они были бесформенными объектами, состоящими из вязкого желе, которое выглядело как скопление пузырьков; и каждый в среднем имел около пятнадцати футов в диаметре, когда был сферой. Однако у них были постоянно меняющиеся форма и объем; они отбрасывали временные изменения или формировали кажущиеся органы зрения, слуха и речи в подражание своим хозяевам, либо спонтанно, либо в соответствии с внушением.


Они, кажется, стали особенно несговорчивыми к середине пермской эры, возможно, 150 миллионов лет назад, когда морские Древние развязали против них настоящую войну за повторное подчинение. Картины этой войны и обезглавленных, покрытых слизью людей, в которых шогготы обычно оставляли своих убитых жертв, сохраняли удивительно устрашающее качество, несмотря на прошедшую бездну неисчислимых веков. Древние использовали любопытное оружие молекулярного возмущения против мятежных сущностей и в конце концов добились полной победы. После этого скульптуры показывали период, в который шогготы были приручены и сломлены вооруженными Древними, как дикие лошади американского Запада были приручены ковбоями. Хотя во время восстания шогготы продемонстрировали способность обходиться без воды, этот переход не поощрялся; поскольку их полезность на суше вряд ли была бы соизмерима с трудностями управления ими.


В эпоху юрского периода Древние столкнулись с новыми невзгодами в форме нового вторжения из космоса — на этот раз наполовину грибообразными, наполовину ракообразными существами с планеты, идентифицируемой как отдаленный и недавно открытый Плутон; существами, несомненно, такими же, как те, которые фигурируют в некоторых легендах о холмах севера, передаваемых шепотом, и которых в Гималаях помнят как Ми-Го, или Отвратительных Снежных людей. Чтобы сразиться с этими существами, Древние впервые со времени своего пришествия на землю попытались снова совершить вылазку в планетарный эфир; но, несмотря на все традиционные приготовления, оказалось, что покинуть атмосферу земли больше невозможно. Каким бы ни был старый секрет межзвездных путешествий, теперь он был определенно потерян для человечества. В конце концов Ми-Го изгнали Древних из всех северных земель, хотя они были бессильны потревожить тех, кто в море. Мало-помалу началось медленное отступление старшей расы в их первоначальную антарктическую среду обитания.


Из изображенных сражений было любопытно отметить, что и порождения Ктулху, и Ми-Го, похоже, состояли из материи, более сильно отличающейся от той, которую мы знаем, чем была субстанция Древних. Они были способны претерпевать трансформации и реинтеграции, невозможные для их противников, и поэтому кажутся первоначально пришедшими из еще более отдаленных уголков космического пространства. Древние, за исключением их аномальной прочности и особых жизненных свойств, были строго материальными и, должно быть, имели свое абсолютное происхождение в пределах известного пространственно-временной континуум; в то время как о первых источниках других существ можно только догадываться, затаив дыхание. Все это, конечно, при условии, что внеземные связи и аномалии, приписываемые вторгшимся врагам, не являются чистой мифологией. Возможно, Древние могли изобрести космическую структуру для объяснения своих случайных поражений; поскольку исторический интерес и гордость, очевидно, составляли их главный психологический элемент. Примечательно, что в их летописях не упоминалось о многих развитых и могущественных расах существ, чьи могучие культуры и возвышающиеся города постоянно фигурируют в некоторых неясных легендах.


Меняющееся состояние мира на протяжении долгих геологических эпох с поразительной живостью проявилось на многих скульптурных картах и сценах. В определенных случаях существующая наука потребует пересмотра, в то время как в других случаях ее смелые выводы великолепно подтверждаются. Как я уже говорил, гипотеза Тейлора, Вегенера и Джоли о том, что все континенты являются фрагментами первоначального массива антарктической суши, который треснул под действием центробежной силы и разошелся по технически вязкой нижней поверхности — гипотеза, предложенная такими вещами, как взаимодополняющие очертания Африки и Южной Америки и то, как перекатываются и выталкиваются вверх великие горные цепи, — получает поразительную поддержку из этого сверхъестественного источника.


Карты, очевидно показывающие каменноугольный мир, существовавший сто миллионов или более лет назад, отображали значительные разломы и пропасти, которым суждено было позже отделить Африку от некогда непрерывных областей Европы (тогда Валузии из адских первобытных легенд), Азии, Обеих Америк и антарктического континента. Другие карты — и наиболее важная из них, связанная с основанием пятьдесят миллионов лет назад огромного мертвого города вокруг нас, — показали, что все нынешние континенты хорошо дифференцированы. И в последнем обнаруженном образце, датируемом, возможно, эпохой плиоцена, приблизительно соответствует современному миру появился довольно четко, несмотря на связь Аляски с Сибирью, Северной Америки с Европой через Гренландию и Южной Америки с антарктическим континентом через Землю Грэма. На карте каменноугольного периода весь земной шар — океанское дно и рифтованный массив суши — имел символы огромных каменных городов Древних, но на более поздних картах постепенный спад к Антарктике стал очень четким. Последний образец плиоцена не показал ни сухопутных городов, кроме как на антарктическом континенте и оконечности Южной Америки, ни каких-либо океанских городов к северу от пятидесятой параллели южной широты. Знания и интерес к северному миру, за исключением изучения береговых линий, вероятно, сделанных во время длительных исследовательских полетов на этих веерообразных перепончатых крыльях, очевидно, снизились до нуля среди Древних.


Разрушение городов в результате прорыва гор, раскалывания континентов центробежной силой, сейсмических сотрясений суши или морского дна и других естественных причин было обычным делом; и было любопытно наблюдать, как с течением веков производилось все меньше и меньше замен. Огромный мертвый мегаполис, который зиял вокруг нас, казалось, был последним общим центром расы; построенный в начале мелового периода после титанического прогиба земли, уничтожившего еще более обширного предшественника неподалеку. Оказалось, что этот общий регион был самым священным местом из всех, где, по общему мнению, первые Древние поселились на первобытном морском дне. В новом городе, многие черты которого мы могли узнать в скульптурах, но который простирался на добрую сотню миль вдоль горного хребта в каждом направлении за пределы нашего воздушного обзора, как предполагалось, сохранились определенные священные камни, составлявшие часть первого города на морском дне, которые были извлечены на свет спустя долгие эпохи в ходе общего смятия слоев.


VIII.


Естественно, Дэнфорт и я изучали с особым интересом и особым личным чувством благоговения все, относящееся к непосредственному району, в котором мы находились. Этого местного материала, естественно, было огромное изобилие; и на запутанном уровне земли города нам посчастливилось найти дом очень поздней постройки, стены которого, хотя и несколько поврежденные соседним разломом, содержали скульптуры декадентской работы, рассказывающие историю региона намного дальше периода плиоценовой карты, откуда мы получили наше последнее общее представление о дочеловеческом мире. Это было последнее место, которое мы исследовали подробно, поскольку то, что мы там обнаружили, дало нам новую непосредственную цель.


Безусловно, мы находились в одном из самых странных и ужасных уголков земного шара. Из всех существующих земель это была бесконечно самая древняя; и в нас росло убеждение, что это отвратительное нагорье действительно должно быть легендарным плато кошмаров Ленг, которое даже безумный автор Некрономикона неохотно обсуждал. Великая горная цепь была чрезвычайно длинной — начиналась как низкий хребет на земле Люитпольда на побережье моря Уэдделла и практически пересекала весь континент. Действительно высокая часть простиралась могучей дугой примерно от 82 ° северной широты, 60 ° восточной долготы до 70 ° восточной долготы, 115 ° восточной долготы, своей вогнутой стороной к нашему лагерю и обращенной к морю оконечностью в районе того длинного, скованного льдами побережья, холмы которого Уилкс и Моусон видели мельком за Полярным кругом.


И все же еще более чудовищные преувеличения Природы казались тревожно близкими. Я сказал, что эти вершины выше Гималаев, но скульптуры запрещают мне говорить, что они самые высокие на земле. Эта мрачная честь, без сомнения, предназначена для чего-то, что половина скульптур вообще не решалась запечатлеть, в то время как другие подходили к этому с явным отвращением и трепетом. Похоже, что была одна часть древней земли — первая часть, которая поднялась из вод после того, как земля отделилась от Луны, а Древние просочились со звезд, — которой стали избегать как неопределенного и безымянного зла. Города, построенные там, рухнули раньше времени и были внезапно найдены опустевшими. Затем, когда в эпоху Команчи регион сотрясло первое великое землетрясение, ужасающая линия вершин внезапно поднялась среди самого ужасающего шума и хаоса — и земля получила свои самые высокие и ужасные горы.


Если масштаб резных фигур был правильным, то эти отвратительные существа, должно быть, были намного выше 40 000 футов в высоту — радикально больше, чем даже те шокирующие горы безумия, которые мы пересекли. Они простирались, как оказалось, примерно от 77 ° широты 70 ° восточной долготы до 70 ° широты 100 ° восточной долготы - менее чем в 300 милях от мертвого города, так что мы увидели бы их страшные вершины в тусклой западной дали, если бы не эта неясная опалесцирующая дымка. Их северная оконечность также должна быть видна с длинной береговой линии за Полярным кругом у Земли Королевы Марии.


Некоторые из Древних, в дни упадка, возносили этим горам странные молитвы; но никто никогда не приближался к ним и не осмеливался предположить, что лежит за ними. Ни один человеческий глаз никогда не видел их, и, изучая эмоции, переданные резьбой, я молился, чтобы никто никогда не смог. Вдоль побережья за ними есть защитные холмы — Земли королевы Марии и кайзера Вильгельма— и я благодарю небеса, что никто не смог приземлиться и взобраться на эти холмы. Я уже не так скептически отношусь к старым сказкам и страхам, как раньше, и теперь я не смеюсь над идеей скульптора, жившего до появления человека, о том, что молния время от времени многозначительно останавливалась на каждом из нависающих пиков и что необъяснимое сияние исходило от одной из этих ужасных вершин всю долгую полярную ночь. В старых пнакотических перешептываниях о Кадате в Холодной Пустоши может быть очень реальный и очень чудовищный смысл.


Но местность поблизости была едва ли менее странной, даже если и менее безымянно проклятой. Вскоре после основания города огромная горная цепь стала местом расположения главных храмов, и множество резных изображений демонстрировали, какие гротескные и фантастические башни пронзали небо там, где сейчас мы видели только причудливо прилепившиеся кубы и крепостные стены. С течением веков появились пещеры, которые были преобразованы в пристройки к храмам. С наступлением еще более поздних эпох все известняковые жилы региона были выдолблены грунтовыми водами, так что горы, предгорья и равнины под ними представляли собой настоящую сеть соединенных пещер и галерей. Многие графические скульптуры рассказывали об исследованиях глубоко под землей и об окончательном открытии Стигийского моря без солнца, которое скрывалось в недрах земли.


Этот обширный ночной залив, несомненно, был прорыт великой рекой, которая стекала с безымянных и ужасных гор на западе и которая когда-то поворачивала у подножия хребта Древних и текла рядом с этой цепью в Индийский океан между землями Бадд и Тоттен на береговой линии Уилкса. Мало-помалу она разъедала основание известнякового холма при его повороте, пока, наконец, ее иссушающие потоки не достигли пещер грунтовых вод и, соединившись с ними, не вырыли более глубокую пропасть. Наконец вся его масса опустела в полые холмы и оставила старое русло сухим по направлению к океану. Большая часть более позднего города, каким мы его теперь обнаружили, была построена над этим бывшим руслом. Древние, понимая, что произошло, и проявляя свое всегда острое художественное чутье, вырезали богато украшенные пилоны на тех мысах у подножия гор, где великий поток начинал свой спуск в вечную тьму.


Эта река, когда-то пересеченная множеством благородных каменных мостов, явно была той, чье исчезнувшее русло мы видели при съемке с аэроплана. Его расположение на различных рисунках города помогло нам сориентироваться в обстановке, какой она была на различных этапах многовековой истории региона, так что мы смогли набросать поспешную, но тщательную карту характерных черт — площадей, важных зданий и тому подобного — для руководства в дальнейших исследованиях. Вскоре мы могли бы воссоздать в воображении все это грандиозное событие таким, каким оно было миллион, или десять миллионов, или пятьдесят миллионов лет назад, для скульптуры точно рассказали нам, как выглядели здания, горы, площади, пригороды, ландшафтная обстановка и пышная растительность третичного периода. Это, должно быть, обладало удивительной и мистической красотой, и, думая об этом, я почти забыл липкое чувство зловещего угнетения, которым нечеловеческий возраст города, его массивность, мертвенность, отдаленность и ледяные сумерки душили и давили на мой дух. И все же, согласно некоторым рисункам, жители этого города сами познали тиски гнетущего ужаса; ибо существовал мрачный и повторяющийся тип сцен , в которых Древние были показаны в испуге отшатывающимися от какого—то предмета, которому никогда не разрешалось появляться на рисунке, найденного в великой реке и обозначенного как смытый через колышущиеся, обвитые виноградной лозой саговниковые леса с тех ужасных западных гор.


Только в одном доме поздней постройки с декадентской резьбой мы получили какое-либо предзнаменование окончательного бедствия, приведшего к запустению города. Несомненно, где-то в другом месте должно было быть много скульптур того же возраста, даже с учетом ослабления энергии и стремлений в напряженный и неопределенный период; действительно, вскоре после этого до нас дошли вполне определенные свидетельства существования других скульптур. Но это был первый и единственный набор, с которым мы непосредственно столкнулись. Мы намеревались заглянуть дальше позже; но, как я уже сказал, непосредственные условия диктовали другую нынешнюю цель. Однако этому был бы предел — поскольку после того, как все надежды на долгое будущее заселение этого места исчезли среди Старых зданий, не могло не произойти полного прекращения настенного оформления. Окончательным ударом, конечно, стало наступление великого холода, который когда-то держал в рабстве большую часть земли и который никогда не покидал злополучные полюса — великого холода, который на другой оконечности мира положил конец легендарным землям Ломар и Гиперборея.


Когда именно в антарктике началась эта тенденция, было бы трудно сказать с точки зрения точных лет. В наши дни мы устанавливаем начало общих ледниковых периодов на расстоянии примерно 500 000 лет от настоящего, но на полюсах ужасное бедствие, должно быть, началось намного раньше. Все количественные оценки отчасти являются догадками; но вполне вероятно, что декадентские скульптуры были сделаны значительно меньше миллиона лет назад, и что фактическое запустение города было завершено задолго до общепринятого открытия плейстоцена — 500 000 лет назад — если считать в терминах всей поверхности Земли.


В декадентских скульптурах повсюду были признаки поредения растительности и уменьшения сельской жизни со стороны старых скульптур. В домах были показаны отопительные приборы, а зимние путешественники были представлены закутанными в защитные ткани. Затем мы увидели серию картушей (непрерывное расположение полос часто прерывается в этих поздних рисунках), изображающих постоянно растущую миграцию к ближайшим убежищам большего тепла — некоторые бегут в города под водой у далекого побережья, а некоторые спускаются через сеть известняковых пещер в полых холмах к соседней черной бездне подземных вод.


В конце концов, похоже, что наибольшую колонизацию получила соседняя бездна. Это было частично связано, без сомнения, с традиционной святостью этого особого региона; но, возможно, более определенно определялось возможностями, которые это давало для продолжения использования великих храмов на сотовых горах и для сохранения обширного наземного города в качестве места летней резиденции и базы связи с различными шахтами. Связь старых и новых обителей была сделана более эффективной с помощью нескольких градаций и улучшения на соединительных маршрутах, включая вырубку многочисленных прямых туннелей из древнего мегаполиса в черную бездну — туннелей, направленных резко вниз, устья которых мы тщательно нарисовали, согласно нашим самым продуманным оценкам, на карте-путеводителе, которую мы составляли. Было очевидно, что по крайней мере два из этих туннелей пролегали на разумном расстоянии исследования от того места, где мы находились; оба находились на горной окраине города, один менее чем в четверти мили к древнему руслу реки, а другой, возможно, в два раза дальше в противоположном направлении.


У бездны, похоже, в определенных местах были пологие берега сухой земли; но Древние построили свой новый город под водой — без сомнения, из-за большей уверенности в равномерном тепле. Глубина скрытого моря, по-видимому, была очень велика, так что внутреннее тепло земли могло обеспечить его обитаемость на неопределенный период. У существ, по-видимому, не было проблем с адаптацией к частичному — а в конечном итоге, конечно, и к постоянному —пребыванию под водой; поскольку они никогда не позволяли своим жаберным системам атрофироваться. Было много скульптур, которые показывали, как они всегда часто навещали своих родственников-подводников в других местах, и как они обычно купались на глубоком дне своей великой реки. Темнота внутренней земли также не могла бы быть сдерживающим фактором для расы, привыкшей к долгим антарктическим ночам.


Хотя их стиль, несомненно, был декадентским, эти новейшие рисунки обладали поистине эпическим качеством, рассказывая о строительстве нового города в пещерном море. Древние подходили к этому с научной точки зрения; добывали нерастворимые породы в сердце сотовых гор и нанимали опытных рабочих из ближайшего подводного города для выполнения строительства в соответствии с лучшими методами. Эти рабочие привезли с собой все, что было необходимо для создания нового предприятия — ткани шоггота, из которой можно было разводить камнедробилок и последующих вьючных животных для пещерного города, и другую протоплазменную материю, из которой можно было формировать фосфоресцирующие организмы для целей освещения.


Наконец-то на дне этого Стигийского моря вырос могучий мегаполис; его архитектура во многом похожа на город наверху, а мастерство изготовления демонстрирует относительно немного упадка из-за точного математического элемента, присущего строительным операциям. Недавно выведенные шогготы выросли до огромных размеров и необычайного интеллекта, и были представлены как получающие и выполняющие приказы с поразительной быстротой. Они, казалось, беседовали с Древними, подражая их голосам — своего рода музыкальному пению в широком диапазоне, если верно указало препарирование бедняги Лейка , — и действовали больше на основе произносимых команд, чем гипнотических внушений, как в прежние времена. Они, однако, держались под замечательным контролем. Фосфоресцирующие организмы поставляли свет с огромной эффективностью и, несомненно, искупали потерю привычных полярных сияний ночи внешнего мира.


Искусство и оформление преследовались, хотя, конечно, с некоторым упадком. Древние, казалось, сами осознавали это падение; и во многих случаях предвосхищали политику Константина Великого, перенося особенно прекрасные блоки древней резьбы из своего наземного города, точно так же, как император в аналогичную эпоху упадка лишил Грецию и Азию их лучших произведений искусства, чтобы придать своей новой византийской столице большее великолепие, чем могли создать ее собственные жители. То, что перенос скульптурных блоков не был более масштабным, несомненно, объяснялось тем фактом, что наземный город поначалу не был полностью заброшен. К тому времени, когда произошла полная заброшенность — а это, несомненно, должно было произойти до того, как полярный плейстоцен был далеко продвинут — Древние, возможно, удовлетворились своим декадентским искусством — или перестали признавать превосходные достоинства более древних рисунков. В любом случае, безмолвные руины вокруг нас, безусловно, не подверглись массовому скульптурному обнажению; хотя все лучшие отдельные статуи, как и другие движимые предметы, были увезены.


Декадентские картуши и дадо, рассказывающие эту историю, были, как я уже сказал, последними, которые мы смогли найти в нашем ограниченном поиске. Они оставили нам представление о Древних, курсирующих туда-сюда между городом на суше летом и городом в морских пещерах зимой, а иногда торгующих с городами на морском дне у побережья Антарктики. К этому времени, должно быть, была осознана окончательная гибель наземного города, поскольку скульптуры демонстрировали множество признаков злонамеренных посягательств холода. Растительность приходила в упадок, и ужасные зимние снега больше не таяли полностью даже в середине лета. Почти весь домашний скот ящеров был мертв, и млекопитающие не слишком хорошо переносили это. Чтобы продолжить работу в верхнем мире, стало необходимо приспособить некоторых аморфных и удивительно морозостойких шогготов к наземной жизни; то, что Древние раньше делали неохотно. Великая река теперь была безжизненна, а верхнее море потеряло большинство своих обитателей, за исключением тюленей и китов. Все птицы улетели, за исключением только огромных, гротескных пингвинов.


О том, что произошло потом, мы могли только догадываться. Как долго просуществовал новый город в морской пещере? Был ли он все еще там, внизу, каменный труп в вечной тьме? Замерзли ли, наконец, подземные воды? Какой судьбе были обречены города на дне океана во внешнем мире? Сдвинулся ли кто-нибудь из Древних на север перед наступлением ледяной шапки? Существующая геология не показывает никаких следов их присутствия. Были ли ужасные Ми-Го все еще угрозой во внешнем мире севера? Можно ли быть уверенным в том, что может или не может сохраниться даже по сей день в лишенных света и необозримых безднах глубочайших вод земли? Эти предметы, казалось, были способны выдержать любое давление — и люди моря время от времени вылавливали любопытные предметы. И действительно ли теория косаток объясняет дикие и таинственные шрамы на антарктических тюленях, замеченные поколение назад Борхгревингом?


Образцы, найденные у озера Пур, не соответствовали этим предположениям, поскольку их геологическое окружение доказывало, что они жили в то время, которое, должно быть, было очень ранним в истории лэнд-сити. Судя по их местоположению, им было, безусловно, не менее тридцати миллионов лет; и мы размышляли о том, что в те времена город в морской пещере, да и сама пещера, не существовали. Они бы запомнили более древнюю сцену, с пышной растительностью третичного периода повсюду, молодым городом на суше с процветающими искусствами вокруг них и великой рекой, несущейся на север вдоль подножия могучих гор к далекому тропическому океану.


И все же мы не могли не думать об этих образцах — особенно о восьми совершенных, которых не было в ужасно разоренном лагере Лейка. Было что—то ненормальное во всем этом деле — странные вещи, которые мы так усердно пытались приписать чьему—то безумию - эти ужасные могилы - количество и природа отсутствующего материала—Гедни - неземная прочность этих архаичных чудовищ и странные жизненные уродства, которые скульптуры теперь демонстрировали расе. . . . Мы с Дэнфортом многое повидали за последние несколько часов и были готовы поверить и хранить молчание о многих ужасающих и невероятных тайнах первобытной Природы.


IX.


Я уже говорил, что наше изучение декадентских скульптур привело к изменению нашей непосредственной цели. Это, конечно, имело отношение к вырубленным путям в черный внутренний мир, о существовании которого мы раньше не знали, но который теперь стремились найти и пересечь. Из очевидного масштаба резьбы мы сделали вывод, что круто спускающийся путь длиной около мили по любому из соседних туннелей приведет нас к краю головокружительных, лишенных солнца утесов над великой бездной; вниз по чьей стороне подходящие тропы, улучшенные Старыми, вели к скалистому берегу скрытого и ночного океана. Увидеть эту сказочную пропасть в суровой реальности было соблазном, которому, казалось, невозможно было сопротивляться, как только мы узнали об этом, — и все же мы поняли, что должны немедленно приступить к поискам, если хотим включить их в наш нынешний полет.


Было уже 8 часов вечера, и у нас не было достаточно батареек для замены, чтобы наши фонарики горели вечно. Мы так много изучали и копировали ниже ледникового уровня, что запаса наших батарей хватило по крайней мере на пять часов почти непрерывной работы; и, несмотря на специальную формулу сухого элемента, очевидно, хватит еще примерно на четыре — хотя, если оставить один фонарик неиспользованным, за исключением особо интересных или труднодоступных мест, нам, возможно, удастся сохранить запас прочности сверх этого. Не годилось бы оставаться без света в этих циклопических катакомбах, следовательно, чтобы совершить путешествие в бездну, мы должны отказаться от всех дальнейших расшифровок росписей. Конечно, мы намеревались вновь посетить это место в течение нескольких дней, а возможно, и недель интенсивного изучения и фотографирования — любопытство давно взяло верх над ужасом, — но именно сейчас мы должны спешить. Наш запас бумаги для заметок был далеко не безграничен, и мы неохотно жертвовали запасными блокнотами или бумагой для набросков, чтобы пополнить его; но мы оставили один большой блокнот. В худшем случае мы могли бы прибегнуть к скалолазанию - и, конечно, было бы возможно, даже в случае действительно потери направления, работать до полного дневного света по тому или иному каналу, если бы было предоставлено достаточно времени для многочисленных проб и ошибок. Итак, наконец, мы с нетерпением отправились в указанном направлении ближайшего туннеля.


Согласно рисункам, по которым мы сделали нашу карту, желаемый вход в туннель мог находиться не более чем в четверти мили от того места, где мы стояли; на промежуточном пространстве видны солидные на вид здания, которые, вполне вероятно, все еще могут быть проницаемы на подледниковом уровне. Само отверстие должно было находиться в подвале — под углом, ближайшим к подножию холмов, — огромного пятиконечного сооружения явно общественного и, возможно, церемониального характера, которое мы пытались определить по нашему воздушному обзору руин. Когда мы вспоминали наш полет, нам в голову не приходило ничего подобного, поэтому мы пришли к выводу, что его верхние части были сильно поврежденный, или что он был полностью разбит в ледяном разломе, который мы заметили. В последнем случае туннель, вероятно, оказался бы забитым, так что нам пришлось бы попробовать следующий ближайший — тот, что менее чем в миле к северу. Промежуточное русло реки помешало нам попробовать какой-либо из более южных туннелей в этом путешествии; и действительно, если бы оба соседних были забиты, было сомнительно, что наши батареи оправдали бы попытку в следующем северном туннеле - примерно в миле от нашего второго выбора.


Пока мы пробирались по лабиринту с помощью карты и компаса, пересекая комнаты и коридоры на каждой стадии разрушения или консервации, взбираясь по пандусам, пересекая верхние этажи и мосты и снова спускаясь вниз, натыкаясь на заваленные дверные проемы и кучи мусора, время от времени спеша по прекрасно сохранившимся и сверхъестественно чистым участкам, выбирая ложные ориентиры и возвращаясь обратно (в таких случаях удаляя оставленный нами бумажный след), и время от времени натыкаясь на дно открытой шахты, через которую мы проходили. дневной свет лился или сочился — нас неоднократно соблазняли скульптурные стены вдоль нашего маршрута. Многие, должно быть, рассказывали истории огромной исторической важности, и только перспектива последующих визитов примирила нас с необходимостью пропустить их мимо ушей. Как бы то ни было, мы время от времени притормаживали и включали наш второй фонарик. Если бы у нас было больше фильмов, мы бы, конечно, сделали короткую паузу, чтобы сфотографировать определенные барельефы, но о длительном копировании от руки не могло быть и речи.


Сейчас я еще раз подхожу к тому месту, где соблазн поколебаться или скорее намекнуть, чем заявить, очень силен. Необходимо, однако, раскрыть остальное, чтобы оправдать мой курс на то, чтобы препятствовать дальнейшим исследованиям. Мы затесались в нашу сторону очень близко к рассчитанному месту тоннеля рот—переправившись через секунду-история моста, что казалось, прямо кончиком указал на стены, и спустился в губительный коридор особенно богаты роскошный, сложный и, видимо, ритуальные скульптуры позднего мастерство—это когда, приблизительно в 8:30 п.М., острые юные ноздри Данфорта дали нам первый намек на что-то необычное. Если бы с нами была собака, я полагаю, нас бы предупредили раньше. Сначала мы не могли точно сказать, что было не так с некогда кристально чистым воздухом, но через несколько секунд наши воспоминания отреагировали слишком определенно. Позвольте мне попытаться изложить суть дела, не дрогнув. Там был запах — и этот запах был смутно, неуловимо и безошибочно сродни тому, что вызвало у нас тошноту при вскрытии безумной могилы ужаса, вскрытого беднягой Лейком.


Конечно, в то время откровение не было так четко очерчено, как это звучит сейчас. Было несколько возможных объяснений, и мы много нерешительно перешептывались. Важнее всего то, что мы не отступили без дальнейшего расследования; поскольку, зайдя так далеко, мы не хотели, чтобы нам мешало что-либо, кроме неминуемой катастрофы. В любом случае, то, что мы, должно быть, подозревали, было слишком дико, чтобы в это поверить. Такие вещи не происходили ни в одном нормальном мире. Вероятно, это был чисто иррациональный инстинкт, который заставил нас потушить наш единственный факел — нас больше не соблазняли декадентские и зловещие скульптуры, которые угрожающе смотрели с угнетающих стен, — и который смягчил наше продвижение, превратив его в осторожное хождение на цыпочках и ползание по все более замусоренному полу и кучам мусора.


Глаза и нюх Данфорта оказались лучше моих, поскольку именно он первым заметил странный вид обломков после того, как мы миновали множество полузатопленных арок, ведущих в камеры и коридоры на первом уровне. Это выглядело не совсем так, как должно было выглядеть после бесчисленных тысяч лет заброшенности, и когда мы осторожно включили больше света, мы увидели, что по нему, казалось, недавно пролегла своего рода полоса. Беспорядочный характер подстилки исключал какие-либо определенные следы, но в более ровных местах были намеки на перетаскивание тяжелых предметов. Однажды мы подумали, что есть намек на параллельные дорожки, как будто бегунов. Это было то, что заставило нас снова остановиться.


Именно во время этой паузы мы уловили — на этот раз одновременно — другой запах впереди. Парадоксально, но это был одновременно и менее пугающий, и более устрашающий запах — менее устрашающий по сути, но бесконечно ужасающий в этом месте при известных обстоятельствах . . . если, конечно, не Гедни. . . . Ибо запах был простым и знакомым запахом обычного бензина — повседневного бензина.


Нашу мотивацию после этого я оставлю психологам. Теперь мы знали, что какое-то ужасное продолжение лагерных ужасов, должно быть, проникло в это ночное место захоронения эонов, следовательно, больше не могли сомневаться в существовании безымянных условий — нынешних или, по крайней мере, недавних - прямо впереди. И все же, в конце концов, мы позволили чистому жгучему любопытству - или тревоге - или самовнушению - или смутным мыслям об ответственности перед Гедни - или чему—то еще - вести нас дальше. Данфорт снова прошептал о гравюре, которую, как ему показалось, он видел на повороте в переулке среди руин наверху; и о слабом музыкальном труба — потенциально имеющая огромное значение в свете отчета Лейка о вскрытии, несмотря на ее близкое сходство с эхом, доносящимся из устья пещеры с ветреных вершин, — которое, как ему показалось, он вскоре после этого наполовину услышал из неизвестных глубин внизу. Я, в свою очередь, прошептал о том, как был оставлен лагерь - о том, что исчезло, и о том, как безумие одинокого выжившего могло привести к непостижимому — дикому путешествию через чудовищные горы и спуску в неизвестное первобытное масонство—


Но мы не смогли убедить друг друга или даже самих себя ни в чем определенном. Мы выключили весь свет, пока стояли неподвижно, и смутно заметили, что следы глубоко отфильтрованного верхнего света не давали черноте быть абсолютной. Автоматически начав двигаться вперед, мы ориентировались по случайным вспышкам нашего фонарика. Потревоженные обломки создавали впечатление, от которого мы не могли избавиться, и запах бензина становился все сильнее. Все больше и больше руин попадалось нам на глаза и мешало нам идти, пока очень скоро мы не увидели, что путь вперед вот-вот закончится. Мы были слишком правы в наших пессимистических предположениях о том разломе, который заметили с воздуха. Наш поиск в туннеле был вслепую, и мы даже не собирались быть в состоянии добраться до подвала, из которого открывался выход в бездну.


Фонарик, освещавший гротескно вырезанные стены заблокированного коридора, в котором мы стояли, высветил несколько дверных проемов в различных состояниях заграждения; и от одного из них с особенной отчетливостью исходил запах бензина, полностью заглушавший другой намек на запах. Когда мы присмотрелись более пристально, мы увидели, что, вне всякого сомнения, недавно была небольшая расчистка от мусора этого конкретного отверстия. Каким бы ни был затаившийся ужас, мы верили, что прямой путь к нему теперь ясно виден. Я не думаю, что кого-то удивит, что мы ждали значительное время, прежде чем предпринять какие-либо дальнейшие действия.


И все же, когда мы рискнули войти в эту черную арку, нашим первым впечатлением было разочарование. Ибо среди замусоренного пространства этого скульптурного склепа — идеального куба со сторонами около двадцати футов — не осталось ни одного недавнего предмета мгновенно различимого размера; так что мы инстинктивно, хотя и тщетно, искали более дальний дверной проем. Однако в следующий момент острое зрение Данфорта различило место, где были потревожены обломки пола; и мы включили оба фонаря на полную мощность. Хотя то, что мы увидели в этом свете, было на самом деле простым и незначительным, я тем не менее неохотно рассказываю об этом из-за того, что это подразумевало. Это была грубая расчистка обломков, на которых лежало несколько небрежно разбросанных мелких предметов, и в одном углу которых, должно быть, недавно пролилось значительное количество бензина, достаточно сильное, чтобы оставить сильный запах даже на этой экстремальной высоте над плато. Другими словами, это не могло быть ничем иным, как своего рода лагерем — лагерем, созданным ищущими существами, которые, как и мы, были возвращены назад неожиданно перекрытым путем в бездну.


Позвольте мне быть откровенным. Все разбросанные предметы, насколько это касалось вещества, были из лагеря Лейка; и состояли из консервных банок, столь же странно вскрытых, как те, что мы видели в том разоренном месте, множества использованных спичек, трех иллюстрированных книг, более или менее странно испачканных, пустой чернильницы из-под картона с иллюстрациями и инструкциями, сломанной авторучки, нескольких странно обрезанных кусочков меха и ткани от палатки, использованной электрической батарейки с циркуляром с указаниями, папки, которая прилагалась к обогревателю для палатки нашего типа, и россыпи скомканных бумаг. Все это было достаточно плохо , но когда мы разгладили бумаги и посмотрели на то, что на них было, мы почувствовали, что подошли к худшему. Мы нашли в лагере некоторые необъяснимо испачканные бумаги, которые могли бы подготовить нас, и все же эффект от зрелища там, внизу, в дочеловеческих подземельях города кошмаров, был почти невыносим.


Сумасшедший Гедни мог создать группы точек в подражание тем, что были найдены на зеленоватых мыльных камнях, точно так же, как могли быть сделаны точки на тех безумных пятиконечных могильных холмах; и он, возможно, подготовил грубые, поспешные наброски - разные по точности или ее отсутствию, - которые очертили соседние части города и проследили путь от места, изображенного в виде круга за пределами нашего предыдущего маршрута — места, которое мы определили как большую цилиндрическую башню на резьбе и как обширный круглый залив, замеченный при нашей воздушной съемке, — до нынешняя пятиконечная структура и вход в туннель в нем. Повторяю, он мог бы подготовить такие наброски; ибо те, что были до нас, совершенно очевидно, были составлены, как и наши собственные, по поздним скульптурам где-то в ледниковом лабиринте, хотя и не по тем, которые мы видели и использовали. Но чего этот слепой к искусству растяпа никогда бы не смог сделать, так это выполнить эти наброски в странной и уверенной технике, возможно, превосходящей, несмотря на поспешность и небрежность, любую из декадентских резных фигур, с которых они были взяты, — характерной и безошибочной технике самих Древних в период расцвета мертвого города.


Найдутся те, кто скажет, что мы с Дэнфортом были совершенными безумцами, не сбежав после этого, спасая свои жизни; поскольку теперь наши выводы — несмотря на их дикость — были полностью зафиксированы, и о природе их мне нет необходимости даже упоминать тем, кто дочитал мой рассказ до этого. Возможно, мы были безумцами - ибо разве я не говорил, что те ужасные вершины были горами безумия? Но я думаю, что могу обнаружить нечто в том же духе — хотя и в менее экстремальной форме — в людях, которые выслеживают смертоносных зверей в африканских джунглях, чтобы сфотографировать их или изучить их повадки. Хотя мы были наполовину парализованы ужасом, тем не менее внутри нас разгорелось пылающее пламя благоговения и любопытства, которое в конце концов восторжествовало.


Конечно, мы не хотели сталкиваться с этим — или с теми, — которые, как мы знали, были там, но мы чувствовали, что они, должно быть, уже ушли. К этому времени они бы нашли другой соседний вход в бездну и прошли внутрь, к любым черным как ночь фрагментам прошлого, которые могли бы ожидать их в последней пропасти — последней пропасти, которую они никогда не видели. Или, если бы этот вход тоже был заблокирован, они отправились бы дальше на север в поисках другого. Мы помнили, что они были частично независимы от света.


Оглядываясь назад на тот момент, я едва ли могу вспомнить, какую точную форму приняли наши новые эмоции — какая именно смена непосредственной цели так обострила наше чувство ожидания. Мы, конечно, не хотели столкнуться с тем, чего боялись, — и все же я не буду отрицать, что у нас, возможно, было скрытое, бессознательное желание подсмотреть определенные вещи с какой-то скрытой точки зрения. Вероятно, мы не отказались от нашего рвения заглянуть в саму бездну, хотя появилась новая цель в виде того огромного круглого места, изображенного на смятых набросках, которые мы нашли. Мы сразу узнали в нем чудовищную цилиндрическую башню, изображенную на самых ранних рисунках, но видимую сверху только как огромное круглое отверстие. Что-то в выразительности его изображения, даже в этих поспешных схемах, заставило нас подумать, что его подледные уровни все еще должны образовывать особенность особой важности. Возможно, в нем воплотились архитектурные чудеса, еще не встреченные нами. Судя по скульптурам, в которых он был изображен, он, безусловно, был невероятного возраста — действительно, он был одним из первых сооружений, построенных в городе. Его резьба, если она сохранилась, не могла не быть весьма значительной. Более того, это могло бы сформировать хорошую нынешнюю связь с верхним миром — более короткий путь, чем тот, которым мы так тщательно прокладывали, и, вероятно, тот, по которому спустились те, другие.


В любом случае, то, что мы сделали, это изучили ужасные наброски — которые совершенно точно подтверждали наши собственные — и отправились обратно указанным курсом к круглому месту; курсом, который наши безымянные предшественники, должно быть, прошли дважды до нас. Другие соседние врата в бездну должны были находиться за ними. Мне нет нужды говорить о нашем путешествии, во время которого мы продолжали экономно расходовать бумагу, поскольку оно было точно такого же вида, как то, по которому мы добрались до тупика; за исключением того, что оно имело тенденцию более плотно прилегать к уровню земли и даже спускаться в подвальные коридоры. Время от времени мы могли проследить определенные тревожные следы в мусоре под ногами; и после того, как мы вышли за пределы радиуса действия бензинового запаха, мы снова слабо ощущали — судорожно — этот более отвратительный и более стойкий запах. После того, как путь отклонился от нашего прежнего курса, мы иногда украдкой пробегали лучами нашего единственного фонарика по стенам, почти в каждом случае отмечая почти вездесущие скульптуры, которые, похоже, действительно служили главным эстетическим выходом для Древних.


Около 9:30 вечера, проходя по сводчатому коридору, пол которого, казалось, был несколько ниже уровня земли, а крыша становилась все ниже по мере нашего продвижения, мы начали видеть яркий дневной свет впереди и смогли выключить наш фонарик. Казалось, что мы приближаемся к обширному круглому месту, и что наше расстояние от верхних слоев воздуха не могло быть очень большим. Коридор заканчивался аркой, удивительно низкой для этих мегалитических руин, но мы могли многое увидеть через нее еще до того, как вышли. За ними простиралось огромное круглое пространство — полностью 200 футов в диаметре - заваленное обломками и содержащее множество заглушенных арочных проходов, соответствующих тому, который мы собирались пересечь. Стены были — в доступных пространствах — смело изваяны в виде спиральной полосы героических пропорций; и демонстрировали, несмотря на разрушительное воздействие атмосферных воздействий, вызванное открытостью места, художественное великолепие, далеко превосходящее все, с чем мы сталкивались раньше. Замусоренный пол был довольно сильно покрыт льдом, и мы предполагали, что истинное дно находится на значительно меньшей глубине.


Но выдающимся объектом этого места был гигантский каменный пандус, который, обходя арки, резко поворачивал наружу, в открытый пол, спирально поднимаясь по огромной цилиндрической стене, подобно внутреннему аналогу тех, что когда-то поднимались снаружи чудовищных башен или зиккуратов древнего Вавилона. Только быстрота нашего полета и перспектива, которая смешивала спуск с внутренней стеной башни, помешали нам заметить эту особенность с воздуха и, таким образом, заставили нас искать другой путь к подледному уровню. Пабоди, возможно, и смогла бы рассказать, какого рода инженерия удерживала это на месте, но мы с Дэнфортом могли просто восхищаться. Мы могли видеть мощные каменные карнизы и колонны тут и там, но то, что мы видели, казалось неадекватным выполняемой функции. Эта вещь превосходно сохранилась до нынешнего верха башни — весьма примечательное обстоятельство, учитывая ее экспозицию, — и ее укрытие многое сделало для защиты причудливых и тревожащих космических скульптур на стенах.


Когда мы вышли в устрашающий полумрак этого чудовищного цилиндра с днищем — ему пятьдесят миллионов лет, и, без сомнения, это самое первобытно древнее сооружение, когда-либо встречавшееся нашим глазам, — мы увидели, что стены, пересекаемые пандусами, головокружительно вздымаются на высоту полных шестидесяти футов. Это, как мы помнили из нашей воздушной съемки, означало внешнее оледенение примерно в сорок футов; поскольку зияющая пропасть, которую мы видели с самолета, находилась на вершине примерно двадцатифутовой насыпи из осыпавшейся каменной кладки, несколько прикрытой на три четверти своей окружности массивными изгибающиеся стены линии более высоких руин. Согласно скульптурам, первоначальная башня стояла в центре огромной круглой площади; и была, возможно, 500 или 600 футов высотой, с ярусами горизонтальных дисков у вершины и рядом иглообразных шпилей вдоль верхнего края. Большая часть каменной кладки, очевидно, обрушилась наружу, а не внутрь — удачное стечение обстоятельств, поскольку в противном случае пандус мог бы быть разрушен и вся внутренняя часть задымилась. Как бы то ни было, пандус выглядел печально разбитым; в то время как удушье было таким, что все арки внизу, казалось, были недавно наполовину расчищены.


Нам потребовалось всего мгновение, чтобы прийти к выводу, что это действительно был маршрут, по которому спустились те, другие, и что это будет логичным маршрутом для нашего собственного восхождения, несмотря на длинный бумажный след, который мы оставили в другом месте. Вход в тауэр находился не дальше от подножия холмов и нашего ожидающего самолета, чем огромное террасное здание, в которое мы вошли, и любые дальнейшие подледные исследования, которые мы могли бы предпринять в этом путешествии, будут проходить в этом регионе. Как ни странно, мы все еще думали о возможных последующих поездках — даже после всего, что мы видели и о чем догадывались. Затем, когда мы осторожно пробирались по обломкам огромного этажа, нам открылось зрелище, которое на время исключило все остальные вопросы.


Это был аккуратно сложенный ряд из трех саней в том дальнем углу нижнего и выступающего наружу хода рампы, который до сих пор был скрыт от нашего взгляда. Вот они — три сани, пропавшие из лагеря Лейка, — были потрясены тяжелым использованием, которое, должно быть, включало в себя насильственное перетаскивание по большим участкам бесснежной каменной кладки и мусора, а также много ручной переноски по совершенно непригодным для судоходства местам. Они были тщательно и разумно упакованы и пристегнуты ремнями, и в них находились вещи, которые запомнились достаточно хорошо — бензиновая плита, канистры с топливом, ящики для инструментов, консервные банки, брезент очевидно, что он набит книгами, а некоторые набиты менее очевидным содержанием — все получено из оборудования Лейка. После того, что мы обнаружили в той другой комнате, мы были в какой-то мере подготовлены к этой встрече. По-настоящему сильное потрясение пришло, когда мы перешагнули и развернули один брезент, очертания которого особенно встревожили нас. Похоже, что другие, а также Лейк, были заинтересованы в сборе типичных образцов; потому что здесь было два, оба сильно замороженные, прекрасно сохранившиеся, залепленные лейкопластырем там, где были некоторые раны на шее, и обернутые с особой тщательностью, чтобы предотвратить дальнейшие повреждения. Это были тела молодого Гедни и пропавшей собаки.


X.


Многие люди, вероятно, сочтут нас черствыми, а также безумными за то, что мы думали о северном туннеле и бездне так скоро после нашего мрачного открытия, и я не готов сказать, что мы бы немедленно возродили такие мысли, если бы не особое обстоятельство, которое обрушилось на нас и породило целую череду новых предположений. Мы накрыли беднягу Гедни брезентом и стояли в каком—то немом замешательстве, когда звуки, наконец, достигли нашего сознания - первые звуки, которые мы услышали с тех пор, как спустились с открытого пространства, где горный ветер слабо завывал со своих неземных высот. Какими бы хорошо известными и обыденными они ни были, их присутствие в этом отдаленном мире смерти было более неожиданным и нервирующим, чем могли бы быть любые гротескные или сказочные тона, — поскольку они по-новому перевернули все наши представления о космической гармонии.


Если бы это был какой-то след того причудливого музыкального пения в широком диапазоне, которое отчет Лейка о вскрытии заставил нас ожидать в тех других — и которое, действительно, наше воспаленное воображение читало в каждом вое ветра, который мы слышали с тех пор, как попали в "Кэмп хоррор" — это имело бы своего рода адское соответствие с областью вечной смерти вокруг нас. Голос из других эпох принадлежит кладбищу других эпох. Однако, как бы то ни было, шум разрушил все наши глубоко укоренившиеся установки — все наше молчаливое принятие внутренней Антарктики как пустыня, столь же совершенно и безвозвратно лишенная всякого следа нормальной жизни, как стерильный диск Луны. То, что мы услышали, не было сказочной нотой какого-либо скрытого богохульства древней земли, от божественной жесткости которой отверженное веками полярное солнце вызвало чудовищный отклик. Напротив, это было настолько издевательски нормально и так безошибочно знакомо по нашим дням на море у Земли Виктории и дням лагеря в проливе Мак-Мердо, что мы содрогались, думая об этом здесь, где таких вещей быть не должно. Если быть кратким — это было просто хриплое карканье пингвина.


Приглушенный звук доносился из подледных углублений, почти противоположных коридору, из которого мы пришли, — областей, явно расположенных в направлении того другого туннеля, ведущего в обширную бездну. Присутствие живой водоплавающей птицы в таком направлении — в мире, поверхность которого была покрыта вековой и однообразной безжизненностью, — могло привести только к одному выводу; следовательно, нашей первой мыслью было проверить объективную реальность звука. Это, действительно, повторялось; и временами казалось, что исходило более чем из одного горла. В поисках его источника мы вошли в арочный проход, из которого было убрано много мусора; продолжив наш поиск следов - с дополнительным запасом бумаги, с любопытным отвращением взятой из одного из брезентовых свертков на санях, — когда дневной свет остался позади.


Когда покрытый льдом пол уступил место груде мусора, мы ясно различили несколько любопытных волочащихся следов; и однажды Данфорт обнаружил отчетливый отпечаток, описание которого было бы излишним. Курс, указанный криками пингвинов, был в точности таким, какой указывали наши карта и компас в качестве подхода к более северному входу в туннель, и мы были рады обнаружить, что на первом и подвальном уровнях, казалось, был открыт проход без мостов. Туннель, согласно схеме, должен начинаться в основании большого пирамидального сооружения, которое мы, казалось, смутно помнили из нашего обзора воздуха как удивительно хорошо сохранившееся. Единственный факел на нашем пути высвечивал обычное изобилие резьбы, но мы не останавливались, чтобы рассмотреть что-либо из этого.


Внезапно впереди нас замаячила громоздкая белая фигура, и мы посветили вторым фонариком. Странно, насколько полностью этот новый поиск отвлек наши умы от прежних страхов перед тем, что может скрываться рядом. Те, другие, оставив свои припасы в большом круглом месте, должно быть, планировали вернуться после своей разведывательной поездки к бездне или в нее; однако теперь мы отбросили всякую осторожность относительно них так полностью, как будто их никогда не существовало. Это белое, переваливающееся существо было полных шести футов высотой, но мы, казалось, сразу поняли, что это не одно из тех других. Они были крупнее и темнее, и, согласно скульптурам, их движение по поверхности суши было быстрым и уверенным, несмотря на странность их оборудования из морских щупалец. Но сказать, что белая тварь не напугала нас до глубины души, было бы напрасно. На мгновение нас действительно охватил примитивный ужас, едва ли не более острый, чем худший из наших обоснованных страхов относительно тех, других. Затем наступила вспышка разочарования, когда белая фигура бочком скользнула в боковую арку слева от нас, чтобы присоединиться к двум другим подобным ей, которые вызвали ее хриплыми голосами. Ибо это был всего лишь пингвин — хотя и огромного, неизвестного вида, больше, чем величайший из известных королевских пингвинов, и чудовищный в своем сочетании альбинизма и фактического отсутствия глаз.


Когда мы последовали за существом в арочный проход и направили оба наших фонарика на равнодушную и ничего не замечающую группу из трех человек, мы увидели, что все они были безглазыми альбиносами одного и того же неизвестного и гигантского вида. Их размеры напомнили нам некоторых архаичных пингвинов, изображенных на скульптурах древних, и нам не потребовалось много времени, чтобы прийти к выводу, что они произошли от того же племени — несомненно, выживших благодаря отступлению в какой-то более теплый внутренний регион, вечная чернота которого уничтожила их пигментацию и превратила их глаза в просто бесполезные щелочки. В том, что их нынешним местом обитания была обширная бездна, которую мы искали, ни на мгновение не приходилось сомневаться; и это свидетельство сохраняющейся теплоты и обитаемости залива наполнило нас самыми любопытными и слегка тревожащими фантазиями.


Мы также задавались вопросом, что заставило этих трех птиц покинуть свои обычные владения. Состояние и тишина великого мертвого города ясно давали понять, что он никогда не был обычным сезонным гнездовьем, в то время как явное безразличие троицы к нашему присутствию заставляло казаться странным, что любая проходящая мимо группа этих других должна была их напугать. Возможно ли, что те другие предприняли какие-то агрессивные действия или попытались увеличить запасы мяса? Мы сомневались, что резкий запах, который ненавидели собаки, мог вызвать такую же антипатию у эти пингвины; поскольку их предки, очевидно, жили в прекрасных отношениях со Старыми — дружеские отношения, которые, должно быть, сохранялись в бездне внизу до тех пор, пока оставался кто-либо из Старых. Сожалея — в порыве старого духа чистой науки — о том, что мы не могли сфотографировать этих аномальных существ, мы вскоре оставили их наедине с их криками и двинулись дальше к пропасти, открытость которой теперь была для нас столь убедительно доказана, и точное направление которой проясняли случайные следы пингвинов.


Вскоре после этого крутой спуск по длинному, низкому коридору без дверей и особых скульптур заставил нас поверить, что мы наконец приближаемся к устью туннеля. Мы миновали еще двух пингвинов и услышали других сразу впереди. Затем коридор закончился огромным открытым пространством, которое заставило нас невольно ахнуть — идеальной перевернутой полусферой, очевидно, глубоко под землей; полных сто футов в диаметре и пятьдесят футов в высоту, с низкими сводчатыми проходами, открывающимися по всем частям окружности, кроме одного, и тот зиял черным арочным отверстием, которое нарушало симметрию свода на высоте почти пятнадцати футов. Это был вход в великую бездну.


В этом огромном полушарии, чья вогнутая крыша была впечатляюще, хотя и декадентски вырезана по подобию изначального небесного купола, ковыляли несколько пингвинов—альбиносов - чужаков, но равнодушных и невидящих. Черный туннель бесконечно зиял на крутом спуске, его отверстие было украшено гротескно вырезанными косяками и перемычкой. Из этого загадочного рта, как нам показалось, шел поток чуть более теплого воздуха и, возможно, даже чувствовался запах пара; и мы задавались вопросом, какие живые существа, кроме пингвинов, могли скрываться в безграничной пустоте внизу и смежных сотах суши и титановых гор. Мы также задавались вопросом, не могли ли следы дыма с вершины горы, которые поначалу заподозрил бедный Лейк, а также странная дымка, которую мы сами заметили вокруг увенчанного крепостным валом пика, быть вызваны извилистым подъемом чего-то подобного пара из неизведанных областей ядра Земли.


Войдя в туннель, мы увидели, что его очертания составляли — по крайней мере, в начале — около пятнадцати футов в каждую сторону; стены, пол и сводчатая крыша состояли из обычной мегалитической каменной кладки. Боковые стороны были скудно украшены картушами традиционного рисунка в позднем, декадентском стиле; и вся конструкция и резьба удивительно хорошо сохранились. Пол был совершенно чистым, за исключением небольшого осколка, на котором были следы уходящих пингвинов и следов тех, других. Чем дальше мы продвигались, тем становилось теплее; так что вскоре мы начали расстегивать наши тяжелые одежды. Мы задавались вопросом, были ли какие-либо на самом деле вулканические проявления внизу, и были ли воды этого бессолнечного моря горячими. Через короткое расстояние каменная кладка уступила место сплошному камню, хотя туннель сохранил те же пропорции и представлял тот же аспект высеченной регулярности. Иногда его разный уклон становился настолько крутым, что в полу прорезались канавки. Несколько раз мы отмечали входы в небольшие боковые галереи, не отмеченные на наших схемах; ни одна из них не усложняла проблему нашего возвращения, и все их приветствуют как возможные убежища на случай, если мы встретим незваных существ на их обратном пути из бездны. Безымянный аромат таких вещей был очень отчетливым. Несомненно, было самоубийственно глупо рисковать в тот туннель при известных условиях, но соблазн неизведанного сильнее у некоторых людей, чем большинство подозревает — действительно, именно такой соблазн привел нас в эту неземную полярную пустыню в первую очередь. Мы видели нескольких пингвинов, когда проходили мимо, и размышляли о расстоянии, которое нам придется преодолеть. Рисунки заставили нас ожидать, что к пропасти придется спускаться по крутому склону примерно в милю, но наши предыдущие странствия показали нам, что нельзя полностью полагаться на масштаб.


Примерно через четверть мили этот безымянный запах стал значительно отчетливее, и мы очень внимательно отслеживали различные боковые проходы, мимо которых проезжали. Не было видимого запаха пара, как изо рта, но это, несомненно, было связано с отсутствием контрастно более холодного воздуха. Температура быстро повышалась, и мы не были удивлены, наткнувшись на небрежную кучу материала, до дрожи знакомого нам. Он был сделан из мехов и ткани для палаток, взятых в лагере Лейка, и мы не останавливались, чтобы изучить причудливые формы, в которые были превращены ткани. Немного дальше этого места мы заметили значительное увеличение размеров и количества боковых галерей и пришли к выводу, что теперь, должно быть, достигнута область с густыми сотами под более высокими предгорьями. Безымянный запах теперь странным образом смешивался с другим, едва ли менее отвратительным запахом — о природе которого мы не могли догадаться, хотя думали о разлагающихся организмах и, возможно, неизвестных подземных грибах. Затем произошло поразительное расширение туннеля, к которому нас не подготовили рисунки — расширение и подъем в высокую, естественно выглядящую эллиптическую пещеру с ровным полом; около 75 футов в длину и 50 в ширину, и со множеством огромных боковых проходов, уводящих в загадочную темноту.


Хотя эта пещера была естественной по внешнему виду, осмотр с двумя факелами предположил, что она была образована путем искусственного разрушения нескольких стен между соседними сотами. Стены были грубыми, а высокая сводчатая крыша была покрыта толстым слоем сталактитов; но твердый каменный пол был выровнен и был свободен от всякого мусора, обломков или даже пыли в совершенно ненормальной степени. За исключением проспекта, по которому мы пришли, это было верно для этажей всех больших галерей, отходящих от него; и необычность состояния была такова, что мы тщетно ломали голову. Любопытный новый запах, который дополнил безымянный запах, был здесь чрезмерно резким; настолько, что уничтожил все следы другого. Что-то во всем этом месте, с его полированным и почти блестящим полом, поразило нас как нечто более смутно сбивающее с толку и ужасное, чем любая из чудовищных вещей, с которыми мы сталкивались ранее.


Регулярность прохода непосредственно впереди, а также большая доля пингвиньего помета там, предотвратили всякую путаницу относительно правильного курса среди этого множества одинаково больших входов в пещеры. Тем не менее мы решили возобновить нашу работу по прокладыванию бумажных следов, если возникнут какие-либо дополнительные сложности; поскольку следов от пыли, конечно, больше нельзя было ожидать. Возобновив наше прямое продвижение, мы осветили лучом факела стены туннеля — и остановились в изумлении от в высшей степени радикального изменения, произошедшего с резьбой в этой части прохода. Мы, конечно, осознавали большой упадок скульптуры Древних во время прокладки туннеля; и действительно, заметили низкое качество исполнения арабесок на участках позади нас. Но теперь, в этой более глубокой секции за пределами пещеры, произошло внезапное различие, полностью выходящее за рамки объяснения — различие в основной природе, а также в простом качестве, и включающее в себя столь глубокую и пагубную деградацию мастерства, что ничто в наблюдаемой до сих пор скорости снижения не могло заставить кого-либо ожидать этого.


Это новое и вырождающееся произведение было грубым, смелым и полностью лишенным тонкости деталей. Он был заглублен с преувеличенной глубиной полосами, следующими той же общей линии, что и редкие картуши более ранних разделов, но высота рельефов не достигала уровня общей поверхности. У Данфорта была идея, что это была вторая резьба — своего рода палимпсест, образовавшийся после уничтожения предыдущего рисунка. По своей природе это было полностью декоративно и условно; и состояло из грубых спиралей и углов, примерно повторяющих квинтильная математическая традиция древних, которая, однако, больше похожа на пародию, чем на увековечение этой традиции. Мы не могли выбросить из головы, что к эстетическому чувству, стоящему за техникой, был добавлен какой—то незаметный, но глубоко чуждый элемент - чуждый элемент, догадался Дэнфорт, который был ответственен за явно трудоемкую замену. Это было похоже, но в то же время пугающе непохоже на то, что мы привыкли считать искусством древних; и мне постоянно напоминали о таких гибридных вещах, как неуклюжие пальмирские скульптуры, выполненные в римской манере. На то, что другие недавно заметили этот пояс с резьбой, намекало присутствие использованной батарейки от фонарика на полу перед одним из наиболее характерных рисунков.


Поскольку мы не могли позволить себе тратить сколько-нибудь значительное время на учебу, мы возобновили наше продвижение после беглого осмотра; хотя часто перекидывали балки на стены, чтобы увидеть, появились ли какие-либо дополнительные декоративные изменения. Ничего подобного не было замечено, хотя местами резьба была довольно редкой из-за многочисленных входов в боковые туннели с гладким полом. Мы видели и слышали меньше пингвинов, но, как нам показалось, уловили смутное подозрение о бесконечно далеком их хоре где-то глубоко под землей. Новый и необъяснимый запах был отвратительно сильным, и мы едва могли обнаружить признаки того другого безымянного запаха. Клубы видимого пара впереди указывали на возрастающие контрасты в температуре и относительную близость лишенных солнца морских утесов великой бездны. Затем, совершенно неожиданно, мы увидели определенные препятствия на полированном полу впереди — препятствия, которые совершенно определенно не были пингвинами, — и включили наш второй фонарик, убедившись, что объекты совершенно неподвижны.


XI.


В очередной раз я пришел к тому, что очень трудно продолжать. Я должен был бы ожесточиться на этом этапе; но есть некоторые переживания и намеки, которые оставляют слишком глубокие шрамы, чтобы их можно было залечить, и оставляют лишь такую дополнительную чувствительность, что память вновь пробуждает весь первоначальный ужас. Мы увидели, как я уже сказал, определенные препятствия на полированном полу впереди; и я могу добавить, что наши ноздри почти одновременно были атакованы очень любопытной интенсификацией странного преобладающего зловония, теперь совершенно явно смешанного с безымянным зловоние тех других, которые были до нас. Свет второго факела не оставлял сомнений в том, что это за препятствия, и мы осмелились приблизиться к ним только потому, что даже на расстоянии могли видеть, что они не причиняют никакого вреда, как и шесть похожих образцов, извлеченных из чудовищных, усыпанных звездами могил в лагере бедняги Лейка.


Им, действительно, так же не хватало завершенности, как и большинству из тех, что мы раскопали, — хотя из густой темно-зеленой массы, собирающейся вокруг них, становилось ясно, что их незавершенность возникла бесконечно недавно. Казалось, их было всего четверо, тогда как бюллетени Лейка предполагали, что группу, которая предшествовала нам, составляли не менее восьми человек. Обнаружить их в таком состоянии было совершенно неожиданно, и мы задавались вопросом, что за чудовищная борьба произошла здесь, внизу, в темноте.


Пингвины, на которых нападают всем скопом, жестоко мстят своими клювами; и наши уши теперь убедились в существовании лежбища далеко за его пределами. Потревожили ли эти другие такое место и вызвали ли убийственное преследование? Препятствия не предполагали этого, поскольку удары клювов пингвинов по жестким тканям, которые рассек Лейк, вряд ли могли объяснить ужасные повреждения, которые начинал различать наш приближающийся взгляд. Кроме того, огромные слепые птицы, которых мы видели, казались на редкость мирными.


Была ли, значит, борьба между теми другими, и были ли виноваты отсутствующие четверо? Если да, то где они были? Были ли они под рукой и, вероятно, представляли для нас непосредственную угрозу? Мы с тревогой поглядывали на некоторые боковые проходы с гладким полом, продолжая наше медленное и откровенно неохотное приближение. Каким бы ни был конфликт, это явно было то, что напугало пингвинов и вынудило их к непривычным странствиям. Тогда это, должно быть, возникло вблизи того слабо слышимого лежбища в неисчислимом заливе за ним, поскольку не было никаких признаков того, что здесь обычно обитали какие-либо птицы. Возможно, размышляли мы, произошла отвратительная драка на бегу, когда более слабая сторона пыталась вернуться к припрятанным саням, когда преследователи прикончили их. Можно было бы представить демоническую схватку между безымянными чудовищными существами, когда она вырывалась из черной бездны с огромными тучами обезумевших пингвинов, пронзительно кричащих и несущихся вперед.


Я говорю, что мы медленно и неохотно приближались к этим разросшимся и незавершенным препятствиям. О небо, если бы мы вообще никогда не приближались к ним, а на максимальной скорости убежали обратно из этого богохульного туннеля с жирно-гладкими полами и дегенеративными фресками, копирующими и насмехающимися над вещами, которые они заменили, — убежали назад, прежде чем мы увидели то, что мы действительно видели, и прежде чем наши умы были сожжены чем-то, что никогда больше не позволит нам легко дышать!


Оба наших фонарика были направлены на распростертые предметы, так что вскоре мы осознали доминирующий фактор их незавершенности. Какими бы искалеченными, сжатыми, скрученными и разорванными они ни были, их главной общей травмой было полное обезглавливание. У каждого из них была удалена голова морской звезды с щупальцами; и когда мы приблизились, мы увидели, что способ удаления больше походил на какое-то адское раздирание или всасывание, чем на любую обычную форму расщепления. Их зловонный темно-зеленый ихор образовал большую, растекающуюся лужу; но его зловоние было наполовину затмеваемо тем, что было более новым и незнакомым вонь здесь более резкая, чем в любой другой точке нашего маршрута. Только когда мы подошли очень близко к растянувшимся препятствиям, мы смогли отследить этот второй, необъяснимый зародыш до какого-либо непосредственного источника - и в тот момент, когда мы это сделали, Данфорт, вспомнив некоторые очень яркие скульптуры из истории Древних в пермскую эпоху 150 миллионов лет назад, издал истеричный крик, который истерическим эхом разнесся по этому сводчатому и архаичному проходу со зловещей резьбой на палимпсесте.


Я сам едва не повторил его крик; потому что я тоже видел эти первобытные скульптуры и с содроганием восхищался тем, как безымянный художник предположил, что отвратительный слизистый налет встречается на некоторых незавершенных и поверженных Древних — тех, кого ужасные шогготы, что характерно, убили и высосали до жуткой безголовости в великой войне за повторное порабощение. Они были печально известными, кошмарными скульптурами, даже когда рассказывали о древних, ушедших вещах; ибо шогготов и их работу не должны были видеть люди или изображать какие-либо существа. Безумный автор Некрономикон нервно пытался поклясться, что ни один из них не был выведен на этой планете, и что только одурманенные наркотиками мечтатели когда-либо зачинали их. Бесформенная протоплазма, способная высмеивать и отражать все формы, органы и процессы —вязкие скопления пузырящихся клеток—резиновые пятнадцатифутовые сфероиды, бесконечно пластичные и пластичные -рабы внушения, строители городов — все более и более угрюмые, все более и более разумные, все более и более земноводные, все более и более склонные к подражанию — Великий Боже! Какое безумие заставило даже этих богохульствующих Стариков использовать и вырезать такие вещи?


И теперь, когда мы с Дэнфортом увидели свежевыкрашенную и переливающуюся всеми цветами радуги черную слизь, которая густо облепила эти обезглавленные тела и отвратительно воняла тем новым, неизвестным запахом, причину которого могла предвидеть только больная фантазия, — облепила эти тела и менее объемно искрилась на гладкой части проклято переделанной стены в виде серии сгруппированных точек — мы поняли качество космического страха до самых его глубин. Это был не страх перед теми четырьмя пропавшими без вести другими — мы слишком хорошо подозревали, что они больше не причинят вреда. Бедняги! В конце концов, они не были злыми существами в своем роде. Они были людьми другой эпохи и другого порядка бытия. Природа сыграла с ними адскую шутку — как и с любыми другими, которых человеческое безумие, бессердечие или жестокость могут впоследствии вызвать в этой отвратительно мертвой или спящей полярной пустыне, — и это было их трагическое возвращение домой.


Они даже не были дикарями — ибо что на самом деле они сделали? Это ужасное пробуждение в холоде неизвестной эпохи — возможно, нападение мохнатых, неистово лающих четвероногих и ошеломленная защита от них и не менее неистовых белых обезьян в странных одеяниях и атрибутике ... Бедный Лейк, бедный Гедни ... и бедные Старики! Ученые до последнего — что они сделали такого, чего бы мы не сделали на их месте? Боже, какой интеллект и настойчивость! Какое столкновение с невероятным, точно так же, как эти высеченные родственники и предки сталкивались с вещами, лишь немного менее невероятными! Излучатели, овощи, чудовища, звездное отродье — кем бы они ни были, они были людьми!


Они пересекли ледяные пики, на покрытых храмом склонах которых когда-то поклонялись, и бродили среди древовидных папоротников. Они обнаружили, что их мертвый город томится под своим проклятием, и прочитали вырезанные на нем последние дни, как это сделали мы. Они пытались достучаться до своих живых собратьев в легендарных глубинах тьмы, которых они никогда не видели, — и что они нашли? Все это промелькнуло в унисон в мыслях Данфорта и у меня, когда мы перевели взгляд с этих обезглавленных, покрытых слизью фигур на отвратительные скульптуры из палимпсеста и дьявольские точечные скопления свежей слизи на стене рядом с ними — посмотрели и поняли, что, должно быть, восторжествовало и выжило там, внизу, в Циклопическом водном городе, в этой ночной бездне, окаймленной пингвинами, откуда даже сейчас начал бледно извергаться зловещий клубящийся туман, словно в ответ на истерический крик Данфорта.


Шок от осознания этой чудовищной слизи и безголового тела заморозил нас, превратив в немые, неподвижные статуи, и только из более поздних бесед мы узнали о полной идентичности наших мыслей в тот момент. Казалось, мы стояли там целую вечность, но на самом деле это не могло занять больше десяти или пятнадцати секунд. Этот ненавистный, бледный туман клубился вперед, как будто его действительно гнала какая—то более отдаленная надвигающаяся громада - а затем раздался звук, который опрокинул многое из того, что мы только что решили, и тем самым разрушил чары и позволил нам бежать как безумные мимо пронзительно кричащих, сбитых с толку пингвинов по нашей прежней тропе обратно в город, по затонувшим во льду мегалитическим коридорам к большому открытому кругу, и вверх по архаичному спиральному пандусу в бешеном автоматическом броске к нормальному внешнему воздуху и дневному свету.


Новое звучание, как я уже намекал, перевернуло многое из того, что мы решили; потому что это было то, что препарирование бедняги Лейка заставило нас приписать тем, кого мы только что считали мертвыми. Это было, как позже сказал мне Дэнфорт, именно то, что он уловил в бесконечно приглушенной форме, когда находился в том месте за углом переулка над уровнем ледника; и это, безусловно, имело шокирующее сходство с пением духовых инструментов, которое мы оба слышали в высоких горных пещерах. Рискуя показаться ребячеством, я добавлю еще кое-что; хотя бы потому, что впечатление Данфорта удивительным образом совпало с моим. Конечно, общее чтение - это то, что подготовило нас обоих к интерпретации, хотя Данфорт намекнул на странные представления о неожиданных и запрещенных источниках, к которым По, возможно, имел доступ, когда писал своего Артура Гордона Пима столетие назад. Следует помнить, что в этой фантастической сказке есть слово неизвестного, но ужасного и поразительного значения, связанное с антарктидой и вечно выкрикиваемое гигантскими, призрачно-белоснежными птицами из ядра этого зловещего региона. “Текели-ли! Текели-ли!” Могу признать, это именно то, что, как нам показалось, мы услышали в том внезапном звуке за надвигающимся белым туманом — это коварное музыкальное пение в необычайно широком диапазоне.


Мы были в полном бегстве еще до того, как были произнесены три ноты или слога, хотя мы знали, что стремительность Древних позволила бы любому возбужденному криком и преследующему выжившему в бойне настичь нас в одно мгновение, если бы он действительно захотел этого. Однако у нас была смутная надежда, что неагрессивное поведение и проявление родственного разума могут заставить такое существо пощадить нас в случае поимки; хотя бы из научного любопытства. В конце концов, если бы такому существу нечего было бояться за себя, у него не было бы мотива причинять нам вред. Поскольку на данном этапе прятаться было бесполезно, мы использовали наш фонарик, чтобы на бегу оглянуться назад, и заметили, что туман рассеивается. Увидели бы мы, наконец, законченный и живой образец тех других? Снова раздался тот коварный музыкальный писк — “Текели-ли! Текели-ли!”


Затем, заметив, что мы на самом деле догоняем нашего преследователя, нам пришло в голову, что сущность, возможно, ранена. Однако мы не могли рисковать, поскольку было совершенно очевидно, что оно приближалось в ответ на крик Данфорта, а не убегало от какого-либо другого существа. Время было слишком близким, чтобы допускать сомнения. О местонахождении этого менее мыслимого и менее упоминаемого кошмара — этой зловонной, непроходимой горы извергающей слизь протоплазмы, чья раса покорила бездну и послала земных первопроходцев перекраиваться и извиваться по норам холмов — мы не могли составить никакого представления; и нам стоило неподдельной боли оставить этого, вероятно, искалеченного Старика — возможно, единственного выжившего — наедине с опасностью повторного захвата и безымянной судьбой.


Слава небесам, мы не замедлили свой бег. Клубящийся туман снова сгустился и двигался вперед с увеличенной скоростью; в то время как заблудившиеся пингвины в нашем тылу пронзительно кричали и проявляли признаки паники, действительно удивительной, учитывая их относительно небольшое замешательство, когда мы их обогнали. Снова раздался этот зловещий, протяжный свист— “Текели-ли! Текели-ли!”Мы были неправы. Существо не было ранено, но просто остановилось, наткнувшись на тела своих павших сородичей и надпись "адская слизь" над ними. Мы никогда не узнаем, что это было за демоническое послание, но те похороны в лагере Лейка показали, какое большое значение существа придавали своим мертвецам. Наш опрометчиво использованный фонарик теперь высвечивал перед нами большую открытую пещеру, где сходились различные пути, и мы были рады оставить эти мрачные скульптуры из палимпсеста — почти осязаемые, даже когда их едва видно — позади.


Другой мыслью, на которую навело появление пещеры, была возможность потерять нашего преследователя в этом сбивающем с толку скоплении больших галерей. В открытом космосе было несколько слепых пингвинов-альбиносов, и казалось очевидным, что их страх перед приближающимся существом был крайним на грани необъяснимости. Если бы в этот момент мы пригасили наш фонарик до самого низкого предела, необходимого для путешествия, держа его строго перед собой, испуганные пронзительные движения огромных птиц в тумане могли бы заглушить наши шаги, скрыть наш истинный курс и каким-то образом создать ложный след. Среди клубящегося, клубящегося тумана замусоренный и неблестящий пол главного туннеля за этой точкой, отличающийся от других болезненно отполированных нор, вряд ли мог образовывать сильно отличительную черту; даже, насколько мы могли предположить, для тех, кто указывал на особые чувства, которые делали Древних частично, хотя и несовершенно, независимыми от света в чрезвычайных ситуациях. На самом деле, мы несколько опасались, как бы нам самим не сбиться с пути в нашей поспешности. Ибо мы, конечно, решили держаться прямо к мертвому городу; поскольку последствия потери в этих неизвестных предгорьях были бы немыслимы.


Тот факт, что мы выжили и выбрались наружу, является достаточным доказательством того, что тварь выбрала не ту галерею, в то время как мы, по воле провидения, попали в правильную. Одни только пингвины не смогли бы спасти нас, но в сочетании с туманом они, похоже, сделали это. Только по милости судьбы клубящиеся пары оставались достаточно густыми в нужный момент, поскольку они постоянно перемещались и угрожали исчезнуть. Действительно, они на секунду приподнялись, как раз перед тем, как мы вышли из тошнотворно переделанного туннеля в пещеру; так что мы действительно поймали один первый и только полувзгляд приближающегося существа, когда мы бросили последний, отчаянно испуганный взгляд назад, прежде чем погасить факел и смешаться с пингвинами в надежде уйти от преследования. Если судьба, которая заслонила нас, была благосклонной, то та, которая дала нам полу-проблеск, была бесконечно противоположной; ибо в этой вспышке полувидения можно проследить добрую половину того ужаса, который с тех пор преследует нас.


Наш точный мотив оглядываться назад, возможно, был не более чем извечным инстинктом преследуемого оценить природу и курс своего преследователя; или, возможно, это была автоматическая попытка ответить на подсознательный вопрос, поднятый одним из наших чувств. В разгар нашего бегства, когда все наши способности были сосредоточены на проблеме побега, мы были не в состоянии наблюдать и анализировать детали; но даже в этом случае наши скрытые клетки мозга, должно быть, удивлялись сообщению, переданному им нашими ноздрями. Позже мы поняли, что это было — что наше отступление от зловонная слизь, покрывающая эти безголовые препятствия, и совпадающее приближение преследующей сущности не принесли нам обмена зловониями, которого требовала логика. По соседству с распростертыми существами этот новый и недавно необъяснимый запах был полностью доминирующим; но к этому времени он должен был в значительной степени уступить место безымянному зловонию, связанному с теми, другими. Этого не произошло — вместо этого новый и менее терпимый запах был теперь практически неразбавленным и с каждой секундой становился все более ядовито настойчивым.


Итак, мы оглянулись назад — казалось бы, одновременно; хотя, без сомнения, зарождающееся движение одного побудило к подражанию другого. Делая это, мы на полную мощность осветили обоими факелами мгновенно поредевший туман; либо из чистого примитивного желания увидеть все, что сможем, либо в менее примитивном, но столь же бессознательном усилии ослепить существо, прежде чем приглушить свет и нырнуть между пингвинами в центре лабиринта впереди. Несчастный поступок! Ни сам Орфей, ни жена Лота не заплатили гораздо дороже за взгляд назад. И снова раздался этот шокирующий, протяжный возглас: “Текели-ли! Текели-ли!”


Я мог бы также быть откровенным — даже если я не могу вынести полной прямоты — в изложении того, что мы видели; хотя в то время мы чувствовали, что в этом нельзя признаваться даже друг другу. Слова, доходящие до читателя, никогда не смогут даже предположить ужасность самого зрелища. Это настолько искалечило наше сознание, что я удивляюсь, как у нас хватило здравого смысла приглушить наши факелы, как планировалось, и свернуть в правильный туннель, ведущий к мертвому городу. Должно быть, только инстинкт помог нам пройти через это — возможно, лучше, чем мог бы сделать разум; хотя, если это было тем, что спасло нас, мы заплатили высокую цену. От разума у нас, конечно, мало что осталось. Дэнфорт был совершенно растерян, и первое, что я запомнил из оставшейся части путешествия, было то, как он легкомысленно повторял истерическую формулу, в которой я один из человечества мог бы найти что угодно, но только не безумную неуместность. Это отразилось эхом фальцета среди пронзительных криков пингвинов; отразилось под сводами впереди и — слава Богу — через теперь пустые своды позади. Он не мог начать это сразу — иначе мы не были бы живы и не мчались бы вслепую. Я содрогаюсь при мысли о том, к каким переменам в его нервных реакциях мог привести какой-то оттенок.


“Южный вокзал под—Вашингтоном под—Парк-стрит Под—Кендалл—Сентрал-Гарвард. . . .” Бедняга повторял знакомые станции туннеля Бостон-Кембридж, который прорыт в нашей мирной родной земле за тысячи миль отсюда, в Новой Англии, но для меня этот ритуал не имел ни неуместности, ни ощущения дома. В этом был только ужас, потому что я безошибочно знал чудовищную, нечестивую аналогию, которая подсказала это. Оглядываясь назад, мы ожидали увидеть ужасное и невероятно движущееся существо, если туман был достаточно разрежен; но об этом существе у нас сложилось четкое представление. То, что мы увидели — ибо туманы действительно были слишком злобно рассеяны, — было чем-то совершенно иным, и неизмеримо более отвратительным. Это было абсолютное, объективное воплощение "того, чего не должно быть" писателя-фантаста; и его ближайший понятный аналог - огромный, мчащийся поезд метро, каким его видишь со станционной платформы — огромный черный фронт, колоссально возвышающийся из бесконечной подземной дали, усеянный странно окрашенными огнями и заполняющий огромную нору, как поршень заполняет цилиндр.


Но мы были не на платформе станции. Мы были на пути вперед, когда кошмарный пластиковый столб зловонной черной переливчатости густо потек вперед через свою пятнадцатифутовую пазуху, набирая нечестивую скорость и гоня перед собой спиральное, вновь сгущающееся облако бледного пара бездны. Это была ужасная, неописуемая вещь, более обширная, чем любой поезд метро — бесформенное скопление протоплазменных пузырьков, слабо самосветящихся, с мириадами временных глаз, формирующихся и бесформенных в виде пустул зеленоватого света по всему заполняющему туннель фронту, который устремлялся вниз надвигается на нас, давит обезумевших пингвинов и скользит по блестящему полу, который он и ему подобные так коварно очистили от всякого мусора. Все еще раздавался этот жуткий, насмешливый крик — “Текели-ли! Текели-ли!” И наконец мы вспомнили, что демонические шогготы — наделенные жизнью, мыслью и пластическими формами органов исключительно Древними и не имеющие языка, кроме того, который выражали точечные группы, - также не имели голоса, кроме имитированного акцента их ушедших хозяев.


XII.


У нас с Дэнфортом есть воспоминания о выходе в огромную скульптурную полусферу и о том, как мы пробирались обратно по циклопическим комнатам и коридорам мертвого города; однако это чисто фрагменты сна, не требующие запоминания воли, деталей или физического напряжения. Мы как будто парили в туманном мире или измерении без времени, причинности или ориентации. Серый полумрак огромного круглого помещения несколько отрезвил нас; но мы не подошли к тем припрятанным саням и не посмотрели еще раз на бедного Гедни и собаку. У них есть странный и титанический мавзолей, и я надеюсь, что конец света на этой планете застанет их все еще нетронутыми.


Именно во время подъема по колоссальному спиральному склону мы впервые почувствовали ужасную усталость и затрудненное дыхание, вызванные нашей гонкой по разреженному воздуху плато; но даже страх упасть не смог заставить нас остановиться, прежде чем мы достигли нормального внешнего царства солнца и неба. Было что-то смутно уместное в нашем уходе из тех погребенных эпох; ибо, когда мы, тяжело дыша, взбирались по шестидесятифутовому цилиндру первичной каменной кладки, мы мельком увидели рядом с собой непрерывную вереницу героических скульптур в ранней и не пришедшей в упадок технике мертвой расы — прощание с Древними, написанными пятьдесят миллионов лет назад.


Наконец, выбравшись наверх, мы оказались на огромной насыпи из обвалившихся блоков; изогнутые стены более высокой каменной кладки поднимались на запад, а нависающие пики великих гор виднелись за более разрушенными строениями на востоке. Низкое полуночное антарктическое солнце багрово выглядывало из-за южного горизонта сквозь трещины в зубчатых руинах, и ужасный возраст и мертвенность города кошмаров казались еще более резкими по контрасту с такими относительно известными и привычными вещами, как особенности полярного пейзажа. Небо над головой было бурлящей и переливающейся массой разреженных ледяных паров, и холод сжимал наши жизненно важные органы. Устало положив сумки со снаряжением, за которые мы инстинктивно цеплялись во время нашего отчаянного полета, мы застегнули нашу тяжелую одежду для спотыкающегося спуска с холма и прогулки по каменному лабиринту, насчитывающему целую вечность, к подножию холмов, где ждал наш аэроплан. О том, что заставило нас бежать из тьмы тайных и архаичных бездн земли, мы вообще ничего не сказали.


Менее чем за четверть часа мы нашли крутой подъем к подножию холмов — вероятно, древнюю террасу, — по которой мы спускались, и смогли разглядеть темную громаду нашего огромного самолета среди редких руин на поднимающемся склоне впереди. На полпути в гору к нашей цели мы остановились, чтобы перевести дух, и обернулись, чтобы еще раз взглянуть на фантастическое нагромождение невероятных каменных форм палеогейской эпохи под нами — еще раз мистически очерченное на фоне неведомого запада. Когда мы это сделали, мы увидели, что небо за окном утратило свою утреннюю дымку; беспокойные ледяные испарения поднялись к зениту, где их насмешливые очертания, казалось, вот-вот сложатся в какой-то причудливый узор, который они боялись сделать вполне определенным или окончательным.


Теперь на предельно белом горизонте за гротескным городом проступала тусклая, похожая на эльфа линия остроконечного фиолетового цвета, чьи заостренные вершины, как во сне, вырисовывались на фоне манящего розового цвета неба на западе. Вверх, к этому мерцающему краю, тянулось древнее плоскогорье, вдавленное русло ушедшей реки пересекало его неровной лентой тени. На секунду мы ахнули от восхищения неземной космической красотой сцены, а затем смутный ужас начал закрадываться в наши души. Ибо эта далекая фиолетовая линия не могла быть ничем иным, как ужасные горы запретной земли — высочайшие из пиков земли и средоточие земного зла; приюты безымянных ужасов и архейских тайн; их избегают и на них молятся те, кто боялся раскрыть их значение; не посещаемые ни одним живым существом на земле, но посещаемые зловещими молниями и посылающие странные лучи через равнины в полярную ночь — вне всякого сомнения, неизвестный архетип того ужасного Кадата в Холодной Пустыне за отвратительным Ленгом, на который уклончиво намекают нечестивые первобытные легенды. Мы были первыми человеческими существами, когда-либо увидевшими их, и я молю Бога, чтобы мы могли быть последними.


Если скульптурные карты и рисунки в этом дочеловеческом городе говорили правду, эти загадочные фиолетовые горы не могли быть намного меньше, чем в 300 милях отсюда; и все же, тем не менее, их тусклая эльфийская сущность выступала над этим отдаленным и заснеженным краем, подобно зазубренному краю чудовищной чужой планеты, собирающейся подняться в непривычные небеса. Тогда их высота, должно быть, была огромной, не поддающейся никакому известному сравнению, — она подняла их в разреженные слои атмосферы, населенные такими газообразными призраками, о которых после необъяснимых падений едва дожили до шепота опрометчивые летуны. Глядя на них, я нервно думал о некоторых изваянных намеках на то, что великая ушедшая река смыла в город с их проклятых склонов, — и задавался вопросом, сколько смысла и сколько безумия таилось в страхах тех Древних, которые так сдержанно их вырезали. Я вспомнил, что их северная оконечность, должно быть, проходит недалеко от побережья Земли Королевы Марии, где даже в этот момент экспедиция сэра Дугласа Моусона, несомненно, работала менее чем в тысяче миль отсюда; и понадеялся, что никакая злая судьба не даст сэру Дугласу и его людям мельком увидеть то, что может находиться за защитным прибрежным хребтом. Такие мысли были показателем моего тогдашнего переутомленного состояния - а Данфорту, казалось, было еще хуже.


И все же задолго до того, как мы миновали огромные звездообразные руины и достигли нашего плана, наши страхи перенеслись на меньший, но достаточно обширный хребет, повторное пересечение которого лежало перед нами. С этих предгорий черные, покрытые коркой руин склоны резко и отвратительно вздымались на восток, снова напоминая нам о тех странных азиатских картинах Николая Рериха; и когда мы думали о проклятых сотах внутри них и об ужасных аморфных существах, которые, возможно, проложили свой зловонный извивающийся путь даже к самым верхним полым башням, мы могли невозможно без паники смотреть на перспективу снова проплыть мимо тех наводящих на размышления устьев пещер, устремленных ввысь, где ветер издавал звуки, похожие на злую музыкальную свирель, в широком диапазоне. Что еще хуже, мы видели отчетливые следы местного тумана вокруг нескольких вершин — как, должно быть, было у бедняги Лейка, когда он допустил ту раннюю ошибку насчет вулканизма — и с дрожью подумали о том родственном тумане, из которого мы только что вырвались; о нем и о богохульной, вселяющей ужас бездне, откуда исходили все эти пары.


С самолетом все было в порядке, и мы неуклюже натянули наши тяжелые летные меха. Дэнфорт без проблем завел двигатель, и мы совершили очень плавный взлет над городом кошмаров. Под нами расстилалась первобытная циклопическая каменная кладка, как это было, когда мы впервые увидели ее — такая короткая, но бесконечно длинная, некоторое время назад — и мы начали подниматься и поворачивать, чтобы проверить ветер для нашего перехода через перевал. На очень высоком уровне, должно быть, было большое возмущение, поскольку облака ледяной пыли в зените творили всевозможные фантастические вещи; но на 24 000 футов - высота, необходимая нам для прохождения, - мы сочли навигацию вполне осуществимой. Когда мы приблизились к выступающим вершинам, странный свист ветра снова проявился, и я мог видеть, как руки Данфорта дрожат на рычагах управления. Несмотря на то, что я был дилетантом, в тот момент я подумал, что, возможно, был лучшим штурманом, чем он, в осуществлении опасного перехода между вершинами; и когда я сделал движение, чтобы пересесть на другое место и взять на себя его обязанности, он не протестовал. Я попытался сохранить все свое мастерство и самообладание при себе и уставился на участок красноватого дальнего неба между стенами перевала, решительно отказываясь обращать внимание на клубы пара с горных вершин и жалея, что у меня нет заткнутых воском ушей, как у людей Улисса с побережья Сирен’ чтобы не слышать этого тревожащего свиста ветра.


Но Дэнфорт, освобожденный от пилотирования и настроенный на опасную нервозность, не мог молчать. Я чувствовал, как он поворачивается и извивается, оглядываясь на ужасный удаляющийся город, впереди - на изрытые пещерами, покрытые кубическими ракушками вершины, сбоку - на унылое море заснеженных, поросших валами предгорий и вверх - на бурлящее, гротескно затянутое облаками небо. Именно тогда, когда я пытался безопасно пройти через перевал, его безумный визг подвел нас так близко к катастрофе, разрушив мою крепкую хватку и заставив меня на мгновение беспомощно повозиться с управлением. Секунду спустя моя решимость восторжествовала, и мы благополучно пересекли границу — и все же я боюсь, что Данфорт уже никогда не будет прежним.


Я уже говорил, что Дэнфорт отказался рассказать мне, какой последний ужас заставил его так безумно закричать — ужас, который, я с грустью уверен, в основном ответственен за его нынешний срыв. До нас доносились обрывки разговоров на повышенных тонах, перекрывавших свист ветра и гудение двигателя, когда мы достигли безопасной стороны полигона и медленно снижались по направлению к лагерю, но в основном это было связано с обещаниями хранить тайну, которые мы дали, готовясь покинуть город кошмаров. Мы договорились, что некоторые вещи людям не следует знать и легкомысленно обсуждать — и я бы не стал говорить о них сейчас, если бы не необходимость любой ценой предотвратить экспедицию Старкуэзера-Мура и других. Для мира и безопасности человечества абсолютно необходимо, чтобы некоторые из темных, мертвых уголков и неизведанных глубин земли были оставлены в покое; чтобы спящие аномалии не пробудились к возрождающейся жизни, а богохульно выжившие кошмары не извивались и не выплескивались из своих черных логовищ к новым и более широким завоеваниям.


Все, на что Данфорт когда-либо намекал, это то, что последний ужас был миражом. Он заявляет, что мы пересекли не что-то связанное с кубами и пещерами гулких, испаряющихся, испещренных червивыми сотами гор безумия, которые мы пересекли; но единственный фантастический, демонический проблеск среди клубящихся зенитных облаков того, что лежало за теми другими фиолетовыми горами на западе, которых Древние избегали и боялись. Весьма вероятно, что все это было чистой воды заблуждением, порожденным предыдущими стрессами, через которые мы прошли, и действительным, хотя и непризнанным миражом мертвого трансмонтейнского города, пережитым днем ранее возле лагеря Лейка; но для Дэнфорта это было настолько реально, что он страдает от этого до сих пор.


В редких случаях он шептал бессвязные и безответственные вещи о “черной яме”, “резном ободе”, “протошогготах”, “телах без окон с пятью измерениями”, “безымянном цилиндре”, “старшем фаросе”, “Йог-Сототе”, “первозданном белом желе”, “цвете из космоса”, “крыльях”, “глазах во тьме”, “лунной лестнице”, “изначальном, вечном, неумирающем”, и другие причудливые концепции; но когда он полностью приходит в себя, он отвергает все это и приписывает это своему любопытному и жуткому прочтению прошлых лет. Известно, что Данфорт действительно был среди немногих, кто когда-либо осмеливался полностью просмотреть этот изъеденный червями экземпляр Некрономикона, хранящийся под замком в библиотеке колледжа.


Более высокое небо, когда мы пересекали хребет, несомненно, было туманным и достаточно потревоженным; и хотя я не видел зенита, я вполне могу представить, что его завихрения ледяной пыли могли принимать странные формы. Воображение, зная, как живо далекие сцены иногда могут быть отражены, преломлены и увеличены такими слоями беспокойных облаков, легко могло бы снабдить остальным — и, конечно, Дэнфорт не намекал ни на один из этих конкретных ужасов до тех пор, пока его памяти не представилась возможность обратиться к прочитанному им ранее. Он никогда не смог бы увидеть так много за один мгновенный взгляд.


В то время его вопли ограничивались повторением единственного безумного слова слишком очевидного происхождения:


“Текели-ли! Текели-ли!”


Вернуться к оглавлению


Тень над Иннсмутом


(1931)


Я.


Зимой 1927-28 годов чиновники федерального правительства провели странное и секретное расследование определенных условий в древнем массачусетском морском порту Иннсмут. Общественность впервые узнала об этом в феврале, когда произошла обширная серия рейдов и арестов, за которыми последовали преднамеренные поджоги и динамитирование — при соответствующих мерах предосторожности — огромного количества разрушающихся, изъеденных червями и предположительно пустых домов вдоль заброшенной набережной. Неискушенные души позволили этому происшествию сойти за одно из главных столкновений в судорожной войне с алкоголем.


Более внимательные подписчики новостей, однако, удивлялись огромному количеству арестов, аномально большому количеству людей, использованных для их производства, и секретности, окружающей избавление от заключенных. Не сообщалось ни о каких судебных процессах или хотя бы определенных обвинениях; и никого из пленников впоследствии не видели в обычных тюрьмах страны. Были туманные заявления о болезнях и концентрационных лагерях, а позже о рассредоточении по различным военно-морским тюрьмам, но ничего положительного так и не произошло. Сам Иннсмут практически обезлюдел, и даже сейчас только начинают проявляться признаки вяло возрождающегося существования.


Жалобы от многих либеральных организаций были встречены долгими конфиденциальными беседами, и представители были отправлены в поездки в определенные лагеря и тюрьмы. В результате эти общества стали удивительно пассивными и сдержанными. Газетчиками было труднее управлять, но, в конце концов, они, похоже, в основном сотрудничали с правительством. Только в одной газете — таблоиде, который всегда игнорировался из—за его дикой политики, - упоминалась глубоководная подводная лодка, которая сбрасывала торпеды в морскую пучину сразу за рифом Дьявола. Этот предмет, случайно собранный в пристанище моряков, действительно казался довольно притянутым за уши; поскольку низкий черный риф находится в полутора милях от гавани Иннсмута.


Люди по всей стране и в близлежащих городах много шептались между собой, но очень мало говорили внешнему миру. Они говорили об умирающем и наполовину покинутом Иннсмуте почти столетие, и ничто новое не могло быть более диким или отвратительным, чем то, что они шептали и намекали годами ранее. Многие вещи научили их скрытности, и теперь не было необходимости оказывать на них давление. Кроме того, они действительно знали очень мало; поскольку обширные солончаки, пустынные и безлюдные, отделяют соседей от Иннсмута со стороны суши.


Но, наконец, я собираюсь нарушить запрет на высказывания об этой вещи. Результаты, я уверен, настолько тщательны, что никакой общественный вред, кроме шока отвращения, никогда не мог бы возникнуть из-за намека на то, что было найдено теми перепуганными налетчиками в Иннсмуте. Кроме того, то, что было найдено, возможно, имеет более одного объяснения. Я не знаю, сколько из всей истории было рассказано даже мне, и у меня есть много причин не желать копать глубже. Ибо мой контакт с этим делом был ближе, чем у любого другого непрофессионала, и я унес с собой впечатления, которым еще предстоит подтолкнуть меня к решительным мерам.


Это был я, кто в отчаянии бежал из Иннсмута ранним утром 16 июля 1927 года, и чьи испуганные призывы к правительственному расследованию и действиям привели ко всему описанному эпизоду. Я был достаточно готов хранить молчание, пока дело было свежим и неопределенным; но теперь, когда это старая история, когда общественный интерес и любопытство исчезли, у меня появилось странное желание шепотом рассказать о тех нескольких ужасных часах в этом дурно освещенном порту смерти и богохульной ненормальности. Простой рассказ помогает мне восстановить уверенность в собственных способностях; убедить себя в том, что я был не просто первым, кто поддался заразной кошмарной галлюцинации. Это также помогает мне принять решение относительно определенного ужасного шага, который мне предстоит.


Я никогда не слышал об Иннсмуте до того дня, как увидел его в первый и — пока — в последний раз. Я праздновал свое совершеннолетие поездкой по Новой Англии — осмотром достопримечательностей, изучением антиквариата и генеалогии — и планировал отправиться прямо из древнего Ньюберипорта в Аркхэм, откуда происходила семья моей матери. У меня не было машины, но я путешествовал на поезде, троллейбусе и рейсовом автобусе, всегда ища как можно более дешевый маршрут. В Ньюберипорте мне сказали, что в Аркхэм можно добраться на паровозе; и только в вокзальной кассе, когда я возмутился высокой стоимостью проезда, я узнал об Иннсмуте. Толстый агент с проницательным лицом, чья речь выдавала в нем не местного жителя, казалось, сочувствовал моим усилиям по экономии и сделал предложение, которого не предлагал ни один из других моих информаторов.


“Я полагаю, вы могли бы сесть на тот старый автобус”, - сказал он с некоторым колебанием, - “но здесь об этом мало думают. Это происходит через Иннсмут — возможно, вы слышали об этом — и поэтому людям это не нравится. Управляется парнем из Иннсмута — Джо Сарджентом, — но никогда не получает заказов отсюда, да и из Аркхэма, я полагаю, тоже. Удивительно, что он вообще продолжает работать. Полагаю, это достаточно дешево, но я никогда не вижу в нем больше двух-трех человек — никого, кроме этих иннсмутцев. Выходит с площади перед аптекой Хаммонда в 10 утра и в 7 вечера, если они не изменились в последнее время. Выглядит как ужасная колымага — я никогда в нее не попадал ”.


Это было первое, что я когда-либо слышал о затененном Иннсмуте. Любое упоминание о городе, которого нет на обычных картах или в недавних путеводителях, заинтересовало бы меня, а странная манера намеков агента вызвала что-то вроде настоящего любопытства. Город, способный вызвать такую неприязнь у своих соседей, подумал я, должен быть по меньшей мере довольно необычным и заслуживающим внимания туриста. Если бы это вышло до Arkham, я бы остановился там - и поэтому я попросил агента рассказать мне что-нибудь об этом. Он был очень обдуман и говорил с чувством некоторого превосходства над тем, что он сказал.


“Иннсмут? Что ж, это довольно странный городок в устье Мануксета. Раньше это был почти город — настоящий порт до войны 1812 года, — но за последние сто лет или около того все пришло в упадок. Железной дороги сейчас нет — Б. и М. никогда не проходили, а железнодорожная ветка из Роули была прекращена много лет назад.


“Думаю, пустых домов больше, чем людей, и не о чем говорить, кроме рыбалки и ловли омаров. Все торгуют в основном здесь, или в Аркхеме, или Ипсвиче. Когда-то у них было довольно много заводов, но сейчас ничего не осталось, кроме одного золотодобывающего завода, работающего на самую скудную часть рабочего дня.


“Этот нефтеперерабатывающий завод, однако, раньше был большим предприятием, и старик Марш, который им владеет, должно быть, богаче Креза. Странный старый утенок, однако, и держится очень крепко в своем доме. Предполагается, что в конце жизни у него развилась какая-то кожная болезнь или уродство, из-за которых он старался не попадаться на глаза. Внук капитана Обеда Марша, который основал этот бизнес. Его мать, кажется, была какой-то иностранкой — говорят, жительницей островов Южных морей, — поэтому все растили Каина, когда он женился на девушке из Ипсвича пятьдесят лет назад. Они всегда так поступают с жителями Иннсмута, и люди здесь и поблизости всегда пытаются скрыть то, что в них есть иннсмутской крови. Но дети и внуки Марша выглядят точно так же, как все остальные, насколько я могу судить. Мне здесь на них указали — хотя, если подумать, старших детей, похоже, в последнее время поблизости нет. Никогда не видел старика.


“И почему все так плохо относятся к Иннсмуту? Что ж, молодой человек, вы не должны придавать слишком большого значения тому, что здесь говорят люди. С ними трудно начать, но как только они начинают, они никогда не сдаются. Они рассказывали кое-что об Иннсмуте — в основном шепотом — в течение последних ста лет, я полагаю, и я полагаю, что они напуганы больше, чем что-либо еще. Некоторые истории заставили бы вас рассмеяться — о старом капитане Марше, заключающем сделки с дьяволом и вызывающем бесов из ада, чтобы они жили в Иннсмуте, или о каком-то поклонении дьяволу и ужасных жертвоприношениях в каком-то месте возле пристаней, на которое люди наткнулись около 1845 года или около того, — но я родом из Пантона, штат Вермонт, и такого рода истории мне не нравятся.


“Однако вам следовало бы послушать, что некоторые старожилы рассказывают о черном рифе у побережья — они называют его рифом Дьявола. Большую часть времени он находится над водой и никогда не опускается намного ниже нее, но при этом вряд ли его можно назвать островом. История такова, что на этом рифе иногда видели целый легион дьяволов — разбросанных повсюду или шныряющих туда-сюда из каких-то пещер у вершины. Это грубое, неровное место, длиной чуть больше мили, и к концу дней судоходства моряки делали большие обходы, просто чтобы избежать этого.


“То есть моряки, которые родом не из Иннсмута. Одна из вещей, которые они имели против старого капитана Марша, заключалась в том, что он должен был высаживаться на нем иногда ночью, когда был подходящий прилив. Возможно, так и было, поскольку, осмелюсь сказать, скальное образование было интересным, и едва ли возможно, что он искал пиратскую добычу и, возможно, нашел ее; но ходили разговоры о том, что он имел там дело с демонами. Факт в том, что, я полагаю, в целом плохую репутацию рифу создал капитан.


“Это было до большой эпидемии 1846 года, когда более половины людей в Иннсмуте было унесено. Они так и не выяснили, в чем заключалась проблема, но, вероятно, это была какая-то иностранная разновидность болезни, привезенная из Китая или откуда-то еще морским транспортом. Это, конечно, было достаточно плохо — из-за этого были беспорядки и всевозможные ужасные дела, которые, я не верю, когда-либо выходили за пределы города, — и это оставило место в ужасном состоянии. Никогда не возвращался — сейчас там живет не более 300 или 400 человек.


“Но реальная причина того, что люди чувствуют, — это просто расовые предрассудки, и я не говорю, что обвиняю тех, кто их придерживается. Я сам ненавижу этих людей из Иннсмута, и я бы не хотел ехать в их город. Я полагаю, вы знаете — хотя по вашим разговорам я вижу, что вы уроженец Запада, — как часто нашим кораблям из Новой Англии приходилось заходить в странные порты Африки, Азии, Южных морей и повсюду еще, и каких странных людей они иногда привозили с собой обратно. Вы, наверное, слышали о мужчине из Салема, который вернулся домой с женой-китаянкой, и, возможно, вы знаете, что где-то в окрестностях Кейп-Кода все еще живет группа жителей островов Фиджи.


“Ну, должно быть что-то подобное за спиной иннсмутцев. Это место всегда было сильно отрезано от остальной части страны болотами и заводями, и мы не можем быть уверены во всех деталях; но совершенно ясно, что старый капитан Марш, должно быть, привез домой несколько странных образцов, когда в двадцатые и тридцатые годы все три его корабля были в строю. Определенно, сегодня в Иннсмуте есть какая-то странная черта характера — я не знаю, как это объяснить, но от этого у тебя мурашки бегут по коже. Вы кое-что заметите в Сардженте, если сядете в его автобус. У некоторых из них странные узкие головы с плоскими носами и выпуклыми, пристальными глазами, которые, кажется, никогда не закрываются, и у них не совсем правильная кожа. Грубые и покрытые струпьями, и все стороны их шей сморщены. Тоже облысеть, очень рано. Хуже всего выглядят парни постарше — факт в том, что я не верю, что когда-либо видел очень старого парня такого типа. Думаю, они, должно быть, умирают, глядя в зеркало! Животные их ненавидят — у них было много проблем с лошадьми, пока не появились автомобили.


“Никто ни здесь, ни в Аркхеме, ни в Ипсвиче не будет иметь с ними ничего общего, и они сами ведут себя как-то не по-рыбачьи, когда приезжают в город или когда кто-то пытается порыбачить на их территории. Странно, что в гавани Иннсмута всегда много рыбы, когда поблизости больше ничего нет — но просто попробуйте порыбачить там сами и посмотрите, как люди прогоняют вас! Раньше эти люди приезжали сюда по железной дороге — пешком и садились на поезд в Роули после того, как была закрыта ветка, — но теперь они пользуются этим автобусом.


“Да, в Иннсмуте есть отель под названием "Дом Гилмана", но я не верю, что это может иметь большое значение. Я бы не советовал вам пробовать это. Лучше останься здесь и сядь завтра утром на десятичасовой автобус; затем ты сможешь сесть на вечерний автобус до Аркхэма в восемь часов. Пару лет назад в "Джилмане" останавливался фабричный инспектор, и у него было много неприятных намеков на это место. Кажется, у них там собралась странная компания, потому что этот парень слышал голоса в других комнатах — хотя большинство из них было пусто — от этого у него мурашки побежали по коже. Он думал, что это иностранный говор, но он сказал, что плохим в этом был тот голос, который иногда говорил. Это звучало так неестественно - как плеск, по его словам, — что он не осмелился раздеться и лечь спать. Просто дождался и первым делом закурил утром. Беседа продолжалась почти всю ночь.


“Этому парню — его звали Кейси — было что рассказать о том, как люди из Иннсмута наблюдали за ним и, казалось, были настороже. Он нашел Маршский нефтеперерабатывающий завод странным местом — он находится на старой мельнице у нижних водопадов Мануксета. То, что он сказал, соответствовало тому, что я слышал. Книги в плохом состоянии, и нет четкого отчета о каких-либо сделках. Вы знаете, это всегда было своего рода загадкой, откуда на Болотах добывают золото, которое они перерабатывают. Казалось, что они никогда особо не закупались в этой области, но несколько лет назад они отправили огромную партию слитков.


“Раньше ходили разговоры о странном иностранном виде украшений, которые моряки и работники нефтеперерабатывающего завода иногда продавали тайком, или которые один или два раза видели на некоторых женщинах с Болот. Люди допускали, что, возможно, старый капитан Обед торговал этим в каком-нибудь языческом порту, тем более что он всегда заказывал груды стеклянных бус и безделушек, какие моряки обычно получали для местной торговли. Другие думали и все еще думают, что он нашел старый пиратский тайник на рифе Дьявола. Но вот забавная вещь. Старый капитан умер вот уже шестьдесят лет назад, и со времен Гражданской войны не было ни одного корабля приличных размеров, покинувшего это место; но все равно Марши все еще продолжают покупать кое-что из тех местных безделушек — в основном стеклянные и резиновые безделушки, как они мне сказали. Может быть, жителям Иннсмута нравится, когда они смотрят на себя — видит Бог, они стали примерно такими же плохими, как каннибалы Южных морей и гвинейские дикари.


“Эта чума 46-го, должно быть, унесла лучшую кровь в этом месте. В любом случае, они сейчас сомнительная компания, а Марши и другие богатые люди такие же плохие, как и все остальные. Как я уже говорил вам, во всем городе, вероятно, не более 400 человек, несмотря на все улицы, которые, как они говорят, там есть. Я предполагаю, что они те, кого называют ‘белым отребьем’ на Юге — беззаконные и хитрые, и полные тайных деяний. Они получают много рыбы и омаров и вывозят их на грузовиках. Странно, что рыбы кишат именно там и нигде больше.


“Никто никогда не сможет уследить за этими людьми, а у школьных чиновников штата и переписчиков чертовски много времени. Можете поспорить, что любопытным незнакомцам в Иннсмуте не рады. Я лично слышал не об одном бизнесмене или правительственном деятеле, который исчез там, и ходят слухи об одном, который сошел с ума и сейчас находится в Денверсе. Они, должно быть, подстроили какое-то ужасное запугивание для того парня.


“Вот почему я бы на твоем месте не ходил туда ночью. Я никогда там не был и не имею желания туда ехать, но, полагаю, дневная прогулка вам не повредит, даже если местные жители посоветуют вам не совершать ее. Если вы просто осматриваете достопримечательности и ищете старинные вещи, Иннсмут должен быть отличным местом для вас ”.


Итак, я провел часть того вечера в публичной библиотеке Ньюберипорта, просматривая данные об Иннсмуте. Когда я попытался расспросить местных жителей в магазинах, столовой, гаражах и пожарной станции, я обнаружил, что начать с ними еще труднее, чем предсказывал билетный агент; и понял, что у меня не было времени, чтобы преодолеть их первую инстинктивную сдержанность. У них была какая-то неясная подозрительность, как будто с кем-то, слишком сильно интересующимся Иннсмутом, было что-то не так. В Y.M.C.A. там, где я остановился, клерк просто отговаривал меня ходить в такое мрачное, декадентское место; и люди в библиотеке демонстрировали почти такое же отношение. Очевидно, что в глазах образованных людей Иннсмут был просто преувеличенным случаем гражданского вырождения.


Истории графства Эссекс на библиотечных полках почти ничего не рассказывали, за исключением того, что город был основан в 1643 году, до революции славился судостроением, в начале девятнадцатого века был центром большого морского процветания, а позже превратился в небольшой фабричный центр, использующий Мануксет в качестве источника энергии. Об эпидемии и беспорядках 1846 года говорили очень скупо, как будто они дискредитировали округ.


Упоминаний об упадке было немного, хотя значение более поздней записи было безошибочным. После Гражданской войны вся промышленная жизнь была сосредоточена в компании Marsh Refining Company, и сбыт золотых слитков был единственным оставшимся видом крупной торговли, помимо вечной рыбной ловли. Что рыбная ловля приносила все меньше и меньше прибыли по мере того, как цена на товар падала, а крупные корпорации создавали конкуренцию, но в гавани Иннсмута никогда не было недостатка в рыбе. Иностранцы редко селились там, и были некоторые тщательно завуалированные свидетельства того, что несколько поляков и португальцев, которые пытались это сделать, были рассеяны особенно радикальным образом.


Самым интересным из всего было беглое упоминание о странных украшениях, смутно ассоциирующихся с Иннсмутом. Очевидно, это произвело сильное впечатление на всю округу, поскольку упоминались образцы, находящиеся в музее Мискатоникского университета в Аркхеме и в выставочном зале Исторического общества Ньюберипорта. Фрагментарные описания этих вещей были простыми и прозаичными, но они намекнули мне на скрытое течение постоянной странности. Что-то в них показалось мне таким странным и провокационным, что я не мог выбросить их из головы, и, несмотря на относительно поздний час, я решил посмотреть местный образец — говорят, это была большая вещь необычных пропорций, очевидно предназначенная для тиары, — если это возможно будет подогнать.


Библиотекарь дала мне рекомендательное письмо к куратору Общества, мисс Анне Тилтон, которая жила неподалеку, и после краткого объяснения эта пожилая леди была достаточно любезна, чтобы проводить меня в закрытое здание, поскольку час был не слишком поздний. Коллекция действительно была примечательной, но в моем нынешнем настроении я не мог оторвать глаз ни от чего, кроме причудливого предмета, который блестел в угловом шкафу под электрическими лампами.


Не требовалось чрезмерной чувствительности к красоте, чтобы заставить меня буквально ахнуть от странного, неземного великолепия чужой, роскошной фантазии, которая покоилась там на пурпурной бархатной подушке. Даже сейчас я с трудом могу описать то, что я видел, хотя это было достаточно ясно, что-то вроде тиары, как и говорилось в описании. Спереди она была высокой, с очень большой и странно неправильной периферией, как будто предназначенной для головы почти причудливой эллиптической формы. Материал казался преимущественно золотым, хотя странный более светлый блеск намекал на какой-то странный сплав с таким же красивым и едва узнаваемым металлом. Его состояние было почти идеальным, и можно было бы часами изучать поразительные и озадачивающе нетрадиционные рисунки — некоторые просто геометрические, а некоторые явно выполненные в морском стиле или с высоким рельефом, выполненным на его поверхности с невероятным мастерством и изяществом.


Чем дольше я смотрел, тем больше эта вещь завораживала меня; и в этом очаровании был любопытно беспокоящий элемент, который вряд ли можно было классифицировать или объяснить. Сначала я решил, что меня смущает странное, потустороннее качество этого искусства. Все другие предметы искусства, которые я когда-либо видел, либо принадлежали к какому-то известному расовому или национальному течению, либо были сознательным модернистским вызовом каждому признанному течению. Эта тиара не была ни тем, ни другим. Это явно относилось к какой-то устоявшейся технике бесконечной зрелости и совершенства, однако эта техника была совершенно далека от любой — восточной или Западной, древней или современной, — о которой я когда-либо слышал или видел примеры. Это было так, как если бы работа была сделана на другой планете.


Однако вскоре я увидел, что у моего беспокойства был второй и, возможно, не менее мощный источник, заключающийся в графических и математических намеках на странные рисунки. Все узоры намекали на отдаленные тайны и невообразимые пропасти во времени и пространстве, а монотонная водная природа рельефов становилась почти зловещей. Среди этих рельефов были сказочные монстры отвратительной гротескности и злобности — наполовину ихтианские, наполовину батрахианские, по предположению, — от которых невозможно было отделиться от некоего навязчивого и неприятного ощущения псевдопамяти, как будто они вызывали некий образ из глубинных клеток и тканей, удерживающие функции которых полностью первичны и внушают страх предкам. Временами мне казалось, что каждый контур этих богохульных рыб-лягушек переполнен высшей квинтэссенцией неизвестного и бесчеловечного зла.


Странным контрастом с внешним видом тиары была ее краткая и прозаичная история, рассказанная мисс Тилтон. Она была заложена за смехотворную сумму в магазине на Стейт-стрит в 1873 году пьяным мужчиной из Иннсмута, вскоре после этого убитым в драке. Общество приобрело его непосредственно у ростовщика, сразу придав ему вид, достойный его качества. На нем было написано, что он, вероятно, восточноиндийского или индокитайского происхождения, хотя атрибуция была откровенно предварительной.


Мисс Тилтон, сравнивая все возможные гипотезы относительно его происхождения и присутствия в Новой Англии, была склонна полагать, что он составлял часть какого-то экзотического пиратского клада, обнаруженного старым капитаном Обедом Маршем. Эта точка зрения, конечно, не была ослаблена настойчивыми предложениями о покупке по высокой цене, которые Марши начали делать, как только узнали о его существовании, и которые они повторяли по сей день, несмотря на неизменную решимость Общества не продавать.


Когда добрая леди выводила меня из здания, она ясно дала понять, что пиратская теория о болотной удаче была популярна среди интеллигентных людей региона. Ее собственное отношение к затененному Иннсмуту, которого она никогда не видела, было отношением отвращения к сообществу, скатывающемуся далеко вниз по культурной шкале, и она заверила меня, что слухи о поклонении дьяволу были частично оправданы особым тайным культом, который набрал там силу и охватил все ортодоксальные церкви.


По ее словам, это называлось "Эзотерический орден Дагона” и, несомненно, было извращенной, квазиязыческой вещью, импортированной с Востока столетием ранее, в то время, когда рыбные промыслы Иннсмута, казалось, опустели. Его сохранение среди простых людей было вполне естественным ввиду внезапного и постоянного возвращения изобильной рыбной ловли, и вскоре оно приобрело наибольшее влияние на город, полностью вытеснив масонство и разместив штаб-квартиру в старом масонском зале на Нью-Черч-Грин.


Все это, по мнению благочестивой мисс Тилтон, послужило отличной причиной для того, чтобы избегать древнего города упадка и запустения; но для меня это был просто новый стимул. К моим архитектурным и историческим ожиданиям теперь добавилось острое антропологическое рвение, и я едва мог заснуть в своей маленькой комнате в “Y”, когда ночь подходила к концу.


II.


На следующее утро, незадолго до десяти, я стоял с одним маленьким саквояжем перед аптекой Хаммонда на Олд-Маркет-сквер в ожидании автобуса на Иннсмут. По мере того, как приближался час его прибытия, я заметил общее перемещение бездельников в другие места выше по улице или к Идеальному ланчу на другой стороне площади. Очевидно, билетный агент не преувеличил неприязнь, которую местные жители питали к Иннсмуту и его обитателям. Через несколько мгновений маленький автобус крайне ветхого вида грязно-серого цвета прогрохотал по Стейт-стрит, сделал поворот и остановился у обочины рядом со мной. Я сразу почувствовал, что это правильный вариант; догадка, которую вскоре подтвердил наполовину неразборчивый знак на лобовом стекле - “Аркхэм—Иннсмут-Нью-Йорк Порт”.


Пассажиров было всего трое — смуглые, неопрятные мужчины с угрюмым видом и несколько моложавой фигурой — и когда автомобиль остановился, они неуклюже выбрались наружу и начали подниматься по Стейт-стрит молча, почти украдкой. Водитель тоже вышел, и я наблюдал за ним, когда он зашел в аптеку, чтобы сделать какую-то покупку. Я подумал, что это, должно быть, тот Джо Сарджент, о котором упоминал билетный агент; и еще до того, как я заметил какие-либо детали, меня накрыла волна спонтанного отвращения, которое нельзя было ни остановить, ни объяснить. Внезапно мне показалось вполне естественным, что местные жители не желают ездить на автобусе, принадлежащем этому человеку и управляемом им, или посещать как можно чаще место обитания такого человека и его родственников.


Когда водитель вышел из магазина, я посмотрел на него более внимательно и попытался определить источник моего дурного впечатления. Это был худой, сутуловатый мужчина ростом ненамного ниже шести футов, одетый в поношенную синюю гражданскую одежду и потертую серую кепку для гольфа. Ему было около тридцати пяти, но странные глубокие складки по бокам шеи заставляли его казаться старше, если не рассматривать его унылое, невыразительное лицо. У него была узкая голова, выпуклые водянисто-голубые глаза, которые, казалось, никогда не моргали, плоский нос, скошенные лоб и подбородок и на редкость неразвитые уши. Его длинная, толстая губа и сероватые щеки с грубыми порами казались почти безбородыми, за исключением нескольких редких желтых волосков, которые торчали и завивались неровными участками; и местами поверхность казалась странно неправильной, как будто шелушилась от какой-то кожной болезни. Его руки были большими, с густыми венами и имели очень необычный серовато-голубой оттенок. Пальцы были поразительно короткими по сравнению с остальной частью тела и, казалось, имели тенденцию плотно сжиматься в огромной ладони. Когда он шел к автобусу, я обратил внимание на его необычно шаркающую походку и увидел, что его ступни были необычайно огромными. Чем больше я их изучал, тем больше удивлялся, как он мог купить любую обувь, которая им подходила.


Определенная сальность в этом парне усилила мою неприязнь. Он, очевидно, любил работать или бездельничать в рыбных доках и нес с собой большую часть их характерного запаха. Какая именно иностранная кровь была в нем, я не мог даже предположить. Его странности, конечно, не выглядели азиатскими, полинезийскими, левантийскими или негроидными, и все же я мог понять, почему люди считали его чужаком. Я бы сам подумал о биологической дегенерации, а не об отчуждении.


Мне было жаль, когда я увидел, что в автобусе не будет других пассажиров. Почему-то мне не понравилась идея ехать одному с этим водителем. Но поскольку время отправления явно приближалось, я преодолел свои сомнения и последовал за мужчиной на борт, протягивая ему долларовую купюру и бормоча единственное слово “Иннсмут”. Он с любопытством посмотрел на меня на секунду, когда возвращал сдачу в сорок центов, не говоря ни слова. Я занял место далеко позади него, но с той же стороны автобуса, поскольку хотел наблюдать за берегом во время поездки.


Наконец ветхий автомобиль с рывком тронулся с места и с шумом прогрохотал мимо старых кирпичных зданий Стейт-стрит в облаке пара из выхлопных газов. Глядя на людей на тротуарах, мне показалось, что я заметил в них странное желание не смотреть на автобус — или, по крайней мере, желание не делать вид, что они смотрят на него. Затем мы повернули налево, на Хай-стрит, где движение было более плавным; пролетели мимо величественных старинных особняков времен ранней республики и еще более старых колониальных ферм, миновали Лоуэр-Грин и Паркер-Ривер и, наконец, выехали на длинную, монотонную полосу открытой прибрежной местности.


День был теплым и солнечным, но пейзаж из песка, осоки и низкорослого кустарника становился все более и более пустынным по мере того, как мы продвигались. Из окна я мог видеть голубую воду и песчаную линию острова Плам, и вскоре мы подъехали совсем близко к пляжу, когда наша узкая дорога свернула с главного шоссе на Роули и Ипсвич. Домов видно не было, и по состоянию дороги я мог сказать, что движение здесь было очень слабым. На маленьких, потрепанных непогодой телефонных столбах было всего два провода. Время от времени мы пересекали грубые деревянные мосты через приливные ручьи , которые петляли далеко вглубь материка и способствовали общей изоляции региона.


Время от времени я замечал мертвые пни и осыпающиеся стены фундамента над дрейфующим песком и вспоминал старую традицию, цитируемую в одной из историй, которые я читал, о том, что когда-то это была плодородная и густо заселенная местность. Изменение, как говорили, произошло одновременно с эпидемией в Иннсмуте в 1846 году, и простые люди считали, что оно имеет темную связь со скрытыми силами зла. На самом деле, это было вызвано неразумной вырубкой лесов вблизи берега, что лишило почву ее лучшей защиты и открыло путь волнам песка, переносимого ветром.


Наконец мы потеряли из виду остров Плам и увидели огромное пространство открытой Атлантики слева от нас. Наш узкий путь начал круто подниматься, и я испытал странное чувство беспокойства, глядя на одинокий гребень впереди, где изрытая колеями дорога встречалась с небом. Казалось, что автобус вот-вот продолжит свой подъем, полностью покинув нормальную землю и слившись с неведомыми тайнами верхнего воздуха и загадочного неба. Запах моря приобретал зловещий подтекст, а согнутая, жесткая спина и узкая голова молчаливого водителя вызывали все большую ненависть. Когда я посмотрел на него, я увидел, что его затылок был почти таким же безволосым, как и лицо, с несколькими беспорядочно торчащими желтыми прядями на серой шероховатой поверхности.


Затем мы достигли гребня и увидели раскинувшуюся за ним долину, где Мануксет впадает в море чуть севернее длинной линии утесов, которые заканчиваются в Кингспорт-Хед и отклоняются к мысу Энн. На далеком, затянутом туманом горизонте я мог различить лишь головокружительный профиль Головы, увенчанный странным древним домом, о котором рассказывается так много легенд; но на мгновение все мое внимание было приковано к более близкой панораме прямо подо мной. Я осознал, что столкнулся лицом к лицу с окутанным тенью слухов Иннсмутом.


Это был город большой протяженности с плотной застройкой, но в то же время с поразительной нехваткой видимой жизни. Из переплетения дымоходов едва поднималась струйка дыма, а три высоких шпиля вырисовывались голыми и некрашеными на фоне обращенного к морю горизонта. Один из них осыпался сверху, и в том, и в другом были только черные зияющие дыры там, где должны были быть циферблаты часов. Обширное нагромождение провисших деревянных крыш и остроконечных фронтонов с оскорбительной ясностью передавало идею червивого разложения, и когда мы приближались по теперь уже спускающейся дороге, я можно было видеть, что многие крыши полностью обвалились. Там тоже было несколько больших квадратных домов в георгианском стиле со скатными крышами, куполами и огражденными “вдовьими дорожками”. В основном они были извлечены из воды, и один или два, казалось, были в умеренно здоровом состоянии. Протянувшись вглубь материка, среди них я увидел ржавую, заросшую травой линию заброшенной железной дороги с покосившимися телеграфными столбами, теперь лишенными проводов, и наполовину затемненные линии старых автомобильных дорог, ведущих в Роули и Ипсвич.


Разрушение было самым сильным вблизи набережной, хотя в самом ее центре я мог разглядеть белую колокольню довольно хорошо сохранившегося кирпичного строения, которое выглядело как небольшая фабрика. Гавань, долгое время забитая песком, была окружена древним каменным волнорезом; на котором я начал различать крошечные очертания нескольких сидящих рыбаков, и в конце которого виднелось нечто, похожее на фундамент ушедшего в прошлое маяка. Внутри этого барьера образовался песчаный выступ, и на нем я увидел несколько ветхих хижин, пришвартованные лодки и разбросанные банки для омаров. Казалось, что единственная глубокая вода была там, где река вытекала за сооружением Белфрид и поворачивала на юг, чтобы впасть в океан у конца волнореза.


Тут и там развалины причалов выступали из берега, чтобы закончиться неопределенной гнилью, причем самые дальние к югу казались наиболее разрушенными. И далеко в море, несмотря на высокий прилив, я мельком заметил длинную черную линию, едва возвышающуюся над водой, но несущую в себе намек на странную скрытую злокачественность. Я знал, что это, должно быть, Риф Дьявола. Когда я смотрел, к мрачному отвращению, казалось, добавилось тонкое, любопытное чувство манящего; и, как ни странно, я нашел этот обертон более тревожащим, чем первоначальное впечатление.


Мы никого не встретили на дороге, но вскоре начали проезжать заброшенные фермы в разной степени разорения. Затем я заметил несколько жилых домов с тряпками, забитыми в разбитые окна, и ракушками и дохлой рыбой, валяющимися во дворах, заваленных мусором. Один или два раза я видел вялых на вид людей, работающих в бесплодных садах или выкапывающих моллюсков на пропахшем рыбой пляже внизу, и группы грязных детей с обезьяньими лицами, играющих на порогах, поросших сорняками. Почему-то эти люди казались более тревожными, чем мрачные здания, потому что почти у каждого были определенные особенности лица и движений, которые мне инстинктивно не нравились, хотя я и не был способен определить или постичь их. На секунду я подумал, что это типичное телосложение наводит на мысль о какой-то картине, которую я видел, возможно, в книге, при обстоятельствах особого ужаса или меланхолии; но это псевдовоспоминание прошло очень быстро.


Когда автобус опустился ниже, я начал улавливать ровный звук водопада сквозь неестественную тишину. Покосившиеся, некрашеные дома стали толще, выстроились по обе стороны дороги и демонстрировали больше урбанистических тенденций, чем те, которые мы оставляли позади. Панорама впереди сузилась до уличной сцены, и в некоторых местах я мог видеть, где раньше была булыжная мостовая и участки кирпичного тротуара. Все дома были, по-видимому, заброшены, и время от времени попадались провалы, где полуразрушенные дымоходы и стены подвалов говорили о разрушенных зданиях. Повсюду витал самый тошнотворный рыбный запах, какой только можно вообразить.


Вскоре начали появляться перекрестки; те, что слева, вели в прибрежные царства немощеного убожества и разложения, в то время как те, что справа, открывали виды на ушедшее величие. До сих пор я не видел в городе людей, но теперь появились признаки скудного жилья — занавешенные окна тут и там, а иногда и потрепанный автомобиль у обочины. Мостовые и тротуары приобретали все более четкие очертания, и хотя большинство домов были довольно старыми — деревянные и кирпичные постройки начала девятнадцатого века — их, очевидно, поддерживали в пригодном для жилья состоянии. Будучи любителем антиквариата, я почти утратил свое обонятельное отвращение и чувство угрозы и отвращения среди этого богатого, неизменного наследия прошлого.


Но я не должен был достичь своей цели без одного очень сильного впечатления остро неприятного качества. Автобус подъехал к своего рода открытому вестибюлю или радиальной точке с церквями по двум сторонам и потрепанными остатками круглой зеленой зоны в центре, и я смотрел на большой зал с колоннами на перекрестке справа впереди. Некогда белая краска здания теперь была серой и облупившейся, а черно-золотая вывеска на фронтоне настолько выцвела, что я с трудом мог разобрать слова “Эзотерический орден Дагона”. Значит, это был бывший Масонский зал, ныне отданный деградировавшему культу. Пока я пытался расшифровать эту надпись, мое внимание отвлек хриплый звон надтреснутого колокольчика на другой стороне улицы, и я быстро повернулся, чтобы посмотреть в окно с моей стороны кареты.


Звук доносился из приземистой каменной церкви с башнями, явно более поздней постройки, чем большинство домов, построенной в неуклюжей готической манере и имеющей непропорционально высокий цокольный этаж с окнами, закрытыми ставнями. Хотя стрелки часов отсутствовали с той стороны, которую я заметил мельком, я знал, что эти хриплые удары показывали одиннадцать. Затем внезапно все мысли о времени были стерты нахлынувшим образом острой интенсивности и необъяснимого ужаса, который охватил меня прежде, чем я понял, что это было на самом деле. Дверь церковного подвала была открыта, открывая прямоугольник черноты внутри. И пока я смотрел, некий объект пересек или казалось, что пересек этот темный прямоугольник; запечатлев в моем мозгу мгновенную концепцию кошмара, которая была тем более сводящей с ума, что анализ не смог выявить в ней ни одного кошмарного качества.


Это был живой объект — первый, за исключением водителя, который я увидел с тех пор, как въехал в компактную часть города, — и будь я в более устойчивом настроении, я бы не нашел в нем ничего ужасного. Очевидно, как я понял мгновение спустя, это был пастор; одетый в какое-то странное облачение, несомненно, введенное с тех пор, как Орден Дагона изменил ритуал местных церквей. Вещь, которая, вероятно, привлекла мой первый подсознательный взгляд и придала оттенок причудливого ужаса, была высокой тиарой, которую он носил; почти точная копия той, которую мисс Тилтон показала мне предыдущим вечером. Это, воздействуя на мое воображение, придало невыразимо зловещие черты неопределенному лицу и закутанной в мантию, неуклюжей фигуре под ним. Вскоре я решил, что не было никакой причины, по которой я должен был почувствовать это дрожащее прикосновение злой псевдопамяти. Разве не естественно, что местный мистический культ принял среди своего обмундирования уникальный тип головного убора, ставший знакомым сообществу каким-то странным образом — возможно, как сокровище?


На тротуарах теперь стала видна очень тонкая прослойка отталкивающе выглядящих моложавых людей — одиночки и молчаливые группы из двух или трех человек. На нижних этажах разрушающихся домов иногда размещались маленькие магазинчики с потускневшими вывесками, и я заметил один или два припаркованных грузовика, когда мы тряслись по дороге. Шум водопадов становился все более и более отчетливым, и вскоре я увидел впереди довольно глубокое речное ущелье, через которое был перекинут широкий шоссейный мост с железными перилами, за которым открывалась большая площадь. Когда мы с лязгом проезжали по мосту, я посмотрел по обе стороны и заметил несколько фабричных зданий на краю поросшего травой утеса или на полпути вниз. Вода далеко внизу была в изобилии, и я мог видеть две мощные серии водопадов выше по течению справа от меня и, по крайней мере, один ниже по течению слева от меня. С этого момента шум был совершенно оглушительным. Затем мы въехали на большую полукруглую площадь за рекой и остановились с правой стороны перед высоким, увенчанным куполом зданием с остатками желтой краски и с полустертой вывеской, объявляющей, что это дом Гилмана.


Я был рад выйти из этого автобуса и сразу же отправился проверять свой саквояж в убогом вестибюле отеля. В поле зрения был только один человек — пожилой мужчина без того, что я привыкла называть “взглядом Иннсмута”, — и я решила не задавать ему ни одного из беспокоивших меня вопросов; вспомнив, что в этом отеле были замечены странные вещи. Вместо этого я вышел на площадь, с которой автобус уже уехал, и внимательно и оценивающе изучил сцену.


Одной стороной вымощенного булыжником открытого пространства была прямая линия реки; другая представляла собой полукруг кирпичных зданий с наклонными крышами примерно 1800 года постройки, от которых несколько улиц расходились лучами на юго-восток, юг и юго-запад. Ламп было удручающе мало — все маломощные лампы накаливания — и я был рад, что мои планы предусматривали отъезд до наступления темноты, хотя я знал, что луна будет яркой. Все здания были в хорошем состоянии и включали в себя, возможно, дюжину магазинов, действующих в настоящее время; из которых один был бакалейная лавка Первой национальной сети, другие - унылый ресторан, аптека и контора оптового торговца рыбой, и еще одна, на восточной оконечности площади у реки, контора единственной в городе отрасли промышленности — компании Marsh Refining Company. Было видно, возможно, человек десять, и четыре или пять легковых автомобилей и грузовиков стояли разбросанными вокруг. Мне не нужно было объяснять, что это был гражданский центр Иннсмута. На востоке я мог уловить голубые отблески гавани, на фоне которой возвышались разрушающиеся остатки трех некогда прекрасных георгианских шпилей. И по направлению к берегу на противоположном берегу реки я увидел белую колокольню, венчающую то, что я принял за нефтеперерабатывающий завод Марш.


По той или иной причине я решил сначала навести справки в сетевой бакалейной лавке, персонал которой вряд ли был уроженцем Иннсмута. Я нашел ответственным одинокого мальчика лет семнадцати и был рад отметить яркость и приветливость, которые обещали интересную информацию. Он, казалось, был исключительно расположен поговорить, и вскоре я понял, что ему не нравилось это место, его рыбный запах или его скрытные люди. Слово с любым посторонним было для него облегчением. Он был родом из Аркхэма, жил с семьей, приехавшей из Ипсвича, и возвращался домой всякий раз, когда у него выдавалась свободная минутка. Его семье не нравилось, что он работал в Иннсмуте, но сеть перевела его туда, и он не хотел бросать свою работу.


По его словам, в Иннсмуте не было публичной библиотеки или торговой палаты, но я, вероятно, мог бы сориентироваться. Улица, по которой я шел, была федеральной. К западу от этого были прекрасные улицы старого жилья — Брод, Вашингтон, Лафайет и Адамс, — а к востоку от этого были прибрежные трущобы. Именно в этих трущобах — вдоль Мейн—стрит - я нашел старые георгианские церкви, но все они были давно заброшены. Было бы неплохо не слишком бросаться в глаза в таких кварталах — особенно к северу от реки, — поскольку люди там были угрюмыми и враждебными. Некоторые незнакомцы даже исчезли.


Определенные места были почти запретной территорией, как он узнал дорогой ценой. Не следует, например, долго задерживаться возле нефтеперерабатывающего завода Марш, или вокруг любой из все еще используемых церквей, или вокруг зала Ордена Дагона с колоннами в Нью-Черч-Грин. Эти церкви были очень странными — все они яростно отвергались соответствующими деноминациями в других местах и, по-видимому, использовали самые странные церемонии и облачения священнослужителей. Их вероучения были неортодоксальными и таинственными, включающими намеки на определенные чудесные преобразования, ведущие к телесному бессмертию — своего рода — на этой земле. Собственный пастор юноши - доктор Уоллес из медицинской церкви Эсбери в Аркхеме - серьезно убеждал его не присоединяться ни к одной церкви в Иннсмуте.


Что касается жителей Иннсмута — молодежь едва ли знала, что с ними делать. Они были такими же скрытными, и их редко видели, как животных, которые живут в норах, и трудно было представить, как они проводили время, не занимаясь беспорядочной рыбной ловлей. Возможно, — судя по количеству выпитого ими контрабандного спиртного, — большую часть светового дня они пролежали в алкогольном ступоре. Казалось, они угрюмо объединились в некоем подобии товарищества и понимания — презирая мир, как будто у них был доступ к другим и предпочтительным сферам существования. Их внешний вид — особенно эти вытаращенные, немигающие глаза, которые никто никогда не видел закрытыми — был, безусловно, достаточно шокирующим; и их голоса были отвратительными. Было ужасно слышать, как они поют в своих церквях по ночам, и особенно во время их главных праздников или пробуждений, которые приходились два раза в год на 30 апреля и 31 октября.


Они очень любили воду и много плавали как в реке, так и в гавани. Заплывы к рифу Дьявола были очень обычным делом, и все в поле зрения, казалось, вполне могли участвовать в этом трудном виде спорта. Если подумать, то обычно на публике появлялись только довольно молодые люди, и из них самые пожилые имели наиболее испорченный вид. Когда исключения все же случались, это были в основном люди без малейших отклонений, вроде старого клерка в отеле. Можно было задаться вопросом, что стало с большей частью пожилых людей, и не был ли “взгляд Иннсмута” странной и коварной болезнью -феноменом, который усиливал свое влияние с годами.


Конечно, только очень редкое заболевание могло вызвать такие обширные и радикальные анатомические изменения у отдельного индивидуума после наступления зрелости — изменения, включающие костные факторы, такие базовые, как форма черепа, — но даже этот аспект был не более непонятным и неслыханным, чем видимые признаки болезни в целом. Юноша подразумевал, что было бы трудно сделать какие-либо реальные выводы относительно такого вопроса; поскольку никто никогда не узнавал местных жителей лично, независимо от того, как долго он мог бы прожить в Иннсмуте.


Юноша был уверен, что в некоторых местах многие образцы, даже хуже, чем самые видимые, хранились запертыми в закрытых помещениях. Люди иногда слышали странные звуки. По общему мнению, ветхие прибрежные лачуги к северу от реки были соединены скрытыми туннелями, являясь, таким образом, настоящим лабиринтом невидимых аномалий. Какого рода чужеродная кровь — если таковая была — была у этих существ, сказать было невозможно. Иногда они скрывали некоторых особенно отталкивающих персонажей с глаз долой, когда в город приезжали правительственные агенты и другие представители внешнего мира.


Мой информатор сказал, что было бы бесполезно спрашивать местных жителей что-либо об этом месте. Единственным, кто хотел говорить, был очень пожилой, но нормально выглядящий мужчина, который жил в богадельне на северной окраине города и проводил время, прогуливаясь или бездельничая возле пожарной станции. Этому седому персонажу, Зейдоку Аллену, было девяносто шесть лет, и он был несколько не в себе, к тому же был городским пьяницей. Он был странным, скрытным существом, которое постоянно оглядывалось через плечо, как будто чего-то боялось, и когда было трезво, его вообще нельзя было убедить заговорить с незнакомцами. Он, однако, был не в состоянии устоять перед любым предложением своего любимого яда; и однажды выпив, выдавал самые удивительные фрагменты воспоминаний, передаваемых шепотом.


В конце концов, однако, от него можно было получить мало полезной информации; поскольку все его рассказы были безумными, неполными намеками на невозможные чудеса и ужасы, которые не могли иметь иного источника, кроме его собственной расстроенной фантазии. Никто никогда ему не верил, но туземцам не нравилось, когда он пил и разговаривал с незнакомцами; и не всегда было безопасно, когда его допрашивали. Вероятно, именно от него произошли некоторые из самых диких популярных слухов и заблуждений.


Несколько неместных жителей время от времени сообщали о видениях чудовищ, но, учитывая рассказы старого Зейдока и уродливых жителей, неудивительно, что такие иллюзии были актуальны. Никто из неродных никогда не оставался на улице поздно ночью, поскольку было широко распространено мнение, что это неразумно. Кроме того, на улицах было отвратительно темно.


Что касается бизнеса — изобилие рыбы, конечно, было почти сверхъестественным, но местные жители пользовались этим все меньше и меньше. Более того, цены падали, а конкуренция росла. Конечно, настоящим бизнесом города был нефтеперерабатывающий завод, коммерческий офис которого находился на площади, всего в нескольких дверях к востоку от того места, где мы стояли. Старика Марша никто никогда не видел, но иногда он ездил на работы в закрытой машине с занавесками.


Ходили всевозможные слухи о том, как Марш стал выглядеть. Когда-то он был великим денди, и люди говорили, что он все еще носил сюртуки эдвардианской эпохи, странным образом приспособленные к определенным уродствам. Его сыновья раньше руководили офисом на площади, но в последнее время они часто скрывались от посторонних глаз и перекладывали основную тяжесть дел на молодое поколение. Сыновья и их сестры стали выглядеть очень странно, особенно старшие; и говорили, что их здоровье пошатнулось.


Одна из дочерей Марша была отталкивающей, похожей на рептилию женщиной, которая носила избыток странных украшений, явно относящихся к той же экзотической традиции, к которой принадлежала странная тиара. Мой информатор замечал это много раз и слышал, как говорили, что это происходит из какого-то тайного хранилища, либо пиратов, либо демонов. Священнослужители — или жрецы, или как бы их ни называли в наши дни — также носили такого рода украшения в качестве головного убора; но их редко можно было увидеть мельком. Других образцов юноша не видел, хотя, по слухам, многие из них существовали в окрестностях Иннсмута.


Марши, вместе с тремя другими благородно воспитанными семьями города — Уэйтами, Гилманами и Элиотами — все были очень замкнутыми. Они жили в огромных домах вдоль Вашингтон-стрит, и считалось, что некоторые из них укрывали в тайне некоторых живых родственников, чей личный облик запрещал публичное обозрение, и о смерти которых сообщалось и было записано.


Предупредив меня, что многие уличные указатели не установлены, юноша нарисовал для меня грубую, но объемную и кропотливую карту-набросок основных черт города. После минутного изучения я почувствовал уверенность, что это окажет большую помощь, и положил ее в карман с глубокой благодарностью. Мне не понравилась тусклость единственного ресторана, который я посетил, и я купил изрядный запас сырных крекеров и имбирных вафель, чтобы позже подать их на обед. Я решил, что моя программа будет состоять в том, чтобы пройтись по главным улицам, поговорить со всеми неместными жителями, которых я могу встретить, и сесть на восьмичасовой автобус до Аркхэма. Город, как я мог видеть, представлял собой значительный и преувеличенный пример общественного упадка; но, не будучи социологом, я бы ограничил свои серьезные наблюдения областью архитектуры.


Так я начал свое систематическое, хотя и наполовину сбитое с толку путешествие по узким, омраченным тенями улочкам Иннсмута. Перейдя мост и повернув в сторону рева нижнего водопада, я прошел недалеко от нефтеперерабатывающего завода Марш, который казался странно свободным от шума промышленности. Это здание стояло на крутом берегу реки, недалеко от моста и открытого слияния улиц, которое я принял за самый ранний общественный центр, сместившийся после революции на месте нынешней Городской площади.


Повторно пересекая ущелье по мосту Мейн-стрит, я попал в область полного запустения, которая почему-то заставила меня содрогнуться. Разрушающиеся скопления деревянных крыш образовывали неровный и фантастический горизонт, над которым возвышался омерзительный, обезглавленный шпиль древней церкви. Некоторые дома вдоль Мейн-стрит были заселены, но большинство были наглухо заколочены. В немощеных переулках я видел черные зияющие окна заброшенных лачуг, многие из которых накренились под опасными и невероятными углами из-за проседания части фундамента. Эти окна смотрели так призрачно, что потребовалось мужество, чтобы повернуть на восток, к набережной. Конечно, ужас перед заброшенным домом разрастается в геометрической, а не арифметической прогрессии, поскольку дома множатся, образуя город абсолютного запустения. Вид таких бесконечных путей пустоты и смерти с рыбьими глазами и мысль о таких взаимосвязанных бесконечностях черных, мрачных отсеков, отданных паутине, воспоминаниям и червю-завоевателю, пробуждают остаточные страхи и отвращения, которые не может рассеять даже самая стойкая философия.


Фиш-стрит была такой же пустынной, как и Мейн, хотя и отличалась тем, что многие кирпичные и каменные склады все еще находились в отличном состоянии. Уотер-стрит была почти ее дубликатом, за исключением того, что там, где раньше были причалы, были большие провалы со стороны моря. Я не видел ни одного живого существа, за исключением рассеянных рыбаков на далеком волнорезе, и я не слышал ни звука, кроме плеска приливов в гавани и рева водопадов в Мануксете. Город все больше и больше действовал мне на нервы, и я украдкой оглядывался назад, пробираясь обратно по шаткому мосту Уотер-стрит. Мост Фиш-стрит, согласно эскизу, был в руинах.


К северу от реки на Уотер—стрит виднелись следы убогих рыбоперерабатывающих мастерских, дымящиеся трубы и залатанные крыши тут и там, случайные звуки из неопределенных источников и нечастые ковыляющие фигуры на унылых улицах и немощеных переулках — но я, казалось, находил это еще более угнетающим, чем пустынность на юге. Во-первых, люди были более отвратительными и ненормальными, чем те, кто жил вблизи центра города; так что мне несколько раз злобно напоминали о чем-то совершенно фантастическом, что я не мог точно определить. Несомненно, чуждое начало в народе Иннсмута было здесь сильнее, чем дальше вглубь страны — если, конечно, “взгляд Иннсмута” не был болезнью, а не кровяным давлением, и в этом случае можно было бы считать, что в этом районе находятся более запущенные случаи.


Одной деталью, которая меня раздражала, было распределение нескольких слабых звуков, которые я слышал. Естественно, они должны были полностью происходить из домов, которые казались обитаемыми, но на самом деле часто были самыми прочными внутри самых наглухо заколоченных фасадов. Раздавались скрипы, шорохи и хриплые, полные сомнения звуки; и я с беспокойством подумал о скрытых туннелях, о которых говорил мальчик из бакалейной лавки. Внезапно я поймал себя на том, что задаюсь вопросом, на что были бы похожи голоса этих обитателей. До сих пор я не слышал ни одной речи в этом квартале и необъяснимо стремился этого не делать.


Задержавшись ровно настолько, чтобы взглянуть на две прекрасные, но полуразрушенные старые церкви на Мейн-стрит и Черч-стрит, я поспешил покинуть эти мерзкие прибрежные трущобы. Моей следующей логической целью была Нью-Черч Грин, но так или иначе, я не мог заставить себя снова пройти мимо церкви, в подвале которой я мельком увидел необъяснимо пугающую фигуру священника или пастора в странной диадеме. Кроме того, юноша из бакалейной лавки сказал мне, что церкви, так же как и Зал Ордена Дагона, не являются подходящими районами для незнакомцев.


Соответственно, я продолжал двигаться на север по Мейн до Мартина, затем повернул вглубь страны, благополучно пересек Федерал-стрит к северу от Грин и въехал в пришедший в упадок патрицианский район Нортер-Брод, Вашингтон, Лафайет и Адамс-стрит. Хотя эти величественные старые аллеи были плохо вымощены и неухожены, их затененное вязами достоинство не исчезло полностью. Особняк за особняком притягивали мой взгляд, большинство из них были ветхими и заколоченными посреди запущенной территории, но один или два на каждой улице демонстрировали признаки заселения. На Вашингтон-стрит был ряд из четырех или пяти домов в отличном состоянии и с прекрасно ухоженными газонами и садами. Самый роскошный из них — с широкими террасами—партерами, простирающимися до самой Лафайет-стрит, - я принял за дом старика Марша, несчастного владельца нефтеперерабатывающего завода.


На всех этих улицах не было видно ни одного живого существа, и я удивился полному отсутствию кошек и собак в Иннсмуте. Еще одной вещью, которая озадачивала и беспокоила меня, даже в некоторых из наиболее хорошо сохранившихся особняков, было то, что многие окна третьего этажа и мансарды были плотно закрыты ставнями. Скрытность и скрытность казались универсальными в этом тихом городе отчуждения и смерти, и я не мог избавиться от ощущения, что за мной со всех сторон наблюдают из засады хитрые, пристальные глаза, которые никогда не закрываются.


Я вздрогнул, когда с колокольни слева от меня прозвучал трескучий удар трех. Я слишком хорошо помнил приземистую церковь, из которой пришли эти заметки. Следуя по Вашингтон-стрит к реке, я теперь оказался перед новой зоной бывшей промышленности и торговли; заметив впереди руины фабрики и увидев другие, со следами старой железнодорожной станции и крытого железнодорожного моста за ней, вверх по ущелью справа от меня.


На ненадежном мосту, который сейчас передо мной, был установлен предупреждающий знак, но я рискнул и снова перешел на южный берег, где вновь появились следы жизни. Вороватые, неуклюжие существа загадочно смотрели в мою сторону, а более нормальные лица смотрели на меня холодно и с любопытством. Иннсмут быстро становился невыносимым, и я повернул по Пейн-стрит в сторону Площади в надежде поймать какое-нибудь транспортное средство, которое отвезло бы меня в Аркхэм до все еще отдаленного времени отправления этого зловещего автобуса.


Именно тогда я увидел слева от себя полуразрушенную пожарную станцию и обратил внимание на краснолицего, с густой бородой и слезящимися глазами старика в неописуемых лохмотьях, который сидел на скамейке перед ней и разговаривал с парой неопрятных, но не ненормальных на вид пожарных. Это, конечно, должно быть, Зейдок Аллен, полусумасшедший, пьющий неагенерал, чьи рассказы о старом Иннсмуте и его тени были такими отвратительными и невероятными.


III.


Должно быть, это был какой-то извращенный бес — или какая-то сардоническая тяга из темных, скрытых источников, — которая заставила меня изменить свои планы так, как я это сделал. Я задолго до этого решил ограничить свои наблюдения только архитектурой, и уже тогда я спешил к Площади в попытке поскорее выбраться из этого гноящегося города смерти и разложения; но вид старого Зейдока Аллена вызвал новые течения в моем сознании и заставил меня неуверенно замедлить шаг.


Меня уверяли, что старик не мог сделать ничего, кроме как намекнуть на дикие, бессвязные и невероятные легенды, и меня предупредили, что из-за местных жителей небезопасно, чтобы кто-нибудь видел, как он разговаривает с ним; и все же мысль об этом престарелом свидетеле упадка города, с воспоминаниями, восходящими к ранним дням кораблей и фабрик, была приманкой, перед которой никакой разум не мог заставить меня устоять. В конце концов, самые странные и безумные из мифов часто являются просто символами или аллегориями, основанными на правде — и старый Зейдок, должно быть, видел все, что происходило в окрестностях Иннсмута за последние девяносто лет. Любопытство взыграло выше здравого смысла и осторожности, и в моем юношеском эгоизме я вообразил, что смогу выделить крупицу реальной истории из запутанных, экстравагантных излияний, которые я, вероятно, извлек бы с помощью неразбавленного виски.


Я знал, что не смогу подойти к нему тогда и там, потому что пожарные наверняка заметили бы и возразили. Вместо этого, размышлял я, я бы приготовился, купив немного контрабандного ликера в месте, где, как сказал мне продавец, его было в изобилии. Затем я бездельничал возле пожарной станции с кажущейся небрежностью и встретился со стариной Зейдоком после того, как он отправился в одну из своих частых прогулок. Юноша сказал, что он был очень беспокойным, редко просиживая на станции больше часа или двух за раз.


Квартовую бутылку виски было легко, хотя и недешево, приобрести на задворках грязноватого магазина неподалеку от площади на Элиот-стрит. Грязноватого вида парень, который прислуживал мне, имел что-то от пристального “взгляда Иннсмута”, но был по-своему довольно вежлив; возможно, он привык к обычаям таких общительных незнакомцев — водителей грузовиков, скупщиков золота и им подобных, — которые время от времени появлялись в городе.


Вернувшись на площадь, я увидел, что удача была на моей стороне; ибо— шаркая ногами, выходя с Пейн-стрит за угол дома Гилманов, я мельком увидел не что иное, как высокую, худощавую, оборванную фигуру самого старого Зейдока Аллена. В соответствии с моим планом, я привлек его внимание, размахивая моей недавно купленной бутылкой; и вскоре понял, что он начал задумчиво шаркать за мной, когда я свернул на Уэйт-стрит по пути в самый пустынный район, который я мог придумать.


Я прокладывал свой курс по карте, которую подготовил разносчик из бакалейной лавки, и направлялся к совершенно заброшенному участку южного побережья, который я посетил ранее. Единственными людьми, которых там было видно, были рыбаки на отдаленном волнорезе; и, пройдя несколько кварталов к югу, я мог выйти за пределы досягаемости этих людей, найти пару мест на какой-нибудь заброшенной пристани и быть свободным расспрашивать старого Зейдока незамеченным в течение неопределенного времени. Прежде чем я добрался до Мейн-стрит, я услышал слабое и хриплое “Эй, мистер!”позади меня, и я вскоре позволил старику догнать себя и сделать обильные глотки из квартовой бутылки.


Я начал прощупывать почву, когда мы шли по Уотер-стрит и повернули на юг среди вездесущего запустения и безумно наклоненных руин, но обнаружил, что старый язык развязался не так быстро, как я ожидал. Наконец я увидел заросший травой проход к морю между осыпающимися кирпичными стенами, за которым виднелась заросшая сорняками земляно-каменная пристань. Груды покрытых мхом камней у воды обещали сносные места, а место действия было скрыто от всех возможных взглядов разрушенным складом на севере. Я подумал, что это идеальное место для долгой секретной беседы; поэтому я повел своего спутника по тропинке и выбрал местечко, чтобы посидеть среди замшелых камней. Воздух смерти и покинутости был омерзительным, а запах рыбы почти невыносимым; но я был полон решимости не позволить ничему остановить меня.


На разговор оставалось около четырех часов, если я хотел успеть на восьмичасовой автобус до Аркхэма, и я начал раздавать больше спиртного древнему выпивохе, тем временем съедая свой собственный скромный ланч. В своих пожертвованиях я был осторожен, чтобы не превысить отметку, поскольку не хотел, чтобы пьяная болтливость Зейдока перешла в ступор. Через час его скрытная молчаливость стала проявлять признаки исчезновения, но, к моему большому разочарованию, он по-прежнему уклонялся от моих вопросов об Иннсмуте и его призрачном прошлом. Он болтал на актуальные темы, демонстрируя обширное знакомство с газетами и большую склонность к философствованию в нравоучительной деревенской манере.


К концу второго часа я испугался, что моей кварты виски будет недостаточно для достижения результата, и подумал, не лучше ли мне оставить старину Зейдока и вернуться за добавкой. Однако именно тогда случай сделал открытие, которого не смогли сделать мои вопросы; и бессвязная речь хрипящего старика приняла такой оборот, который заставил меня наклониться вперед и настороженно прислушаться. Я стоял спиной к пахнущему рыбой морю, но он был лицом к нему, и что-то заставило его блуждающий взгляд остановиться на низкой, далекой линии рифа Дьявола, тогда ясно видневшейся и почти завораживающей над волнами. Зрелище, казалось, вызвало у него неудовольствие, поскольку он начал серию слабых ругательств, которые закончились доверительным шепотом и понимающей ухмылкой. Он наклонился ко мне, взял за лацкан моего пиджака и прошипел несколько намеков, в которых нельзя было ошибиться.


“С чего все это началось — то проклятое место всего зла, где начинается глубокая вода. Врата ада — отвесное падение вниз, на дно, не имеющее аналогов в кинетике. Старый капитан Обэд сделал это — тот, кто знал больше, чем был добр к нему на островах Южного моря.


“В те дни всем было плохо. Торговля идет на спад, заводы теряют бизнес — даже новые — и лучшие из наших мужчин становятся каперами на войне 1812 года или погибают с бригом "Элиза" и "Рейнджером Сноу" — оба они Джилманы Вентеры. Обед Марш держал на плаву три корабля — бригантину "Колумби", бриг "Хетти" и барк "Королева Суматры". Он был единственным, кто продолжал торговлю с Востоком, Индией и Тихоокеанским регионом, хотя баркентинская малайская гордость Ездраса Мартина дала о себе знать еще в двадцать восьмом.


“Никогда не было никого похожего на капитана Обеда — старую конечность сатаны! Хе, хе! Я помню, как он рассказывал о новых частях и называл всех людей глупцами, которые ходят на христианские собрания и смиренно несут свое бремя. Говорит, что они хотели бы найти богов получше, как некоторые индейцы, — богов, которые приносили бы им хорошую рыбалку в обмен на их жертвы и действительно отвечали бы на молитвы людей.


“Мэтт Элиот, его первый приятель, тоже много говорил, только он был против того, чтобы люди делали какие-то языческие вещи. Рассказывал об острове к востоку от пристани Отахейте, где было много каменных развалин, более древних, чем кто-либо что-либо знал, вроде как на Понапе, в Каролине, но с вырезанными лицами, которые выглядели как большие статуи на острове Пасхи. Рядом с таром тоже был маленький вулканический остров, но там были другие руины, с другими рисунками Карвина — все руины стерлись, как будто они когда-то были под водой, и повсюду были изображения ужасных монстров.


“Что ж, сэр, Мэтт, он говорит, что у туземцев вокруг тара была вся рыба, которую они ловили на кетчуп, и они носили браслеты, нарукавники и головные уборы, сделанные из странного вида золота и покрытые изображениями чудовищ, шутя похожих на те, что вырезаны над руинами на маленьком острове — рыбоподобные лягушки-сортировщики или лягушкообразные рыбы, которые были нарисованы во всевозможных положениях, как у человеческих существ. Никто из них не знал, где они раздобыли все необходимое, и все остальные туземцы удивлялись, как им удается находить рыбу в изобилии, даже когда на самых соседних островах были скудные уловы. Мэтт, он тоже начал задаваться вопросом, и капитан Обэд тоже. Кроме того, он замечает, что многие из лучших молодых людей из года в год теряют хорошее зрение, и что вокруг них не так уж много стариков. Кроме того, он думает, что некоторые из людей выглядят чертовски странно даже для канаков.


“Потребовался Обэд, чтобы узнать правду об этих язычниках. Я не знаю, как он это сделал, но он начал с того, что обменял вещи, похожие на золото, которые они носили. А также те, откуда они пришли, и если они раздобудут еще чего-нибудь, и, наконец, вытянут историю о старом вожде - Валакеа, как они его называли. Никто, кроме Обеда Уда, никогда не верил старому крикливому дьяволу, но капитан жвачка читал людей, как книги. Хе, хе! Никто никогда не верит мне сейчас, когда я им говорю, и я не думаю, что ты поверишь, юноша — хотя, если посмотреть на тебя, у тебя вроде как такие же проницательные глаза, как у Обеда.”


Шепот старика становился все тише, и я обнаружил, что содрогаюсь от ужасной и искренней зловещести его интонации, хотя и знал, что его рассказ мог быть ничем иным, как пьяной фантазией.


“Что ж, сэр, возможно, он узнал, что на этом свете есть вещи, о которых большинство людей никогда не слышали — и не поверили бы, если бы услышали. Кажется, эти канаки приносили в жертву кучу своих юношей и девушек какому-то виду божеств, которые жили под водой, и получали взамен всевозможные милости. Они встретили тварей на маленьком островке со странными руинами, и, похоже, те ужасные изображения чудовищ-рыб-лягушек должны были быть изображениями этих тварей. Может быть, они были такими существами, из-за которых возникли все истории о русалках и с чего все началось. У них были всевозможные города на дне моря, и этот остров был поднят оттуда. Кажется, они были некоторыми из живых существ в каменном здании, когда остров внезапно всплыл на поверхность. Вот как канаки пронюхали, что их там боялись. Начали говорить жестами, как только перестали быть трусами, и вскоре заключили сделку.


“Тем тварям нравились человеческие жертвоприношения. Они были у меня много веков назад, но со временем я потерял представление о высшем мире. Что они сделали с жертвами, не мне говорить, и, я думаю, Obed не стал бы слишком настойчиво спрашивать. Но с язычниками все было в порядке, потому что у них были трудные времена, и они презирали все. Они дважды в год отдают большое количество молодежи морским тварям - в канун мая и в день Хэллоуина, как обычно. Также подарите несколько резных безделушек, которые они сделали. Что твари согласились дать взамен, так это много рыбы — они привозили ее со всего моря - и несколько вещей, похожих на золото, сейчас и потом.


“Ну, как я уже говорил, туземцы встретили тварей на маленьком вулканическом островке — отправлялись туда на каноэ с жертвоприношениями и прочим, и приносили обратно все золотоподобные монеты, какие попадались им по пути. Изначально твари никогда не отправлялись на главный остров, но со временем у них возникало желание. Кажется, они жаждали больше общаться с людьми и устраивать церемонии в знаменательные дни — канун мая и Хэллоуин. Видите ли, они могли жить как в воде, так и без нее — я полагаю, то, что они называют амфибиями. Канаки сказали им, что люди с других островов, возможно, захотят стереть их с лица земли, если пронюхают об их существовании там, но они говорят, что им это не очень интересно, потому что они уничтожили бы весь выводок людей, если бы захотели побеспокоиться — то есть всех, у кого не было знаков сартена, подобных тем, что использовались на земле потерянными Древними, кем бы они ни были. Но, не желая утруждать себя, они залегали на дно, когда кто-нибудь посещал остров.


“Когда дело дошло до утренника с этими рыбами, похожими на жаб, канаки немного заартачились, но в конце концов они нашли что-то, что придало этому вопросу новое лицо. Кажется, что у людей есть какое-то отношение к этим водяным зверям — что все живое вышло из воды сразу, и ему нужно только немного измениться, чтобы вернуться назад. Те твари сказали канакам, что если они смешают кровь, то будут дети, которые сначала будут выглядеть как люди, но позже все больше и больше станут похожими на этих тварей, пока, наконец, они не уйдут в воду и не сотворят там много страшного. И это важная часть, юноша — те, кто превратился в рыб и ушел в воду, никогда бы не умерли. Эти твари никогда не умирали, за исключением того, что они были убийственно жестокими.


“Что ж, сэр, кажется, к тому времени, когда Obed познакомился с теми островитянами, все они были полны рыбьей крови от этих глубоководных существ. Когда они состарились и начали показывать это, они продолжали прятаться, пока им не захотелось пойти к воде и покинуть это место. Некоторые были более технологичны, чем другие, а некоторые так и не изменились настолько, чтобы погрузиться в воду; но в основном они обращали все в шутку, как говорилось в тех вещах. Те, кто родился, больше походили на то, что все сильно изменилось, но те, кто был почти человеком, иногда оставались на острове, пока им не перевалило за семьдесят, хотя обычно они сходили с ума во время пробных поездок до этого. Люди, которые ушли в воду, обычно часто возвращаются, чтобы навестить, так что человек может часто разговаривать со своим собственным пятикратным прадедушкой, который покинул сушу пару сотен лет назад или около того.


“Каждый сталкивался с идеей умереть — за исключением войн на каноэ с другими островитянами, или в качестве жертвоприношения морским богам, обитающим внизу, или от укуса змеи, или от чумы, или от резких скачущих болезней, или от чего-то еще, прежде чем они попадут в воду, — но просто надеялся на перемену, которая через некоторое время не будет ни капельки ужасной. Они думали, что то, что они получили, было ну никак не всем, от чего им пришлось отказаться — и, я думаю, Obed вроде как сам пришел к тому же мнению, когда немного поразмыслил над историей старого Валакиэ. Валакеа, однако, был одним из немногих, в ком не было ни капли рыбьей крови — будучи королевской линии, которая вступала в браки с королевскими линиями на других островах.


“Валакеа, он показал Обеду множество обрядов и заклинаний, которые имели отношение к морским существам, и позволил ему увидеть некоторых людей в деревне, которые сильно изменили человеческий облик. Однако, так или иначе, он никогда не позволил бы ему увидеть одну из обычных вещей прямо с воды. В конце он дал ему забавную штуковину, сделанную из свинца или чего-то в этом роде, которую, как он сказал, можно вытаскивать из любого места в воде, где рыбы могут быть целым гнездом. Идея заключалась в том, чтобы отбросить это с помощью правильных молитв и прочее. Уолакеа клялся, что, как вещи были разбросаны по всему миру, так и любой, кто искал жвачку, мог найти гнездо и ’принести’ их, если они были нужны.


“Мэтту совсем не нравилось это дело, и он хотел, чтобы Обед держался подальше от острова; но капитан был проницателен в вопросах наживы, и, как оказалось, ему удавалось доставать эти похожие на золото штуки так дешево, что ему платили за то, чтобы он делал из них фирменное блюдо. Так продолжалось годами, и у Обеда было достаточно этого похожего на золото вещества, чтобы заставить его запустить очистительный завод на старой обветшалой перерабатывающей фабрике Уэйта. Он не осмеливался продавать свои произведения такими, какими они были, потому что люди все время задавали бы вопросы. Тем не менее, его бригады получили часть и избавились от нее тут же, даже несмотря на то, что они поклялись хранить молчание; и он позволил своим женщинам носить некоторые части, поскольку это было более по-человечески, чем большинство.


“Ну, давай примерно в двадцать восьмом - когда мне было семь лет — я узнал, что жители острова были полностью уничтожены между войнами. Кажется, другие островитяне пронюхали о том, что происходит, и взяли дело в свои руки. Предположим, у них, должно быть, были, в конце концов, те старые магические знаки, поскольку, по словам морских существ, это было единственное, чего они боялись. Никто не скажет, что кому-нибудь из этих канакийцев удастся заполучить, когда морское дно выбросит на поверхность какой-нибудь остров с руинами, более древними, чем всемирный потоп. Благочестивые проклятия, это были — они не оставили ничего стоящего ни на главном острове, ни на маленьком вулканическом островке , за исключением тех частей руин, которые были слишком большими, чтобы разрушить. В некоторых местах вокруг были разбросаны маленькие камешки, похожие на амулеты, с чем—то вроде того, что вы называете свастикой, naowadays. Возможно, это были знаки Древних. Народ весь уничтожен, никаких следов каких-либо вещей, похожих на золото, и никто из близлежащих канаков не сказал ни слова по этому поводу. Даже не признался бы, что они когда-либо спасали людей на этом острове.


“Это, естественно, довольно сильно ударило по Обэду, учитывая, что его обычная торговля шла очень плохо. Это поразило и весь Иннсмут, потому что во времена мореплавания то, что приносило пользу капитану корабля, соразмерно приносило пользу команде. Большинство людей вокруг тауна восприняли трудные времена по-овечьи и смирились, но они были в плохой форме, потому что рыбалка иссякала, а дела на заводах шли не слишком хорошо.


“Вот тогда-то он и начал проклинать людей за то, что они тупые овцы, и молиться христианскому небу, которое им ничуть не помогло. Он сказал им, что знал людей, которые молились богам, чтобы те дали то, в чем вы действительно нуждаетесь, и сказал, что если хорошая компания людей поддержит его, он, возможно, получит холт сартен пауэрс, а вы принесете много рыбы и совсем немного золота. О них, конечно, говорилось на Королева Суматры и семя острова знали, что он имел в виду, и не слишком стремились уйти в море - все так, как они слышали, рассказывали дальше, но те, кто не знал, что все это значит, были отчасти под влиянием того, что сказал Обед, и начали спрашивать его, что он должен сделать, чтобы наставить их на путь веры и принести им результаты ”.


Здесь старик запнулся, что-то пробормотал и погрузился в угрюмое и опасливое молчание; нервно оглядываясь через плечо, а затем поворачиваясь обратно, чтобы зачарованно смотреть на далекий черный риф. Когда я заговорил с ним, он не ответил, поэтому я знал, что мне придется позволить ему допить бутылку. Безумная история, которую я слышал, глубоко заинтересовала меня, поскольку мне показалось, что в ней содержится своего рода грубая аллегория, основанная на странностях Иннсмута и разработанная воображением, одновременно творческим и полным обрывков экзотических легенд. Ни на мгновение я не поверил, что у этой истории есть какое-то действительно существенное основание; но, тем не менее, в рассказе содержался намек на неподдельный ужас, хотя бы потому, что в нем упоминались странные драгоценности, явно похожие на зловещую тиару, которую я видел в Ньюберипорте. Возможно, украшения, в конце концов, были привезены с какого-то незнакомого острова; и, возможно, дикие истории были ложью о самом ушедшем Обеде, а не об этом древнем алкоголике.


Я передал Зейдоку бутылку, и он осушил ее до последней капли. Было любопытно, как он мог выносить столько виски, ведь в его высоком, хриплом голосе не было ни капли хрипоты. Он облизал горлышко бутылки и сунул ее в карман, затем начал кивать и что-то тихо нашептывать самому себе. Я наклонился поближе, чтобы расслышать любые членораздельные слова, которые он мог произнести, и мне показалось, что я увидел сардоническую улыбку за грязными кустистыми бакенбардами. Да, он действительно формировал слова, и я мог уловить значительную их часть.


“Бедный Мэтт — Мэтт, он все это терпел — пытался привлечь людей на свою сторону и долго беседовал с проповедниками — бесполезно — они руководят конгрегационалистским приходом в Тауне, и методистский парень уволился — никогда не видел Решительного Бэбкока, баптистского пастора, после Гнева Джехови — Я был могучим маленьким существом, но я слышал то, что слышал, и видел то, что я видел — Дагона и Ашторет—Велиала и ”Вельзевул — Золотой кофе и идолы Ханаанские и филистимские — Мерзости вавилонские — Мене, мене, текел, упарсин..."


Он снова остановился, и, судя по выражению его водянисто-голубых глаз, я испугался, что он все-таки близок к ступору. Но когда я осторожно потряс его за плечо, он повернулся ко мне с удивительной настороженностью и выпалил еще несколько непонятных фраз.


“Не веришь мне, эй? Хе, хе, хе — тогда в шутку скажи мне, юноша, почему капитан Обед и еще двадцать с лишним человек глубокой ночью отправлялись на веслах к рифу Дьявола и так громко распевали песни, что их можно было услышать по всему тауну, когда дул попутный ветер? Скажи мне это, а? И скажи мне, почему Обед был всем, кто сбрасывал тяжелые предметы в глубокую воду по другую сторону рифа, где дно вздымается, как утес, ниже, чем твоя родня? Скажи мне, что он сделал с той свинцовой штуковиной забавной формы, которую дал ему Валакеа? Эй, парень? И что они все кричали в канун мая и перед следующим Хэллоуином? И почему новые церковные священники — парни, которые раньше были моряками, — носили эти странные одежды и покрывали себя теми похожими на золото вещицами, которые принес Оубед? Эй?”


Водянисто-голубые глаза теперь были почти дикими и маниакальными, а грязно-белая борода топорщилась наэлектризованно. Старина Зейдок, вероятно, увидел, как я отпрянул, потому что он начал злобно хихикать.


“Хе, хе, хе, хе! Начинаешь понимать, эй? Может быть, вы хотели бы благословить меня в те дни, когда я по ночам бросал вещи в море с крыши купало моего дома. О, я могу сказать вам, маленькие питчеры с большими ушами, и я ничего не пропущу из того, что сплетничали о капитане Оведе и людях, отправившихся на риф! Хе, хе, хе! Как насчет той ночи, когда я взял корабельный бинокль моего отца на купало и увидел риф, густо ощетинившийся силуэтами, которые быстро исчезли, скоро будет лунный риз? Обед с ребятами был в лодке, но те фигуры нырнули с дальнего борта в глубокую воду и никогда не всплывали . . . . Как бы ты хотел побыть маленьким бритвенником в одиночестве в купало и наблюдать за формами, которые не являются человеческими формами?. . . Эй? . . . Хе, хе, хе, хе. . . . ”


Старик впадал в истерику, и я начал дрожать от безымянной тревоги. Он положил корявый коготь мне на плечо, и мне показалось, что его пожатие было вызвано не совсем весельем.


“Предположим, однажды ночью вы увидели, что что-то тяжелое упало с лодки Оведа за рифом, а на следующий день молодой парень пропал из дома?’ Эй? Кто-нибудь когда-нибудь снова видел "шкуру или волосы" Хирама Гилмана? Так ли это было? И Ник Пирс, и Луэлли Уэйт, и Адонирам Саузвик, и Генри Гаррисон? Эй? Хе, хе, хе, хе. . . . Фигуры, говорящие на языке жестов руками. . . те, у кого были барабанные руки. . . .


“Что ж, сэр, это было время, когда Обед снова начал вставать на ноги. Люди видят, что его трое дартеров носят вещи, похожие на золото, которых никто никогда раньше на них не видел, и из трубы рафинировочного завода пошел дым. Другие люди тоже процветали — рыба начала кишмя кишеть в гавани, готовая на убой, и бог знает, какого размера грузы мы начали отправлять в Нью-Рипорт, Аркхэм и Бостон. Именно тогда Обэд добился, чтобы через него прошел старый бранч рейлруд. Несколько рыбаков из Кингспорта услышали о кетче и приплыли на шлюпах, но все они пропали. Никто никогда их больше не увидит. Шутка ли, затем наши люди организовали Эзотерический орден Дагона и купили для этого Масонский зал в командорстве Голгофы. . . хе, хе, хе! Мэтт Элиот был масоном и до продажи, но тогда он просто исчез из виду.


“Помните, я не говорю, что Obed был настроен на то, чтобы вести себя так же, как на том острове Канаки. Я не думаю, что он стремился к тому, чтобы фуст не делал микширования и не растил детенышей, которые могли бы отправиться в воду и превратиться в рыб с вечной жизнью. Он хотел эти золотые вещи и был готов дорого заплатить, и, я думаю, другие какое-то время были довольны. . . .


“В сорок шестом году город кое-что посмотрел и подумал о себе. Слишком много людей скучает — слишком много диких проповедей на воскресном собрании — слишком много разговоров об этом рифе. Думаю, я немного преуспел, рассказав члену избирательной комиссии Моури о том, что я вижу из купало. Однажды ночью они были на вечеринке, когда следовали за краудсорсингом Обеда к рифу, и я услышал выстрелы между дориями. На следующий день Обед и тутти-два других были в тюрьме, и все в шутку интересовались, что происходит, и какое обвинение против них можно предъявить Холту. Боже, если бы кто-нибудь посмотрел вперед... пару недель спустя, когда ничего не было выброшено в море так надолго. . . . ”


Зейдок проявлял признаки испуга и истощения, и я позволил ему некоторое время помолчать, хотя и с опаской поглядывал на свои часы. Отлив повернул и теперь приближался, и шум волн, казалось, разбудил его. Я был рад этому приливу, потому что при высокой воде рыбный запах мог быть не таким уж сильным. Я снова напрягся, чтобы уловить его шепот.


“В ту ужасную ночь. . . Я видел их. . . Я был в купало . . . их были орды . . . рои. . . по всему рифу и "заплывали" из гавани в Мануксет. . . . Боже, что произошло на улицах Иннсмута той ночью . . . они колотили в нашу дверь, но папа не открывал . . . тогда он вылез из кухонной витрины со своим мушкетом, чтобы найти члена избирательной комиссии Моури и посмотреть, что он может сделать . . . . Толпы мертвых и умирающих. . . выстрелы и крики . . . Шум на Старой площади, Таун-сквер и Нью-Черч-Грин . . . Тюрьма распахнута . . . прокламация . . . измена. . . назвал это чумой, когда люди приходят и узнают, чего не хватает нашим людям . . . . никто не остался, кроме них, чтобы присоединиться к Obed и тому подобным вещам или же помалкивать . . . никогда больше не слышал о моем отце . . . . ”


Старик тяжело дышал и обильно потел. Его хватка на моем плече усилилась.


“Утром все было убрано — но это были следы. . . . После того, как он добрее взял на себя ответственность и сказал, что все изменится . . . другие будут поклоняться вместе с нами во время собраний, и сартен хаузес должен развлекать гостей . . . Они хотели пообщаться, как они это сделали с the Kanakys, и никто не счел нужным их остановить. Далеко зашел, был Обэд ... Шутит как сумасшедший на эту тему. Он говорит, что они приносили нам рыбу и сокровища, и содрогались от того, чего они жаждали. . . .


“Снаружи ничего не должно было отличаться, только мы должны были сторониться незнакомцев, если знали, что для нас хорошо. Мы все должны были принести клятву Дагону, а позже были вторая и третья клятвы, которые некоторые из нас давали. Им, как особенным помощникам, давали особые награды — золото и сечу — Бесполезно было упираться, потому что их там были миллионы. Они бы предпочли не начинать восстание и уничтожение человечества, но если бы их отдали и вынудили, они бы многое сделали для того, чтобы пошутить над этим. Мы не использовали те старые чары, чтобы отрезать их, как это делали люди в Южном море, а канаки никогда не выдавали своих секретов.


“Приносил достаточно жертв, дикарских безделушек и прибежища в тауне, когда они этого хотели, и они оставляли достаточно в покое. Не приставайте к незнакомцам, которые могут нести байки извне — то есть без того, чтобы они не совали нос в чужие дела. Все в отряде верных—Ордене Дагона— и дети Шуда никогда не умрут, но вернутся к Матери Гидре и Отцу Дагону, от которых мы все произошли когда—Я! Iä! Ктулху победил! Пх'нглуи мглу'наф Ктулху Р'лайех ргах-нагл фхтагн—”


Старина Зейдок быстро впадал в полнейший бред, и я затаил дыхание. Бедная старая душа — до каких жалких глубин галлюцинаций довел его алкоголь, плюс его ненависть к разложению, отчуждению и болезням вокруг него, довели этот плодовитый, наделенный воображением мозг! Теперь он начал стонать, и слезы текли по его впалым щекам в глубину бороды.


“Боже, то, что я видел, когда мне было пятнадцать лет — Мене, мене, текел, упарсин! — люди, которых не хватало, и они сами себя убивали — их, как рассказывали в Аркхэме, Ипсвиче или других местах, все называли сумасшедшими, как будто ты прямо сейчас называешь меня - но Боже, то, что я видел — Они бы давно убили меня за то, что я знаю, только я дал первую и вторую клятвы о Дагон нарушил закон, так что был бы наказан, если бы присяжные не доказали, что я рассказал то, что знал, и то, что было правдой ... Но я не стал бы давать третью клятву — я бы скорее умер, чем принял это—


“Это случилось во времена гражданской войны, когда дети, родившиеся в сорок шестом году, начали взрослеть - некоторые из них, то есть. Я боялся — никогда не совал нос в ту ужасную ночь и никогда в жизни не видел, чтобы кто—нибудь из—них - приставал ко мне. То есть никогда не бывает чистокровным. Я отправился на войну, и если бы у меня была хоть капля мужества или здравого смысла, я бы никогда не вернулся, а поселился подальше отсюда. Но люди писали мне не такие уж плохие вещи. Это, я полагаю, было потому, что после шестьдесят третьего года в тауне было много призывников из правительства. После войны все было так же плохо, как и раньше. Люди начали покидать заводы и лавки — судоходство прекратилось, и гавань забилась — железнодорожники сдались — но они. . . они никогда не переставали плавать в реке с этого проклятого рифа сатаны — и все больше и больше чердачных козырьков заколачивалось досками, и все больше и больше шума слышалось в домах, в которых, как предполагалось, никого не было. . . .


“Люди со стороны делятся своими историями о нас — предположим, вы много слышали о них, видите, что вызывает у вас вопросы, — историями о вещах, которые они видели сейчас и потом, и о той странной забаве, которая все еще откуда-то приходит и не совсем изжита, — но ничто никогда не становится определенным. Никто ничему не поверит. Они называют их золотыми вещами, похожими на пиратскую добычу, и да здравствует народ Иннсмута, у которого в жилах течет кровь феррена, или чумка, или что-то в этом роде. Кроме того, те, кто живет здесь, прогоняют как можно больше незнакомцев, насколько это их родственники, и поощряют остальных не быть очень сквернословящими, особенно в разгар ночного времени. Звери сопротивляются тварям — лошадям, слабакам и мулам, — но когда у них появились автомобили, все было в порядке.


“В сорок шестом капитан Обэд взял вторую жену, которую никто в тауне никогда не видел - некоторые говорят, что он не хотел, но они заставили его, когда он позвонил, — имел от нее троих детей — двое исчезли такими же молодыми, но одна девушка выглядела как все остальные и была направлена в Европу. В конце концов, Обед хитростью выдал ее замуж за парня из Аркхэма, который ничего не заподозрил. Но никто извне не будет иметь ничего общего с жителями Иннсмута сейчас. Барнабас Марш, управляющий нефтеперерабатывающим заводом, является внуком Обеда от его первой жены — сыном Онисифора, его старшего сына, но его мать была другой из них, поскольку никогда не выходила на улицу.


“Прямо сейчас Барнабас почти изменился. Больше не может закрыть глаза, и он совсем не в форме. Говорят, он все еще носит одежду, но скоро пойдет в воду. Может быть, он уже пробовал это — они действительно иногда срываются из-за маленьких заклинаний, прежде чем они пойдут на пользу. Бен Сид не появлялся на публике уже почти десять лет’. Не знаю, что чувствуют родственники его бедной жены — она родом из Ипсвича, и "они чуть не линчевали Барнабаса, когда он ухаживал за ней пятьдесят с лишним лет назад’. Он умер в семьдесят восьмом, и все следующее поколение уже ушло в прошлое — дети первой жены умерли, а остальное ... Бог знает. . . .”


Звук набегающего прилива был теперь очень настойчивым, и мало-помалу, казалось, он изменил настроение старика с сентиментальной плаксивости на настороженный страх. Время от времени он останавливался, чтобы возобновить эти нервные взгляды через плечо или в сторону рифа, и, несмотря на дикую абсурдность его рассказа, я не мог не начать разделять его смутные опасения. Теперь Зейдок стал пронзительнее и, казалось, пытался взбодрить свою храбрость более громкой речью.


“Эй, Ю, почему ты ничего не говоришь? Как бы вам понравилось жить в таком городе, как этот, где все гниет и умирает, а заколоченные монстры ползают, блеют, лают и прыгают по черным подвалам и чердакам, куда ни глянь? Эй? Как бы вы хотели слушать "хоулин ночь за ночью" из церквей и ордена Дагон-Холла, и знать, что входит в состав хоулина?Как бы вы хотели услышать, что доносится с этого ужасного рифа каждый майский сочельник и праздник Хэллоуина? Эй? Думаешь, старик сумасшедший, да? Что ж, сэр, позвольте мне сказать вам, что это не вуст!”


Теперь Зейдок действительно кричал, и безумное неистовство его голоса встревожило меня больше, чем я хотел бы признать.


“Будь ты проклят, не смотри на меня такими глазами — я говорю Обеду Маршу, что он в аду, и он должен там оставаться! Хех, хех ... в ад, я сказал! Не обманывай меня — я ничего не сделал и никому ничего не сказал—


“О, это ты, молодой парень? Ну, даже если я еще никому ничего не сказал, я собираюсь начать! Ты шутишь, сиди спокойно и послушай меня, парень — это то, чего я никогда никому не говорил . . . . Я говорю, что я не совал нос в ту ночь —но я все равно не шучу!


“Ты хочешь знать, что такое рил хоррор, эй? Уол, дело вот в чем —дело не в том, что сделали эти рыбные дьяволы , а в том, что они собираются делать!Они наводят порядок там, откуда пришли, в городе — бен делал это годами, а в последнее время расслабился. Эти дома к северу от реки, между Водой и Главными улицами, полны ими — этими дьяволами и тем, что они принесли, — и когда они будут готовы. . . . Я говорю, когда они будут готовы ... Вы когда-нибудь слышали рассказ о шогготе? . . .


“Эй, вы меня слышите? Говорю вам, я знаю, что это за штуки — я видел их однажды ночью, когда ... Э-А—А—А-А! Э'ЯАХХХХ. . . . ”


Отвратительная внезапность и нечеловеческий ужас крика старика почти заставили меня упасть в обморок. Его глаза, смотревшие мимо меня на зловонное море, определенно начинались с его головы; в то время как его лицо было маской страха, достойной греческой трагедии. Его костлявый коготь чудовищно впился в мое плечо, и он не сделал ни одного движения, когда я повернул голову, чтобы посмотреть на то, что он мельком увидел.


Не было ничего, что я мог бы увидеть. Только надвигающийся прилив, с, возможно, одним набором ряби, более локальной, чем протяженная линия бурунов. Но теперь Зейдок тряс меня, и я обернулся, чтобы посмотреть, как тает это застывшее от страха лицо, превращаясь в хаос подергивающихся век и шевелящихся десен. Вскоре к нему вернулся голос, хотя и дрожащим шепотом.


“Убирайся отсюда!Убирайся отсюда! Они видели нас — убирайся из своей жизни! Ничего не жди — они и так знают — Беги за этим — быстро —из этого города—”


Еще одна тяжелая волна разбилась о расшатывающуюся каменную кладку ушедшей пристани и превратила шепот безумного древнего в еще один нечеловеческий и леденящий кровь крик.


“Э-ЙААХХХ! . . . ЙХААААААА! . . .”


Прежде чем я смог собраться с мыслями, он ослабил хватку на моем плече и бешено помчался вглубь острова в сторону улицы, огибая разрушенную стену склада на север.


Я оглянулся на море, но там ничего не было. И когда я добрался до Уотер-стрит и посмотрел вдоль нее на север, от Зейдока Аллена не осталось и следа.


IV.


Я с трудом могу описать настроение, в котором меня оставил этот душераздирающий эпизод — эпизод одновременно безумный и жалкий, гротескный и ужасающий. Разносчик из бакалейной лавки подготовил меня к этому, но реальность не оставила меня менее сбитым с толку и встревоженным. Каким бы ребяческим ни был рассказ, безумная серьезность и ужас старого Зейдока передали мне растущее беспокойство, которое присоединилось к моему прежнему чувству отвращения к городу и его неосязаемой тени.


Позже я, возможно, проанализирую рассказ и извлеку какое-нибудь ядро исторической аллегории; сейчас я хотел выбросить это из головы. Время было опасно позднее — мои часы показывали 7.15, а автобус из Аркхэма отправлялся с городской площади в восемь, — поэтому я постарался придать своим мыслям как можно более нейтральный и практичный оттенок, тем временем быстро шагая по пустынным улицам с зияющими крышами и покосившимися домами к отелю, где я сдал свой саквояж и должен был найти свой автобус.


Хотя золотистый свет позднего вечера придавал древним крышам и ветхим трубам вид мистической красоты и покоя, я не мог удержаться, чтобы время от времени не оглядываться через плечо. Я, конечно, был бы очень рад выбраться из зловонного и окутанного страхом Иннсмута, и хотел бы, чтобы там было какое-нибудь другое транспортное средство, а не автобус, которым управляет этот зловещего вида парень Сарджент. И все же я не торопился слишком опрометчиво, потому что в каждом тихом уголке были архитектурные детали, достойные внимания; и я легко мог, по моим расчетам, преодолеть необходимое расстояние за полчаса.


Изучая карту бакалейной лавки молодежи и отыскивая маршрут, по которому я раньше не ходил, я выбрал Марш-стрит вместо Стейт для подхода к Таун-сквер. Недалеко от угла Фолл-стрит я начал видеть разрозненные группы украдкой шепчущихся, и когда я, наконец, добрался до Площади, я увидел, что почти все праздношатающиеся собрались у дверей дома Гилманов. Казалось, что множество выпученных, водянистых, немигающих глаз странно смотрели на меня, когда я забирал свой саквояж в вестибюле, и я надеялся, что ни одно из этих неприятных созданий не окажется моими попутчиками в автобусе.


Автобус, довольно ранний, с тремя пассажирами с грохотом подъехал незадолго до восьми, и зловещего вида парень на тротуаре пробормотал водителю несколько неразборчивых слов. Сарджент выбросил почтовый пакет и рулон газет и вошел в отель; в то время как пассажиры — те же люди, которых я видел прибывающими в Ньюберипорт тем утром, — доковыляли до тротуара и обменялись несколькими слабыми гортанными словами с бездельником на языке, который, я мог бы поклясться, не был английским. Я сел в пустой вагон и занял то же место, что и раньше, но едва успел устроиться, как снова появился Сарджент и начал что-то бормотать хриплым, особенно отталкивающим голосом.


Как оказалось, мне очень не повезло. Что-то случилось с двигателем, несмотря на отличное время, проведенное в Ньюберипорте, и автобус не смог завершить поездку в Аркхэм. Нет, это никак не могло быть отремонтировано той ночью, и не было никакого другого способа доставить транспорт из Иннсмута ни в Аркхэм, ни куда-либо еще. Сарджент извинился, но мне пришлось бы остановиться у Джилмана. Вероятно, продавец упростил бы для меня цену, но ничего другого не оставалось. Почти ошеломленный этим внезапным препятствием и ужасно боясь наступления ночи в этом загнивающем и полуосвещенном городе, я вышел из автобуса и вернулся в вестибюль отеля; где угрюмый, странно выглядящий ночной портье сказал мне, что я могу снять номер 428 на следующем верхнем этаже — большой, но без водопровода - за доллар.


Несмотря на то, что я слышал об этом отеле в Ньюберипорте, я расписался в реестре, заплатил свой доллар, позволил клерку взять мой саквояж и последовал за этим угрюмым, одиноким служащим вверх по трем скрипучим лестничным пролетам мимо пыльных коридоров, которые казались совершенно безжизненными. Моя комната, унылая задняя комната с двумя окнами и простой дешевой мебелью, выходила окнами на грязный внутренний двор, окруженный низкими заброшенными кирпичными блоками, и открывала вид на ветхие крыши, тянущиеся на запад, с болотистой местностью за ними. В конце коридора была ванная комната — обескураживающая реликвия со старинной мраморной чашей, жестяной ванной, слабым электрическим освещением и заплесневелыми деревянными панелями вокруг всех сантехнических приборов.


Было еще светло, я спустился на Площадь и огляделся в поисках чего-нибудь вроде ужина, замечая при этом странные взгляды, которыми меня одаривали нездоровые бездельники. Поскольку бакалейная лавка была закрыта, я был вынужден посещать ресторан, которого раньше избегал; сутулый, узкоголовый мужчина с пристальными, немигающими глазами и плосконосая девица с невероятно толстыми, неуклюжими руками были прислуживающими. Сервировка была типичной для прилавка, и я с облегчением обнаружил, что многое, очевидно, подавалось из банок и упаковок. Тарелки овощного супа с крекерами мне было достаточно, и вскоре я направился обратно в свою унылую комнату в "Джилмане", взяв вечернюю газету и засиженный мухами журнал у клерка со злобным лицом за шаткой стойкой рядом с его столом.


Когда сгустились сумерки, я включил единственную слабенькую электрическую лампочку над дешевой кроватью с железным каркасом и попытался, как мог, продолжить начатое чтение. Я счел целесообразным занять свой разум чем-нибудь полезным, ибо не годится размышлять об аномалиях этого древнего, окутанного тьмой запустения города, пока я все еще нахожусь в его пределах. Безумная история, которую я услышал от престарелого пьяницы, не сулила очень приятных снов, и я чувствовал, что должен держать образ его диких, водянистых глаз как можно дальше от своего воображения.


Кроме того, я не должен останавливаться на том, что фабричный инспектор рассказал билетному агенту в Ньюберипорте о доме Гилманов и голосах его ночных жильцов — ни на этом, ни на лице под тиарой в черном церковном дверном проеме; лице, чей ужас мой сознательный разум не мог объяснить. Возможно, было бы легче отвлечь мои мысли от тревожащих тем, если бы в комнате не было так отвратительно затхло. Как бы то ни было, смертельная затхлость отвратительно смешивалась с общим рыбным запахом города и постоянно фокусировала воображение на смерти и разложении.


Еще одной вещью, которая меня встревожила, было отсутствие засова на двери моей комнаты. Один из них был там, о чем ясно свидетельствовали метки, но были признаки недавнего удаления. Без сомнения, это вышло из строя, как и многое другое в этом ветхом здании. Нервничая, я огляделся и обнаружил задвижку на шкафу для одежды, которая, судя по отметинам, была того же размера, что и та, что раньше была на двери. Чтобы получить частичное облегчение от общего напряжения, я занялся переносом этого оборудования на свободное место с помощью удобного устройства "три в одном", включая отвертку, которую я носил на связке ключей. Затвор подошел идеально, и я испытал некоторое облегчение, когда узнал, что смогу уверенно стрелять из него, когда уйду на покой. Не то чтобы у меня было какое-то реальное представление о его необходимости, но любой символ безопасности приветствовался в среде такого рода. На двух боковых дверях в смежные комнаты были соответствующие засовы, и я приступил к их закреплению.


Я не стал раздеваться, но решил почитать, пока не захочется спать, а затем лечь, сняв только пальто, воротник и обувь. Достав карманный фонарик из своего саквояжа, я положил его в карман брюк, чтобы я мог посмотреть на часы, если проснусь позже в темноте. Сонливость, однако, не приходила; и когда я остановился, чтобы проанализировать свои мысли, я обнаружил, к своему беспокойству, что я действительно подсознательно к чему—то прислушивался - прислушивался к чему-то, чего я боялся, но не мог назвать. История этого инспектора, должно быть, подействовала на мое воображение глубже, чем я подозревал. Я снова попытался читать, но обнаружил, что у меня ничего не получается.


Через некоторое время мне показалось, что я слышу, как лестницы и коридоры время от времени поскрипывают, как будто от шагов, и мне стало интересно, начинают ли заполняться другие комнаты. Однако голосов не было, и меня поразило, что в этом скрипе было что-то неуловимо скрытое. Мне это не понравилось, и я засомневался, стоит ли мне вообще пытаться уснуть. В этом городе было несколько странных людей, и, несомненно, произошло несколько исчезновений. Была ли это одна из тех гостиниц, где путешественников убивали за их деньги? Конечно, я не выглядел чрезмерно процветающим. Или горожане действительно были так обижены на любопытных посетителей? Вызвал ли мой очевидный осмотр достопримечательностей, с его частыми консультациями по карте, неблагоприятное внимание? Мне пришло в голову, что я, должно быть, нахожусь в очень нервном состоянии, раз позволил нескольким случайным скрипам подтолкнуть меня к подобным размышлениям — но тем не менее я сожалел о том, что был безоружен.


Наконец, почувствовав усталость, в которой не было ничего от сонливости, я запер недавно оборудованную дверь в прихожую, выключил свет и бросился на жесткую, неровную постель — пальто, воротник, ботинки и все остальное. В темноте каждый слабый шум ночи казался усиленным, и поток вдвойне неприятных мыслей захлестнул меня. Мне было жаль, что я погасил свет, но я слишком устал, чтобы встать и включить его снова. Затем, после долгого, тоскливого перерыва, предваряемого новым скрипом лестницы и коридора, раздался тот тихий, чертовски безошибочный звук, который казался злонамеренным подтверждением всех моих опасений. Без малейшей тени сомнения, замок на двери моего холла пытались открыть — осторожно, украдкой, на пробу — ключом.


Мои ощущения при распознавании этого признака реальной опасности были, возможно, скорее менее, чем более бурными из-за моих предыдущих смутных страхов. Я был, хотя и без определенной причины, инстинктивно настороже — и это пошло мне на пользу в новом и реальном кризисе, каким бы он ни оказался. Тем не менее изменение угрозы от смутного предчувствия к непосредственной реальности было глубоким потрясением и обрушилось на меня с силой настоящего удара. Мне ни разу не приходило в голову, что это нащупывание может быть простой ошибкой. Злобная цель - это все, о чем я мог думать, и я хранил гробовое молчание, ожидая следующего шага потенциального злоумышленника.


Через некоторое время осторожное постукивание прекратилось, и я услышал, как в комнату к северу вошли с помощью ключа доступа. Затем кто-то тихонько попробовал открыть замок на двери, ведущей в мою комнату. Засов, конечно, выдержал, и я услышал скрип пола, когда бродяга покидал комнату. Через мгновение раздался еще один тихий стук, и я понял, что кто-то вошел в комнату к югу от меня. Снова осторожная попытка открыть смежную дверь, запертую на засов, и снова удаляющийся скрип. На этот раз скрип разнесся по коридору и вниз по лестнице, так что я знал, что бродяга осознал запертость моих дверей и оставил свои попытки на большее или меньшее время, как покажет будущее.


Готовность, с которой я взялся за план действий, доказывает, что я, должно быть, подсознательно опасался какой-то угрозы и часами обдумывал возможные пути бегства. С самого начала я чувствовал, что невидимый неумеха означал опасность, с которой не нужно было встречаться или иметь дело, а только нужно было бежать от нее как можно стремительнее. Единственное, что мне оставалось сделать, это выбраться из этого отеля живым так быстро, как только смогу, и каким-нибудь другим путем, кроме парадной лестницы и вестибюля.


Тихонько поднявшись и включив фонарик, я попытался зажечь лампочку над своей кроватью, чтобы выбрать и рассовать по карманам кое-какие пожитки для быстрого полета без багажа. Однако ничего не произошло; и я увидел, что электричество было отключено. Очевидно, что какое—то загадочное, злобное движение развернулось в больших масштабах - что именно, я не мог сказать. Пока я стоял, размышляя, держа руку на теперь бесполезном выключателе, я услышал приглушенный скрип этажом ниже, и мне показалось, что я едва различаю голоса в разговоре. Мгновение спустя я почувствовал меньше уверенности в том, что более глубокие звуки были голосами, поскольку кажущийся хриплым лай и отрывистое карканье имели так мало сходства с узнаваемой человеческой речью. Затем я с новой силой подумал о том, что услышал фабричный инспектор ночью в этом заплесневелом и зараженном здании.


Набив карманы с помощью фонарика, я надел шляпу и на цыпочках подошел к окнам, чтобы оценить шансы спуска. Несмотря на государственные правила безопасности, на этой стороне отеля не было пожарной лестницы, и я увидел, что мои окна выходили только на отвесный спуск с высоты трех этажей в мощеный двор. Справа и слева, однако, к отелю примыкали несколько старинных кирпичных деловых кварталов; их наклонные крыши поднимались на приемлемое расстояние прыжка с моего четвертого этажа. Чтобы добраться до любой из этих линий зданий, я должен был бы находиться в комнате через две двери от моей собственной - в одном случае на севере, а в другом случае на юге — и мой разум немедленно принялся за работу, подсчитывая, какие у меня шансы совершить переход.


Я решил, что не могу рисковать, выходя в коридор, где мои шаги наверняка были бы услышаны и где трудности с входом в нужную комнату были бы непреодолимыми. Мое продвижение, если оно вообще должно было состояться, должно было проходить через менее прочные двери, соединяющие комнаты; замки и засовы которых мне пришлось бы яростно взламывать, используя плечо как таран всякий раз, когда они были направлены против меня. Я думал, что это будет возможно благодаря шаткой природе дома и его приспособлений; но я понял, что не смогу сделать это бесшумно. Мне пришлось бы рассчитывать на чистую скорость и шанс добраться до окна до того, как какие-либо враждебные силы станут достаточно скоординированными, чтобы открыть нужную дверь по направлению ко мне с помощью пароля. Свою собственную внешнюю дверь я укрепил, придвинув к ней бюро — понемногу, чтобы издавать минимум звуков.


Я понял, что мои шансы были очень невелики, и был полностью готов к любому бедствию. Даже забраться на другую крышу не решило бы проблему, ибо тогда осталась бы задача достичь земли и сбежать из города. Что говорило в мою пользу, так это заброшенное и разрушенное состояние примыкающих зданий и количество окон в крыше, зияющих чернотой в каждом ряду.


Узнав по карте продавца из бакалейной лавки, что лучший маршрут из города - на юг, я первым делом взглянул на смежную дверь в южной части комнаты. Она была спроектирована так, чтобы открываться в моем направлении, поэтому, отодвинув засов и обнаружив другие крепления на месте, я увидел, что она не подходит для взлома. Соответственно, отказавшись от этого в качестве маршрута, я осторожно придвинул к нему спинку кровати, чтобы предотвратить любое нападение, которое могло быть предпринято на нее позже из соседней комнаты. Дверь на север была повешена так, чтобы открываться подальше от меня, и это — хотя проверка показала, что она была заперта с другая сторона — я знал, что это должен быть мой маршрут. Если бы я мог забраться на крыши зданий на Пейн-стрит и успешно спуститься на уровень земли, я, возможно, смог бы проскочить через внутренний двор и прилегающие или противоположные здания к Вашингтону или Бейтсу - или же появиться в Пейне и пробраться на юг, в Вашингтон. В любом случае, я бы стремился как-нибудь нанести удар по Вашингтону и быстро убраться из района Таун-Сквер. Я бы предпочел избегать Пейна, поскольку пожарная часть там может быть открыта всю ночь.


Когда я думал об этих вещах, я смотрел на убогое море ветхих крыш подо мной, теперь освещенное лучами луны, которая немного прошла после полнолуния. Справа панораму прорезает черная рана речного ущелья; заброшенные заводы и железнодорожная станция, похожие на ракушек, облепившие его бока. За ним ржавая железная дорога и дорога Роули вели через плоскую, болотистую местность, усеянную островками более высокой и сухой земли, поросшей кустарником. Слева сельская местность, пронизанная ручьями, была ближе, узкая дорога на Ипсвич, поблескивающая белизной в лунном свете. Я не мог видеть со своей стороны отеля южную дорогу к Аркхэму, которой я решил воспользоваться.


Я нерешительно размышлял о том, когда мне лучше атаковать северную дверь, и о том, как я мог бы сделать это наименее слышно, когда я заметил, что неясные звуки под ногами уступили место свежему и более сильному скрипу лестницы. Колеблющийся отблеск света пробился сквозь мою фрамугу, и доски коридора начали стонать под тяжестью груза. Приближались приглушенные звуки, возможно, вокального происхождения, и, наконец, раздался решительный стук в мою наружную дверь.


На мгновение я просто затаил дыхание и ждал. Казалось, прошла вечность, и тошнотворный рыбный запах моего окружения, казалось, усилился внезапно и впечатляюще. Затем стук повторился — непрерывно и с возрастающей настойчивостью. Я знал, что пришло время действовать, и немедленно отодвинул засов соединительной двери, ведущей на север, готовясь к задаче выбить ее. Стук становился все громче, и я надеялся, что его громкость перекроет звук моих усилий. Наконец-то начав свою попытку, я снова и снова наносил удары по тонкой обшивке левым плечом, не обращая внимания на шок или боль. Дверь сопротивлялась даже сильнее, чем я ожидал, но я не сдался. И все это время шум у внешней двери усиливался.


Наконец соединительная дверь поддалась, но с таким грохотом, что я знал, что те, кто снаружи, должно быть, услышали. Мгновенно стук снаружи превратился в яростный стук, в то время как в дверях комнат по обе стороны от меня зловеще зазвенели ключи. Ворвавшись во вновь открывшееся соединение, я преуспел в том, чтобы запереть дверь северного холла до того, как замок смог быть повернут; но даже когда я сделал это, я услышал, как в двери третьего зала — той, из окна которой я надеялся попасть на крышу внизу, — пытались открыть ключом.


На мгновение я почувствовал абсолютное отчаяние, поскольку мое заточение в камере без выхода из окна казалось завершенным. Волна почти ненормального ужаса захлестнула меня и придала ужасную, но необъяснимую необычность увиденным при свете фонарика отпечаткам пыли, оставленным злоумышленником, который недавно пытался открыть мою дверь из этой комнаты. Затем, с ошеломленным автоматизмом, который сохранялся, несмотря на безнадежность, я направился к следующей соединительной двери и слепым движением толкнул ее в попытке пройти и — при условии, что крепления могут быть так же провидчески целы, как и в этой второй комнате, — запер дверь в коридор снаружи, прежде чем замок можно было повернуть снаружи.


Чистая счастливая случайность дала мне отсрочку — ибо соединительная дверь передо мной была не только не заперта, но и фактически приоткрыта. Через секунду я был уже внутри и уперся правым коленом и плечом в дверь холла, которая явно открывалась внутрь. Мое давление застало открывалку врасплох, потому что она закрылась, когда я толкнул, так что я мог отодвинуть хорошо подготовленный засов, как я сделал с другой дверью. Когда я получил эту передышку, я услышал, как удары в две другие двери стихли, в то время как из смежной двери, которую я заслонил спинкой кровати, доносился неясный стук. Очевидно, основная часть нападавших на меня вошла в южную комнату и сосредоточилась в боковой атаке. Но в тот же момент в соседней двери на севере зазвенел ключ, и я понял, что близкая опасность была рядом.


Соединительная дверь с северной стороны была широко открыта, но не было времени думать о проверке уже поворачивающегося замка в коридоре. Все, что я мог сделать, это закрыть и запереть на засов открытую смежную дверь, а также ее соседку с противоположной стороны — придвинув к одной кровати, а к другой - бюро и передвинув умывальник перед дверью в коридор. Я видел, что я должен довериться таким импровизированным барьерам, которые защитят меня, пока я не смогу выбраться из окна на крышу дома на Пейн-стрит. Но даже в этот острый момент моим главным ужасом было нечто иное, помимо непосредственной слабости моей защиты. Я содрогался, потому что ни один из моих преследователей, несмотря на отвратительное пыхтение, хрюканье и приглушенный лай через нечетные промежутки времени, не издавал невнятных или разборчивых вокальных звуков.


Когда я передвинул мебель и бросился к окнам, я услышал ужасающий топот по коридору к комнате к северу от меня и понял, что удары с южной стороны прекратились. Очевидно, большинство моих оппонентов собирались сконцентрироваться против слабой соединительной двери, которая, как они знали, должна была открыться прямо передо мной. Снаружи луна играла на коньке блока внизу, и я увидел, что прыжок будет отчаянно опасным из-за крутой поверхности, на которую я должен приземлиться.


Оценив условия, я выбрал более южное из двух окон в качестве пути к отступлению; планируя приземлиться на внутреннем склоне крыши и направиться к ближайшему световому люку. Оказавшись внутри одного из ветхих кирпичных строений, мне пришлось бы считаться с преследованием; но я надеялся спуститься и нырнуть в зияющие дверные проемы вдоль затененного двора, в конце концов добравшись до Вашингтон-стрит и ускользнув из города на юг.


Грохот у соединительной двери с северной стороны был теперь ужасающим, и я увидел, что слабая обшивка начинает трескаться. Очевидно, осаждающие использовали какой-то тяжелый предмет в качестве тарана. Спинка кровати, однако, все еще держалась крепко; так что у меня был, по крайней мере, слабый шанс благополучно сбежать. Открыв окно, я заметил, что по бокам от него тяжелые велюровые шторы, подвешенные к столбу на латунных кольцах, а также что снаружи имеется большая выступающая защелка для ставен. Видя возможный способ избежать опасного прыжка, я дернул за портьеры и опустил их вместе с шестом и всем остальным; затем быстро зацепил два кольца за защелку ставня и откинул драпировку наружу. Тяжелые складки полностью доходили до примыкающей крыши, и я увидел, что кольца и защелка, вероятно, выдержат мой вес. Итак, вылезая из окна и спускаясь по импровизированной веревочной лестнице, я навсегда оставил позади себя мрачную, наполненную ужасами обстановку дома Гилманов.


Я благополучно приземлился на расшатанный шифер крутой крыши и преуспел в том, чтобы добраться до зияющего черного окна в крыше, не поскользнувшись. Взглянув на окно, которое я покинул, я заметил, что все еще темно, хотя далеко за разрушающимися трубами на севере я мог видеть огни, зловеще пылающие в зале Ордена Дагона, баптистской церкви и Конгрегационалистской церкви, которые я вспоминал с такой дрожью. Казалось, что во дворе внизу никого не было, и я надеялся, что будет шанс уйти до того, как поднимется общая тревога. Посветив карманным фонариком в окно в крыше, я увидел, что ступенек вниз нет. Расстояние, однако, было небольшим, поэтому я перелез через край и упал, ударившись о пыльный пол, усеянный крошащимися ящиками и бочонками.


Место выглядело омерзительно, но я перестал обращать внимание на подобные впечатления и сразу направился к лестнице, освещенной моим фонариком — после поспешного взгляда на часы, которые показывали 2 часа ночи, Ступени скрипели, но казались сносно прочными; и я помчался вниз мимо второго этажа, похожего на сарай, на первый этаж. Опустошение было полным, и только эхо отзывалось на мои шаги. Наконец я добрался до нижнего зала, в одном конце которого я увидел слабо светящийся прямоугольник, обозначающий разрушенный дверной проем на Пейн-стрит. Направляясь в другую сторону, я обнаружил, что задняя дверь тоже открыта; выскочил наружу и спустился по пяти каменным ступенькам на заросшую травой брусчатку внутреннего двора.


Лунные лучи не достигали сюда, но я мог просто видеть свой путь, не используя фонарик. Некоторые окна со стороны дома Гилмана слабо светились, и мне показалось, что я слышал неясные звуки внутри. Тихо подойдя к стороне Вашингтон-стрит, я заметил несколько открытых дверных проемов и выбрал ближайшую в качестве маршрута к выходу. Коридор внутри был черным, и когда я достиг противоположного конца, я увидел, что выходящая на улицу дверь была плотно закрыта. Решив попробовать другое здание, я ощупью направился обратно во внутренний двор, но резко остановился, приблизившись к дверному проему.


Ибо из открытой двери в доме Гилманов хлынула большая толпа сомнительных фигур — фонари качались в темноте, и ужасные каркающие голоса обменивались низкими выкриками на том, что определенно не было английским. Фигуры двигались неуверенно, и я понял, к своему облегчению, что они не знали, куда я ушел; но, несмотря на все это, от них по моему телу пробежала дрожь ужаса. Их черты были неразличимы, но их крадущаяся, шаркающая походка была отвратительно отталкивающей. И, что хуже всего, я заметил, что одна фигура была странно одета, и несомненно, увенчанный высокой тиарой слишком знакомого дизайна. По мере того, как фигуры расползались по двору, я чувствовал, что мои страхи возрастают. Предположим, я не смог бы найти выхода из этого здания со стороны улицы? Рыбный запах был отвратительным, и я удивлялся, что смогу вынести его без обморока. Снова пробираясь ощупью к улице, я открыл дверь из холла и наткнулся на пустую комнату с плотно закрытыми ставнями, но без окон. Пошарив в лучах моего фонарика, я обнаружил, что могу открыть ставни; и в следующий момент выбрался наружу и осторожно закрывал отверстие в оригинальной манере.


Теперь я был на Вашингтон-стрит и в тот момент не видел ни живого существа, ни какого-либо света, кроме лунного. Однако с нескольких сторон на расстоянии я мог слышать звуки хриплых голосов, шагов и странного топота, который не совсем походил на шаги. Очевидно, я не мог терять времени. Мне были ясны стороны света, и я был рад, что все уличные фонари были выключены, как это часто бывает в лунные ночи в малообеспеченных сельских районах. Некоторые звуки доносились с юга, но я сохранил намерение сбежать в том направлении. Я знал, что там было бы много пустынных дверных проемов, которые могли бы укрыть меня на случай, если я встречу любого человека или группу, похожих на преследователей.


Я шел быстро, тихо и близко к разрушенным домам. Без шляпы и растрепанный после моего трудного восхождения, я не выглядел особенно заметным; и у меня был хороший шанс пройти незамеченным, если бы мне пришлось столкнуться с каким-нибудь случайным прохожим. На Бейтс-стрит я свернул в зияющий вестибюль, пока две неуклюжие фигуры переходили дорогу передо мной, но вскоре снова двинулся в путь и приблизился к открытому пространству, где Элиот-стрит наискось пересекает Вашингтон на пересечении с Южной. Хотя я никогда не видел этого пространства, оно показалось мне опасным на карте бакалейной молодежи; поскольку лунный свет мог бы там свободно играть. Не было смысла пытаться уклониться от этого, поскольку любой альтернативный курс включал бы обходные пути с возможной катастрофической видимостью и задерживающим эффектом. Единственное, что можно было сделать, это пересечь его смело и открыто; подражая типичной нетвердой походке жителей Иннсмута, насколько это было возможно, и веря, что никого — или, по крайней мере, моего преследователя — там не будет.


Насколько полно было организовано преследование — и действительно, какова могла быть его цель — я не мог составить ни малейшего представления. В городе, казалось, наблюдалась необычная активность, но я рассудил, что новость о моем побеге от Джилмана еще не распространилась. Мне, конечно, вскоре пришлось бы переехать из Вашингтона на какую-нибудь другую южную улицу; потому что та компания из отеля, несомненно, стала бы преследовать меня. Должно быть, я оставил следы пыли в том последнем старом здании, показывая, как я попал на улицу.


Открытое пространство, как я и ожидал, было ярко освещено луной; и я увидел остатки похожей на парк лужайки с железными перилами в ее центре. К счастью, поблизости никого не было, хотя странный гул или рев, казалось, нарастал в направлении Городской площади. Южная улица была очень широкой, она вела прямо вниз по небольшому склону к набережной и открывала долгий вид на море; и я надеялся, что никто не будет смотреть на нее издалека, когда я буду переходить ее при ярком лунном свете.


Моему продвижению не препятствовали, и не возникло ни единого нового звука, который мог бы намекнуть на то, что за мной следили. Оглядываясь по сторонам, я невольно замедляю шаг на секунду, чтобы полюбоваться видом моря, великолепного в жгучем лунном свете в конце улицы. Далеко за волнорезом виднелась неясная, темная линия рифа Дьявола, и, когда я мельком увидел его, я не мог не подумать обо всех отвратительных легендах, которые я слышал за последние тридцать четыре часа, - легендах, которые изображали эту зазубренную скалу как настоящие врата в царства непостижимого ужаса и ненормальности.


Затем, без предупреждения, я увидел прерывистые вспышки света на далеком рифе. Они были определенными и безошибочными и пробудили в моем сознании слепой ужас, превосходящий все разумные пропорции. Мои мышцы напряглись для панического бегства, удерживаемые только определенной бессознательной осторожностью и полугипнотическим очарованием. И что еще хуже, теперь из высокого купола дома Гилманов, который возвышался на северо-востоке позади меня, вырвалась серия аналогичных, хотя и по-разному расположенных вспышек, которые могли быть не чем иным, как ответным сигналом.


Контролируя свои мышцы и заново осознав, насколько хорошо я был виден, я возобновил свой более быстрый и притворно волочащийся шаг; хотя я не сводил глаз с этого адского и зловещего рифа до тех пор, пока выход на Саут-стрит открывал мне вид на море. Что означало все происходящее, я не мог себе представить; если только это не включало в себя какой-то странный ритуал, связанный с рифом Дьявола, или если какая-то группа не высадилась с корабля на ту зловещую скалу. Теперь я наклонился влево, обходя гиблую лужайку; все еще глядя на океан, который сверкал в призрачном свете летней луны, и наблюдая за загадочным мерцанием этих безымянных, необъяснимых маяков.


Именно тогда на меня произвело самое ужасное впечатление из всех — впечатление, которое разрушило мои последние остатки самоконтроля и заставило меня отчаянно бежать на юг мимо зияющих черных дверных проемов и подозрительно выглядывающих окон той пустынной кошмарной улицы. Ибо при ближайшем рассмотрении я увидел, что залитые лунным светом воды между рифом и берегом далеко не пусты. Они были полны жизни, кишащей ордой фигур, плывущих внутрь города; и даже на моем огромном расстоянии и в мой единственный момент восприятия я мог сказать, что качающиеся головы и размахивающие руки были чуждыми и отклоняющимися от нормы, которые едва ли можно было выразить или осознанно сформулировать.


Мой неистовый бег прекратился прежде, чем я покрыл квартал, потому что слева от меня я начал слышать что-то похожее на шум организованной погони. Послышались шаги и гортанные звуки, и тарахтящий мотор со свистом помчался на юг по Федерал-стрит. В одно мгновение все мои планы полностью изменились — поскольку, если южное шоссе передо мной было перекрыто, я должен был найти другой выход из Иннсмута. Я остановился и протиснулся в зияющий дверной проем, размышляя о том, как мне повезло, что я покинул освещенное луной открытое пространство до того, как эти преследователи спустились по параллельной улице.


Второе размышление было менее утешительным. Поскольку погоня шла по другой улице, было ясно, что группа следовала не за мной напрямую. Оно не видело меня, а просто подчинялось общему плану отрезать мне путь к отступлению. Это, однако, подразумевало, что все дороги, ведущие из Иннсмута, патрулировались аналогичным образом; поскольку жители не могли знать, каким маршрутом я намеревался воспользоваться. Если бы это было так, мне пришлось бы отступать через всю страну, подальше от любой дороги; но как я мог это сделать, учитывая болотистую природу всего окружающего региона, изрезанного ручьями? На мгновение мой мозг закружился — как от абсолютной безнадежности, так и от быстрого усиления вездесущего рыбного запаха.


Затем я подумал о заброшенной железной дороге на Роули, чья сплошная полоса изрытой, поросшей сорняками земли все еще тянулась на северо-запад от разрушающейся станции на краю речного ущелья. Был лишь шанс, что горожане не подумают об этом; поскольку заросшее шиповником пустынное место делало его наполовину непроходимым и самым маловероятным из всех путей, которые мог выбрать беглец. Я ясно видел это из окна своего отеля и примерно знал, как это происходит. Большая часть его прежней протяженности была неприятно видна с Роули-роуд и с возвышенностей в самом городе; но, возможно, можно было бы незаметно проползти сквозь подлесок. В любом случае, это был бы мой единственный шанс на освобождение, и ничего не оставалось, как попробовать.


Рисуя в коридоре моего заброшенного убежища, я еще раз сверился с картой продавца из бакалейной лавки с помощью фонарика. Ближайшая проблема заключалась в том, как добраться до древней железной дороги; и теперь я видел, что самый безопасный путь лежал вперед на Бэбсон—стрит, затем на запад к Лафайет—стрит — там огибая, но не пересекая открытое пространство, аналогичное тому, которое я пересек, - а затем обратно на север и запад зигзагообразной линией через улицы Лафайет, Бейтс, Адамс и Бэнк—стрит - последняя огибает ущелье реки - к заброшенной и полуразрушенной станции, которую я видел из своего окна. Причина, по которой я отправился в Бэбсон, заключалась в том, что я не хотел ни повторно пересекать ранее открытое пространство, ни начинать свой путь на запад по поперечной улице, такой же широкой, как Южная.


Начав еще раз, я перешел улицу на правую сторону, чтобы как можно незаметнее обогнуть Бэбсон. Шум на Федерал-стрит все еще продолжался, и когда я оглянулся, мне показалось, что я увидел отблеск света возле здания, через которое я сбежал. Стремясь поскорее покинуть Вашингтон-стрит, я перешел на спокойную собачью рысь, надеясь на удачу не столкнуться с чьими-либо наблюдающими глазами. На следующем углу Бэбсон-стрит я, к своей тревоге, увидел, что в одном из домов все еще живут, о чем свидетельствовали занавески на окне; но внутри не было света, и я миновал его без происшествий.


На Бэбсон-стрит, которая пересекала Федерал-стрит и могла, таким образом, выдать меня ищущим, я прижимался как можно ближе к покосившимся, неровным зданиям; дважды останавливался в дверном проеме, когда шум за моей спиной на мгновение усиливался. Открытое пространство впереди сияло широко и пустынно под луной, но мой маршрут не заставил бы меня пересекать его. Во время моей второй паузы я начал улавливать новое распределение неясных звуков; и, осторожно выглянув из укрытия, увидел автомобиль, несущийся через открытое пространство, направляясь наружу по Элиот-стрит, которая там пересекается с Бэбсон-стрит и Лафайетт-стрит.


Пока я наблюдал — задыхаясь от внезапного усиления рыбного запаха после кратковременного ослабления — я увидел группу неуклюжих, скорчившихся фигур, бредущих вприпрыжку в том же направлении; и понял, что это, должно быть, отряд, охраняющий Ипсвич-роуд, поскольку это шоссе является продолжением Элиот-стрит. Две фигуры, которые я мельком увидел, были в просторных одеждах, а одна носила остроконечную диадему, которая бело блестела в лунном свете. Походка этой фигуры была настолько странной, что у меня по спине пробежал холодок — мне показалось, что существо почти прыгало.


Когда последний участник группы скрылся из виду, я возобновил свое продвижение; бросился за угол на Лафайет-стрит и очень поспешно пересек Элиот-стрит, чтобы не допустить, чтобы отставшие участники вечеринки все еще продвигались по этому проезду. Я действительно слышал какие-то квакающие и грохочущие звуки далеко в направлении Городской площади, но прошел переход без катастроф. Больше всего я боялся снова пересечь широкую, залитую лунным светом Южную улицу — с видом на море, — и мне пришлось набраться мужества для этого испытания. Кто-то вполне мог смотреть, и возможные завсегдатаи Элиот-стрит не могли не заметить меня с любой из двух точек. В последний момент я решил, что мне лучше сбавить шаг и пересечь реку, как и прежде, неуклюжей походкой среднестатистического уроженца Иннсмута.


Когда снова открылся вид на воду — на этот раз справа от меня, — я был наполовину полон решимости вообще на нее не смотреть. Я, однако, не мог удержаться; но бросил косой взгляд, когда осторожно и имитирующе ковылял к защищающим теням впереди. Корабля видно не было, как я наполовину ожидал, что он там будет. Вместо этого первое, что бросилось мне в глаза, была маленькая гребная лодка, направлявшаяся к заброшенным пристаням и нагруженная каким-то громоздким предметом, накрытым брезентом. Его гребцы, хотя и были видны издалека и нечетко, имели особенно отталкивающий вид. Несколько пловцов все еще были различимы; в то время как на дальнем черном рифе я мог видеть слабое, устойчивое свечение, непохожее на видимый ранее мигающий маяк, и странного цвета, который я не мог точно идентифицировать. Впереди и справа над наклонными крышами вырисовывался высокий купол дома Гилманов, но там было совершенно темно. Рыбный запах, на мгновение развеянный каким-то милосердным ветерком, теперь снова усилился с сводящей с ума интенсивностью.


Я еще не совсем перешел улицу, когда услышал бормочущий оркестр, продвигающийся по Вашингтону с севера. Когда они достигли широкого открытого пространства, где я впервые бросил тревожный взгляд на залитую лунным светом воду, я мог ясно видеть их всего в квартале от себя — и был в ужасе от звериной ненормальности их лиц и собачьей нечеловеческой походки, присевшей им. Один мужчина двигался совершенно по-обезьяньи, его длинные руки часто касались земли; в то время как другая фигура — в мантии и тиаре — казалось, продвигалась вперед почти прыжками. Я решил, что эта вечеринка — та самая, которую я видел во дворе дома Гилманов, и, следовательно, она наиболее близко шла по моему следу. Когда некоторые фигуры повернулись, чтобы посмотреть в мою сторону, я был парализован страхом, но все же сумел сохранить обычную, шаркающую походку, которую я принял. По сей день я не знаю, видели они меня или нет. Если они это сделали, то моя стратегия, должно быть, обманула их, поскольку они прошли через залитое лунным светом пространство, не меняя своего курса, тем временем хрипя и бормоча на каком-то отвратительном гортанном наречии, которое я не мог идентифицировать.


Снова оказавшись в тени, я возобновил свою прежнюю собачью рысь мимо покосившихся и ветхих домов, которые безучастно смотрели в ночь. Перейдя на западный тротуар, я завернул за ближайший угол на Бейтс-стрит, где держался поближе к зданиям на южной стороне. Я миновал два дома с признаками жилья, в верхних комнатах одного из которых горел слабый свет, но не встретил никаких препятствий. Когда я свернул на Адамс-стрит, я почувствовал себя в значительной безопасности, но испытал шок, когда прямо передо мной из черного дверного проема, пошатываясь, вышел мужчина. Однако он оказался слишком безнадежно пьян, чтобы представлять угрозу; так что я благополучно добрался до мрачных руин складов на Бэнк-стрит.


Никто не шевелился на той мертвой улице рядом с ущельем реки, и рев водопадов совершенно заглушал мои шаги. Это была долгая собачья прогулка до разрушенной станции, и огромные кирпичные стены склада вокруг меня казались почему-то более устрашающими, чем фасады частных домов. Наконец я увидел древнюю станцию с аркадами - или то, что от нее осталось — и направился прямо к путям, которые начинались с ее дальнего конца.


Рельсы были ржавыми, но в основном целыми, и сгнило не более половины шпал. Ходить или бегать по такой поверхности было очень трудно; но я старался изо всех сил и в целом показал очень приличное время. Некоторое время линия тянулась вдоль края ущелья, но, наконец, я добрался до длинного крытого моста, по которому она пересекала пропасть на головокружительной высоте. Состояние этого моста определило бы мой следующий шаг. Если бы это было в человеческих силах, я бы воспользовался этим; если нет, мне пришлось бы рискнуть еще побродить по улицам и свернуть на ближайший неповрежденный шоссейный мост.


Огромная, похожая на сарай длина старого моста призрачно поблескивала в лунном свете, и я увидел, что шпалы были в безопасности по крайней мере на несколько футов внутри. Войдя, я начал пользоваться своим фонариком и был почти сбит с ног тучей летучих мышей, которые пронеслись мимо меня. Примерно на полпути в узах произошел опасный разрыв, который, как я на мгновение испугался, остановит меня; но в конце концов я рискнул на отчаянный прыжок, который, к счастью, удался.


Я был рад снова увидеть лунный свет, когда вышел из того жуткого туннеля. Старые рельсы пересекали Ривер-стрит в Грейд и сразу же сворачивали в район, который становился все более сельским и в котором все меньше и меньше ощущался отвратительный рыбный запах Иннсмута. Здесь густые заросли сорняков и шиповника мешали мне и жестоко рвали мою одежду, но я тем не менее был рад, что они были там, чтобы дать мне укрытие в случае опасности. Я знал, что большая часть моего маршрута должна быть видна с Роули-роуд.


Болотистый район начался очень скоро, с единственной дорожки на низкой, поросшей травой насыпи, где сорняки росли несколько реже. Затем был своего рода островок на возвышенности, где линия проходила через неглубокую открытую просеку, заросшую кустарником и ежевикой. Я был очень рад этому частичному укрытию, так как в этом месте Роули-роуд находилась слишком близко, судя по виду из моего окна. В конце отрезка он пересек бы трассу и свернул на более безопасное расстояние; но пока я должен быть чрезвычайно осторожен. К счастью, к этому времени я был уверен, что сама железная дорога не патрулировалась.


Непосредственно перед входом в прорезь я оглянулся, но не увидел преследователя. Древние шпили и крыши разрушающегося Иннсмута красиво и неземно поблескивали в волшебном желтом лунном свете, и я подумал о том, как они, должно быть, выглядели в старые времена, до того, как пала тень. Затем, когда мой пристальный взгляд переместился вглубь от города, что-то менее спокойное привлекло мое внимание и на секунду удержало меня неподвижным.


То, что я увидел — или мне показалось, что я увидел, — было тревожным намеком на волнообразное движение далеко на юге; предположение, которое заставило меня заключить, что очень большая орда, должно быть, выходит из города по ровной Ипсвичской дороге. Расстояние было велико, и я ничего не мог различить в деталях; но мне совсем не понравился вид этой движущейся колонны. Оно слишком сильно колебалось и слишком ярко блестело в лучах заходящей луны. Был также намек на звук, хотя ветер дул в другую сторону — намек на звериный скрежет и рев, даже более ужасный, чем бормотание участников, которое я недавно подслушал.


Всевозможные неприятные предположения приходили мне в голову. Я подумал о тех самых экстремальных типах из Иннсмута, которые, как говорят, прячутся в полуразрушенных, построенных столетиями убежищах недалеко от набережной. Я тоже думал о тех безымянных пловцах, которых я видел. Считая группы, замеченные до сих пор мельком, а также те, которые предположительно покрывали другие дороги, число моих преследователей должно быть странно большим для такого обезлюдевшего города, как Инсмут.


Откуда мог взяться плотный состав такой колонны, какую я сейчас увидел? Изобиловали ли те древние, неисследованные миры извращенной, некаталогизированной и неожиданной жизнью? Или какой-то невидимый корабль действительно высадил легион неизвестных чужаков на том адском рифе? Кем они были? Почему они были там? И если бы такая колонна прочесывала Ипсвичскую дорогу, были бы патрули на других дорогах также усилены?


Я вошел в заросший кустарником участок и продвигался очень медленно, когда этот проклятый рыбный запах снова стал доминирующим. Ветер внезапно переменился на восточный, так что он подул с моря и над городом? Должно быть, так оно и было, заключил я, поскольку теперь я начал слышать шокирующие гортанные звуки с того, доселе безмолвного направления. Был и другой звук — своего рода массовое, колоссальное хлопанье или постукивание, которое каким-то образом вызывало образы самого отвратительного рода. Это заставило меня нелогично подумать о той неприятно волнистой колонне на далекой Ипсвич-роуд.


А затем и вонь, и звуки усилились, так что я остановился, дрожа и благодарный за защиту пореза. Я вспомнил, что именно здесь дорога Роули проходила так близко к старой железной дороге, прежде чем перейти на запад и разойтись. Что-то приближалось по той дороге, и я должен был затаиться, пока оно не пройдет и не исчезнет вдали. Слава богу, что эти существа не использовали собак для выслеживания — хотя, возможно, это было бы невозможно среди вездесущего местного запаха. Притаившись в кустах той песчаной расщелины, я чувствовал себя в относительной безопасности, хотя и знал, что поисковикам придется пересечь тропу передо мной, не более чем в сотне ярдов от меня. Я был бы способен видеть их, но они не могли, за исключением злонамеренного чуда, видеть меня.


Внезапно я начал бояться смотреть на них, когда они проходили мимо. Я видел тесное, залитое лунным светом пространство, где они проносились, и у меня возникли любопытные мысли о непоправимом загрязнении этого пространства. Они, возможно, были бы худшими из всех иннсмутских типов — о чем не хотелось бы вспоминать.


Зловоние становилось невыносимым, а звуки разрастались до звериного вавилона из кваканья, лая и завывания без малейшего намека на человеческую речь. Действительно ли это были голоса моих преследователей? Были ли у них, в конце концов, собаки? До сих пор я не видел ни одного из низших животных в Иннсмуте. Это хлопанье или топот были чудовищны — я не мог смотреть на дегенеративных существ, ответственных за это. Я держал глаза закрытыми, пока звуки не удалялись на запад. Орда была теперь совсем близко — воздух наполнился их хриплым рычанием, а земля почти дрожала от их шагов в инопланетном ритме. Мое дыхание почти прекратилось, и я вложил каждую унцию силы воли в то, чтобы удерживать свои веки опущенными.


Я даже пока не готов сказать, было ли то, что последовало, отвратительной реальностью или только кошмарной галлюцинацией. Последующие действия правительства, после моих неистовых призывов, имели тенденцию подтверждать это как чудовищную правду; но не могла ли галлюцинация повториться под квазигипнотическим воздействием этого древнего, населенного призраками и тенями города? Такие места обладают странными свойствами, и наследие безумной легенды вполне могло подействовать на воображение не одного человека среди этих мертвых, пропитанных зловонием улиц, скопления прогнивших крыш и осыпающихся шпилей. Не возможно ли, что зародыш настоящего заразного безумия скрывается в глубинах этой тени над Иннсмутом? Кто может быть уверен в реальности, услышав такие вещи, как история старого Зейдока Аллена? Правительственные чиновники так и не нашли беднягу Зейдока и не могут высказать никаких предположений относительно того, что с ним стало. Где заканчивается безумие и начинается реальность? Возможно ли, что даже мой последний страх - чистое заблуждение?


Но я должен попытаться рассказать, что, как мне показалось, я видел той ночью под издевательски желтой луной — видел, как по Роули-роуд на виду у меня неслись волны, когда я прятался среди дикой ежевики на этом пустынном железнодорожном участке. Конечно, мое решение держать глаза закрытыми потерпело неудачу. Это было заранее обречено на провал — ибо кто мог слепо пригибаться, когда легион квакающих существ неизвестного происхождения с шумом проносился мимо, едва ли более чем в сотне ярдов от нас?


Я думал, что был готов к худшему, и я действительно должен был быть готов, учитывая то, что я видел раньше. Другие мои преследователи были чертовски ненормальными — так разве я не должен был быть готов столкнуться с усилением ненормального элемента; смотреть на формы, в которых вообще не было примеси нормального? Я не открывал глаза до тех пор, пока хриплый крик не донесся откуда-то явно прямо впереди. Тогда я понял, что длинная часть из них должна быть отчетливо видна там, где края разреза сглаживаются и дорога пересекает колею, — и я больше не мог удерживаться от того, чтобы не испытать тот ужас, который могла показать эта злобная желтая луна.


Это был конец для всего, что осталось у меня от жизни на поверхности этой земли, от каждого остатка душевного покоя и уверенности в целостности Природы и человеческого разума. Ничто из того, что я мог бы вообразить — ничто, даже то, что я мог бы собрать, если бы поверил безумному рассказу старого Зейдока самым буквальным образом, — не было бы ни в коей мере сравнимо с демонической, богохульной реальностью, которую я видел — или вообразил, что видел. Я попытался намекнуть, что это было, чтобы отложить ужас от прямого изложения. Возможно ли, что эта планета действительно породила такие вещи; что человеческие глаза действительно видели, как объективную плоть, то, что человек до сих пор знал только в лихорадочной фантазии и смутных легендах?


И все же я видел их в безграничном потоке — шлепающих, прыгающих, квакающих, блеющих — нечеловечески несущихся сквозь призрачный лунный свет в гротескной, злобной сарабанде фантастического кошмара. И у некоторых из них были высокие диадемы из этого безымянного беловато-золотого металла. , , а некоторые были странно одеты. , , а один, который шел впереди, был одет в омерзительно горбатый черный плащ и полосатые брюки, и на бесформенной штуковине, которая заменяла голову, была мужская фетровая шляпа. . . .


Я думаю, что их преобладающим цветом был серовато-зеленый, хотя у них были белые брюшки. Они были в основном блестящими и скользкими, но хребты на их спинах были чешуйчатыми. Их формы смутно наводили на мысль об антропоидах, в то время как их головы были рыбьими, с огромными выпуклыми глазами, которые никогда не закрывались. По бокам их шей трепетали жабры, а их длинные лапы были перепончатыми. Они прыгали нерегулярно, иногда на двух ногах, а иногда на четырех. Я был почему-то рад, что у них было не более четырех конечностей. Их каркающие, лающие голоса, явно используемые для членораздельной речи, содержали все темные оттенки выражения, которых не хватало их застывшим лицам.


Но при всей их чудовищности они не были мне незнакомы. Я слишком хорошо знал, какими они должны были быть - ибо разве не были еще свежи воспоминания о той дьявольской тиаре в Ньюберипорте? Это были богохульные рыбы-лягушки безымянного вида — живые и ужасные - и когда я увидел их, я понял также, о чем так устрашающе напомнил мне тот горбатый священник в тиарде в подвале черной церкви. Их количество невозможно угадать. Мне казалось, что их было безграничное множество - и, конечно, мой мимолетный взгляд мог показать лишь наименьшую часть. В следующее мгновение все было стерто милосердным приступом обморока; первым в моей жизни.


V.


Это был мягкий дневной дождь, который вывел меня из оцепенения на заросшем кустарником железнодорожном переулке, и когда я, пошатываясь, вышел на проезжую часть впереди, я не увидел никаких следов в свежей грязи. Рыбный запах тоже исчез. Разрушенные крыши и поваленные шпили Иннсмута серо вырисовывались на юго-востоке, но ни одного живого существа я не заметил во всех пустынных солончаках вокруг. Мои часы все еще шли и говорили мне, что время перевалило за полдень.


Реальность того, через что я прошел, была в моем сознании в высшей степени неопределенной, но я чувствовал, что на заднем плане скрывается нечто отвратительное. Я должен был убраться подальше от окутанного тенью зла Иннсмута - и соответственно я начал испытывать свои стесненные, усталые способности к передвижению. Несмотря на слабость, голод, ужас и замешательство, спустя долгое время я обнаружил, что могу ходить; поэтому медленно двинулся по грязной дороге в Роули. Перед вечером я был в деревне, добывал еду и обеспечивал себя презентабельной одеждой. Я сел на ночной поезд до Аркхема, а на следующий день долго и серьезно беседовал с тамошними правительственными чиновниками; процесс, который я позже повторил в Бостоне. С главным результатом этих бесед публика теперь знакома — и я бы хотел, ради нормальности, чтобы больше нечего было рассказывать. Возможно, это безумие овладевает мной, но, возможно, больший ужас - или большее чудо - приближается.


Как легко себе представить, я отказался от большинства заранее запланированных особенностей остальной части моего тура — от сценических, архитектурных и антикварных развлечений, на которые я так сильно рассчитывал. Я также не осмеливался искать это странное украшение, которое, как говорят, находится в музее Мискатоникского университета. Я, однако, улучшил свое пребывание в Аркхеме, собрав некоторые генеалогические заметки, которыми я давно хотел обладать; правда, очень грубые и поспешные данные, но их можно было бы с пользой использовать позже, когда у меня будет время их сопоставить и систематизировать. Куратор тамошнего исторического общества— мистер Э. Лэфем Пибоди — был очень вежлив, помогая мне, и выразил необычный интерес, когда я сказал ему, что я внук Элизы Орн из Аркхэма, которая родилась в 1867 году и вышла замуж за Джеймса Уильямсона из Огайо в возрасте семнадцати лет.


Казалось, что мой дядя по материнской линии был там много лет назад в поисках, очень похожих на мои собственные; и что семья моей бабушки была предметом какого-то местного любопытства. По словам мистера Пибоди, сразу после Гражданской войны было много дискуссий о браке ее отца, Бенджамина Орна, поскольку происхождение невесты было особенно загадочным. Считалось, что эта невеста была сиротой Марш из Нью-Гэмпшира — двоюродной сестрой Маршей графства Эссекс, — но ее образование было во Франции, и она очень мало знала о своей семье. Опекун внес средства в бостонский банк , чтобы содержать ее и ее гувернантку-француженку; но имя этого опекуна было незнакомо жителям Аркхэма, и со временем он исчез из поля зрения, так что гувернантка взяла на себя его роль по назначению суда. Француженка, ныне давно умершая, была очень неразговорчивой, и были те, кто говорил, что она могла бы рассказать больше, чем сделала.


Но больше всего сбивала с толку неспособность кого-либо отнести зарегистрированных родителей молодой женщины — Еноха и Лидию (Мезерв) Марш - к числу известных семей Нью-Гэмпшира. Возможно, как предполагали многие, она была внебрачной дочерью какого-нибудь выдающегося Марша — у нее определенно были глаза настоящего Марша. Большая часть загадок была решена после ее ранней смерти, которая произошла при рождении моей бабушки — ее единственного ребенка. У меня сложилось несколько неприятных впечатлений, связанных с именем Марш, я не обрадовался известию о том, что оно принадлежит к моему собственному древу предков; не обрадовал меня и мистер Предположение Пибоди, что у меня самого были настоящие глаза Марша. Тем не менее, я был благодарен за данные, которые, как я знал, окажутся ценными; и сделал обильные заметки и списки ссылок на книги, касающиеся хорошо документированной семьи Орн.


Из Бостона я сразу поехал домой в Толедо, а позже провел месяц в Моми, восстанавливаясь после пережитого испытания. В сентябре я поступил в Оберлин на последний курс, и с тех пор до следующего июня был занят учебой и другой полезной деятельностью — о былом терроре напоминали лишь случайные официальные визиты правительственных чиновников в связи с кампанией, которую начали мои просьбы и доказательства. Примерно в середине июля — всего через год после Иннсмутского опыта — я провел неделю с семьей моей покойной матери в Кливленде; сверяя некоторые из моих новых генеалогических данных с различными имеющимися там заметками, традициями и фрагментами семейных реликвий, и рассматривая, какую связную таблицу я мог бы построить.


Я не испытывал особого удовольствия от этой задачи, поскольку атмосфера дома Уильямсонов всегда угнетала меня. В этом была какая-то болезненность, и моя мать никогда не поощряла мои посещения ее родителей в детстве, хотя она всегда приветствовала своего отца, когда он приезжал в Толедо. Моя бабушка, родившаяся в Аркхеме, казалась мне странной и почти пугающей, и я не думаю, что горевала, когда она исчезла. Мне тогда было восемь лет, и говорили, что она ушла в горе после самоубийства моего дяди Дугласа, ее старшего сына. Он застрелился после поездки в Новую Англию — той самой поездки, без сомнения, из-за которой о нем вспомнили в Аркхемском историческом обществе.


Этот дядя был похож на нее, и он мне тоже никогда не нравился. Что-то в пристальном, немигающем выражении их обоих вызвало у меня смутное, необъяснимое беспокойство. Моя мать и дядя Уолтер не выглядели так. Они были похожи на своего отца, хотя бедный маленький кузен Лоуренс — сын Уолтера - был почти точной копией своей бабушки, пока его состояние не привело его к постоянному уединению в санатории в Кантоне. Я не видел его четыре года, но мой дядя однажды намекнул, что его состояние, как умственное, так и физическое, было очень плохим. Это беспокойство, вероятно, было главной причиной смерти его матери за два года до этого.


Мой дед и его овдовевший сын Уолтер теперь составляли семью Кливлендов, но воспоминания о прежних временах густо нависли над ней. Мне все еще не нравилось это место, и я старался закончить свои исследования как можно быстрее. Записи и традиции Уильямсона в изобилии предоставлялись моим дедом; хотя в отношении других материалов мне приходилось зависеть от моего дяди Уолтера, который предоставил в мое распоряжение содержимое всех своих файлов, включая заметки, письма, вырезки, семейные реликвии, фотографии и миниатюры.


Именно при просмотре писем и картинок на стороне Орна я начал испытывать своего рода ужас перед своей собственной родословной. Как я уже говорил, моя бабушка и дядя Дуглас всегда беспокоили меня. Теперь, спустя годы после их ухода, я смотрел на их изображенные лица с заметно усилившимся чувством отвращения и отчуждения. Сначала я не мог понять произошедшую перемену, но постепенно в моем подсознании начало навязываться ужасного рода сравнение, несмотря на устойчивый отказ моего сознания допустить даже малейшее подозрение об этом. Было ясно, что типичное выражение этих лиц теперь предполагало то, чего раньше не предполагалось, — что-то, что вызвало бы абсолютную панику, если бы о нем слишком открыто думали.


Но самый сильный шок был, когда мой дядя показал мне драгоценности Орн в депозитном хранилище в центре города. Некоторые предметы были изящными и достаточно вдохновляющими, но была одна коробка со странными старинными вещицами, доставшимися от моей таинственной прабабушки, которые мой дядя почти неохотно показывал. Они были, по его словам, очень гротескного и почти отталкивающего дизайна и, насколько ему известно, никогда не надевались публично; хотя моей бабушке нравилось смотреть на них. Вокруг них ходили смутные легенды о невезении, и французская гувернантка моей прабабушки сказала, что их не следует носить в Новой Англии, хотя в Европе носить их было бы вполне безопасно.


Когда мой дядя начал медленно и неохотно разворачивать вещи, он убеждал меня не шокироваться странностью и частым уродством рисунков. Художники и археологи, которые видели их, назвали работу превосходной и экзотически изысканной, хотя никто, казалось, не мог точно определить материал, из которого они сделаны, или отнести их к какой-либо конкретной художественной традиции. Там были два нарукавника, тиара и что-то вроде наперсницы; на последней были высечены рельефом определенные фигуры почти невыносимой экстравагантности.


Во время этого описания я держал в узде свои эмоции, но мое лицо, должно быть, выдавало мои растущие страхи. Мой дядя выглядел обеспокоенным и приостановил разворачивание, чтобы изучить мое лицо. Я жестом предложил ему продолжать, что он и сделал с новыми признаками неохоты. Казалось, он ожидал какой-то демонстрации, когда стал виден первый предмет — тиара, но я сомневаюсь, что он ожидал того, что произошло на самом деле. Я тоже этого не ожидал, поскольку думал, что был полностью предупрежден о том, какими окажутся украшения . Что я сделал, так это тихо потерял сознание, точно так же, как я это сделал в том заросшем шиповником железнодорожном переулке год назад.


С того дня моя жизнь превратилась в кошмар размышлений и дурных предчувствий, и я не знаю, сколько в этом отвратительной правды и сколько безумия. Моя прабабушка была Маршем неизвестного происхождения, чей муж жил в Аркхеме - и разве старый Зейдок не говорил, что дочь Обеда Марша от чудовищной матери была выдана замуж за человека из Аркхема с помощью обмана? Что там пробормотал древний пьяница о сходстве моих глаз с глазами капитана Оведа? В Аркхэме куратор тоже сказал мне, что у меня настоящие глаза Марша. Был ли Обэд Марш моим собственным прапрадедушкой? Кто—или кем тогда была моя пра-пра-бабушка? Но, возможно, все это было безумием. Эти беловато-золотые украшения вполне могли быть куплены у какого-нибудь иннсмутского моряка отцом моей прабабушки, кем бы он ни был. И это выражение вытаращенных глаз на лицах моей бабушки и покончившего с собой дяди могло быть чистой фантазией с моей стороны — чистой фантазией, подкрепленной тенью Иннсмута, которая так мрачно окрасила мое воображение. Но почему мой дядя покончил с собой после поисков предков в Новой Англии?


Более двух лет я боролся с этими размышлениями с частичным успехом. Мой отец обеспечил мне место в страховой конторе, и я погрузился в рутину настолько глубоко, насколько это было возможно. Однако зимой 1930-31 годов начались сны. Поначалу они были очень редкими и коварными, но с течением недель становились все чаще и ярче. Передо мной открылись огромные водные пространства, и мне казалось, что я блуждаю по гигантским затонувшим портикам и лабиринтам циклопических стен, поросших водорослями, с гротескными рыбами в качестве моих спутников. Тогда начали появляться другие формы, наполняя меня безымянным ужасом в тот момент, когда я проснулся. Но во время снов они совсем не ужасали меня — я был одним целым с ними; носил их нечеловеческие одеяния, ходил их водными путями и чудовищно молился в их злобных храмах на морском дне.


Там было гораздо больше, чем я мог вспомнить, но даже того, что я вспоминал каждое утро, было бы достаточно, чтобы заклеймить меня как сумасшедшего или гения, если бы я когда-нибудь осмелился это записать. Я чувствовал, что какое-то ужасное влияние постепенно пыталось утащить меня из нормального мира здоровой жизни в безымянные бездны черноты и отчуждения; и этот процесс тяжело сказался на мне. Мое здоровье и внешность неуклонно ухудшались, пока, наконец, я не был вынужден оставить свое положение и принять статичную, уединенную жизнь инвалида. Какое-то странное нервное расстройство держало меня в своих тисках, и временами я обнаруживал, что почти не могу закрыть глаза.


Именно тогда я начал изучать зеркало с растущей тревогой. Наблюдать за медленным разрушением болезни неприятно, но в моем случае на заднем плане было нечто более тонкое и загадочное. Мой отец, казалось, тоже это заметил, потому что он начал смотреть на меня с любопытством и почти испугом. Что происходило во мне? Могло ли быть так, что я становился похожим на мою бабушку и дядю Дугласа?


Однажды ночью мне приснился ужасный сон, в котором я встретил свою бабушку под водой. Она жила в фосфоресцирующем дворце со множеством террас, с садами из странных прокаженных кораллов и гротескных брахиоидных соцветий, и приветствовала меня с теплотой, которая, возможно, была сардонической. Она изменилась — как меняются те, кто пьет воду, — и сказала мне, что она никогда не умирала. Вместо этого она отправилась в место, о котором узнал ее умерший сын, и прыгнула в царство, чудеса которого — предназначенные и для него — он отверг с дымящимся пистолетом. Это должно было стать и моим царством тоже — я не мог избежать этого. Я бы никогда не умер, но жил бы с теми, кто жил еще до того, как человек ступил на землю.


Я встретил также ту, которая была ее бабушкой. В течение восьмидесяти тысяч лет Птх'тья-л'йи жила в Й'ха-нтлее, и туда она вернулась после смерти Обеда Марша. Й'ха-нтлей не был уничтожен, когда люди с верхней земли сбросили смерть в море. Это было повреждено, но не уничтожено. Глубинные никогда не могли быть уничтожены, даже несмотря на то, что палеогеанская магия забытых Древних иногда могла бы их остановить. Пока что они будут отдыхать; но однажды, если они вспомнят, они восстанут снова за данью, которой жаждал Великий Ктулху. В следующий раз это был бы город больше, чем Иннсмут. Они планировали распространение и подняли то, что помогло бы им, но теперь они должны снова ждать. За то, что я принес смерть людям с верхней земли, я должен понести епитимью, но она не будет тяжелой. Это был сон, в котором я впервые увидел шоггота, и это зрелище заставило меня проснуться в неистовом крике. В то утро зеркало определенно сказало мне, что я приобрел иннсмутский вид.


Пока что я не застрелился, как это сделал мой дядя Дуглас. Я купил автоматический пистолет и почти решился на этот шаг, но определенные мечты удержали меня. Напряженные крайности ужаса ослабевают, и я чувствую странную тягу к неизвестным морским глубинам вместо того, чтобы бояться их. Я слышу и делаю странные вещи во сне и просыпаюсь с каким-то восторгом вместо ужаса. Я не верю, что мне нужно ждать полного изменения, как ждало большинство. Если бы я это сделал, мой отец, вероятно, запер бы меня в санатории, как заперли моего бедного маленького кузена. Колоссальное и неслыханное великолепие ожидает меня внизу, и я скоро отправлюсь за ним. Iä-R’lyeh! Ктулху победил! Iä! Iä! Нет, я не застрелюсь — меня нельзя заставить застрелиться!


Я спланирую побег моего кузена из этого кантонского сумасшедшего дома, и мы вместе отправимся в окутанный тенями Инсмут. Мы доплывем до этого нависающего рифа в море и нырнем в черные бездны к Циклопическим и многоколонным Йа-нтлеям, и в этом логове Глубоководных мы будем вечно обитать среди чудес и славы.


Вернуться к оглавлению


Сны в доме ведьмы


(1932)


То ли сны вызвали лихорадку, то ли лихорадка вызвала сны, Уолтер Гилман не знал. За всем этим скрывался мрачный, гноящийся ужас древнего города и заплесневелого, неосвященного чердачного щипца, где он писал, учился и боролся с цифрами и формулами, когда не ворочался на убогой железной кровати. Его уши становились чувствительными до сверхъестественной и невыносимой степени, и он давным-давно остановил дешевые каминные часы, тиканье которых стало казаться громом артиллерии. Ночью едва уловимого шевеления черного города снаружи, зловещего шуршания крыс в покрытых червями перегородках и скрипа скрытых досок в старинном доме было достаточно, чтобы вызвать у него ощущение резкого столпотворения. Темнота всегда изобиловала необъяснимыми звуками — и все же иногда он дрожал от страха, что звуки, которые он слышал, стихнут и позволят ему услышать некоторые другие, более слабые звуки, которые, как он подозревал, скрывались за ними.


Он был в неизменном, населенном легендами городе Аркхэм, с его громоздящимися крышами-амбразурами, которые раскачиваются и провисают над чердаками, где ведьмы прятались от людей короля в темные старые времена Провинции. И не было ни одного места в этом городе, более погруженного в мрачные воспоминания, чем комната с фронтоном, приютившая его, — ибо именно этот дом и эта комната также приютили старого Кезию Мейсона, чье бегство из Салемской тюрьмы в конце концов никто так и не смог объяснить. Это было в 1692 году — тюремщик сошел с ума и бормотал о маленьком пушистом существе с белыми клыками, которое выскочило из камеры Кезии, и даже Коттон Мэзер не мог объяснить изгибы и углы, размазанные по серым каменным стенам какой-то красной липкой жидкостью.


Возможно, Гилману не следовало так усердно учиться. Неевклидова исчисления и квантовой физики достаточно, чтобы напрячь любой мозг; и когда кто-то смешивает их с фольклором и пытается проследить странный фон многомерной реальности за омерзительными намеками готических сказок и диким шепотом у камина, вряд ли можно ожидать полного освобождения от умственного напряжения. Гилман был родом из Хаверхилла, но только после того, как он поступил в колледж в Аркхеме, он начал связывать свою математику с фантастическими легендами о древней магии. Что-то в воздухе древнего города смутно действовало на его воображение. Профессора в Мискатонике убеждали его расслабиться и добровольно сократили его курс в нескольких пунктах. Более того, они запретили ему обращаться к сомнительным старым книгам о запретных тайнах, которые хранились под замком в хранилище университетской библиотеки. Но все эти меры предосторожности были приняты с опозданием, так что у Гилмана появились некоторые ужасные намеки из внушающего ужас Некрономикона Абдула Альхазреда, фрагментарной книги Эйбонаи скрытого Unaussprechlichen Kulten фон Юнцта, чтобы соотнести с его абстрактными формулами о свойствах пространства и связи известных и неизвестных измерений.


Он знал, что его комната находится в старом доме Ведьмы — именно поэтому он и занял ее. В отчетах округа Эссекс было много информации о судебном процессе Кезии Мейсон, и то, что она призналась под давлением в Суде Ойера и Терминера, очаровало Гилмана сверх всякой причины. Она рассказала судье Хоторну о линиях и изгибах, которые можно было бы провести, чтобы указать направления, ведущие сквозь стены пространства к другим пространствам за его пределами, и подразумевала, что такие линии и изгибы часто использовались на определенных полуночных собраниях в темной долине белого камня за Медоу Хилл и на безлюдном острове в реке. Она говорила также о Черном человеке, о своей клятве и о своем новом тайном имени Нахаб. Затем она нарисовала эти устройства на стенах своей камеры и исчезла.


Гилман верил в странные вещи о Кезии и испытал странный трепет, узнав, что ее жилище все еще стоит спустя более чем 235 лет. Когда он услышал приглушенный аркхемский шепот о постоянном присутствии Кезайи в старом доме и на узких улочках, о неправильных следах человеческих зубов, оставленных на некоторых спящих в этом и других домах, о детских криках, раздававшихся накануне мая и Хэллоуина, о вони, часто ощущаемой на чердаке старого дома сразу после тех страшных сезонов, и о маленьких, пушистых, острозубых существо, которое преследовало разрушающееся здание и город и с любопытством тыкалось носом в людей в темные часы перед рассветом, он решил жить в этом месте любой ценой. Снять комнату было легко, потому что дом был непопулярен, его было трудно снять, и долгое время он сдавался под дешевое жилье. Гилман не мог бы сказать, что он ожидал там найти, но он знал, что хотел быть в здании, где некое обстоятельство более или менее внезапно дало посредственной пожилой женщине семнадцатого века возможность заглянуть в математические глубины, возможно, превосходящие предельные современные изыскания Планка, Гейзенберга, Эйнштейна и де Ситтера.


Он изучал деревянные и оштукатуренные стены в поисках следов загадочных рисунков в каждом доступном месте, где бумага отслаивалась, и в течение недели сумел установить, что восточная комната на чердаке, где содержалась Кезия, практиковала свои заклинания. Дом с самого начала пустовал — потому что никто никогда не хотел оставаться там надолго, — но польский домовладелец стал осторожно относиться к его аренде. И все же с Гилманом ничего не случилось примерно до того времени, когда у него началась лихорадка. Никакая призрачная Кезия не порхала по мрачным залам и камерам, никакое маленькое пушистое существо не кралось в его мрачное гнездо, чтобы уткнуться в него носом, и никакие записи о заклинаниях ведьмы не вознаграждали его постоянные поиски. Иногда он совершал прогулки по тенистым путаницам немощеных, пахнущих плесенью переулков, где жуткие коричневые дома неизвестного возраста наклонялись, шатались и насмешливо поглядывали через узкие окна с маленькими стеклами. Здесь он узнал, что однажды произошли странные вещи, и за поверхностью было слабое предположение, что все из того чудовищного прошлого, возможно, не полностью исчезло — по крайней мере, в самых темных, узких и запутанно извилистых переулках. Он также дважды плавал на веслах к малоизвестному острову в реке и сделал набросок необычных углов, описываемых поросшими мхом рядами серых стоячих камней, происхождение которых было таким неясным и незапамятным.


Комната Гилмана была хорошего размера, но странно неправильной формы; северная стена заметно наклонялась внутрь от внешнего к внутреннему концу, в то время как низкий потолок слегка наклонялся вниз в том же направлении. Кроме очевидной крысиной норы и признаков других заделанных, не было никакого доступа - или какого-либо подобия бывшей подъездной аллеи — к пространству, которое, должно быть, существовало между наклонной стеной и прямой внешней стеной с северной стороны дома, хотя вид снаружи показывал, где окно было заколочено в очень отдаленное время. Чердак над потолком, в котором, должно быть, был наклонный пол, также был недоступен. Когда Гилман поднялся по лестнице на затянутый паутиной чердак, расположенный над остальной частью чердака, он обнаружил остатки ушедшего в прошлое проема, плотно и плотно прикрытого древней обшивкой и закрепленного прочными деревянными колышками, обычными в колониальном столярном деле. Однако никакие уговоры не могли заставить флегматичного домовладельца позволить ему исследовать любое из этих двух закрытых помещений.


По мере того, как шло время, его поглощенность неправильной формы стенами и потолком его комнаты возрастала; ибо он начал видеть в странных углах математическое значение, которое, казалось, давало смутные подсказки относительно их назначения. У старой Кезии, размышлял он, возможно, были веские причины для того, чтобы жить в комнате со специфическими углами; ибо не под определенными ли углами, как она утверждала, она вышла за границы известного нам мира пространства? Его интерес постепенно отклонялся от нерасчлененных пустот за наклонными поверхностями, поскольку теперь оказалось, что назначение этих поверхностей касалось стороны, на которой он уже находился.


Приступ мозговой лихорадки и сновидения начались в начале февраля. В течение некоторого времени, по-видимому, необычные углы комнаты Гилмана оказывали на него странное, почти гипнотическое воздействие; и по мере приближения холодной зимы он обнаружил, что все пристальнее смотрит в угол, где наклонный потолок встречался с наклонной внутрь стеной. Примерно в этот период его сильно беспокоила неспособность сосредоточиться на формальных занятиях, его опасения по поводу экзаменов в середине года были очень острыми. Но преувеличенное чувство слуха было едва ли менее раздражающим. Жизнь превратилась в настойчивую и почти невыносимую какофонию, и было то постоянное, ужасающее впечатление, что другая звуки — возможно, из областей за пределами жизни — дрожат на самой грани слышимости. Что касается бетонных звуков, то крысы в древних перегородках были наихудшими. Иногда их царапанье казалось не только украдкой, но и преднамеренным. Когда он доносился из-за наклонной северной стены, к нему примешивалось что—то вроде сухого дребезжания - а когда он доносился с векового чердака над наклонным потолком, Гилман всегда напрягался, как будто ожидал какого-то ужаса, который только выжидал своего часа, прежде чем спуститься и полностью поглотить его.


Сны были совершенно за гранью здравомыслия, и Гилман чувствовал, что они должны быть результатом, совместно, его исследований в области математики и фольклора. Он слишком много думал о смутных областях, которые, по словам его формул, должны лежать за пределами трех известных нам измерений, и о возможности того, что старый Кезия Мэйсон, ведомый каким—то влиянием, превосходящим все догадки, действительно нашел врата в эти области. Пожелтевшие протоколы округа, содержащие ее показания и показания ее обвинителей, так чертовски наводили на мысль о вещах, выходящих за рамки человеческого опыта, а описания мечущегося маленького пушистого объекта, который служил ее фамильяром, были такими болезненно реалистичными, несмотря на их невероятные детали.


Этот объект — не больше крысы приличных размеров и причудливо называемый горожанами “Коричневый Дженкин” - по—видимому, был плодом замечательного случая симпатической стадной мании, поскольку в 1692 году не менее одиннадцати человек засвидетельствовали, что видели его мельком. В последнее время также ходили слухи с непонятным и приводящим в замешательство количеством совпадений. Свидетели говорили, что у него были длинные волосы и форма крысы, но что его острозубое бородатое лицо было злобно человеческим, в то время как его лапы были похожи на крошечные человеческие руки. Оно принимало сообщения между старой Кезией и дьяволом и питалось кровью ведьмы, которую оно высасывало, как вампир. Его голос был чем-то вроде отвратительного хихиканья, и он мог говорить на всех языках. Из всех причудливых чудовищ в снах Гилмана ничто не вызывало у него большей паники и тошноты, чем этот богохульный и миниатюрный гибрид, чей образ промелькнул перед его взором в форме, в тысячу раз более ненавистной, чем все, что его бодрствующий разум вывел из древних записей и современных слухов.


Сны Гилмана состояли в основном из погружений в безграничные бездны необъяснимо окрашенных сумерек и сбивающего с толку беспорядочного звука; бездны, материальные и гравитационные свойства которых, и связь которых со своей собственной сущностью, он не мог даже начать объяснять. Он не ходил и не лазал, не летал и не плавал, не ползал и не извивался; и все же всегда испытывал способ движения, частично добровольный, частично непроизвольный. О своем собственном состоянии он не мог хорошо судить, поскольку вид его рук, ног и туловища всегда казался отрезанным из-за какого-то странного нарушения перспективы; но он чувствовал, что его физическая организация и способности каким-то чудесным образом преображались и наклонно проецировались — хотя и не без определенной гротескной взаимосвязи с его нормальными пропорциями и свойствами.


Бездны ни в коем случае не были пустыми, они были переполнены неописуемо изогнутыми массами вещества чужеродного оттенка, некоторые из которых казались органическими, в то время как другие казались неорганическими. Некоторые из органических объектов имели тенденцию пробуждать смутные воспоминания в глубине его сознания, хотя он не мог сформировать сознательного представления о том, что они насмешливо напоминали или предполагали. В более поздних снах он начал различать отдельные категории, на которые, казалось, были разделены органические объекты, и которые, казалось, включали в себя в каждом случае радикально разные виды поведения-паттерн и основную мотивацию. Из этих категорий одна, как ему казалось, включала объекты, движения которых были немного менее нелогичными и неуместными, чем члены других категорий.


Все объекты — как органические, так и неорганические — были полностью за пределами описания или даже понимания. Гилман иногда сравнивал неорганические массы с призмами, лабиринтами, скоплениями кубов и плоскостей и циклопическими зданиями; и органические предметы поражали его по-разному: группы пузырей, осьминогов, многоножек, живые индийские идолы и замысловатые арабески, ожившие в виде змеиной анимации. Все, что он видел, было невыразимо угрожающим и ужасным; и всякий раз, когда одно из органических существ, судя по его движениям, замечало его, он испытывал сильный, отвратительный испуг, который обычно повергал его в шок проснись. О том, как двигались органические сущности, он мог рассказать не больше, чем о том, как двигался он сам. Со временем он заметил еще одну загадку — тенденцию определенных сущностей внезапно появляться из пустого пространства или полностью исчезать с такой же внезапностью. Пронзительная, ревущая путаница звуков, которая пронизывала бездны, не поддавалась никакому анализу с точки зрения высоты звука, тембра или ритма; но, казалось, была синхронна со смутными визуальными изменениями во всех неопределенных объектах, как органических, так и неорганических. У Гилмана было постоянное чувство страха, что это может подняться до какой-то невыносимой степени интенсивности во время того или иного из его неясных, неумолимо неизбежных колебаний.


Но не в этих вихрях полного отчуждения он увидел Брауна Дженкина. Этот шокирующий маленький ужас был прибереган для определенных более легких, острых сновидений, которые преследовали его непосредственно перед тем, как он погрузился в самые глубокие глубины сна. Он лежал в темноте, изо всех сил стараясь не заснуть, когда слабое мерцающее свечение, казалось, разливалось по столетней комнате, демонстрируя в фиолетовом тумане схождение наклонных плоскостей, которые так коварно завладели его мозгом. Казалось, что ужас выскакивает из крысиной норы в углу и приближается к нему по провисающий пол с широкими досками и злобным ожиданием на крошечном бородатом человеческом лице — но, к счастью, этот сон всегда таял прежде, чем объект оказывался достаточно близко, чтобы ткнуться в него носом. У него были адски длинные, острые, как у клыка, зубы. Гилман пытался заделать крысиную нору каждый день, но каждую ночь настоящие жильцы перегородок разгрызали препятствие, каким бы оно ни было. Однажды домовладелец заколотил его жестянкой для гвоздей, но на следующую ночь крысы прогрызли свежую дыру, проделав которую, они протолкнули или вытащили в комнату любопытный маленький фрагмент кости.


Гилман не сообщил о своей лихорадке врачу, поскольку знал, что не сможет сдать экзамены, если его отправят в лазарет колледжа, когда для зубрежки требовалось каждое мгновение. Как бы то ни было, он провалился по математическому анализу D и продвинулся в общей психологии, хотя и не без надежды наверстать упущенное до конца семестра. Это было в марте, когда свежий элемент вошел в его более легкие предварительные сновидения, и кошмарная фигура Брауна Дженкина начала сопровождаться туманным пятном, которое все больше и больше напоминало согнутую старуху. Это добавление встревожило его больше, чем он мог объяснить, но в конце концов он решил, что это было похоже на древнюю каргу, которую он действительно дважды встречал в темном переплетении переулков возле заброшенных причалов. В тех случаях злобный, сардонический и, казалось бы, немотивированный взгляд бельдейма заставлял его почти дрожать — особенно в первый раз, когда крыса-переросток, пробежавшая через затененный вход в соседний переулок, заставила его иррационально подумать о Брауне Дженкине. Теперь, размышлял он, эти нервные страхи отражались в его беспорядочных снах.


Он не мог отрицать, что влияние старого дома было пагубным; но следы его раннего нездорового интереса все еще удерживали его там. Он утверждал, что только лихорадка была ответственна за его ночные фантазии, и что, когда прикосновение утихнет, он освободится от чудовищных видений. Эти видения, однако, были отвратительной яркости и убедительности, и всякий раз, когда он просыпался, у него сохранялось смутное ощущение, что он пережил гораздо больше, чем помнил. Он был до ужаса уверен, что в непроявленных снах он разговаривал и с Брауном Дженкином, и со старухой, и что они убеждали его пойти куда-нибудь с ними и встретиться с третьим существом большей силы.


К концу марта он начал подтягиваться в математике, хотя другие занятия беспокоили его все больше. Он приобретал интуитивный навык решения римановых уравнений и поразил профессора Апхэма своим пониманием четырехмерных и других проблем, которые повергли в замешательство всех остальных в классе. Однажды днем обсуждали возможные причудливые искривления в пространстве и теоретические точки сближения или даже контакта между нашей частью космоса и различными другими регионами, удаленными, как самые далекие звезды или сами трансгалактические пропасти - или даже столь же сказочно удаленные, как условно мыслимые космические единицы за пределами всего эйнштейновского пространственно-временного континуума. Обращение Гилмана к этой теме вызвало всеобщее восхищение, даже несмотря на то, что некоторые из его гипотетических иллюстраций вызвали рост всегда многочисленных сплетен о его нервной и одинокой эксцентричности. Что заставило студентов покачать головами, так это его трезвая теория о том, что человек мог бы — при наличии математических знаний, по общему признанию, превосходящих все возможности человеческого приобретения, — сознательно переместиться с земли на любое другое небесное тело, которое могло бы находиться в одной из бесконечного множества конкретных точек в космической схеме.


Такой шаг, по его словам, потребовал бы всего двух этапов; во-первых, выхода из трехмерной сферы, которую мы знаем, и, во-вторых, перехода обратно в трехмерную сферу в другой точке, возможно, в бесконечно удаленной. То, что это могло быть достигнуто без потери жизни, было во многих случаях мыслимо. Любое существо из любой части трехмерного пространства, вероятно, могло бы выжить в четвертом измерении; и его выживание на второй стадии будет зависеть от того, какую чужеродную часть трехмерного пространства оно могло бы выбрать для своего возвращения. Обитатели одних планет могли бы жить на некоторых других — даже на планетах, принадлежащих к другим галактикам или к фазам сходного измерения в других пространственно-временных континуумах, — хотя, конечно, должно существовать огромное количество взаимно непригодных для жизни тел или зон пространства, даже если они математически сопоставлены.


Также было возможно, что обитатели данного пространственного царства могли пережить вход во многие неизвестные и непостижимые сферы дополнительных или бесконечно умноженных измерений — будь то внутри или за пределами данного пространственно-временного континуума - и что обратное было бы также верно. Это было предметом для размышлений, хотя можно было быть совершенно уверенным, что тип мутации, связанный с переходом с любого данного плана измерений на следующий, более высокий план, не будет разрушительным для биологической целостности, как мы ее понимаем. Гилман мог не очень ясно изложить свои доводы в пользу этого последнего предположения, но его туманность здесь была более чем уравновешена его ясностью в других сложных вопросах. Профессору Апхэму особенно понравилась его демонстрация родства высшей математики с определенными этапами магического знания, переданного через века из невыразимой древности — человеческой или дочеловеческой, — чьи знания о космосе и его законах были больше наших.


Примерно первого апреля Гилман сильно волновался, потому что его вялотекущая лихорадка не спадала. Его также беспокоило то, что некоторые из его соседей по квартире говорили о его хождении во сне. Казалось, что он часто не вставал со своей кровати, и что мужчина в комнате внизу замечал скрип пола в определенные часы ночи. Этот парень также говорил о том, что слышал ночью шаги обутых ног; но Гилман был уверен, что он, должно быть, ошибся в этом, поскольку обувь, как и другая одежда, утром всегда была точно на месте. В этом мрачном старом доме у человека могли развиться всевозможные слуховые галлюцинации — ибо разве сам Гилман даже при дневном свете не был теперь уверен, что звуки, отличные от крысиного скребания, исходили из черных пустот за наклонной стеной и над наклонным потолком? Его патологически чувствительные уши начали прислушиваться к слабым шагам на незапамятно запечатанном чердаке над головой, и иногда иллюзия таких вещей была мучительно реалистичной.


Однако он знал, что на самом деле стал сомнамбулой; дважды ночью его комнату находили пустой, хотя вся его одежда была на месте. В этом его заверил Фрэнк Элвуд, единственный сокурсник, чья бедность вынудила его ютиться в этом убогом и непопулярном доме. Элвуд занимался до рассвета и пришел за помощью по дифференциальному уравнению, но обнаружил, что Гилман отсутствует. С его стороны было довольно самонадеянно открывать незапертую дверь после того, как на стук не последовало ответа, но он очень сильно нуждался в помощи и подумал, что его хозяин был бы не против, если бы его мягко подтолкнули к пробуждению. Однако ни в том, ни в другом случае Гилман там не был — и когда ему рассказали об этом, он задался вопросом, где он мог бродить босиком и в одной ночной рубашке. Он решил расследовать этот вопрос, если сообщения о его хождении во сне продолжатся, и подумал о том, чтобы посыпать мукой пол коридора, чтобы посмотреть, куда могут привести его следы. Дверь была единственным возможным выходом, поскольку за пределами узкого окна не было никакой возможной опоры для ног.


По мере приближения апреля обостренный лихорадкой слух Гилмана был нарушен жалобными молитвами суеверного ткацкого мастера по имени Джо Мазуревич, у которого была комната на первом этаже. Мазуревич рассказывал длинные, бессвязные истории о призраке старого Кезайи и пушистом, с острыми клыками существе, тыкающемся носом, и говорил, что временами его так сильно преследовали призраки, что только его серебряное распятие, подаренное ему для этой цели отцом Иваницким из церкви Святого Станислава, могло принести ему облегчение. Теперь он молился, потому что приближался шабаш ведьм. Канун мая был Вальпургиевой ночью, когда самое черное зло ада бродило по земле и все рабы сатаны собрались для безымянных обрядов и деяний. В Аркхэме всегда были очень плохие времена, даже несмотря на то, что прекрасные люди с Мискатоник-авеню, Хай-стрит и Солтонстолл-стрит притворялись, что ничего об этом не знают. Были бы плохие поступки — и ребенок или двое, вероятно, пропали бы без вести. Джо знал о таких вещах, потому что его бабушка на старой родине слышала рассказы от своей бабушки. Было мудро молиться и перебирать четки в это время года. В течение трех месяцев Кезия и Браун Дженкин не подходили ни к комнате Джо, ни к комнате Пола Чойнски, ни где—либо еще - и это не означало ничего хорошего, когда они вот так держались. Они, должно быть, что-то замышляют.


Гилман зашел в кабинет врача 16-го числа того же месяца и был удивлен, обнаружив, что его температура была не такой высокой, как он опасался. Врач задал ему резкий вопрос и посоветовал обратиться к специалисту по нервным расстройствам. Поразмыслив, он был рад, что не проконсультировался с еще более любознательным доктором колледжа. Старина Уолдрон, который раньше ограничивал свою деятельность, заставил бы его отдохнуть — невозможная вещь сейчас, когда он был так близок к великим результатам в своих уравнениях. Он, несомненно, был близок к границе между известной Вселенной и четвертым измерением, и кто мог сказать, как далеко он мог зайти?


Но даже когда эти мысли пришли к нему, он задался вопросом об источнике своей странной уверенности. Исходило ли все это опасное ощущение неотвратимости от формул на листах, которые он покрывал изо дня в день? Мягкие, крадущиеся, воображаемые шаги на запечатанном чердаке наверху нервировали. И теперь тоже росло ощущение, что кто-то постоянно убеждал его сделать что-то ужасное, чего он не мог сделать. Как насчет сомнамбулизма? Куда он иногда уходил по ночам? И что это был за слабый намек на звук, который время от времени, казалось , просачивался сквозь сводящую с ума путаницу узнаваемых звуков даже средь бела дня и при полном бодрствовании? Его ритм не соответствовал ничему на земле, за исключением, возможно, каденции одного или двух невыразимых шабашных песнопений, и иногда он опасался, что он соответствовал определенным атрибутам неясного визга или рева в тех совершенно чуждых безднах сна.


Сны тем временем становились ужасными. На более легкой предварительной стадии злая старуха приобрела теперь дьявольские очертания, и Гилман знал, что она была той, кто напугал его в трущобах. Ее сгорбленную спину, длинный нос и сморщенный подбородок нельзя было ни с чем спутать, а ее бесформенная коричневая одежда была похожа на ту, которую он помнил. Выражение ее лица было выражением отвратительной злобы и ликования, и когда он проснулся, он смог вспомнить каркающий голос, который убеждал и угрожал. Он должен встретиться с Черным Человеком и отправиться со всеми ними к трону Азатота в центре абсолютного Хаоса. Это было то, что она сказала. Он должен собственной кровью подписать "Книгу Азатота" и взять новое тайное имя теперь, когда его независимые исследования зашли так далеко. Что удерживало его от того, чтобы пойти с ней, Брауном Дженкином и другими к трону Хаоса, где бездумно звучат тонкие флейты, так это тот факт, что он видел имя “Азатот” в Некрономиконе и знал, что оно обозначает первобытное зло, слишком ужасное для описания.


Пожилая женщина всегда появлялась из ниоткуда возле угла, где наклон вниз встречался с наклоном внутрь. Казалось, что она кристаллизуется в точке, расположенной ближе к потолку, чем к полу, и каждую ночь она была немного ближе и отчетливее, прежде чем сон изменился. Коричневый Дженкин тоже всегда был немного ближе в конце, и его желтовато-белые клыки потрясающе блестели в этом неземном фиолетовом свечении. Его пронзительное отвратительное хихиканье все больше и больше засевало в голове Гилмана, и он мог вспомнить утром, как оно произносило слова “Азатот” и “Ньярлатхотеп”.


В "более глубоких снах" все также было более отчетливым, и Гилман чувствовал, что сумеречные бездны вокруг него были безднами четвертого измерения. Те органические существа, чьи движения казались наименее вопиюще неуместными и немотивированными, вероятно, были проекциями форм жизни с нашей собственной планеты, включая людей. Кем были другие в их собственной пространственной сфере или сферах, он не осмеливался пытаться думать. Два менее неуместно движущихся объекта — довольно большое скопление радужных, вытянутых сфероидальных пузырьков и гораздо меньший многогранник неизвестных цветов с быстро меняющимися углами поверхности — казалось, обратили на него внимание и следовали за ним повсюду или плыли впереди, когда он менял позицию среди гигантских призм, лабиринтов, скоплений кубов и плоскостей и квази-зданий; и все это время неясный визг и рев становились все громче и громче, как будто приближаясь к какой-то чудовищной кульминации совершенно невыносимой интенсивности.


В ночь с 19 на 20 апреля произошло новое событие. Гилман почти непроизвольно перемещался в сумеречных безднах с пузырьковой массой и маленьким многогранником, плывущим впереди, когда он заметил особенно правильные углы, образованные краями некоторых гигантских соседних скоплений призм. В следующую секунду он выбрался из бездны и, дрожа, стоял на каменистом склоне, залитом интенсивным, рассеянным зеленым светом. Он был босиком и в ночной рубашке, и когда он попытался идти, обнаружил, что едва может поднимать ноги. Клубящийся пар скрывал из виду все, кроме ближайшей наклонной местности, и он содрогнулся от мысли о звуках, которые могли исходить из этого пара.


Затем он увидел две фигуры, с трудом ползущие к нему — старую женщину и маленькое пушистое существо. Старуха приподнялась на колени и сумела необычным образом скрестить руки, в то время как Браун Дженкин указывал в определенном направлении ужасно антропоидной передней лапой, которую она подняла с очевидным трудом. Побуждаемый импульсом, которого он не порождал, Гилман потащился вперед по курсу, определяемому углом наклона рук старой женщины и направлением лапы маленького чудовища, и не успел он сделать и трех шагов, как снова оказался в сумеречных безднах. Геометрические формы бурлили вокруг него, и он падал головокружительно и бесконечно. Наконец он проснулся в своей постели на безумно угловатом чердаке жуткого старого дома.


В то утро он ни на что не был годен и не посещал все свои занятия. Какое-то неведомое притяжение притягивало его взгляд в, казалось бы, не относящемся к делу направлении, поскольку он не мог не смотреть на определенное пустое место на полу. С наступлением дня фокус его невидящих глаз сменил положение, и к полудню он поборол желание уставиться в пустоту. Около двух часов он вышел пообедать, и, пробираясь по узким улочкам города, обнаружил, что все время сворачивает на юго-восток. Только усилие остановило его в кафетерии на Черч-стрит, и после еды он почувствовал неведомое притяжение еще сильнее.


В конце концов, ему пришлось бы проконсультироваться со специалистом по нервным расстройствам — возможно, это было связано с его сомнамбулизмом, - но тем временем он мог бы, по крайней мере, попытаться снять болезненные чары самостоятельно. Несомненно, он все еще мог уклониться от притяжения; поэтому с великой решимостью он направился против него и целенаправленно потащился на север по Гаррисон-стрит. К тому времени, когда он добрался до моста через Мискатоник, его прошиб холодный пот, и он вцепился в железные перила, глядя вверх по течению на неприглядный остров, чьи правильные линии древних стоячих камней угрюмо возвышались в лучах послеполуденного солнца.


Затем он вздрогнул. Ибо на том пустынном острове была ясно видимая живая фигура, и второй взгляд сказал ему, что это, несомненно, была странная пожилая женщина, чей зловещий облик так катастрофически воздействовал на его сны. Высокая трава рядом с ней тоже шевелилась, как будто какое-то другое живое существо ползло близко к земле. Когда пожилая женщина начала поворачиваться к нему, он опрометью бросился с моста в укрытие городских лабиринтов прибрежных переулков. Каким бы далеким ни был остров, он чувствовал, что чудовищное и непобедимое зло могло исходить от сардонического взгляда этой согнутой древней фигуры в коричневом.


Тяга к юго-востоку все еще сохранялась, и только с огромной решимостью Гилман смог втащить себя в старый дом и подняться по шаткой лестнице. Часами он сидел молча и бесцельно, его взгляд постепенно перемещался на запад. Около шести часов его обостренный слух уловил жалобные молитвы Джо Мазуревича двумя этажами ниже, и в отчаянии он схватил свою шляпу и вышел на залитые золотом заката улицы, позволив теперь уже прямому южному ветру нести его куда угодно. Час спустя темнота застала его в открытых полях за ручьем Висельника, а впереди сияли мерцающие весенние звезды. Желание идти постепенно менялось на желание совершить мистический прыжок в пространство, и внезапно он понял, где именно находился источник этого притяжения.


Это было в небе. Определенная точка среди звезд имела на него права и звала его. Очевидно, это была точка где-то между Гидрой и Арго Навис, и он знал, что его подталкивали к этому с тех пор, как он проснулся вскоре после рассвета. Утром оно было под ногами; после полудня оно поднялось на юго-востоке, и теперь оно было примерно на юге, но поворачивало к западу. В чем заключался смысл этой новой вещи? Он сходил с ума? Как долго это продолжалось бы? Снова собравшись с духом, Гилман повернулся и потащился обратно к зловещему старому дому.


Мазуревич ждал его у двери и, казалось, одновременно беспокоился и неохотно шептал о каком-нибудь новом суеверии. Это было о ведьмином свете. Джо накануне вечером был на празднике — в Массачусетсе был День патриотов - и вернулся домой после полуночи. Глядя на дом снаружи, он сначала подумал, что окно Гилмана было темным; но затем он увидел слабое фиолетовое свечение внутри. Он хотел предупредить джентльмена об этом сиянии, потому что все в Аркхеме знали, что это был ведьмин свет Кезии, который играл рядом с Брауном Дженкином и призраком самой старой карги. Он не упоминал об этом раньше, но теперь он должен рассказать об этом, потому что это означало, что Кезия и ее длиннозубый фамильяр преследовали молодого джентльмена. Иногда ему, Полу Чойнски и домовладельцу Домбровски казалось, что они видят свет, просачивающийся из щелей на запечатанном чердаке над комнатой молодого джентльмена, но все они согласились не говорить об этом. Однако джентльмену было бы лучше занять другую комнату и взять распятие у какого-нибудь хорошего священника, такого как отец Иваницкий.


Пока этот человек бессвязно говорил, Гилман почувствовал, как безымянная паника сжимает его горло. Он знал, что Джо, должно быть, был наполовину пьян, когда вернулся домой прошлой ночью, и все же это упоминание о фиолетовом свете в окне на чердаке имело пугающее значение. Это было лучезарное свечение такого рода, которое всегда играло вокруг старой женщины и маленького пушистого существа в тех более светлых, четких снах, которые предшествовали его погружению в неизвестные бездны, и мысль о том, что бодрствующий второй человек мог видеть сияние сновидения, была совершенно за пределами здравого смысла. И все же, откуда у этого парня такая странная идея? Говорил ли он сам так же, как ходил по дому во сне? Нет, сказал Джо, у него не было — но он должен проверить это. Возможно, Фрэнк Элвуд мог бы ему что-то сказать, хотя он терпеть не мог спрашивать.


Лихорадка—дикие сны—сомнамбулизм—иллюзии звуков —тяга к точке в небе — и теперь подозрение в безумном говорении во сне! Он должен прекратить учебу, обратиться к специалисту по нервным расстройствам и взять себя в руки. Когда он поднялся на второй этаж, он остановился у двери Элвуда, но увидел, что другого юноши нет дома. Неохотно он поднялся в свою комнату на чердаке и сел в темноте. Его взгляд все еще был устремлен на юго-запад, но он также обнаружил, что напряженно прислушивается к какому-то звуку на закрытом чердаке наверху и наполовину воображает, что зловещий фиолетовый свет просачивается вниз через бесконечно малую щель в низком, наклонном потолке.


Той ночью, когда Гилман спал, фиолетовый свет обрушился на него с повышенной интенсивностью, и старая ведьма и маленькое пушистое существо — подобравшись ближе, чем когда—либо прежде, - издевались над ним нечеловеческими визгами и дьявольскими жестами. Он был рад погрузиться в смутно ревущие сумеречные бездны, хотя погоня за этими радужными пузырьковыми скоплениями и этим калейдоскопическим маленьким многогранником была угрожающей и раздражающей. Затем произошел сдвиг, когда над и под ним замаячили огромные сходящиеся плоскости скользкого на вид вещества - сдвиг, который закончился вспышкой бреда и вспышкой неизвестного, чуждого света, в котором безумно и неразрывно смешались желтый, карминовый и индиго.


Он полулежал на высокой террасе с фантастическими балюстрадами над бескрайними джунглями диковинных, невероятных вершин, уравновешенных плоскостей, куполов, минаретов, горизонтальных дисков, установленных на вершинах, и бесчисленных форм еще большей дикости — некоторые из камня, некоторые из металла, — которые великолепно сверкали в смешанном, почти ослепительном свете многоцветного неба. Посмотрев вверх, он увидел три огромных диска пламени, каждый разного оттенка и на разной высоте над бесконечно далеким изгибающимся горизонтом низких гор. Позади него, насколько он мог видеть, возвышались ярусы более высоких террас. Город внизу простирался до пределов видимости, и он надеялся, что оттуда не донесется ни звука.


Тротуар, с которого он легко поднялся, был из полированного камня с прожилками, который он не мог идентифицировать, а плитки были вырезаны в причудливо изогнутых формах, которые показались ему не столько асимметричными, сколько основанными на какой-то неземной симметрии, законы которой он не мог постичь. Балюстрада была высотой по грудь, изящной и фантастически кованой, а вдоль перил через короткие промежутки были расставлены маленькие фигурки гротескного дизайна и изысканной работы. Они, как и вся балюстрада, казалось, были сделаны из какого-то блестящего металла, цвет которого мог невозможно угадать в этом хаосе смешанных сияний; и их природа совершенно не поддавалась догадкам. Они представляли собой какой-то ребристый объект бочкообразной формы с тонкими горизонтальными рычагами, расходящимися подобно спицам от центрального кольца, и с вертикальными выступами или луковицами, выступающими из головки и основания ствола. Каждая из этих ручек была центром системы из пяти длинных, плоских, треугольно сужающихся рычагов, расположенных вокруг нее наподобие рук морской звезды — почти горизонтальных, но слегка изгибающихся в сторону от центрального ствола. Основание нижней ручки было вплавлено в длинные перила с такой тонкой точкой соприкосновения , что несколько фигурок были отломаны и отсутствовали. Фигуры были около четырех с половиной дюймов в высоту, в то время как заостренные руки придавали им максимальный диаметр около двух с половиной дюймов.


Когда Гилман встал, плитки показались горячими его босым ногам. Он был совершенно один, и его первым действием было подойти к балюстраде и ошеломленно посмотреть вниз на бесконечный циклопический город почти в двух тысячах футов под ним. Когда он слушал, ему показалось, что ритмичная путаница слабых музыкальных звуков, охватывающих широкий тональный диапазон, доносится с узких улочек внизу, и ему захотелось различить обитателей этого места. Через некоторое время от этого зрелища у него закружилась голова, так что он упал бы на тротуар, если бы инстинктивно не ухватился за блестящую балюстраду. Его правая рука легла на одну из выступающих фигур, прикосновение, казалось, немного успокоило его. Однако это было слишком для экзотической утонченности изделия из металла, и остроконечная фигурка отвалилась под его рукой. Все еще наполовину ошеломленный, он продолжал сжимать его, когда другой рукой ухватился за свободное место на гладких перилах.


Но теперь его сверхчувствительные уши уловили что-то позади него, и он оглянулся через ровную террасу. К нему тихо, хотя и без видимой скрытности, приближались пять фигур, две из которых были зловещей старухой и клыкастым пушистым зверьком. Трое других были тем, что привело его в бессознательное состояние, поскольку они были живыми существами высотой около восьми футов, по форме в точности подобными остроконечным изображениям на балюстраде, и передвигались, подобно пауку, извиваясь нижней парой рук-морских звезд.


Гилман проснулся в своей постели, весь в холодном поту и с ощущением жжения в лице, руках и ногах. Спрыгнув на пол, он умылся и оделся в безумной спешке, как будто ему было необходимо как можно быстрее выбраться из дома. Он не знал, куда хотел бы пойти, но чувствовал, что ему снова придется пожертвовать своими занятиями. Странное притяжение к той точке в небе между Гидрой и Арго ослабло, но его место заняло другое, еще большей силы. Теперь он чувствовал, что должен идти на север — бесконечно на север. Он боялся переходить мост, с которого открывался вид на пустынный остров в Мискатонике, поэтому перешел мост на Пибоди-авеню. Очень часто он спотыкался, поскольку его глаза и уши были прикованы к чрезвычайно высокой точке в чистом голубом небе.


Примерно через час он взял себя в руки лучше и увидел, что находится далеко от города. Повсюду вокруг него простиралась унылая пустота солончаков, в то время как узкая дорога впереди вела в Иннсмут — древний, наполовину заброшенный город, который жители Аркхэма, как ни странно, не желали посещать. Хотя тяга к северу не уменьшилась, он сопротивлялся ей, как сопротивлялся другому притяжению, и в конце концов обнаружил, что может почти уравновесить одно с другим. Потащившись обратно в город и выпив кофе у фонтанчика с содовой, он потащился в публичную библиотеку и бесцельно полистал легкие журналы. Однажды он встретил нескольких друзей, которые отметили, каким странно загорелым он выглядел, но он не рассказал им о своей походке. В три часа он пообедал в ресторане, отметив тем временем, что тяга либо уменьшилась, либо разделилась сама по себе. После этого он убил время на дешевом киносеансе, снова и снова просматривая бессмысленное представление, не обращая на него никакого внимания.


Около девяти вечера он брел домой и наткнулся на древний дом. Джо Мазуревич бормотал неразборчивые молитвы, и Гилман поспешил в свою собственную комнату на чердаке, не задерживаясь, чтобы посмотреть, дома ли Элвуд. Шок наступил, когда он включил слабый электрический свет. Он сразу увидел, что на столе было что-то, чему там не место, и второй взгляд не оставил места для сомнений. Лежащая на боку — поскольку она не могла самостоятельно встать — была экзотической остроконечной фигурой, которую в своем чудовищном сне он сломал с фантастической балюстрады. Ни одна деталь не была упущена. Ребристый, бочкообразный центр, тонкие, расходящиеся руки, выступы на каждом конце и плоские, слегка изгибающиеся наружу руки-морские звезды, расходящиеся от этих выступов, — все было там. В электрическом свете цвет казался каким-то переливчато-серым с зелеными прожилками, и Гилман, несмотря на свой ужас и замешательство, смог разглядеть, что одна из шишечек заканчивалась неровным изломом, соответствующим ее прежней точке крепления к перилам сна.


Только его склонность к ошеломленному ступору помешала ему громко закричать. Это слияние мечты и реальности было невыносимо. Все еще ошеломленный, он схватился за колючую штуковину и, пошатываясь, спустился по лестнице в апартаменты домовладельца Домбровски. Жалобные молитвы суеверного ткацкого станка все еще звучали в заплесневелых залах, но Гилман теперь не обращал на них внимания. Хозяин был дома и любезно приветствовал его. Нет, он не видел эту штуку раньше и ничего о ней не знал. Но его жена сказала, что нашла забавную жестяную штуковину в одной из кроватей, когда убирала комнаты в полдень, и, возможно, это было все. Домбровски позвал ее, и она вперевалку вошла. Да, в этом и была суть. Она нашла это в кровати молодого джентльмена — на боковой стороне у стены. Ей это показалось очень странным, но, конечно, у молодого джентльмена в комнате было много странных вещей — книги, диковинки, картинки и пометки на бумаге. Она, конечно, ничего об этом не знала.


Итак, Гилман снова поднялся наверх в душевном смятении, убежденный, что он либо все еще спит, либо что его сомнамбулизм достиг невероятных пределов и привел его к грабежам в неизвестных местах. Откуда он взял эту невероятную вещь? Он не помнил, чтобы видел это в каком-либо музее в Аркхеме. Однако она должна была где-то быть; и вид ее, когда он схватил ее во сне, должно быть, вызвал странную картину сновидения о террасе с балюстрадой. На следующий день он собирался провести несколько очень осторожных расспросов — и, возможно, обратиться к специалисту по нервным расстройствам.


Тем временем он пытался следить за своим сомнамбулизмом. Поднимаясь по лестнице и пересекая чердачный холл, он посыпал все мукой, которую позаимствовал — с откровенным признанием относительно ее назначения — у домовладельца. По пути он остановился у двери Элвуда, но обнаружил, что внутри все погружено во тьму. Войдя в свою комнату, он положил колючую штуковину на стол и лег в полном умственном и физическом изнеможении, не останавливаясь, чтобы раздеться. С закрытого чердака над наклонным потолком ему показалось, что он слышит слабое царапанье, но он был слишком дезорганизован, чтобы даже обратить на это внимание. Это загадочное притяжение с севера снова становилось очень сильным, хотя теперь казалось, что оно исходит откуда-то снизу в небе.


В ослепительном фиолетовом свете сна старая женщина и клыкастое, покрытое мехом существо пришли снова и с большей отчетливостью, чем в любом предыдущем случае. На этот раз они действительно добрались до него, и он почувствовал, как высохшие когти старухи вцепились в него. Его вытащили из кровати в пустое пространство, и на мгновение он услышал ритмичный рев и увидел сумеречную аморфность смутных бездн, бурлящих вокруг него. Но этот момент был очень коротким, потому что вскоре он оказался в маленьком помещении без окон, с грубыми балками и досками, поднимающимися до пика прямо над его головой и со странным наклоном пола под ногами. На этом полу стояли низкие шкафы, набитые книгами разной степени древности и ветхости, а в центре стояли стол и скамья, оба, по-видимому, закрепленные на месте. Маленькие предметы неизвестной формы и природы были разложены в ряд на крышках ящиков, и в пылающем фиолетовом свете Гилману показалось, что он видит двойника остроконечного изображения, которое так ужасно озадачило его. Слева пол резко обрывался, оставляя черную треугольную пропасть, из которой после секундного сухого дребезжания вскоре вылезло отвратительное маленькое мохнатое существо с желтыми клыками и бородатым человеческим лицом.


Злобно ухмыляющийся бельдаме все еще сжимал его, а за столом стояла фигура, которую он никогда раньше не видел — высокий, худощавый мужчина мертвенно-черного цвета кожи, но без малейших признаков негроидных черт; полностью лишенный ни волос, ни бороды, и одетый в качестве единственной одежды в бесформенную мантию из какой-то тяжелой черной ткани. Его ноги были неразличимы из-за стола и скамейки, но он, должно быть, был обут, поскольку всякий раз, когда он менял положение, раздавался щелчок. Мужчина не говорил, и на его мелких, правильных чертах лица не было и следа выражения. Он просто указал на книгу огромного размера, которая лежала открытой на столе, в то время как бельдаме вложил огромное серое перо в правую руку Гилмана. Над всем была пелена чрезвычайно сводящего с ума страха, и кульминация была достигнута, когда мохнатое существо пробежало по одежде сновидца до его плеч, а затем вниз по левой руке, наконец, резко укусив его в запястье чуть ниже манжеты. Когда кровь хлынула из этой раны, Гилман впал в обморок.


Он проснулся утром 22-го с болью в левом запястье и увидел, что его манжета была коричневой от засохшей крови. Его воспоминания были очень путаными, но сцена с черным человеком в неизвестном пространстве выделялась ярко. Крысы, должно быть, покусали его, когда он спал, что привело к кульминации этого ужасного сна. Открыв дверь, он увидел, что мука на полу в коридоре не тронута, за исключением огромных отпечатков пальцев неотесанного парня, который жил в другом конце чердака. Итак, на этот раз он не ходил во сне. Но с этими крысами нужно было бы что-то сделать. Он говорил о них с домовладельцем. Он снова попытался заделать дыру у основания наклонной стены, втиснув подсвечник, который казался примерно подходящего размера. В ушах у него ужасно звенело, как будто от остаточных отголосков какого-то ужасного шума, слышанного во сне.


Принимая ванну и переодеваясь, он пытался вспомнить, что ему снилось после сцены в залитом фиолетовым светом пространстве, но ничего определенного не могло выкристаллизоваться в его сознании. Сама эта сцена, должно быть, соответствовала запечатанному чердаку над головой, который начал так сильно поражать его воображение, но более поздние впечатления были слабыми и туманными. Были предположения о смутных, сумеречных безднах и о еще более обширных, еще более черных безднах за ними — безднах, в которых отсутствовали все фиксированные представления о форме. Его привели туда пузырьковые скопления и маленький многогранник, который всегда преследовал его; но они, как и он сам, превратились в клочья молочно-белого, едва светящегося тумана в этой дальней пустоте абсолютной черноты. Впереди двигалось что—то еще - более крупный сгусток, который время от времени конденсировался в безымянные подобия формы, — и он подумал, что их продвижение происходило не по прямой линии, а скорее вдоль чуждых изгибов и спиралей какого-то эфирного вихря, который подчинялся законам, неизвестным физике и математике любого мыслимого космоса. В конце концов, появился намек на огромные, прыгающие тени, на чудовищную, полуакустическую пульсацию и на тонкое, монотонное пение невидимой флейты — но это было все. Гилман решил, что он почерпнул эту последнюю концепцию из того, что он прочитал в Некрономиконе о безмозглой сущности Азатоте, которая правит всем временем и пространством с причудливо окруженного черного трона в центре Хаоса.


Когда кровь смыли, рана на запястье оказалась очень легкой, и Гилман озадачился расположением двух крошечных проколов. Ему пришло в голову, что на покрывале кровати, где он лежал, не было крови — что было очень любопытно, учитывая количество крови на его коже и манжете. Ходил ли он во сне по своей комнате, и укусила ли его крыса, когда он сидел на каком-нибудь стуле или остановился в какой-нибудь менее рациональной позе? Он искал в каждом углу коричневатые капли или разводы, но ничего не нашел. Лучше бы, подумал он, посыпать комнату мукой, а также за дверью — хотя, в конце концов, никаких дополнительных доказательств его хождения во сне не требовалось. Он знал, что он действительно ходил — и то, что нужно было сделать сейчас, это остановить это. Он должен попросить Фрэнка Элвуда о помощи. Этим утром странные притяжения из космоса, казалось, уменьшились, хотя на смену им пришло другое ощущение, еще более необъяснимое. Это был смутный, настойчивый импульс улететь из его нынешней ситуации, но в нем не было и намека на конкретное направление, в котором он хотел бы лететь. Когда он взял в руки странное остроконечное изображение на столе, ему показалось, что прежняя тяга к северу стала немного сильнее; но даже в этом случае она была полностью подавлена новым и более сбивающим с толку побуждением.


Он отнес остроконечное изображение в комнату Элвуда, собравшись с духом под вой ткацкого станка, который доносился с первого этажа. Элвуд, слава богу, был дома и, казалось, суетился. Было время для небольшой беседы перед отъездом на завтрак и в колледж, поэтому Гилман поспешно рассказал о своих недавних снах и страхах. Его хозяин был очень сочувствующим и согласился, что что-то должно быть сделано. Он был шокирован осунувшимся видом своего гостя и обратил внимание на странный, ненормально выглядящий загар, который другие отмечали на прошлой неделе. Однако было не так много того, что он мог сказать. Он не видел Гилмана ни в одной экспедиции лунатиков и понятия не имел, что это за любопытный образ. Он, однако, слышал, как франко-канадец, который жил прямо под Гилманом, однажды вечером разговаривал с Мазуревичем. Они рассказывали друг другу, как сильно они боялись наступления Вальпургиевой ночи, до которой осталось всего несколько дней; и обменивались сочувственными замечаниями о бедном, обреченном молодом джентльмене. Дероше, парень под комнатой Гилмана, рассказывал о ночных шагах, как в обуви, так и без обуви, и о фиолетовом свете, который он видел однажды ночью, когда он в страхе подкрался, чтобы заглянуть в замочную скважину Гилмана. Он не осмелился заглянуть, сказал он Мазуревичу, после того, как увидел проблеск света через щели вокруг двери. Там тоже были тихие разговоры — и когда он начал описывать это, его голос понизился до неслышимого шепота.


Элвуд не мог представить, что заставило этих суеверных существ сплетничать, но предположил, что их воображение было разбужено поздним приходом Гилмана и его сонными ходьбой и разговорами, с одной стороны, и близостью традиционно страшного майского вечера, с другой стороны. То, что Гилман разговаривал во сне, было очевидным, и, очевидно, обманчивое представление о фиолетовом свете во сне распространилось благодаря подслушиванию Дерошера в замочную скважину. Эти простые люди быстро вообразили, что видели любую странную вещь, о которой слышали. Что касается плана действий — Гилману лучше спуститься в комнату Элвуда и не спать одному. Элвуд, если бодрствовал, будил его всякий раз, когда он начинал говорить или вставать во сне. Также очень скоро он должен обратиться к специалисту. Тем временем они ходили с остроконечным изображением по различным музеям и к определенным профессорам, добиваясь идентификации и заявляя, что оно было найдено в общественном мусорном баке. Кроме того, Домбровски должен позаботиться об отравлении тех крыс в стенах.


Воодушевленный общением Элвуда, Гилман в тот день посетил занятия. Странные побуждения все еще одолевали его, но он мог со значительным успехом отклонять их в сторону. В свободное время он показал странный образ нескольким профессорам, все они были чрезвычайно заинтересованы, хотя никто из них не мог пролить свет на его природу или происхождение. В ту ночь он спал на кушетке, которую Элвуд велел домовладельцу перенести в комнату на втором этаже, и впервые за несколько недель был полностью свободен от тревожных снов. Но лихорадка все еще не проходила, и скулеж ткацкого станка действовал на нервы.


В течение следующих нескольких дней Гилман наслаждался почти совершенным иммунитетом к болезненным проявлениям. По словам Элвуда, он не проявлял склонности разговаривать или вставать во сне; а тем временем хозяин повсюду рассыпал крысиный яд. Единственным тревожащим элементом были разговоры среди суеверных иностранцев, чье воображение стало очень возбужденным. Мазуревич всегда пытался заставить его купить распятие и, наконец, навязал ему одно, которое, по его словам, было благословлено добрым отцом Иваницким. Дерошеру тоже было что сказать — фактически, он настаивал на том, что в пустующей комнате над ним в первую и вторую ночи отсутствия Гилмана раздавались осторожные шаги. Полу Чойнски показалось, что он слышал звуки в коридорах и на лестнице ночью, и утверждал, что к его двери тихонько прикасались, в то время как миссис Домбровски поклялась, что впервые после Дня Всех Святых увидела Брауна Дженкина. Но такие наивные сообщения могли значить очень мало, и Гилман позволил дешевому металлическому распятию праздно висеть на ручке туалетного столика своего хозяина.


В течение трех дней Гилман и Элвуд обходили местные музеи в попытке идентифицировать странное остроконечное изображение, но всегда безуспешно. Однако повсюду интерес был интенсивным; ибо полная отчужденность этой вещи была огромным вызовом научному любопытству. Один из маленьких излучающих рукавов был отломан и подвергнут химическому анализу, и о результате до сих пор говорят в университетских кругах. Профессор Эллери обнаружил платину, железо и теллур в странном сплаве; но к ним были примешаны по меньшей мере три других очевидных элемента с высоким атомным весом, классифицировать которые химия была абсолютно бессильна. Они не только не соответствовали ни одному известному элементу, но даже не подходили на вакантные места, отведенные для вероятных элементов в периодической системе. Тайна остается неразгаданной по сей день, хотя изображение выставлено в музее Мискатоникского университета.


Утром 27 апреля в комнате, где гостил Гилман, появилась свежая крысиная нора, но Домбровски заделал ее в течение дня. Яд не оказал особого эффекта, поскольку царапины и шероховатости на стенах практически не уменьшились. Элвуд отсутствовал поздно вечером того дня, и Гилман ждал его. Он не хотел ложиться спать в комнате один — особенно с тех пор, как ему показалось, что он мельком увидел в вечерних сумерках отталкивающую старуху, образ которой так ужасно передался в его снах. Он задавался вопросом, кто она такая, и что было рядом с ней, когда она гремела консервной банкой в мусорной куче у входа в убогий двор. Старуха, казалось, заметила его и злобно уставилась на него — хотя, возможно, это было просто его воображение.


На следующий день оба юноши чувствовали себя очень уставшими и знали, что будут спать как убитые, когда наступит ночь. Вечером они сонно обсуждали математические исследования, которые так полностью и, возможно, пагубно поглотили Гилмана, и размышляли о связи с древней магией и фольклором, которая казалась столь сомнительно вероятной. Они говорили о старой Кезии Мейсон, и Элвуд согласился, что у Гилман были веские научные основания полагать, что она, возможно, наткнулась на странную и важную информацию. Скрытые культы, к которым принадлежали эти ведьмы, часто охраняли и передавали удивительные секреты из древних, забытых эпох; и ни в коем случае не было невозможным, что Кезия действительно овладел искусством прохождения через пространственные врата. Традиция подчеркивает бесполезность материальных барьеров для того, чтобы остановить действия ведьмы; и кто может сказать, что лежит в основе старых сказок о ночных полетах на метле?


Сможет ли современный студент когда-либо получить подобные способности от одних только математических исследований, еще предстоит выяснить. Успех, добавил Гилман, может привести к опасным и немыслимым ситуациям; ибо кто мог предсказать условия, царящие в соседнем, но обычно недоступном измерении? С другой стороны, живописные возможности были огромны. Время не могло существовать в определенных поясах пространства, и, войдя в такой пояс и оставаясь в нем, можно было бы сохранить свою жизнь и стареть неопределенно долго; никогда не страдая от органического метаболизма или ухудшения , за исключением незначительных потерь, полученных во время посещений своего собственного или подобных планов. Можно, например, перейти во вневременное измерение и появиться в какой-то отдаленный период истории Земли таким же молодым, как и раньше.


Удавалось ли кому-нибудь когда-либо это сделать, едва ли можно предположить с какой-либо степенью достоверности. Старые легенды туманны и двусмысленны, и в исторические времена все попытки пересечь запретные промежутки кажутся осложненными странными и ужасными союзами с существами и посланцами извне. Существовала незапамятная фигура заместителя или посланника скрытых и ужасных сил — “Черный человек” из культа ведьм и “Ньярлатхотеп” из Некрономикона. Существовала также запутанная проблема меньших посланников или посредников — квазиживотных и странных гибридов, которых легенда изображает как фамильяров ведьм. Когда Гилман и Элвуд удалились, слишком сонные, чтобы спорить дальше, они услышали, как Джо Мазуревич, шатаясь, вошел в дом полупьяный, и содрогнулись от отчаянной дикости его жалобных молитв.


В ту ночь Гилман снова увидел фиолетовый свет. Во сне он услышал скрежет в перегородках и подумал, что кто-то неуклюже возится с защелкой. Затем он увидел старую женщину и маленькое пушистое существо, приближающихся к нему по покрытому ковром полу. Лицо бельдейма светилось нечеловеческим ликованием, и маленькая желтозубая болезненность насмешливо захихикала, указывая на крепко спящего Элвуда на другом диване в другом конце комнаты. Паралич страха заглушил все попытки закричать. Как и однажды прежде, отвратительная старуха схватила Гилмана за плечи, выдергивая его из кровати в пустое пространство. Снова бесконечность визжащих сумеречных бездн промелькнула мимо него, но в следующую секунду ему показалось, что он находится в темном, грязном, незнакомом переулке, полном зловонных запахов, с гниющими стенами древних домов, возвышающихся со всех сторон.


Впереди был одетый в черное мужчина, которого он видел в заостренном пространстве в другом сне, в то время как с меньшего расстояния пожилая женщина манила его и властно гримасничала. Коричневый Дженкин с какой-то ласковой игривостью терся о лодыжки чернокожего мужчины, которые были в значительной степени скрыты глубокой грязью. Справа был темный открытый дверной проем, на который молча указал черный человек. К этому приступила гримасничающая старуха, таща Гилмана за собой за рукав пижамы. Там были зловонные лестницы, которые зловеще скрипели и на которых старая женщина, казалось, излучала слабый фиолетовый свет; и, наконец, дверь, ведущая с лестничной площадки. Старуха повозилась с засовом и толкнула дверь, открыв ее, жестом велела Гилману подождать и исчезла в черном проеме.


Сверхчувствительные уши юноши уловили отвратительный сдавленный крик, и вскоре бельдаме вышла из комнаты, неся маленькую бесчувственную фигурку, которую она сунула сновидцу, как бы приказывая ему нести ее. Вид этой формы и выражение ее лица разрушили чары. Все еще слишком ошеломленный, чтобы закричать, он опрометью бросился вниз по вонючей лестнице в грязь снаружи; остановился только тогда, когда поджидавший его черный человек схватил его и задушил. Когда сознание покидало его, он услышал слабое, пронзительное хихиканье клыкастой, крысоподобной аномалии.


Утром 29-го Гилман проснулся в водовороте ужаса. В тот момент, когда он открыл глаза, он понял, что что-то ужасно неправильно, потому что он вернулся в свою старую комнату на чердаке с наклонными стенами и потолком, растянувшись на теперь уже не заправленной кровати. У него необъяснимо болело горло, и когда он с трудом принял сидячее положение, он с растущим испугом увидел, что его ноги и пижамные штаны были коричневыми от запекшейся грязи. На данный момент его воспоминания были безнадежно туманны, но он, по крайней мере, знал, что, должно быть, ходил во сне. Элвуд был слишком глубоко погружен в сон , чтобы услышать и остановить его. На полу были перепутанные грязные отпечатки, но, как ни странно, они не доходили до самой двери. Чем больше Гилман смотрел на них, тем более странными они казались; потому что в дополнение к тем, которые он мог признать своими, там были некоторые меньшие, почти круглые отметины — такие, какие могли бы быть у ножек большого стула или стола, за исключением того, что большинство из них, как правило, были разделены на половинки. Было также несколько любопытных грязных крысиных следов, ведущих из свежей норы и обратно в нее. Крайнее замешательство и страх сойти с ума охватили Гилмана, когда он, пошатываясь, подошел к двери и увидел, что снаружи нет грязных отпечатков. Чем больше он вспоминал о своем отвратительном сне, тем больший ужас испытывал, и к его отчаянию добавилось то, что двумя этажами ниже Джо Мазуревич заунывно распевал.


Спустившись в комнату Элвуда, он разбудил своего все еще спящего хозяина и начал рассказывать о том, как он оказался, но Элвуд не мог составить никакого представления о том, что могло произойти на самом деле. Где мог быть Гилман, как он вернулся в свою комнату, не оставив следов в коридоре, и как грязные, похожие на мебель отпечатки оказались смешанными с его отпечатками в комнате на чердаке, было совершенно непонятно. Затем на его горле были те темные, багровые отметины, как будто он пытался задушить самого себя. Он поднял к ним руки, но обнаружил, что они даже приблизительно не подходят. Пока они разговаривали, к ним зашел Дероше, чтобы сказать, что он слышал ужасающий грохот над головой в предрассветные сумерки. Нет, после полуночи на лестнице никого не было — хотя незадолго до полуночи он услышал слабые шаги на чердаке и осторожно спускающиеся ступеньки, которые ему не понравились. Это было, добавил он, очень плохое время года для Аркхэма. Молодому джентльмену лучше быть уверенным, что он носит распятие, которое подарил ему Джо Мазуревич. Даже днем было небезопасно, потому что после рассвета в доме раздавались странные звуки — особенно тонкий, поспешно оборвавшийся детский плач.


В то утро Гилман механически посещал занятия, но был совершенно неспособен сосредоточиться на учебе. Им овладело настроение отвратительного опасения и ожидания, и он, казалось, ожидал какого-то уничтожающего удара. В полдень он пообедал в университетском спа-центре, взяв газету с соседнего сиденья в ожидании десерта. Но он так и не съел этот десерт, потому что заметка на первой странице газеты оставила его обмякшим, с дикими глазами, способным только оплатить счет и, пошатываясь, вернуться в комнату Элвуда.


Прошлой ночью в проходе Орна произошло странное похищение, и двухлетний ребенок похожей на комок земли работницы прачечной по имени Анастасия Волейко полностью исчез из виду. Мать, как оказалось, некоторое время боялась этого события; но причины, которые она приводила для своего страха, были настолько гротескными, что никто не воспринимал их всерьез. Она, по ее словам, время от времени видела Брауна Дженкина в этом месте с начала марта и знала по его гримасам и хихиканью, что маленький Ладислас, должно быть, отмечен для жертвоприношения на ужасном шабаше в Вальпургиеву ночь. Она попросила свою соседку Мэри Чанек переночевать в комнате и попытаться защитить ребенка, но Мэри не осмелилась. Она не могла рассказать полиции, потому что они никогда не верили в такие вещи. Детей забирали таким образом каждый год, сколько она себя помнила. И ее друг Пит Стоуацки не стал бы помогать, потому что все равно хотел убрать ребенка с дороги.


Но что бросило Гилмана в холодный пот, так это сообщение о паре гуляк, которые проходили мимо входа в трап сразу после полуночи. Они признали, что были пьяны, но оба поклялись, что видели безумно одетую троицу, украдкой входящую в темный проход. Они сказали, что там были огромный негр в рясе, маленькая пожилая женщина в лохмотьях и молодой белый мужчина в ночной рубашке. Пожилая женщина тащила юношу, в то время как у ног негра ручная крыса терлась и извивалась в коричневой грязи.


Гилман сидел в оцепенении весь день, и Элвуд, который тем временем просмотрел газеты и сделал из них ужасные предположения, нашел его таким, когда он вернулся домой. На этот раз ни один из них не мог сомневаться, но что-то ужасно серьезное надвигалось на них. Между фантазмами кошмара и реальностями объективного мира выкристаллизовывалась чудовищная и немыслимая взаимосвязь, и только колоссальная бдительность могла предотвратить еще более ужасное развитие событий. Рано или поздно Гилман должен обратиться к специалисту, но не только сейчас, когда все газеты были полны этим делом о похищении.


То, что произошло на самом деле, было невыносимо неясным, и на мгновение и Гилман, и Элвуд обменялись шепотом теориями самого дикого рода. Был ли Гилман бессознательно более успешен, чем он знал, в своих исследованиях пространства и его измерений? Действительно ли он выскользнул за пределы нашей сферы, к точкам, о которых не догадывались и которые невозможно вообразить? Где — если вообще где—либо - он был в те ночи демонического отчуждения? Ревущие сумеречные бездны —зеленый склон холма —вздувающаяся терраса —притяжение звезд —абсолютный черный вихрь— черный человек — грязный переулок и лестница — старая ведьма и клыкастый, мохнатый ужас -скопления пузырей и маленький многогранник— странный солнечный ожог — рана на запястье — необъяснимый образ —грязные ноги —следы на горле — сказки и страхи суеверных иностранцев — что все это значило? В какой степени законы здравомыслия могут быть применимы к такому случаю?


В ту ночь никто из них не спал, но на следующий день они оба прогуляли занятия и задремали. Это было 30 апреля, и с наступлением сумерек должен был наступить адский шабаш - время, которого боялись все иностранцы и суеверные старики. Мазуревич пришел домой в шесть часов и сказал, что люди на фабрике шептались, что Вальпургиевы пирушки будут проходить в темном ущелье за Медоу Хилл, где стоит старый белый камень, в месте, странно лишенном всякой растительности. Некоторые из них даже сообщили в полицию и посоветовали им поискать там пропавшего ребенка Волейко, но они не верили, что что-либо будет сделано. Джо настоял, чтобы бедный молодой джентльмен носил свое распятие на никелевой цепочке, и Гилман надел его и сунул под рубашку, чтобы ублажить парня.


Поздно ночью двое юношей дремали в своих креслах, убаюканные ритмичной молитвой мастера по ремонту ткацких станков этажом ниже. Гилман слушал, кивая, его сверхъестественно обостренный слух, казалось, напрягался, чтобы уловить какой-то едва уловимый, наводящий ужас шорох за шумами в древнем доме. Нахлынули нездоровые воспоминания о вещах из Некрономикона и Черной книги, и он обнаружил, что раскачивается в отвратительных ритмах, которые, как говорят, относятся к самым мрачным церемониям Шабаша и имеют происхождение вне времени и пространства, которые мы понимаем.


Вскоре он понял, к чему прислушивался — к адскому пению празднующих в далекой черной долине. Откуда он так много знал о том, чего они ожидали? Как он узнал о времени, когда Нахаб и ее помощник должны были нести наполненную чашу, которая последует за черным петухом и черной козой? Он увидел, что Элвуд уснул, и попытался позвать и разбудить его. Однако что-то сжало ему горло. Он не был сам себе хозяином. Подписал ли он в конце концов книгу черного человека?


Затем его воспаленный, ненормальный слух уловил отдаленные, переносимые ветром ноты. Они шли милями по холмам, полям и переулкам, но он тем не менее узнал их. Огни должны быть зажжены, и танцоры должны начинать. Как он мог удержать себя от поездки? Что же это было такое, что опутало его? Математика—фольклор—дом—старая Кезия—Браун Дженкин . . . И теперь он увидел, что в стене рядом с его диваном была свежая крысиная нора. Сквозь отдаленное пение и более близкую молитву Джо Мазуревича донесся другой звук — тихое, решительное царапанье в перегородках. Он надеялся, что электрический свет не погаснет. Затем он увидел клыкастое бородатое личико в крысиной норе — проклятое личико, которое, как он наконец понял, имело такое шокирующее, издевательское сходство со старым Кезайей — и услышал слабое шарканье у двери.


Кричащие сумеречные бездны промелькнули перед ним, и он почувствовал себя беспомощным в бесформенных объятиях радужных скоплений пузырей. Впереди мчался маленький, калейдоскопический многогранник, и по всей бурлящей пустоте чувствовалось усиление и ускорение неясного тонального рисунка, который, казалось, предвещал какую-то невыразимую кульминацию. Казалось, он знал, что грядет — чудовищный взрыв Вальпургиева ритма, в космическом тембре которого будут сосредоточены все первичные, предельные пространственно-временные бурления, которые лежат за массивными сферами материи и иногда прорываются размеренными отзвуками, которые слабо проникают в каждый слой сущности и придают отвратительное значение определенным ужасным периодам во всех мирах.


Но все это исчезло в одну секунду. Он снова был в тесном, освещенном фиолетовым светом помещении с наклонным полом, низкими шкафами с древними книгами, скамьей и столом, странными предметами и треугольной пропастью с одной стороны. На столе лежала маленькая белая фигурка — мальчик—младенец, раздетый и без сознания, - в то время как с другой стороны стояла чудовищная, злобная старуха с блестящим ножом с гротескной рукояткой в правой руке и странных пропорций чашей из светлого металла, покрытой причудливыми чеканными узорами и имеющей изящные боковые ручки в левой. Она произносила нараспев какой-то квакающий ритуал на языке, которого Гилман не мог понять, но который казался чем-то осторожно процитированным в Некрономиконе.


Когда сцена прояснилась, он увидел, как древняя карга наклонилась вперед и протянула пустую миску через стол - и, не в силах контролировать свои движения, он протянул руку далеко вперед и взял ее обеими руками, отметив при этом ее сравнительную легкость. В тот же момент отвратительная фигура Брауна Дженкина вскарабкалась на край треугольной черной пропасти слева от него. Теперь старуха жестом велела ему держать чашу в определенном положении, в то время как она подняла огромный, гротескный нож над маленькой белой жертвой так высоко, как могла дотянуться ее правая рука. Клыкастое, пушистое существо начало хихикать продолжение неизвестного ритуала, в то время как ведьма каркала отвратительные ответы. Гилман почувствовал, как гложущее, острое отвращение пронзило его умственный и эмоциональный паралич, и легкая металлическая чаша задрожала в его руках. Секунду спустя движение ножа вниз полностью разрушило заклинание, и он уронил чашу с оглушительным звоном, похожим на звон колокола, в то время как его руки отчаянно метнулись, чтобы остановить чудовищное деяние.


В одно мгновение он подкрался по наклонному полу к краю стола и вырвал нож из когтей старухи, отправив его со звоном за край узкой треугольной пропасти. Однако в следующее мгновение все изменилось; ибо эти смертоносные когти крепко сомкнулись на его собственном горле, в то время как морщинистое лицо было искажено безумной яростью. Он почувствовал, как цепочка от дешевого распятия впивается ему в шею, и на свой страх и риск задался вопросом, как вид самого предмета повлияет на злое существо. Ее сила была совершенно нечеловеческой, но, поскольку она продолжала задыхаться, он слабо потянулся к своей рубашке и вытащил металлический символ, защелкнул цепочку и вытащил ее.


При виде устройства ведьму, казалось, охватила паника, и ее хватка ослабла достаточно надолго, чтобы дать Гилману шанс полностью сломать его. Он вытащил похожие на сталь когти из своей шеи и перетащил бы бельдаме через край пропасти, если бы когти не получили новый приток силы и снова не сомкнулись. На этот раз он решил ответить тем же, и его собственные руки потянулись к горлу существа. Прежде чем она увидела, что он делает, он обвил цепочку с распятием вокруг ее шеи, а мгновением позже затянул ее достаточно туго , чтобы у нее перехватило дыхание. Во время ее последней борьбы он почувствовал, как что-то укусило его в лодыжку, и увидел, что Браун Дженкин пришел ей на помощь. Одним жестоким пинком он отправил болезненность за край пропасти и услышал, как она хнычет на каком-то уровне далеко внизу.


Убил ли он древнюю каргу, он не знал, но он оставил ее лежать на полу, где она упала. Затем, когда он отвернулся, он увидел на столе зрелище, которое почти оборвало последнюю нить его разума. Браун Дженкин, крепкий из сухожилий и с четырьмя крошечными руками, обладающими дьявольской ловкостью, был занят, пока ведьма душила его, и его усилия были напрасны. То, что он предотвратил от удара ножом в грудь жертвы, желтые клыки мохнатого святотатца сотворили с запястьем — и чаша, так недавно стоявшая на полу, стояла полной рядом с маленьким безжизненным телом.


В своем сновидении-бреду Гилман услышал адское, исполненное инопланетных ритмов песнопение Шабаша, доносящееся с бесконечного расстояния, и знал, что черный человек должен быть там. Смутные воспоминания перемешались с его математикой, и он верил, что его подсознание удерживает углы, которые ему нужны, чтобы вернуть его в нормальный мир — впервые в одиночку и без посторонней помощи. Он был уверен, что находится на запечатанном с незапамятных времен чердаке над его собственной комнатой, но в том, сможет ли он когда-нибудь сбежать через наклонный пол или давно перекрытый выход, он сильно сомневался. Кроме того, не приведет ли побег с чердака мечты его просто в дом мечты - ненормальную проекцию реального места, которое он искал? Он был совершенно сбит с толку отношением между сном и реальностью во всех своих переживаниях.


Прохождение через смутные бездны было бы ужасающим, ибо ритм Вальпургиевой ночи был бы вибрирующим, и, наконец, ему пришлось бы услышать ту доселе скрытую космическую пульсацию, которой он так смертельно боялся. Даже сейчас он мог уловить низкое, чудовищное сотрясение, темп которого он подозревал слишком хорошо. Во время шабаша оно всегда поднималось и достигало миров, чтобы призвать посвящаемого к безымянным ритуалам. Половина песнопений Шабаша была построена на этой едва слышимой пульсации, которую никакое земное ухо не могло вынести в ее неприкрытой пространственной полноте. Гилман тоже задавался вопросом, может ли он доверять своему инстинкту, который вернет его в нужную часть космоса. Как он мог быть уверен, что не приземлится на том освещенном зеленым склоне далекой планеты, на мозаичной террасе над городом чудовищ со щупальцами где-нибудь за пределами галактики, или в спиральных черных вихрях той абсолютной пустоты Хаоса, где правит безмозглый демон-султан Азатот?


Как раз перед тем, как он сделал решительный шаг, фиолетовый свет погас и оставил его в кромешной тьме. Ведьма—старая Кезия-Нахаб - это, должно быть, означало ее смерть. И смешанный с отдаленным пением Шабаша и хныканьем Брауна Дженкина в заливе внизу, ему показалось, что он услышал другой, более дикий вой из неизвестных глубин. Джо Мазуревич — молитвы против Ползущего Хаоса, теперь переходящие в необъяснимо торжествующий вопль — миры сардонической действительности, сталкивающиеся с вихрями лихорадочного сна— Иа! Шуб-Ниггурат! Козел с тысячей детенышей. . . .


Они нашли Гилмана на полу в его старой мансардной комнате со странными углами задолго до рассвета, потому что ужасный крик сразу привел Дерошера, Чойнски, Домбровски и Мазуревича и даже разбудил крепко спящего Элвуда в его кресле. Он был жив, и с открытыми, пристально смотрящими глазами, но казался в основном без сознания. На его горле были следы рук убийцы, а на левой лодыжке был ужасный укус крысы. Его одежда была сильно помята, а распятие Джо отсутствовало. Элвуд дрожал, боясь даже предположить, какую новую форму приняло хождение во сне его друга. Мазуревич казался наполовину ошеломленным из-за “знамения”, которое, по его словам, было у него в ответ на его молитвы, и он отчаянно перекрестился, когда из-за покосившейся перегородки донесся визг и поскуливание крысы.


Когда сновидца устроили на кушетке в комнате Элвуда, они послали за доктором Малковски — местным практикующим врачом, который не стал бы повторять истории, которые могли бы поставить в неловкое положение, — и он сделал Гилману две подкожные инъекции, которые заставили его расслабиться, погрузившись в нечто вроде естественной сонливости. В течение дня пациент время от времени приходил в сознание и бессвязно пересказывал Элвуду свой новый сон. Это был болезненный процесс, и в самом его начале выявился свежий и приводящий в замешательство факт.


Гилман, чьи уши совсем недавно обладали ненормальной чувствительностью, теперь был глух как камень. Доктор Малковски, срочно вызванный снова, сказал Элвуду, что обе барабанные перепонки были разорваны, как будто от удара какого-то потрясающего звука, интенсивность которого превосходит все человеческие представления или выносливость. Как такой звук мог раздаваться в последние несколько часов, не разбудив всю долину Мискатоник, - это больше, чем мог бы сказать честный врач.


Элвуд записал свою часть беседы на бумаге, так что поддерживалось довольно легкое общение. Ни тот, ни другой не знали, что делать со всем этим хаотичным делом, и решили, что будет лучше, если они будут думать об этом как можно меньше. Однако оба согласились, что должны покинуть этот древний и проклятый дом, как только это можно будет устроить. Вечерние газеты писали о полицейском налете на нескольких любопытствующих гуляк в ущелье за Медоу-Хилл незадолго до рассвета, и упоминали, что тамошний белый камень был объектом векового суеверного уважения. Никто не был пойман, но среди разбегающихся беглецов был замечен огромный негр. В другой колонке было указано, что никаких следов пропавшего ребенка Ладисласа Волейко найдено не было.


Венец ужаса наступил той же ночью. Элвуд никогда этого не забудет и был вынужден не посещать колледж до конца семестра из-за полученного в результате нервного срыва. Ему казалось, что он весь вечер слышал крыс за перегородками, но обращал на них мало внимания. Затем, спустя долгое время после того, как и он, и Гилман удалились на покой, начались ужасные вопли. Элвуд вскочил, включил свет и бросился к дивану своего гостя. Обитатель издавал звуки поистине нечеловеческой природы, как будто его терзали какие-то неописуемые муки. Он корчился под одеялом, и на одеялах начало появляться большое красное пятно.


Элвуд едва осмеливался прикоснуться к нему, но постепенно крики и корчения утихли. К этому времени Домбровски, Чойнски, Дерошер, Мазуревич и жилец с верхнего этажа столпились в дверях, а домовладелец отослал свою жену позвонить доктору Малковски. Все взвизгнули, когда большая крысоподобная фигура внезапно выпрыгнула из-под окровавленных простыней и побежала по полу к свежей открытой дыре неподалеку. Когда прибыл доктор и начал снимать эти ужасные покрывала, Уолтер Гилман был мертв.


Было бы варварством делать больше, чем просто предполагать, что убило Гилмана. Через его тело фактически прошел туннель — что-то выело его сердце. Домбровски, взбешенный неудачей своих постоянных попыток отравить крыс, отбросил все мысли об аренде и в течение недели переехал со всеми своими пожилыми жильцами в грязный, но не такой древний дом на Уолнат-стрит. Самое худшее, что было какое-то время, - это заставить Джо Мазуревича замолчать; потому что задумчивый ткач никогда не оставался трезвым и постоянно ныл и бормотал о призрачных и ужасных вещах.


Похоже, что в ту последнюю отвратительную ночь Джо наклонился, чтобы посмотреть на малиновые крысиные следы, которые вели от кушетки Гилмана к ближайшей норе. На ковре они были очень нечеткими, но между краем ковра и базовой доской находился кусок открытого настила. Там Мазуревич нашел нечто чудовищное — или думал, что нашел, поскольку никто другой не мог с ним полностью согласиться, несмотря на несомненную странность гравюр. Следы на полу, безусловно, сильно отличались от обычных отпечатков крысы, но даже Чойнски и Дерошер не признали бы, что они были похожи на отпечатки четырех крошечных человеческих рук.


Дом больше никогда не сдавался. Как только Домбровский покинул его, на него начала опускаться пелена окончательного запустения, поскольку люди избегали его как из-за его старой репутации, так и из-за нового зловонного запаха. Возможно, крысиный яд бывшего домовладельца все-таки подействовал, поскольку вскоре после его отъезда это место стало досадной помехой для соседей. Представители здравоохранения проследили запах до закрытых помещений над восточной мансардой и рядом с ней и согласились, что количество мертвых крыс должно быть огромным. Однако они решили, что не стоит тратить время на вскрытие и дезинфекцию давно запечатанных пространств; поскольку с зародышем скоро будет покончено, а местность была не из тех, которые поощряют привередливые стандарты. Действительно, всегда ходили смутные местные рассказы о необъяснимом зловонии наверху, в Доме Ведьмы, сразу после кануна мая и Хэллоуина. Соседи ворчливо подчинились бездействию — но зачумленный, тем не менее, выдвинул дополнительные претензии к этому месту. Ближе к концу строительный инспектор осудил дом как жилое помещение.


Сны Гилмана и сопутствующие им обстоятельства так и не были объяснены. Элвуд, чьи мысли по поводу всего эпизода иногда почти сводят с ума, вернулся в колледж следующей осенью и закончил его в июне следующего года. Он обнаружил, что призрачных сплетен в городе значительно поубавилось, и это действительно факт, что — несмотря на определенные сообщения о призрачном хихиканье в заброшенном доме, которое длилось почти столько же, сколько само здание — после смерти Гилмана не было слышно никаких новых появлений ни старого Кезайи, ни Брауна Дженкина. Довольно удачно, что Элвуда не было в Аркхеме в тот более поздний год, когда определенные события резко возобновили местные слухи об ужасах древних. Конечно, он услышал об этом позже и испытал невыразимые муки мрачных и сбивчивых предположений; но даже это было не так плохо, как реальная близость и несколько возможных зрелищ, которые могли бы быть.


В марте 1931 года шторм разрушил крышу и огромную дымовую трубу пустующего Дома Ведьмы, так что хаос крошащихся кирпичей, почерневшей, поросшей мхом черепицы, гниющих досок и бруса обрушился на чердак и пробил пол внизу. Вся история с чердаком была завалена обломками сверху, но никто не потрудился прикоснуться к беспорядку до неизбежного сноса ветхого строения. Этот решающий шаг был сделан в декабре следующего года, и именно тогда, когда старая комната Гилмана была убрана неохотными, встревоженными рабочими, начались сплетни.


Среди мусора, который провалился сквозь древний наклонный потолок, было несколько вещей, которые заставили рабочих остановиться и вызвать полицию. Позже полиция, в свою очередь, вызвала коронера и нескольких профессоров из университета. Там были кости — сильно раздавленные и расщепленные, но в них явно можно было узнать человеческие, — чья явно современная дата загадочным образом противоречила тому отдаленному периоду, когда их единственное возможное укрытие, низкий чердак с наклонным полом наверху, предположительно было закрыто от любого доступа человека. Врач коронера решил, что некоторые из них принадлежали маленькому ребенку, в то время как некоторые другие, найденные вперемешку с клочьями истлевшей коричневатой ткани, принадлежали довольно низкорослой, сгорбленной женщине преклонных лет. Тщательный разбор обломков также выявил множество крошечных костей крыс, попавших в обвал, а также более старых крысиных костей, обглоданных маленькими клыками, что время от времени весьма продуктивно для споров и размышлений.


Среди других найденных предметов были перемешанные фрагменты многих книг и бумаг, а также желтоватая пыль, оставшаяся от полного разрушения еще более старых книг и бумаг. Все, без исключения, похоже, имели дело с черной магией в ее самых продвинутых и ужасных формах; и очевидно недавняя дата некоторых предметов все еще остается загадкой, такой же неразгаданной, как и дата появления костей современного человека. Еще большей загадкой является абсолютная однородность убористого, архаичного письма, обнаруженного на широком спектре бумаг, состояние которых и водяные знаки указывают на возрастную разницу по меньшей мере в 150-200 лет. Для некоторых, однако, величайшей загадкой из всех является разнообразие совершенно необъяснимых предметов — предметов, формы, материалы, виды изготовления и назначение которых опровергают все догадки, — найденных разбросанными среди обломков в явно различных состояниях повреждения. Одна из этих вещей, которая глубоко взволновала нескольких профессоров Мискатоника, — это сильно поврежденное чудовище, явно напоминающее странное изображение, которое Гилман передал музею колледжа, за исключением того, что оно больше, изготовлено из какого—то необычного голубоватого камня вместо металла, и имеет необычно наклоненный пьедестал с неразборчивыми иероглифами.


Археологи и антропологи все еще пытаются объяснить причудливые узоры, вырезанные на раздавленной чаше из светлого металла, внутренняя сторона которой при обнаружении имела зловещие коричневатые пятна. Иностранцы и доверчивые бабушки одинаково болтливы по поводу современного никелевого распятия со сломанной цепочкой, смешанного с мусором и с дрожью идентифицированного Джо Мазуревичем как то, что он подарил бедному Гилману много лет назад. Некоторые считают, что это распятие было утащено на запечатанный чердак крысами, в то время как другие думают, что оно, должно быть, все время находилось на полу в каком-нибудь углу старой комнаты Гилмана. У третьих, включая самого Джо, есть теории, слишком дикие и фантастические, чтобы в них можно было трезво поверить.


Когда была разрушена наклонная стена комнаты Гилмана, было обнаружено, что некогда запечатанное треугольное пространство между этой перегородкой и северной стеной дома содержит гораздо меньше строительного мусора, даже пропорционально его размеру, чем сама комната; хотя на нем был ужасающий слой старых материалов, который парализовал разрушителей ужасом. Короче говоря, пол был настоящим кладбищем костей маленьких детей — некоторые довольно современные, но другие восходили в бесконечных вариациях к периоду настолько отдаленному, что крошение было почти полным. На этом глубоком костяном слое покоился нож огромного размера, очевидной древности и гротескного, богато украшенного и экзотического дизайна, над которым были навалены обломки.


Посреди этого мусора, зажатый между упавшей доской и кучей зацементированных кирпичей от разрушенной трубы, находился предмет, которому суждено было вызвать в Аркхэме больше недоумения, скрытого испуга и откровенно суеверных разговоров, чем чему-либо другому, обнаруженному в этом проклятом здании с привидениями. Этим предметом был частично раздавленный скелет огромной больной крысы, аномалии формы которой до сих пор являются предметом дискуссий и источником странной скрытности среди сотрудников кафедры сравнительной анатомии Мискатоника. Очень мало информации об этом скелете просочилось наружу, но рабочие, которые нашли его, потрясенно шепчутся о длинных коричневатых волосах, с которыми он был связан.


Кости крошечных лапок, по слухам, подразумевают хватательные характеристики, более типичные для миниатюрной обезьяны, чем для крысы; в то время как маленький череп с его свирепыми желтыми клыками отличается крайней аномальностью, выглядя под определенными углами как миниатюрная, чудовищно деградировавшая пародия на человеческий череп. Рабочие в испуге перекрестились, когда наткнулись на это богохульство, но позже зажгли свечи благодарности в церкви Святого Станислава из-за пронзительного, призрачного хихиканья, которое, как они чувствовали, они никогда больше не услышат.


Вернуться к оглавлению


Существо на пороге


(1933)


Я.


Это правда, что я выпустил шесть пуль в голову моего лучшего друга, и все же я надеюсь показать этим заявлением, что я не его убийца. Сначала меня назовут сумасшедшим — более безумным, чем человек, которого я застрелил в его камере в санатории Аркхэм. Позже некоторые из моих читателей взвесят каждое утверждение, соотнесут его с известными фактами и спросят себя, как я мог поверить иначе, чем так, как я сделал, столкнувшись с доказательством того ужаса — той твари на пороге.


До тех пор я также не видел ничего, кроме безумия, в диких сказках, по которым я действовал. Даже сейчас я спрашиваю себя, был ли я введен в заблуждение - или я все-таки не сумасшедший. Я не знаю, но другие рассказывают странные вещи об Эдварде и Асенат Дерби, и даже невозмутимая полиция не может найти объяснения тому последнему ужасному визиту. Они слабо пытались состряпать теорию ужасной шутки или предупреждения уволенных слуг, но в глубине души они знают, что правда - это нечто бесконечно более ужасное и невероятное.


Итак, я говорю, что я не убивал Эдварда Дерби. Скорее я отомстил за него и тем самым очистил землю от ужаса, выживание которого могло бы обрушить невыразимые ужасы на все человечество. Рядом с нашими повседневными путями есть черные зоны тени, и время от времени какая-нибудь злая душа прорывается через них. Когда это случается, человек, который знает, должен нанести удар, прежде чем оценивать последствия.


Я знал Эдварда Пикмана Дерби всю его жизнь. На восемь лет меня младше, он был настолько развит не по годам, что у нас было много общего с тех пор, как ему исполнилось восемь, а мне шестнадцать. Он был самым феноменальным ребенком-ученым, которого я когда-либо знал, и в семь лет писал стихи мрачного, фантастического, почти болезненного содержания, которые поражали окружающих его учителей. Возможно, его частное образование и изнеженное уединение имели какое-то отношение к его преждевременному расцвету. Единственный ребенок в семье, он обладал органическими слабостями, которые пугали его любящих родителей и заставляли их держать его близко к себе, прикованным. Ему никогда не разрешали выходить из дома без няни, и у него редко была возможность свободно поиграть с другими детьми. Все это, несомненно, способствовало развитию странной, скрытной внутренней жизни в мальчике, для которого воображение было единственным путем к свободе.


В любом случае, его юношеские познания были поразительными и причудливыми; а его легкие писания такими, что пленили меня, несмотря на мой более солидный возраст. Примерно в то время у меня появилась склонность к искусству несколько гротескного толка, и я нашел в этом младшем ребенке редкую родственную душу. За нашей общей любовью к теням и чудесам, без сомнения, стоял древний, разрушающийся и слегка внушающий страх город, в котором мы жили, — проклятый ведьмами, населенный легендами Аркхэм, чьи покосившиеся крыши из бруса и осыпающиеся балюстрады в георгианском стиле веками дремлют рядом с мрачно бормочущим Мискатоником.


Со временем я обратился к архитектуре и отказался от своего замысла иллюстрировать книгу демонических стихотворений Эдварда, но наши дружеские отношения от этого не уменьшились. Странный гений молодого Дерби развивался замечательно, и на восемнадцатом году его сборник текстов кошмаров произвел настоящую сенсацию, когда был издан под названием "Азатот и другие ужасы". Он был близким корреспондентом печально известного бодлеровского поэта Джастина Джеффри, который написал "Людей монолита" и умер, крича, в сумасшедшем доме в 1926 году после посещения зловещей, пользующейся дурной славой деревни в Венгрии.


Однако в самостоятельности и практических делах Дерби был сильно отсталым из-за своего изнеженного существования. Его здоровье улучшилось, но его привычки к детской зависимости были воспитаны чрезмерно заботливыми родителями; так что он никогда не путешествовал один, не принимал независимых решений и не брал на себя ответственность. С самого начала было видно, что он не выдержит борьбы на деловой или профессиональной арене, но семейное состояние было настолько большим, что это не стало трагедией. Когда он стал взрослым, он сохранил обманчивый аспект мальчишества. Светловолосый и голубоглазый, он обладал свежим цветом лица ребенка; и его попытки отрастить усы были заметны лишь с трудом. Его голос был мягким и беззаботным, а изнеженная, нетренированная жизнь придала ему скорее юношескую пухлость, чем брюшко преждевременного среднего возраста. Он был хорошего роста, и его красивое лицо сделало бы его заметным кавалером, если бы застенчивость не удерживала его от уединения и книжности.


Родители Дерби каждое лето возили его за границу, и он быстро схватывал поверхностные аспекты европейской мысли и самовыражения. Его таланты, подобные Эдгару По, все больше и больше обращались к декаданту, и в нем наполовину пробуждались другие художественные чувства и стремления. В те дни у нас были замечательные дискуссии. Я закончил Гарвард, учился в бостонской архитектурной конторе, женился и, наконец, вернулся в Аркхэм, чтобы заниматься своей профессией — поселился в семейной усадьбе на Солтонстолл-стрит, поскольку мой отец по состоянию здоровья переехал во Флориду. Эдвард звонил почти каждый вечер, пока я не стала относиться к нему как к члену семьи. У него была характерная манера звонить в дверь или нажимать на молоток, которая превратилась в настоящий кодовый сигнал, так что после обеда я всегда прислушивался к знакомым трем быстрым ударам, за которыми после паузы следовали еще два. Реже я бывал в его доме и с завистью отмечал малоизвестные тома в его постоянно растущей библиотеке.


Дерби закончил Мискатоникский университет в Аркхеме, поскольку его родители не разрешали ему учиться отдельно от них. Он поступил в шестнадцать и закончил курс за три года, специализируясь на английской и французской литературе и получая высокие оценки по всему, кроме математики и естественных наук. Он очень мало общался с другими студентами, хотя и с завистью смотрел на “дерзкую“ или ”богемную" компанию, чьему внешне “умному” языку и бессмысленно ироничной позе он подражал, и чье сомнительное поведение он хотел бы осмелиться перенять.


Что он действительно сделал, так это стал почти фанатичным приверженцем подземных магических знаний, которыми была и остается знаменита библиотека Мискатоника. Всегда пребывавший на поверхности фантазии и странностей, он теперь глубоко погрузился в реальные руны и загадки, оставленные сказочным прошлым для руководства или озадачивания потомков. Он читал такие вещи, как "Ужасная книга Эйбона", "Непрестижный культ" фон Юнцта и запрещенный "Некрономикон" безумного араба Абдула Альхазреда, хотя и не сказал своим родителям, что видел их. Эдварду было двадцать, когда родился мой сын и единственный ребенок, и, казалось, он был доволен, когда я назвала новичка Эдвардом Дерби Аптоном в его честь.


К тому времени, когда ему исполнилось двадцать пять, Эдвард Дерби был необычайно образованным человеком и довольно известным поэтом и фантазером, хотя отсутствие контактов и обязанностей замедлило его литературный рост, сделав его произведения производными и чрезмерно книжными. Возможно, я был его самым близким другом — я считал его неисчерпаемым источником жизненно важных теоретических тем, в то время как он полагался на мой совет во всех вопросах, которые не хотел передавать своим родителям. Он оставался холостяком — скорее из-за застенчивости, инертности и родительской защиты, чем из-за склонности — и вращался в обществе лишь в незначительной и самой поверхностной степени. Когда началась война, здоровье и укоренившаяся робость удержали его дома. Я отправился в Платтсбург за заказом, но так и не попал за границу.


Так проходили годы. Мать Эдварда умерла, когда ему было тридцать четыре, и в течение нескольких месяцев он был недееспособен из-за какой-то странной психологической болезни. Однако его отец взял его с собой в Европу, и ему удалось выбраться из своей беды без видимых последствий. После этого он, казалось, почувствовал некое гротескное возбуждение, как будто частично освободился от каких-то невидимых оков. Он начал вращаться в более “продвинутой” среде колледжа, несмотря на свой средний возраст, и присутствовал при некоторых чрезвычайно диких поступках — однажды заплатил за крупный шантаж (который он позаимствовал у меня), чтобы скрыть свое присутствие на определенном мероприятии от отца. Некоторые из передаваемых шепотом слухов о съемочной группе wild Miskatonic были чрезвычайно необычными. Ходили даже разговоры о черной магии и о событиях, совершенно не поддающихся проверке.


II.


Эдварду было тридцать восемь, когда он встретил Асенат Уэйт. В то время ей было, я полагаю, около двадцати трех; и она слушала специальный курс средневековой метафизики в Мискатонике. Дочь моего друга встречалась с ней раньше — в школе Холл в Кингспорте - и была склонна избегать ее из-за ее странной репутации. Она была темноволосой, небольшого роста и очень симпатичной, за исключением чрезмерно выпуклых глаз; но что-то в выражении ее лица отталкивало чрезвычайно чувствительных людей. Однако, во многом из-за ее происхождения и общения обычные люди избегали ее. Она была одной из Иннсмутских Уэйтов, и о разрушающемся, полупустынном Иннсмуте и его жителях из поколения в поколение ходили мрачные легенды. Есть рассказы об ужасных сделках около 1850 года и о странном элементе, “не совсем человеческом”, в древних семьях захудалого рыбацкого порта — такие рассказы, какие только старые янки могут придумать и повторить с должным благоговением.


Случай Асенат усугублялся тем фактом, что она была дочерью Эфраима Уэйта — ребенком его преклонных лет от неизвестной жены, которая всегда ходила под вуалью. Эфраим жил в полуразрушенном особняке на Вашингтон-стрит, Иннсмут, и те, кто видел это место (жители Аркхэма по возможности избегают посещать Иннсмут), утверждали, что окна на чердаке всегда были заколочены, и что с наступлением вечера изнутри иногда доносились странные звуки. Известно, что старик в свое время был выдающимся учеником магии, и легенда утверждала, что он мог вызывать или усмирять штормы на море в соответствии со своей прихотью. Я видел его раз или два в юности, когда он приезжал в Аркхэм, чтобы ознакомиться с запрещенными томами в библиотеке колледжа, и возненавидел его волчье, мрачное лицо со спутанной седой бородой. Он умер безумным — при довольно странных обстоятельствах — как раз перед тем, как его дочь (по его завещанию, сделанная номинальной опекой директора) поступила в школу Холл, но она была его болезненно заядлой ученицей и временами была дьявольски похожа на него.


Друг, дочь которого ходила в школу с Асенат Уэйт, повторил много любопытных вещей, когда начали распространяться новости о знакомстве Эдварда с ней. Асенат, казалось, изображала из себя своего рода волшебницу в школе; и действительно казалась способной совершать некоторые в высшей степени непостижимые чудеса. Она заявляла, что способна вызывать грозы, хотя ее кажущийся успех обычно объяснялся каким-то сверхъестественным умением предсказывать. Она явно не нравилась всем животным, и она могла заставить любую собаку выть определенными движениями правой руки. Были времена, когда она демонстрировала обрывки знаний и языка, очень необычные - и очень шокирующие — для молодой девушки; когда она пугала своих одноклассников необъяснимыми ухмылками и подмигиваниями и, казалось, извлекала непристойную и пикантную иронию из своего нынешнего положения.


Самыми необычными, однако, были хорошо засвидетельствованные случаи ее влияния на других людей. Она была, вне всякого сомнения, подлинным гипнотизером. Пристальным взглядом на сокурсницу она часто давала последнему отчетливое ощущение поменявшейся личности — как если бы испытуемый был на мгновение помещен в тело волшебника и мог смотреть через половину комнаты на свое настоящее тело, глаза которого сверкали и выпучивались с инопланетным выражением. Асенат часто делала дикие заявления о природе сознания и о его независимости от физической структуры — или, по крайней мере, от жизненных процессов физической структуры. Однако ее венцом гнева было то, что она не была мужчиной; поскольку она верила, что мужской мозг обладает определенными уникальными и далеко идущими космическими способностями. Она заявила, что, обладая мужским мозгом, она могла бы не только сравняться, но и превзойти своего отца в мастерстве владения неизвестными силами.


Эдвард встретил Асенат на собрании “интеллигенции”, проходившем в одной из студенческих комнат, и ни о чем другом не мог говорить, когда пришел ко мне на следующий день. Он нашел ее полной интересов и эрудиции, которые привлекали его больше всего, и вдобавок был безумно очарован ее внешностью. Я никогда не видел эту молодую женщину и лишь смутно припоминал случайные упоминания, но я знал, кто она такая. Казалось довольно прискорбным, что Дерби так переживал из-за нее; но я не сказал ничего, чтобы обескуражить его, поскольку увлечение процветает при противодействии. По его словам, он не упоминал о ней при своем отце.


В следующие несколько недель я почти ничего не слышал от молодого Дерби, кроме как об Асенат. Другие теперь отмечали осеннюю галантность Эдварда, хотя и соглашались, что он даже близко не выглядел на свой реальный возраст или казался совсем неуместным в качестве сопровождения для своей причудливой божественности. Он был лишь слегка полноват, несмотря на свою леность и потакание своим желаниям, и на его лице не было абсолютно никаких морщин. У Асенат, с другой стороны, были преждевременные "гусиные лапки", которые появляются от напряжения воли.


Примерно в это время Эдвард привел девушку навестить меня, и я сразу увидела, что его интерес ни в коем случае не был односторонним. Она постоянно смотрела на него с почти хищным видом, и я понял, что их близость невозможно было распутать. Вскоре после этого меня навестил старый мистер Дерби, которым я всегда восхищался и уважал. Он слышал рассказы о новой дружбе своего сына и вытянул всю правду из “мальчика”. Эдвард собирался жениться на Асенат и даже присматривался к домам в пригороде. Зная о моем обычно большом влиянии на его сына, отец поинтересовался, не могу ли я помочь прекратить это опрометчивое дело; но я, к сожалению, выразил свои сомнения. На этот раз речь шла не о слабой воле Эдварда, а о сильной воле женщины. Вечный ребенок перенес свою зависимость от родительского образа на новый и более сильный образ, и с этим ничего нельзя было поделать.


Свадьба состоялась месяц спустя — мировым судьей, согласно просьбе невесты. Мистер Дерби, по моему совету, не оказал сопротивления; и он, моя жена, мой сын и я присутствовали на короткой церемонии — другими гостями были необузданные молодые люди из колледжа. Асенат купила старое поместье Крауниншилд за городом в конце Хай-стрит, и они предложили поселиться там после короткой поездки в Иннсмут, откуда нужно было привезти трех слуг и несколько книг и предметов домашнего обихода. Вероятно, не столько уважение к Эдварду и его отцу, сколько личное желание быть поближе к колледжу, его библиотеке и толпе “искушенных” заставило Асенат поселиться в Аркхеме вместо того, чтобы навсегда вернуться домой.


Когда Эдвард зашел ко мне после медового месяца, мне показалось, что он немного изменился. Асенат заставила его избавиться от неразвитых усов, но это было нечто большее. Он выглядел более трезвым и задумчивым, его обычная надутая детская бунтарская гримаса сменилась выражением почти неподдельной печали. Я был озадачен, пытаясь решить, нравится мне это изменение или нет. Конечно, в тот момент он казался более нормальным взрослым, чем когда-либо прежде. Возможно, брак был хорошей вещью — не может ли изменение зависимости послужить началом к реальному нейтрализация, ведущая в конечном счете к ответственной независимости? Он пришел один, потому что Асенат была очень занята. Она привезла огромный запас книг и аппаратуры из Иннсмута (Дерби вздрогнул, произнося это название) и заканчивала реставрацию дома и территории Крауниншилда.


Ее дом в — том городе — был довольно тревожным местом, но некоторые предметы в нем научили его некоторым удивительным вещам. Он быстро прогрессировал в эзотерических знаниях теперь, когда у него было руководство Асенат. Некоторые из предложенных ею экспериментов были очень смелыми и радикальными — он не чувствовал себя вправе описывать их, — но он был уверен в ее силах и намерениях. Трое слуг были очень странными — невероятно пожилая пара, которая была со старым Эфраимом и время от времени загадочно упоминала его и покойную мать Асенат, и смуглая молодая девушка, у которой были заметные аномалии в чертах и, казалось, от нее постоянно исходил запах рыбы.


III.


В течение следующих двух лет я видел Дерби все меньше и меньше. Иногда проходили две недели без привычных трех-и-двух ударов в парадную дверь; и когда он звонил — или когда, что случалось все реже, я заходил к нему, — он был очень не расположен беседовать на жизненно важные темы. Он стал скрытным в отношении тех оккультных исследований, которые он так подробно описывал и обсуждал, и предпочитал не говорить о своей жене. Она сильно постарела со времени своего замужества, и до сих пор — как ни странно — она казалась старшей из них двоих. На ее лице застыло самое сосредоточенно-решительное выражение, которое я когда-либо видел, и весь ее облик, казалось, приобрел смутное, невыразимое отталкивание. Моя жена и сын заметили это так же, как и я, и мы все постепенно перестали к ней заходить — за что, как признался Эдвард в один из своих мальчишески бестактных моментов, она была безмерно благодарна. Время от времени Дерби отправлялись в длительные путешествия — якобы в Европу, хотя Эдвард иногда намекал на более малоизвестные направления.


Это было после первого года, когда люди начали говорить о переменах в Эдварде Дерби. Это был очень непринужденный разговор, поскольку изменение было чисто психологическим; но оно затронуло некоторые интересные моменты. Время от времени, казалось, наблюдали, как у Эдварда появлялось выражение лица и он делал вещи, совершенно несовместимые с его обычной дряблой натурой. Например, хотя в прежние времена он не умел водить машину, теперь время от времени видели, как он въезжал на старую подъездную дорожку к Крауниншилду или выезжал из нее на мощном "Паккарде" Асенат, управляясь с ним как мастер и преодолевая дорожные заторы с мастерством и решимостью, совершенно чуждыми его обычной натуре. В таких случаях он, казалось, всегда только что возвращался из какой-нибудь поездки или только начинал в нее — какого рода поездку, никто не мог угадать, хотя он в основном предпочитал Иннсмутскую дорогу.


Как ни странно, метаморфоза не казалась в целом приятной. Люди говорили, что в эти моменты он был слишком похож на свою жену или на самого старого Эфраима Уэйта — или, возможно, эти моменты казались неестественными, потому что они были такими редкими. Иногда, спустя несколько часов после начала таким образом, он возвращался, вяло развалившись на заднем сиденье автомобиля, в то время как за рулем сидел явно нанятый шофер или механик. Кроме того, его преобладающий аспект на улицах во время его уменьшающегося круга социальных контактов (включая, я могу сказать, его звонки мне) был нерешительным в старые времена первое — его безответственное ребячество, еще более заметное, чем в прошлом. В то время как лицо Асенат постарело, лицо Эдварда — за исключением тех исключительных случаев — на самом деле расслабилось в своего рода преувеличенной незрелости, за исключением тех случаев, когда на нем мелькал след новой грусти или понимания. Это действительно было очень загадочно. Тем временем Дерби почти выбыли из кружка геев колледжа - не из-за собственного отвращения, как мы слышали, а потому, что что-то в их нынешних занятиях шокировало даже самых черствых из других декадентов.


Это было на третий год нашего брака, когда Эдвард начал открыто намекать мне на определенный страх и неудовлетворенность. Он отпускал замечания о том, что все "заходит слишком далеко", и мрачно говорил о необходимости ‘сохранить свою личность’. Сначала я игнорировал подобные упоминания, но со временем начал осторожно задавать ему вопросы, вспоминая, что говорила дочь моего друга о гипнотическом влиянии Асенат на других девочек в школе — случаях, когда ученицы думали, что они находятся в ее теле и смотрят через комнату на самих себя. Этот вопрос, казалось, одновременно встревожил и поблагодарил его, и однажды он пробормотал что-то о том, что у нас со мной будет серьезный разговор позже.


Примерно в это время умер старый мистер Дерби, за что я впоследствии был очень благодарен. Эдвард был сильно расстроен, хотя ни в коем случае не дезорганизован. Он удивительно мало видел своих родителей со времени женитьбы, поскольку Асенат сосредоточила в себе все его жизненно важное чувство семейной связи. Некоторые называли его бессердечным в его потере - особенно с тех пор, как эти веселые и уверенные настроения в машине начали усиливаться. Теперь он хотел вернуться в старый особняк в Дерби, но Асенат настояла на том, чтобы остаться в Крауниншилд-хаусе, к которому она хорошо приспособилась.


Вскоре после этого моя жена услышала любопытную вещь от подруги — одной из немногих, кто не бросил Дерби. Она была в конце Хай-Стрит, чтобы навестить пару, и видела, как с подъездной аллеи быстро отъехала машина со странно уверенным и почти насмешливым лицом Эдварда над рулем. Позвонив в колокольчик, отвратительная девица сказала ей, что Асенат тоже нет дома; но, уходя, случайно взглянула на дом. Там, у одного из окон библиотеки Эдварда, она мельком увидела поспешно удаляющееся лицо — лицо, на котором выражение боли, поражения и тоскливой безнадежности было пронзительным , не поддающимся описанию. Оно принадлежало — что достаточно невероятно, учитывая его обычный властный состав — Асенат; однако звонивший поклялся, что в этот момент из него смотрели печальные, затуманенные глаза бедного Эдварда.


Звонки Эдварда теперь стали немного более частыми, и его намеки иногда становились конкретными. В то, что он сказал, нельзя было верить даже в многовековом Аркхеме, населенном легендами; но он излагал свои темные знания с искренностью и убедительностью, которые заставляли опасаться за его рассудок. Он говорил об ужасных встречах в уединенных местах, о циклопических руинах в сердце лесов штата Мэн, под которыми огромные лестницы ведут вниз, в бездны ночных тайн, о сложных ракурсах, которые ведут сквозь невидимые стены в другие области пространства и времени, и о отвратительных обменах личностями, которые позволили исследовать отдаленные и запретные места, другие миры и в других пространственно-временных континуумах.


Время от времени он подкреплял некоторые безумные намеки, демонстрируя объекты, которые приводили меня в крайнее замешательство — неуловимо окрашенные и непостижимо текстурированные объекты, о которых никогда не слышали на земле, чьи безумные изгибы и поверхности не отвечали никакому мыслимому назначению и не следовали никакой мыслимой геометрии. Эти вещи, по его словам, пришли "извне"; и его жена знала, как их получить. Иногда — но всегда испуганным и двусмысленным шепотом — он предлагал что-нибудь о старом Эфраиме Уэйте, которого он иногда видел в библиотеке колледжа в прежние времена. Эти намеки никогда не были конкретными, но казалось, что они вращались вокруг какого-то особенно ужасного сомнения относительно того, действительно ли старый волшебник был мертв — как в духовном, так и в материальном смысле.


Временами Дерби резко прерывал свои откровения, и я задавался вопросом, могла ли Асенат, возможно, угадать его речь на расстоянии и прервать его с помощью какого-то неизвестного вида телепатического месмеризма — какой-то силы, подобной той, которую она демонстрировала в школе. Конечно, она подозревала, что он мне кое-что рассказывал, потому что проходили недели, и она пыталась прекратить его визиты словами и взглядами самой необъяснимой силы. Ему лишь с трудом удавалось увидеться со мной, потому что, хотя он притворялся, что идет куда-то еще, какая-то невидимая сила обычно сковывала его движения или заставляла его на время забыть о своей цели. Его визиты обычно приходили, когда Асенат была в отъезде — ‘в своем собственном теле’, как он однажды странно выразился. Она всегда узнавала об этом позже — слуги наблюдали за его уходами и возвращениями, — но, очевидно, она считала нецелесообразным предпринимать что-либо радикальное.


IV.


Дерби были женаты более трех лет в тот августовский день, когда я получил телеграмму из Мэна. Я не видел его два месяца, но слышал, что он уехал “по делам”. Асенат должна была быть с ним, хотя бдительные сплетники утверждали, что наверху, в доме, за двойными занавесями на окнах, кто-то был. Они наблюдали за покупками, сделанными слугами. И теперь городской маршал Чесункука телеграфировал о тащившемся безумце, который, спотыкаясь, вышел из леса в бреду и взывал ко мне о защите. Это был Эдвард - и он только что смог вспомнить свое собственное имя, а также мое имя и адрес.


Чесункук находится рядом с самым диким, глубоким и наименее исследованным лесным поясом штата Мэн, и потребовался целый день лихорадочной тряски по фантастическим и неприступным пейзажам, чтобы добраться туда на машине. Я нашел Дерби в камере на городской ферме, колеблющимся между безумием и апатией. Он сразу узнал меня и начал изливать бессмысленный, наполовину бессвязный поток слов в мою сторону.


“Дэн— ради бога! Яма шогготов! Вниз по шести тысячам ступеней ... Мерзость из мерзостей... Я бы никогда не позволил ей забрать меня, а потом я оказался там. . . . Я! Шуб-Ниггурат! . . . Фигура поднялась с алтаря, и было 500 человек, которые завыли . . . . Существо в капюшоне заблеяло: "Камог! Камог!’ — это было тайное имя старого Эфраима в ковене. . . . Я был там, куда она обещала, что не возьмет меня. . . . За минуту до этого я был заперт в библиотеке, а затем я был там, куда она ушла с моим телом — в месте полного богохульства, в нечестивой яме, где начинается черное царство и наблюдатель охраняет врата. . . . Я видел шоггота — он изменил форму. . . . Я не могу этого вынести. . . . Я этого не вынесу. . . . Я убью ее, если она когда-нибудь снова отправит меня туда. . . . Я убью это существо. . . ее, его, это . . . Я убью это! Я убью это своими собственными руками!”


Мне потребовался час, чтобы успокоить его, но в конце концов он утих. На следующий день я купил ему приличную одежду в деревне и отправился с ним в Аркхэм. Его истерическая ярость прошла, и он был склонен к молчанию; хотя он начал мрачно бормотать себе под нос, когда машина проезжала через Огасту — как будто вид города пробудил неприятные воспоминания. Было ясно, что он не хотел возвращаться домой; и учитывая фантастические иллюзии, которые, казалось, у него были по поводу его жены — иллюзии, несомненно, возникшие в результате какого-то реального гипнотического испытания, которому он подвергся подвергнутый — я подумал, что было бы лучше, если бы он этого не делал. Я бы, я решил, сам приютил его на время; неважно, какие неприятности это вызвало бы у Асенат. Позже я помог бы ему развестись, поскольку, несомненно, существовали психические факторы, которые сделали этот брак самоубийственным для него. Когда мы снова выехали на открытую местность, бормотание Дерби стихло, и я позволил ему кивнуть и задремать на сиденье рядом со мной, пока я вел машину.


Во время нашей пробежки на закате через Портленд бормотание началось снова, более отчетливо, чем раньше, и, прислушиваясь, я уловил поток совершенно безумной чуши об Асенат. Степень, до которой она действовала Эдварду на нервы, была очевидна, поскольку он сплел вокруг нее целый набор галлюцинаций. Его нынешнее затруднительное положение, пробормотал он украдкой, было лишь одним из длинной серии. Она цеплялась за него, и он знал, что однажды она никогда не отпустит. Даже сейчас она, вероятно, отпускала его только тогда, когда была вынуждена, потому что она не могла долго держаться за время. Она постоянно забирала его тело и отправлялась в безымянные места для безымянных ритуалов, оставляя его в своем теле и запирая его наверху — но иногда она не могла удержаться, и он внезапно снова оказывался в своем собственном теле в каком-то далеком, ужасном и, возможно, неизвестном месте. Иногда она снова могла до него дозвониться, а иногда не могла. Часто он оказывался где-то на мели, в том виде, в каком я его нашел . . . Снова и снова ему приходилось находить дорогу домой с ужасающих расстояний, заставляя кого-нибудь вести машину после того, как он ее нашел.


Хуже всего было то, что она держалась за него все дольше и дольше с каждым разом. Она хотела быть мужчиной — быть полностью человеком — вот почему она заполучила его. Она почувствовала в нем смесь тонко проработанного мозга и слабой воли. Однажды она вытеснит его и исчезнет вместе с его телом — исчезнет, чтобы стать великим волшебником, как ее отец, и оставит его запертым в этой женской оболочке, которая даже не совсем человеческая. Да, теперь он знал об иннсмутской крови. Происходила торговля вещами с моря — это было ужасно. . . . И старый Эфраим — он знал секрет, а когда состарился , совершил отвратительную вещь, чтобы остаться в живых. , , он хотел жить вечно. , , Асенат добьется успеха — одна успешная демонстрация уже состоялась.


Пока Дерби что-то бормотал, я повернулся, чтобы внимательно посмотреть на него, подтверждая впечатление о перемене, которое произвел на меня предыдущий пристальный взгляд. Парадоксально, но он казался в лучшей форме, чем обычно — более крепким, более нормально развитым и без следа болезненной дряблости, вызванной его ленивыми привычками. Это было так, как если бы он был действительно активен и должным образом тренировался впервые в своей изнеженной жизни, и я решил, что сила Асенат, должно быть, подтолкнула его к непривычным каналам движения и бдительности. Но как раз сейчас его разум был в плачевном состоянии; ибо он бормотал дикие бредни о своей жене, о черной магии, о старом Эфраиме и о каком-то откровении, которое убедило бы даже меня. Он повторял имена, которые я узнал из прошлых перелистываний в запрещенных томах, и временами заставлял меня содрогаться определенной нитью мифологической последовательности — убедительной связности, — которая пронизывала его бормотание. Снова и снова он делал паузу, как будто собираясь с духом для какого-то окончательного и ужасного раскрытия.


“Дэн, Дэн, разве ты не помнишь его — дикие глаза и неопрятную бороду, которая так и не поседела?" Однажды он бросил на меня свирепый взгляд, и я никогда этого не забуду. Теперь она смотрит в ту сторону. И я знаю почему! Он нашел это в Некрономиконе — формулу. Я пока не решаюсь рассказать вам страницу, но когда я это сделаю, вы сможете прочитать и понять. Тогда вы узнаете, что поглотило меня. Дальше, дальше, дальше, дальше — тело к телу, к телу - он имеет в виду никогда не умирать. Сияние жизни — он знает, как разорвать связь ... Оно может некоторое время мерцать, даже когда тело мертво. Я дам вам подсказки, и, возможно, вы догадаетесь. Послушай, Дэн — ты знаешь, почему моя жена всегда прилагает столько усилий к тому, чтобы писать глупо слева? Вы когда-нибудь видели рукопись старого Эфраима? Хочешь знать, почему я вздрогнул, когда увидел несколько торопливых заметок, сделанных Асенат?


“Асенат... Есть ли такой человек?Почему они наполовину думали, что в желудке старого Эфраима был яд? Почему Гилманы шепчутся о том, как он кричал — как испуганный ребенок, - когда он сошел с ума и Асенат заперла его в обитой войлоком комнате на чердаке, где — был другой? Была ли душа старого Эфраима заперта внутри? Кто кого запер? Почему он месяцами искал кого-то с тонким умом и слабой волей? Почему он проклинал то, что его дочь не была сыном? Скажи мне, Дэниел Аптон — какой дьявольский обмен был совершен в доме ужаса, где этот богохульный монстр отдал своего доверчивого, слабовольного, получеловеческого ребенка в его власть?Разве он не сделал это постоянным — как она в конце концов сделает со мной? Скажи мне, почему эта штука, называющая себя Асенат, когда застигнута врасплох, пишет по-другому, так что ты не можешь отличить ее почерк от ... ”


Затем случилось то, что случилось. Голос Дерби поднялся до тонкого визга, когда он бредил, как вдруг он оборвался с почти механическим щелчком. Я подумал о тех других случаях у меня дома, когда его откровения внезапно прекращались — когда я почти воображал, что какая-то неясная телепатическая волна ментальной силы Асенат вмешивалась, чтобы заставить его замолчать. Однако это было нечто совершенно иное — и, как я чувствовал, бесконечно более ужасное. Лицо рядом со мной на мгновение исказилось почти до неузнаваемости, в то время как по всему телу прошла дрожь — как будто все кости, органы, мышцы, нервы и железы приспосабливались к радикально иной позе, набору напряжений и общей индивидуальности.


Я ни за что в жизни не смог бы сказать, в чем именно заключался высший ужас; и все же меня захлестнула такая захлестывающая волна тошноты и отвращения - такое леденящее, окаменевшее чувство полной отчужденности и ненормальности, — что моя хватка за штурвал стала слабой и неуверенной. Фигура рядом со мной казалась не столько другом на всю жизнь, сколько каким-то чудовищным вторжением из космоса — каким-то отвратительным, совершенно проклятым средоточием неизвестных и злобных космических сил.


Я колебался всего мгновение, но прежде чем прошло еще одно мгновение, мой спутник схватил руль и заставил меня поменяться с ним местами. Сумерки теперь были очень густыми, и огни Портленда остались далеко позади, так что я почти не мог разглядеть его лица. Однако блеск его глаз был феноменальным; и я знал, что он, должно быть, сейчас находится в том странно возбужденном состоянии — так непохожем на его обычное "я", — которое заметили так много людей. Казалось странным и невероятным, что апатичный Эдвард Дерби — он, который никогда не мог самоутвердиться и который никогда не учился водить, — должен командовать мной и сесть за руль моей собственной машины, однако именно это и произошло. Некоторое время он не говорил, и в моем необъяснимом ужасе я был рад, что он этого не сделал.


В свете Биддефорда и Сако я увидел его твердо сжатый рот и вздрогнул от блеска его глаз. Люди были правы — он действительно был чертовски похож на свою жену и на старого Эфраима, когда был в таком настроении. Я не удивлялся, что настроения не нравились — в них определенно было что-то неестественное и дьявольское, и я чувствовал зловещий элемент еще сильнее из-за дикого бреда, который я слышал. Этот человек, несмотря на все мои пожизненные знания об Эдварде Пикмане Дерби, был незнакомцем — своего рода вторжением из черной бездны.


Он не заговорил, пока мы не оказались на темном участке дороги, а когда заговорил, его голос казался совершенно незнакомым. Это было глубже, тверже и решительнее, чем я когда-либо знал; в то время как его акцент и произношение были полностью изменены — хотя смутно, отдаленно и довольно тревожно напоминали что-то, что я не мог точно определить. Мне показалось, что в тембре звучала очень глубокая и очень неподдельная ирония - не кричащая, бессмысленно развязная псевдоирония неопытного “искушенного”, которой обычно пользовался Дерби, но что-то мрачное, базовое, всепроникающее и потенциально злое. Я поражался самообладанию, так быстро последовавшему за приступом панического бормотания.


“Я надеюсь, ты забудешь мою атаку там, Аптон”, - говорил он. “Ты знаешь, какие у меня нервы, и я думаю, ты можешь извинить такие вещи. Я, конечно, безмерно благодарен за то, что ты подвез меня домой.


“И вы также должны забыть все безумные вещи, которые я, возможно, говорил о своей жене — и о вещах в целом. Вот к чему приводит чрезмерное изучение в такой области, как моя. Моя философия полна причудливых концепций, и когда ум изнашивается, он придумывает всевозможные воображаемые конкретные приложения. С этого момента я возьму отпуск — вы, вероятно, не увидите меня некоторое время, и вам не нужно винить за это Асенат.


“Это путешествие было немного странным, но на самом деле оно очень простое. В северных лесах есть определенные индейские реликвии — стоячие камни и все такое, — которые много значат в фольклоре, и мы с Асенат следим за этим материалом. Это был трудный поиск, так что, похоже, я сошел с ума. Я должен послать кого-нибудь за машиной, когда вернусь домой. Месяц отдыха снова поставит меня на ноги ”.


Я не помню точно, какой была моя собственная часть разговора, поскольку сбивающее с толку отчуждение моего соседа по парте заполнило все мое сознание. С каждым мгновением мое чувство неуловимого космического ужаса усиливалось, пока, наконец, я не оказался в виртуальном бреду страстного желания поскорее закончить путешествие. Дерби не предлагал уступить руль, и я был рад скорости, с которой промелькнули Портсмут и Ньюберипорт.


На перекрестке, где главное шоссе проходит вглубь страны и обходит Иннсмут, я немного испугался, что мой водитель свернет на унылую прибрежную дорогу, которая проходит через это проклятое место. Однако он этого не сделал, а быстро промчался мимо Роули и Ипсвича к месту нашего назначения. Мы добрались до Аркхэма до полуночи и обнаружили, что в старом доме Крауниншилдов все еще горит свет. Дерби вышел из машины, торопливо повторив слова благодарности, и я поехал домой один со странным чувством облегчения. Это была ужасная поездка — тем более ужасная, что я не мог вполне сказать почему, — и я не сожалел о прогнозе Дерби о долгом отсутствии в моей компании.


V.


Следующие два месяца были полны слухов. Люди говорили о том, что все чаще видят Дерби в его новом энергичном состоянии, а Асенат едва ли когда-либо приходила к своим немногочисленным посетителям. У меня был только один визит от Эдварда, когда он ненадолго заехал на машине Асенат — должным образом возвращенной оттуда, где он оставил ее в штате Мэн, — чтобы забрать несколько книг, которые он мне одолжил. Он был в своем новом состоянии и сделал паузу, достаточную лишь для нескольких уклончиво-вежливых замечаний. Было ясно, что в таком состоянии ему нечего было обсуждать со мной - и я заметил, что он даже не потрудился подать старый сигнал "три и два", когда звонил в дверь. Как и в тот вечер в машине, я почувствовал слабый, бесконечно глубокий ужас, который я не мог объяснить; так что его быстрый отъезд был огромным облегчением.


В середине сентября Дерби уехал на неделю, и кое-кто из декадентской студенческой свиты сознательно заговорил об этом — намекая на встречу с печально известным лидером культа, недавно изгнанным из Англии, который основал штаб-квартиру в Нью-Йорке. Что касается меня, то я не мог выбросить из головы ту странную поездку из штата Мэн. Трансформация, свидетелем которой я стал, глубоко повлияла на меня, и я снова и снова ловил себя на том, что пытаюсь объяснить произошедшее - и тот крайний ужас, который это во мне вселило.


Но самыми странными слухами были слухи о рыданиях в старом доме Крауниншилдов. Голос казался женским, и некоторые из молодых людей подумали, что он звучит как голос Асенат. Это было слышно только через редкие промежутки времени, и иногда его заглушали, как будто силой. Ходили разговоры о расследовании, но однажды они были развеяны, когда Асенат появилась на улицах и оживленно болтала с большим количеством знакомых, извиняясь за свои недавние отлучки и попутно упоминая о нервном срыве и истерике гостьи из Бостона. Гостью никто не видел, но появление Асенат не оставляло никаких сомнений. И затем кто-то усложнил дело, прошептав, что рыдания один или два раза были слышны мужским голосом.


Однажды вечером в середине октября я услышал знакомый звонок "три и два" у входной двери. Отвечая на него сам, я нашел Эдварда на ступеньках и сразу увидел, что его личность была прежней, с которой я не сталкивался со дня его бреда во время той ужасной поездки из Чесункука. Его лицо подергивалось от смеси странных эмоций, в которых, казалось, доминировали страх и триумф, и он украдкой оглянулся через плечо, когда я закрывал за ним дверь.


Неуклюже следуя за мной в кабинет, он попросил немного виски, чтобы успокоить нервы. Я воздержался от вопросов к нему, но подождал, пока он почувствует, что готов начать то, что он хотел сказать. Наконец, он рискнул сообщить кое-что прерывающимся голосом.


“Асенат ушла, Дэн. У нас был долгий разговор прошлой ночью, пока слуг не было, и я взял с нее обещание прекратить издеваться надо мной. Конечно, у меня были определенные оккультные защиты, о которых я никогда вам не рассказывал. Ей пришлось уступить, но она ужасно разозлилась. Только что собрал вещи и отправился в Нью-Йорк — вышел прямо оттуда, чтобы успеть на поезд в Бостон в 8:20. Я полагаю, люди будут болтать, но я ничего не могу с этим поделать. Вам не нужно упоминать, что были какие—то проблемы - просто скажите, что она отправилась в длительную исследовательскую поездку.


“Вероятно, она собирается остаться с одной из своих ужасных групп преданных. Я надеюсь, что она уедет на запад и получит развод — во всяком случае, я взял с нее обещание держаться подальше и оставить меня в покое. Это было ужасно, Дэн — она крала мое тело — вытесняла меня - делала из меня пленника. Я залег на дно и притворился, что позволяю ей это делать, но я должен был быть начеку. Я мог бы спланировать, если бы был осторожен, потому что она не может читать мои мысли буквально или в деталях. Все, что она могла прочитать о моем планировании, было своего рода общим настроением восстания - и она всегда думала, что я беспомощен. Никогда не думал, что смогу взять над ней верх . . . но у меня было одно или два заклинания, которые сработали.”


Дерби оглянулся через плечо и отхлебнул еще виски.


“Я расплатился с этими проклятыми слугами этим утром, когда они вернулись. Они были безобразны по этому поводу и задавали вопросы, но они ушли. Они ей подобные — жители Иннсмута — и были с ней заодно. Я надеюсь, они оставят меня в покое — мне не понравилось, как они смеялись, когда уходили. Я должен снова заполучить как можно больше старых папиных слуг. Я сейчас вернусь домой.


“Я полагаю, ты считаешь меня сумасшедшим, Дэн, но в "Истории Аркхема" должны быть намеки на то, что подтверждает то, что я тебе сказал — и то, что я собираюсь тебе сказать. Вы тоже видели одно из изменений — в вашей машине после того, как я рассказал вам об Асенат в тот день, когда она возвращалась домой из Мэна. Это было, когда она достала меня — выгнала меня из моего тела. Последнее, что я помню из поездки, было, когда я был весь на взводе, пытаясь рассказать вам, что это за дьяволица. Затем она добралась до меня, и в мгновение ока я вернулся в дом — в библиотеку, где эти проклятые слуги заперли меня — и в теле этого проклятого дьявола ... которое даже не человеческое. . . . Ты знаешь, это с ней ты, должно быть, поехал домой ... с тем хищным волком в моем теле . . . . Ты должен был знать разницу!”


Я вздрогнул, когда Дерби сделал паузу. Конечно, я знал разницу — но мог ли я принять такое безумное объяснение, как это? Но мой отвлеченный абонент становился все более диким.


“Я должен был спасти себя — я должен был, Дэн! Она бы заполучила меня навсегда на Хэллоуин — они устраивают шабаш там, за Чесункуком, и жертвоприношение все бы решило. Она бы заполучила меня навсегда . . . она была бы мной, а я был бы ею . . . навсегда . . . слишком поздно . . . . Мое тело принадлежало бы ей навсегда. . . . Она была бы мужчиной, и полностью человеком, именно таким, каким она хотела быть . . . . Я полагаю, она убрала бы меня с дороги — убила бы свое собственное бывшее тело вместе со мной в нем, черт бы ее побрал, точно так же, как она делала раньше — точно так же, как она, он или оно делали раньше . . . . ”


Лицо Эдварда теперь было ужасно искажено, и он наклонил его неудобно близко к моему, когда его голос упал до шепота.


“Ты должен знать, на что я намекнул в машине — что она вовсе не Асенат, а на самом деле сам старый Эфраим. Я подозревал это полтора года назад, но теперь я это знаю. Ее почерк выдает это, когда она застигнута врасплох — иногда она делает пометку в письменном виде, точь-в-точь как рукописи ее отца, штрих за штрихом, — а иногда она говорит вещи, которые никто, кроме такого старика, как Эфраим, не смог бы сказать. Он поменялся с ней обликом, когда почувствовал приближение смерти — она была единственной, кого он смог найти с подходящим типом мозга и достаточно слабой волей — он получил ее тело навсегда, точно так же, как она почти получила мое, а затем отравил старое тело, в которое он ее поместил. Разве вы не видели, как душа старого Эфраима десятки раз сверкала из глаз этой дьяволицы ... и из моих, когда она контролировала мое тело?”


Шепчущий тяжело дышал и сделал паузу, чтобы перевести дух. Я ничего не сказал, и когда он продолжил, его голос был ближе к нормальному. Я размышлял, что это дело для лечебницы, но я не был бы тем, кто отправил бы его туда. Возможно, время и свобода от Асенат сделали бы свое дело. Я мог видеть, что он никогда бы не захотел снова заниматься болезненным оккультизмом.


“Я расскажу вам больше позже — сейчас мне нужен длительный отдых. Я расскажу вам кое-что о запретных ужасах, в которые она меня втянула, — кое-что о древних ужасах, которые даже сейчас тлеют в отдаленных уголках с несколькими чудовищными священниками, которые поддерживают в них жизнь. Некоторые люди знают о Вселенной то, чего никто не должен знать, и могут делать то, чего никто не должен уметь делать. Я был в этом по горло, но это конец. Сегодня я бы сжег этот проклятый Некрономикон и все остальное, если бы был библиотекарем в Мискатонике.


“Но она не может достать меня сейчас. Я должен как можно скорее выбраться из этого проклятого дома и осесть дома. Я знаю, ты поможешь мне, если мне понадобится помощь. Эти дьявольские слуги, вы знаете... И если люди станут слишком любопытствовать об Асенат. Видите ли, я не могу дать им ее адрес. . . . Тогда есть определенные группы ищущих — определенные культы, вы знаете, — которые могут неправильно понять наш разрыв . . . У некоторых из них чертовски любопытные идеи и методы. Я знаю, ты поддержишь меня, если что—нибудь случится - даже если мне придется рассказать тебе многое, что тебя шокирует. . . . ”


В ту ночь я велел Эдварду остаться и переночевать в одной из гостевых комнат, и утром он казался более спокойным. Мы обсудили некоторые возможные меры по его возвращению в особняк Дерби, и я надеялся, что он, не теряя времени, внесет изменения. Он не позвонил на следующий вечер, но я часто видел его в течение последующих недель. Мы говорили как можно меньше о странных и неприятных вещах, но обсудили реконструкцию старого дома в Дерби и путешествия, которые Эдвард обещал предпринять с моим сыном и мной следующим летом.


Об Асенат мы почти ничего не говорили, поскольку я видел, что тема была особенно тревожащей. Сплетен, конечно, было хоть отбавляй; но в этом не было ничего нового в связи со странной обстановкой в старом доме Крауниншилдов. Единственное, что мне не понравилось, это то, что банкир Дерби проговорился в чрезмерно экспансивном настроении в клубе "Мискатоник" — о чеках, которые Эдвард регулярно отправлял неким Мозесу и Эбигейл Сарджент и Юнис Бэбсон в Иннсмуте. Это выглядело так, как будто эти слуги со злобными лицами вымогали у него какую-то дань уважения - однако он не упомянул об этом при мне.


Я хотела, чтобы наступило лето — и каникулы моего сына в Гарварде - чтобы мы могли забрать Эдварда в Европу. Вскоре я увидел, что он поправлялся не так быстро, как я надеялся; в его случайном возбуждении было что-то немного истеричное, в то время как его настроения испуга и депрессии были слишком частыми. Старый дом в Дерби был готов к декабрю, но Эдвард постоянно откладывал переезд. Хотя он ненавидел место Крауниншилд и, казалось, боялся его, в то же время он был странно порабощен им. Казалось, он не мог начать разбирать вещи и изобретал всевозможные предлоги, чтобы отложить действие. Когда я указал ему на это, он казался необъяснимо испуганным. Старый дворецкий его отца, который был там вместе с другими вновь приобретенными семейными слугами, однажды сказал мне, что случайные вылазки Эдварда по дому, и особенно в подвал, кажутся ему странными и нездоровыми. Я подумал, не писала ли Асенат письма, вызывающие беспокойство, но дворецкий сказал, что от нее не могло прийти никакой почты.


VI.


Это было накануне Рождества, когда Дерби однажды вечером не выдержал, заходя ко мне. Я направлял разговор к путешествиям на следующее лето, когда он внезапно вскрикнул и вскочил со стула с выражением шокирующего, неконтролируемого испуга — космической паники и отвращения, какие только нижние бездны кошмара могли вызвать в любом здравом уме.


“Мой мозг! Мой мозг! Боже, Дэн — это тянет — из-за пределов—стучит—царапает -эту дьяволицу - даже сейчас —Эфраим—Камог! Kamog!—Яма шогготов—Иа! Шуб-Ниггурат! Коза с тысячей детенышей! . . .


“Пламя... пламя... за пределами тела, за пределами жизни ... на земле ... о, Боже! ..”


Я усадил его обратно в кресло и влил немного вина ему в горло, когда его безумие перешло в тупую апатию. Он не сопротивлялся, но продолжал шевелить губами, как будто разговаривал сам с собой. Вскоре я понял, что он пытается заговорить со мной, и наклонил ухо к его рту, чтобы уловить слабые слова.


“ ... снова, снова ... она пытается ... Я мог бы знать ... ничто не может остановить эту силу; ни расстояние, ни магия, ни смерть ... это приходит и приходит, в основном ночью ... Я не могу уйти ... это ужасно ... о Боже, Дэн, если бы ты только знал, как я, насколько это ужасно... ”


Когда он впал в ступор, я обложил его подушками и позволил нормальному сну овладеть им. Я не вызывал врача, поскольку знал, что скажут о его здравомыслии, и хотел дать природе шанс, если это возможно. Он проснулся в полночь, и я уложил его спать наверху, но к утру он ушел. Он позволил себе тихо выйти из дома — и его дворецкий, когда его вызвали по проводу, сказал, что он дома, беспокойно расхаживая по библиотеке.


После этого Эдвард быстро распался на части. Он больше не звонил, но я ежедневно навещал его. Он всегда сидел бы в своей библиотеке, уставившись в никуда и с видом ненормального слушателя.Иногда он говорил рационально, но всегда на тривиальные темы. Любое упоминание о его проблемах, планах на будущее или об Асенат привело бы его в неистовство. Его дворецкий сказал, что по ночам у него были ужасные припадки, во время которых он мог в конечном итоге причинить себе вред.


У меня был долгий разговор с его врачом, банкиром и адвокатом, и, наконец, я пригласил врача с двумя коллегами-специалистами навестить его. Спазмы, возникшие в результате первых вопросов, были сильными и жалкими — и в тот вечер закрытая машина отвезла его бедное сопротивляющееся тело в санаторий Аркхэм. Я был назначен его опекуном и звонил ему дважды в неделю — чуть не плача, слушая его дикие вопли, устрашающий шепот и ужасные, монотонные повторения таких фраз, как “Я должен был это сделать ... я должен был это сделать ... это приведет меня ... это приведет меня ... туда ... туда, в темноту... " Мама, мама! Dan! Спаси меня. . . спаси меня. . . . ”


Никто не мог сказать, насколько велика была надежда на выздоровление, но я изо всех сил старался быть оптимистом. У Эдварда должен быть дом, если он появился, поэтому я перевел его слуг в особняк Дерби, что, несомненно, было бы его разумным выбором. Что делать с домом в Крауниншилде с его сложной обстановкой и коллекциями совершенно необъяснимых предметов, я не мог решить, поэтому на мгновение оставил его нетронутым — сказав горничной из Дерби раз в неделю вытирать пыль в главных комнатах и приказав печнику разводить огонь в эти дни.


Последний кошмар наступил перед Сретением — по жестокой иронии судьбы, предвещаемый ложным проблеском надежды. Однажды утром в конце января позвонили из санатория, чтобы сообщить, что к Эдварду внезапно вернулся рассудок. Они сказали, что его непрерывная память была сильно нарушена; но само здравомыслие было несомненным. Конечно, он должен остаться на некоторое время для наблюдения, но в результате могло быть мало сомнений. Все шло хорошо, он наверняка был бы свободен через неделю.


Я поспешила к нему в порыве восторга, но стояла в замешательстве, когда медсестра отвела меня в палату Эдварда. Пациент встал, чтобы поприветствовать меня, протягивая руку с вежливой улыбкой; но я сразу увидела, что в нем была странно энергичная личность, которая казалась такой чуждой его собственной природе, — компетентная личность, которую я нашла такой смутно ужасной, и которая, как однажды поклялся сам Эдвард, была вторгшейся душой его жены. То же самое сверкающее видение — так похожее на видение Асенат и старого Эфраима — и те же твердые губы; и когда он заговорил, я почувствовал ту же мрачную, всепроникающую иронию в его голосе — глубокую иронию, так благоухающую потенциальным злом. Это был человек, который вел мою машину ночью пять месяцев назад — человек, которого я не видел с того краткого звонка, когда он забыл о старом сигнале дверного звонка и пробудил во мне такие смутные страхи, — и теперь он наполнил меня тем же смутным чувством богохульного отчуждения и невыразимого космического уродства.


Он приветливо говорил о мерах по освобождению — и мне ничего не оставалось, как согласиться, несмотря на некоторые замечательные пробелы в его недавних воспоминаниях. И все же я чувствовал, что что-то было ужасно, необъяснимо неправильно и ненормально. В этой вещи были ужасы, до которых я не мог дотянуться. Это был нормальный человек — но был ли это действительно тот Эдвард Дерби, которого я знал? Если нет, то кто или что это было — и где был Эдвард? Должно ли оно быть свободным или ограниченным ... или его следует стереть с лица земли? Во всем, что говорило существо, был намек на чудовищную сардоничность — глаза, похожие на глаза Асенат, придавали особую и сбивающую с толку насмешку некоторым словам о ‘ранней свободе, заработанной особенно строгим заключением’.Должно быть, я вел себя очень неловко и был рад побыстрее ретироваться.


Весь тот день и следующий я ломал голову над этой проблемой. Что произошло? Что за разум проглядывал сквозь эти инопланетные глаза на лице Эдварда? Я не мог думать ни о чем, кроме этой смутно различимой ужасной загадки, и оставил все попытки выполнять свою обычную работу. На второе утро позвонили из больницы и сказали, что состояние выздоровевшего пациента не изменилось, и к вечеру я был близок к нервному срыву — состояние, которое я признаю, хотя другие могут поклясться, что оно повлияло на мое последующее видение. Мне нечего сказать по этому поводу, кроме того, что никакое мое безумие не могло бы объяснить все доказательства.


VII.


Это было ночью — после того второго вечера — тот абсолютный ужас охватил меня и сковал мой дух черной, сковывающей паникой, от которой он никогда не сможет освободиться. Это началось с телефонного звонка незадолго до полуночи. Я был единственным, кто не спал, и сонно снял трубку в библиотеке. Казалось, на проводе никого не было, и я уже собирался повесить трубку и лечь спать, когда мое ухо уловило очень слабый звук на другом конце. Пытался ли кто-нибудь, испытывая большие трудности, заговорить? Когда я слушал, мне показалось, что я услышал какой-то полужидкий булькающий шум — “глуб. . . глуб. . . глуб” — в котором было странное предложение о нечленораздельном, неразборчивом разделении слов и слогов. Я позвал: “Кто это?” Но единственным ответом было “глу-глу ... глу-глу”.Я мог только предположить, что шум был механическим; но, предположив, что это может быть из-за сломанного инструмента, способного принимать, но не отправлять, я добавил: “Я тебя не слышу. Лучше повесьте трубку и попробуйте воспользоваться информацией ”. Я сразу же услышал, как на другом конце сняли трубку.


Это, говорю я, было незадолго до полуночи. Когда этот звонок был отслежен позже, оказалось, что он исходил из старого дома Крауниншилдов, хотя до дня горничной оставалось добрых полнедели, чтобы быть там. Я только намекну на то, что было найдено в том доме — переворот в отдаленной кладовой в подвале, следы, грязь, наспех перерытый шкаф, непонятные пометки на телефоне, неумело использованные канцелярские принадлежности и отвратительное зловоние, исходящее от всего. У полиции, бедных дураков, есть свои самодовольные маленькие теории, и они все еще ищут тех зловещих уволенных слуг, которые пропали из виду среди нынешнего фурора. Они говорят об отвратительной мести за то, что было сделано, и говорят, что я был включен, потому что я был лучшим другом и советчиком Эдварда.


Идиоты!— неужели они воображают, что эти жестокие клоуны могли подделать этот почерк? Они воображают, что могли бы принести то, что пришло позже? Неужели они слепы к изменениям в том теле, которое принадлежало Эдварду? Что касается меня, теперь я верю всему, что когда-либо говорил мне Эдвард Дерби.За гранью жизни есть ужасы, о которых мы не подозреваем, и время от времени злобное любопытство человека вызывает их как раз в пределах нашей досягаемости. Эфраим—Асенат — этот дьявол призвал их, и они поглотили Эдварда так же, как поглотили меня.


Могу ли я быть уверен, что я в безопасности? Эти силы продолжают существовать в физической форме. На следующий день — днем, когда я вышел из прострации и смог ходить и связно говорить — я отправился в сумасшедший дом и застрелил его ради Эдварда и всего мира, но могу ли я быть уверен, пока его не кремируют? Они держат тело для каких-то дурацких вскрытий разными врачами — но я говорю, что его нужно кремировать. Он должен быть кремирован — тот, кто не был Эдвардом Дерби, когда я застрелил его. Я сойду с ума, если это не так, потому что я могу быть следующим. Но моя воля не слаба - и я не позволю ей быть подорванной ужасами, которые, я знаю, кипят вокруг нее. Одна жизнь — Эфраима, Асенат и Эдварда — кто теперь? Я не позволю изгнать себя из моего тела . . . Я не поменяюсь душами с этим изрешеченным пулями личом в сумасшедшем доме!


Но позвольте мне попытаться связно рассказать об этом последнем ужасе. Я не буду говорить о том, что полиция упорно игнорировала — рассказы об этом карликовом, гротескном, дурно пахнущем существе, встреченном по меньшей мере тремя путниками на Хай-Сент незадолго до двух часов дня, и о природе одиночных следов в определенных местах. Скажу только, что около двух меня разбудили дверной звонок и молоток — и дверной звонок, и молоток звонили попеременно и неуверенно, в каком-то слабом отчаянии, и каждый пытался придерживаться старого сигнала Эдварда в три-два удара.


Пробудившись от крепкого сна, мой разум пришел в смятение. Дерби у дверей — и вспоминая старый кодекс! Эта новая личность не помнила этого. , , Эдвард внезапно вернулся в свое законное состояние? Почему он был здесь в таком очевидном напряжении и спешке? Был ли он освобожден досрочно, или он сбежал? Возможно, подумал я, накидывая халат и спускаясь по лестнице, его возвращение к самому себе принесло буйство и насилие, аннулировало его увольнение и толкнуло его на отчаянный рывок к свободе. Что бы ни случилось, он снова был старым добрым Эдвардом, и я помогу ему!


Когда я открыл дверь в черноту под сводами вязов, порыв невыносимо зловонного ветра едва не сбил меня с ног. Я задохнулся от тошноты и на секунду едва увидел карликовую, сгорбленную фигуру на ступеньках. Вызов был от Эдварда, но кем была эта отвратительная, чахлая пародия? Куда у Эдварда было время пойти? Его звонок прозвучал всего за секунду до того, как открылась дверь.


На звонившем было одно из пальто Эдварда — его низ почти касался земли, а рукава были закатаны, но все еще прикрывали руки. На голове была низко надвинутая широкополая шляпа, в то время как черный шелковый шарф скрывал лицо. Когда я неуверенно шагнул вперед, фигура издала полужидкий звук, похожий на тот, который я слышал по телефону - “глуб ... глуб ...” — и сунула мне большой, мелко исписанный лист бумаги, наколотый на конец длинного карандаша. Все еще не оправившись от болезненного и необъяснимого зловония, я схватил этот документ и попытался прочитать его при свете, падающем из дверного проема.


Вне всякого сомнения, это было по сценарию Эдварда. Но почему он писал, когда был достаточно близок к рингу — и почему сценарий был таким неуклюжим, грубым и шатким? Я ничего не мог разобрать в тусклом полумраке, поэтому протиснулся обратно в холл, карликовая фигура механически топала следом, но остановилась на пороге внутренней двери. Запах этого необычного посланника был действительно ужасающим, и я надеялся (не напрасно, слава Богу!), что моя жена не проснется и не столкнется с этим лицом к лицу.


Затем, когда я читал газету, я почувствовал, как у меня подкосились колени и в глазах потемнело. Я лежал на полу, когда пришел в себя, эта проклятая простыня все еще была зажата в моей одеревеневшей от страха руке. Вот что там говорилось.


“Дэн— отправляйся в санаторий и убей это. Уничтожьте это. Это больше не Эдвард Дерби. Она заполучила меня — это Асенат — и она мертва уже три с половиной месяца. Я солгал, когда сказал, что она ушла. Я убил ее. Я должен был. Это было неожиданно, но мы были одни, и я был в своем правильном теле. Я увидел подсвечник и разбил ей голову. Она бы заполучила меня навсегда на Хэллоуин.


“Я похоронил ее в дальней кладовой в подвале под какими-то старыми коробками и замел все следы. На следующее утро слуги заподозрили неладное, но у них такие секреты, что они не осмеливаются рассказать полиции. Я отослал их, но Бог знает, что они — и другие члены культа — будут делать.


“Какое-то время я думал, что со мной все в порядке, а потом почувствовал, как что-то сжимает мой мозг. Я знал, что это было — я должен был вспомнить. Душа, подобная ее — или Эфраима - наполовину отделена и сохраняется после смерти, пока существует тело. Она добивалась меня — заставляла меня меняться с ней телами — завладевала моим телом и помещала меня в свой труп, зарытый в подвале.


“Я знал, что за этим последует — вот почему я сорвался и должен был отправиться в сумасшедший дом. Затем это произошло — я обнаружил, что задыхаюсь в темноте — в разлагающемся теле Асенат там, в подвале, под коробками, куда я его положил. И я знал, что она должна быть в моем теле в санатории — постоянно, потому что это было после Хэллоуина, и жертвоприношение сработало бы даже без ее присутствия там — в здравом уме и готовой к освобождению как угрозы миру. Я был в отчаянии, и, несмотря ни на что, я выкарабкался.


“Я слишком далеко зашел, чтобы говорить — я не смог дозвониться, — но я все еще могу писать. Я как-нибудь устроюсь и передам вам это последнее слово и предупреждение. Убейте этого дьявола, если вы цените мир и уют в этом мире. Проследите, чтобы его кремировали. Если вы этого не сделаете, это будет жить дальше и дальше, тело к телу вечно, и я не могу сказать вам, что это будет делать. Держись подальше от черной магии, Дэн, это дело дьявола. Прощай — ты был отличным другом. Расскажите полиции все, во что они поверят — и я чертовски сожалею, что взвалил все это на вас. Я скоро успокоюсь — эта штука больше не будет держаться вместе. Надеюсь, вы сможете это прочитать. И убей эту тварь — убей ее.


С уважением— Ред.”


Только потом я прочитал последнюю половину этой статьи, потому что в конце третьего абзаца я потерял сознание. Я снова потерял сознание, когда увидел и почувствовал запах того, что загромождало порог там, где на него подул теплый воздух. Посланник больше не двигался бы и не обладал сознанием.


Дворецкий, более крепкий духом, чем я, не упал в обморок от того, что встретило его утром в холле. Вместо этого он позвонил в полицию. Когда они пришли, меня отнесли наверх в постель, но — другая масса — лежала там, где она рухнула ночью. Мужчины прикладывают носовые платки к носам.


То, что они, наконец, нашли внутри странно подобранной одежды Эдварда, было в основном жидким ужасом. Там тоже были кости — и раздробленный череп. Некоторые стоматологические исследования однозначно идентифицировали череп как принадлежащий Асенат.


Вернуться к оглавлению


Злой священник


(1933)


Меня провел в чердачную комнату серьезный, интеллигентного вида мужчина в неброской одежде и с седой бородой, который говорил со мной в такой манере:


“Да, он жил здесь - но я не советую вам ничего делать. Твое любопытство делает тебя безответственным. Мы никогда не приходим сюда ночью, и только по его воле мы сохраняем это таким образом. Ты знаешь, что он сделал. Это отвратительное общество наконец взяло власть в свои руки, и мы не знаем, где он похоронен. Закон или что-либо еще никак не могло достучаться до общества.


“Я надеюсь, ты не останешься до наступления темноты. И я умоляю вас оставить эту штуку на столе — штуку, которая выглядит как спичечный коробок — в покое. Мы не знаем, что это такое, но подозреваем, что это как-то связано с тем, что он сделал. Мы даже избегаем смотреть на это очень пристально ”.


Через некоторое время мужчина оставил меня одного в комнате на чердаке. Это было очень темное и пыльное помещение, обставленное лишь примитивно, но в нем была опрятность, которая показывала, что это не жилище обитателя трущоб. Там были полки, заполненные теологическими и классическими книгами, и еще один книжный шкаф, содержащий трактаты по магии — Парацельса, Альберта Великого, Тритемия, Гермеса Трисмегиста, Борелла и других, написанные странными алфавитами, названия которых я не мог расшифровать. Мебель была очень простой. Там была дверь, но она вела только в чулан. Единственным выходом было отверстие в полу, к которому вела грубая крутая лестница. Окна были в форме яблочка, а балки из черного дуба свидетельствовали о невероятной древности. Очевидно, этот дом принадлежал старому миру. Казалось, я знал, где я был, но не могу вспомнить, что я тогда знал. Конечно, город был не Лондоном. У меня сложилось впечатление о маленьком морском порту.


Маленький предмет на столе сильно очаровал меня. Казалось, я знал, что с этим делать, потому что вытащил карманный электрический фонарик — или то, что выглядело как фонарик — из кармана и нервно проверил его вспышки. Свет был не белым, а фиолетовым, и казался меньше похожим на настоящий свет, чем на какую-то радиоактивную бомбардировку. Я вспоминаю, что я не рассматривал это как обычный фонарик — на самом деле, у меня был обычный фонарик в другом кармане.


Темнело, и древние крыши и дымоходы снаружи выглядели очень странно через оконные стекла в "яблочко". Наконец я собрался с духом и прислонил маленький предмет на столе к книге — затем направил на него лучи особого фиолетового света. Свет казался теперь больше похожим на дождь или град из мелких фиолетовых частиц, чем на непрерывный луч. Когда частицы ударялись о стеклянную поверхность в центре странного устройства, они, казалось, производили потрескивающий звук, подобный шипению вакуумной трубки , через которую пропускаются искры. Темная стеклянная поверхность излучала розоватое свечение, и в ее центре, казалось, обретал форму неясный белый силуэт. Затем я заметил, что я не один в комнате — и положил лучевой проектор обратно в карман.


Но новоприбывший не произнес ни слова — и я не слышал вообще никакого звука в течение всех непосредственно следующих мгновений. Все было призрачной пантомимой, как будто видимой на огромном расстоянии сквозь некую промежуточную дымку — хотя, с другой стороны, вновь прибывший и все последующие пришельцы вырисовывались большими и близкими, как будто одновременно близкими и отдаленными, в соответствии с какой-то ненормальной геометрией.


Вновь прибывший был худым, темноволосым мужчиной среднего роста, одетым в священническую одежду англиканской церкви. На вид ему было около тридцати лет, с желтоватым, оливковым цветом лица и довольно приятными чертами, но ненормально высоким лбом. Его черные волосы были хорошо подстрижены и аккуратно причесаны, и он был чисто выбрит, хотя подбородок у него был посиневший, с густой бородой. Он носил очки без оправы со стальными дужками. Его телосложение и низкие черты лица были похожи на других священнослужителей, которых я видел, но у него был значительно более высокий лоб, и он был темнее и выглядел более интеллигентно - а также более утонченно и скрытно зловещий вид. В настоящий момент — он только что зажег слабую масляную лампу — он выглядел взволнованным, и, прежде чем я осознал это, он бросил все свои магические книги в камин со стороны окна комнаты (где стена резко наклонена), чего я раньше не замечал. Пламя с жадностью пожирало тома, окрашиваясь в странные цвета и издавая неописуемо отвратительные запахи, когда странные иероглифы на листьях и червивые переплеты поддавались разрушительной стихии. Внезапно я увидел, что в комнате были и другие — серьезные мужчины в канцелярских костюм, один из которых носил епископские повязки и бриджи до колен. Хотя я ничего не мог слышать, я мог видеть, что они доводили решение огромной важности до первого встречного. Казалось, они одновременно ненавидели и боялись его, и он, казалось, отвечал им взаимностью. На его лице появилось мрачное выражение, но я мог видеть, как дрожит его правая рука, когда он пытался ухватиться за спинку стула. Епископ указал на пустой ящик и на камин (где пламя погасло среди обугленной, ни к чему не обязывающей массы) и, казалось, преисполнился особого отвращения. Затем первый пришедший криво улыбнулся и протянул левую руку к маленькому предмету на столе. Тогда все казались напуганными. Процессия священнослужителей начала спускаться по крутой лестнице через люк в полу, поворачиваясь и делая угрожающие жесты, когда они уходили. Епископ уходил последним.


Теперь первый пришедший подошел к шкафу во внутренней части комнаты и достал моток веревки. Взобравшись на стул, он прикрепил один конец веревки к крюку в большой выступающей центральной балке из черного дуба, а другим концом начал делать петлю. Понимая, что он собирался повеситься, я двинулся вперед, чтобы отговорить или спасти его. Он увидел меня и прекратил свои приготовления, глядя на меня со своего рода триумфом, который озадачил и встревожил меня. Он медленно сошел со стула и начал скользить ко мне с положительно волчьей ухмылкой на своем темном, тонкогубом лице.


Я каким-то образом почувствовал себя в смертельной опасности и вытащил своеобразный лучевой проектор в качестве оружия защиты. Почему я думал, что это может мне помочь, я не знаю. Я включил его на полную мощность, прямо ему в лицо, и увидел, как землистые черты лица засветились сначала фиолетовым, а затем розоватым светом. Выражение его волчьего ликования начало вытесняться выражением глубокого страха, которое, однако, не полностью вытеснило ликование. Он остановился как вкопанный - затем, дико размахивая руками в воздухе, начал отшатываться назад. Я увидел, что он пробирается к открытому лестничному колодцу в полу, и попытался крикнуть предупреждение, но он меня не услышал. В следующее мгновение он отшатнулся назад через отверстие и пропал из виду.


Я столкнулся с трудностями при продвижении к лестничному колодцу, но когда я добрался туда, я не нашел раздавленного тела на этаже ниже. Вместо этого послышался топот приближающихся людей с фонарями, ибо чары призрачной тишины рассеялись, и я снова услышал звуки и увидел фигуры, как обычно трехмерные. Очевидно, что-то привлекло толпу в это место. Был ли шум, которого я не слышал? Вскоре двое людей (по-видимому, просто жители деревни), шедшие впереди, увидели меня — и замерли, парализованные. Один из них громко и раскатисто завизжал:


“Ахрр! . . . Это ты, зур? Опять?”


Затем они все повернулись и в отчаянии бросились бежать. То есть все, кроме одного. Когда толпа разошлась, я увидел мужчину с серьезной бородой, который привел меня в это место, — он стоял один с фонарем. Он смотрел на меня, задыхаясь и зачарованно, но не казался испуганным. Затем он начал подниматься по лестнице и присоединился ко мне на чердаке. Он говорил:


“Значит, ты не оставил это в покое! Мне жаль. Я знаю, что произошло. Это случилось однажды раньше, но человек испугался и застрелился. Тебе не следовало заставлять его возвращаться. Ты знаешь, чего он хочет. Но вы не должны пугаться, как другой человек, которого он поймал. С вами произошло что-то очень странное и ужасное, но это не зашло достаточно далеко, чтобы повредить вашему разуму и личности. Если вы будете сохранять хладнокровие и примете необходимость внесения определенных радикальных изменений в свою жизнь, вы сможете продолжать наслаждаться миром и плодами своей учености. Но ты не можешь жить здесь - и я не думаю, что ты захочешь вернуться в Лондон. Я бы посоветовал Америку.


“Ты не должен больше ничего пробовать с этой— штукой. Теперь ничего нельзя вернуть назад. Это только ухудшило бы ситуацию, если бы вы сделали — или призвали — что угодно. Тебе не так плохо, как могло бы быть, но ты должен немедленно убираться отсюда и держаться подальше. Вам лучше поблагодарить небеса, что это не зашло дальше . . . .


“Я собираюсь подготовить вас настолько прямолинейно, насколько смогу. Произошли определенные изменения — в вашей личной внешности. Он всегда вызывает это. Но в новой стране к этому можно привыкнуть. В другом конце комнаты есть зеркало, и я собираюсь отвести вас к нему. Вы испытаете шок, хотя и не увидите ничего отталкивающего”.


Теперь я дрожал от смертельного страха, и бородатому мужчине почти пришлось поддерживать меня, когда он вел меня через комнату к зеркалу, держа в свободной руке слабую лампу (то есть ту, что раньше стояла на столе, а не еще более слабую лампу, которую он принес). Это то, что я увидел в зеркале:


Худощавый, темноволосый мужчина среднего роста, одетый в одеяние священнослужителя англиканской церкви, на вид около тридцати, в очках без оправы в стальной дужке, поблескивающих под желтоватым, оливкового цвета лбом ненормальной высоты.


Это был молчаливый первый встречный, который сжег его книги.


Всю оставшуюся жизнь, во внешней форме, я должен был быть этим человеком!


Вернуться к оглавлению


Книга


(1933)


Мои воспоминания очень запутаны. Есть даже много сомнений относительно того, где они начинаются; ибо временами я чувствую ужасающие перспективы лет, простирающихся позади меня, в то время как в другое время кажется, что настоящий момент - это изолированная точка в серой, бесформенной бесконечности. Я даже не уверен, как я передаю это послание. Хотя я знаю, что говорю, у меня есть смутное впечатление, что потребуется какое-то странное и, возможно, ужасное посредничество, чтобы донести то, что я говорю, до тех точек, где я хочу быть услышанным. Моя личность тоже ошеломляюще туманна. Кажется, я испытал сильное потрясение — возможно, от какого-то совершенно чудовищного результата моих циклов уникального, невероятного опыта.


Все эти циклы переживаний, конечно, проистекают из этой кишащей червями книги. Я помню, когда я нашел это — в тускло освещенном месте возле черной маслянистой реки, где всегда клубится туман. Это место было очень старым, и полки высотой до потолка, полные истлевающих томов, бесконечно тянулись назад через внутренние комнаты и альковы без окон. Кроме того, на полу и в грубо сколоченных корзинах были огромные бесформенные груды книг; и именно в одной из этих куч я нашел эту вещь. Я так и не узнал ее названия, поскольку отсутствовали первые страницы; но она открылась ближе к концу и дала мне проблеск чего-то, от чего у меня пошатнулись чувства.


Там была формула — что—то вроде списка того, что нужно сказать и сделать, - которую я распознал как нечто черное и запретное; нечто, о чем я читал раньше в отрывочных абзацах, полных смешанного отвращения и очарования, написанных теми странными древними исследователями охраняемых секретов Вселенной, чьи ветхие тексты я любил впитывать. Это был ключ — путеводитель — к определенным вратам и переходам, о которых мистики мечтали и шептались с тех пор, как человечество было молодым, и которые ведут к свободам и открытиям за пределами трех измерений и сфер жизни и материи, которые мы знаем. На протяжении столетий ни один человек не вспоминал о ее жизненной сути и не знал, где ее найти, но эта книга действительно была очень древней. Не печатный станок, а рука какого-то полусумасшедшего монаха начертала эти зловещие латинские фразы в рукописях устрашающей древности.


Я помню, как старик ухмыльнулся и захихикал, и сделал странный знак рукой, когда я уносил его. Он отказался брать за это плату, и только много времени спустя я догадался почему. Когда я спешил домой по этим узким, извилистым, затянутым туманом прибрежным улочкам, у меня было ужасающее впечатление, что за мной крадучись следуют мягко ступающие ноги. Старинные, пошатывающиеся дома по обе стороны казались наполненными свежей и болезненной злобой — как будто внезапно открылся какой-то доселе закрытый канал понимания зла. Я чувствовал, что эти стены и нависающие фронтоны из заплесневелого кирпича, покрытой грибками штукатурки и дерева — с рыбьими, похожими на глаза окнами с ромбовидными стеклами, которые смотрели с вожделением, - едва могли удержаться от того, чтобы не надвинуться и не раздавить меня ... И все же я прочитал лишь самый незначительный фрагмент этой богохульной руны, прежде чем закрыть книгу и унести ее с собой.


Я помню, как я наконец прочитал книгу — с побелевшим лицом, запертый в комнате на чердаке, которую я долгое время посвящал странным поискам. В большом доме было очень тихо, потому что я поднялся наверх только после полуночи. Я думаю, что тогда у меня была семья — хотя детали очень неопределенны — и я знаю, что там было много слуг. Я не могу точно сказать, какой это был год; ибо с тех пор я познал много эпох и измерений, и все мои представления о времени растворились и переработались. Я читал при свете свечей — я помню неустанное капание воска — и время от времени с далеких колоколен доносились звуки колокольни. Казалось, я следил за этими перезвонами с особой сосредоточенностью, как будто боялся услышать среди них какую-то очень отдаленную, вторгающуюся ноту.


Затем послышалось первое царапанье и возня в слуховом окне, которое выходило высоко над другими крышами города. Это пришло, когда я бубнил вслух девятый куплет той изначальной песни, и, несмотря на дрожь, я понял, что это значит. Ибо тот, кто проходит врата, всегда выигрывает тень, и никогда больше он не сможет быть один. Я вызвал — и книга действительно была всем, что я подозревал. Той ночью я прошел врата в водоворот искаженного времени и видения, и когда утро застало меня в комнате на чердаке, я увидел на стенах, полках и фурнитуре то, чего никогда раньше не видел.


И никогда больше я не смог бы увидеть мир таким, каким я его знал. К настоящей сцене всегда примешивалось немного прошлого и немного будущего, и каждый когда-то знакомый объект казался чужим в новом ракурсе, привнесенном моим расширившимся зрением. С тех пор я бродил в фантастическом сне неизвестных и полуизвестных форм; и с каждым новым проходом через врата я все менее отчетливо мог узнавать предметы той узкой сферы, к которой я так долго был привязан. То, что я увидел во мне, больше никто не видел; и я стал вдвойне молчаливым и отчужденным, чтобы меня не сочли сумасшедшим. Собаки боялись меня, потому что они чувствовали внешнюю тень, которая никогда не покидала меня. Но все же я читал больше — в скрытых, забытых книгах и свитках, к которым привело меня мое новое видение, — и прошел через новые врата пространства, бытия и жизненных моделей к сердцевине неизвестного космоса.


Я помню ночь, когда я нарисовал пять концентрических кругов огня на полу и стоял в самом внутреннем из них, распевая ту чудовищную литанию, которую принес посланец из Татарии. Стены растаяли, и черный ветер унес меня через бездонные серые пропасти с игольчатыми вершинами неизвестных гор в милях подо мной. Через некоторое время наступила полная темнота, а затем свет мириад звезд, образующих странные, чуждые созвездия. Наконец я увидел освещенную зеленым равнину далеко подо мной и различил на ней витые башни города, построенного в никакой моды, о которой я когда-либо знал, или читал, или мечтал. Когда я подплыл ближе к этому городу, я увидел большое квадратное каменное здание на открытом пространстве и почувствовал, как меня охватывает отвратительный страх. Я кричал и боролся, и после полной пустоты снова оказался в своей комнате на чердаке, распластавшись плашмя на пяти фосфоресцирующих кругах на полу. В том ночном блуждании было не больше странности, чем во многих предыдущих ночных блужданиях; но было больше ужаса, потому что я знал, что был ближе к тем внешним безднам и мирам, чем когда-либо прежде. После этого я был более осторожен со своими заклинаниями, ибо у меня не было желания быть отрезанным от своего тела и от земли в неизвестных безднах, откуда я никогда не смог бы вернуться.


Вернуться к оглавлению


Тень вне времени


(1934)


Я.


После двадцати двух лет кошмаров и ужаса, спасенный только отчаянной убежденностью в мифическом источнике определенных впечатлений, я не желаю ручаться за истинность того, что, как мне кажется, я обнаружил в Западной Австралии в ночь с 17 на 18 июля 1935 года. Есть основания надеяться, что мой опыт был полностью или частично галлюцинацией, для которой, действительно, существовало множество причин. И все же его реализм был настолько отвратительным, что иногда я нахожу надежду невозможной. Если это действительно произошло, тогда человек должен быть готов принять представления о космосе и о своем собственном месте в бурлящем вихре времени, одно упоминание о котором парализует. Он также должен быть поставлен на страже против конкретной подстерегающей опасности, которая, хотя она никогда не охватит всю расу, может навлечь чудовищные и неописуемые ужасы на некоторых отважных ее представителей. Именно по этой последней причине я призываю, со всей силой моего существа, окончательно отказаться от всех попыток раскопать те фрагменты неизвестной, изначальной кладки, исследовать которые отправилась моя экспедиция.


Если предположить, что я был в здравом уме и бодрствовал, то мое переживание в ту ночь было таким, какого не случалось ни с одним человеком прежде. Более того, это было ужасающим подтверждением всего, что я пытался отвергнуть как миф и мечту. К счастью, доказательств нет, ибо в своем испуге я потерял внушающий страх предмет, который мог бы — будь он реальным и извлеченным из этой пагубной бездны — послужить неопровержимым доказательством. Когда я наткнулся на этот ужас, я был один - и я до сих пор никому об этом не рассказывал. Я не мог помешать другим копать в этом направлении, но случай и зыбучий песок до сих пор спасали их от его обнаружения. Теперь я должен сформулировать некое окончательное утверждение — не только ради моего собственного душевного равновесия, но и чтобы предостеречь тех, кто может прочитать это всерьез.


Эти страницы — многое из ранних частей которых будет знакомо внимательным читателям общей и научной прессы — написаны в каюте корабля, который доставляет меня домой. Я отдам их моему сыну, профессору. Уингейт Пизли из Мискатоникского университета — единственный член моей семьи, который остался верен мне после моей странной амнезии давным-давно, и человек, лучше всех осведомленный о внутренних фактах моего дела. Из всех ныне живущих людей он менее всего склонен высмеивать то, что я расскажу о той роковой ночи. Я не просветил его устно перед отплытием, потому что я думаю, что ему лучше получить откровение в письменной форме. Чтение и перечитывание на досуге оставят у него более убедительную картину, чем мог надеяться передать мой заплетающийся язык. Он может поступить с этим рассказом так, как сочтет нужным, — показать его с подходящими комментариями всем, кому это может принести пользу. Именно ради тех читателей, которые не знакомы с ранними этапами моего дела, я предваряю само откровение довольно пространным изложением его предыстории.


Меня зовут Натаниэль Уингейт Пизли, и те, кто помнит газетные истории прошлого поколения - или письма и статьи в психологических журналах шести- или семилетней давности — будут знать, кто и что я. Пресса была полна подробностей моей странной амнезии в 1908-13 годах, и многое было сделано из традиций ужаса, безумия и колдовства, которые скрываются за древним городом в Массачусетсе, который тогда и сейчас является моим местом жительства. И все же я хотел бы, чтобы все знали, что в моей наследственности и ранней жизни нет ничего безумного или зловещего. Это чрезвычайно важный факт ввиду тени, которая так внезапно упала на меня из внешних источников. Возможно, столетия мрачных размышлений придали разрушающемуся, населенному шепотом Аркхэму особую уязвимость в отношении таких теней — хотя даже это кажется сомнительным в свете тех других случаев, которые я позже стал изучать. Но главный момент в том, что мои собственные предки и происхождение в целом нормальные. То, что пришло, пришло из чего-то другого — откуда, я даже сейчас не решаюсь утверждать простыми словами.


Я сын Джонатана и Ханны (Уингейт) Писли, оба из хорошего старого рода Хаверхиллов. Я родился и вырос в Хаверхилле — в старой усадьбе на Бордман-стрит недалеко от Голден-Хилл - и не ездил в Аркхэм, пока в восемнадцать лет не поступил в Мискатоникский университет. Это было в 1889 году. После окончания университета я изучал экономику в Гарварде, а в 1895 году вернулся в Мискатоник в качестве преподавателя политической экономии. Еще тринадцать лет моя жизнь текла гладко и счастливо. Я женился на Элис Кизар из Хаверхилла в 1896 году, и трое моих детей, Роберт К. Уингейт и Ханна родились в 1898, 1900 и 1903 годах соответственно. В 1898 году я стал адъюнкт-профессором, а в 1902 году - полным профессором. Никогда у меня не было ни малейшего интереса ни к оккультизму, ни к аномальной психологии.


Странная амнезия наступила в четверг, 14 мая 1908 года. Это было довольно неожиданно, хотя позже я понял, что определенные краткие, мерцающие видения, имевшие место несколькими часами ранее — хаотичные видения, которые сильно встревожили меня, потому что они были настолько беспрецедентными, — должно быть, сформировали симптомы предупреждения. У меня болела голова, и у меня было странное чувство — совершенно новое для меня, — что кто-то другой пытается завладеть моими мыслями.


Обвал произошел около 10:20 утра, когда я проводил занятие по политической экономии VI — истории и современным тенденциям экономики - для младших и нескольких второкурсников. Я начал видеть странные формы перед моими глазами и чувствовать, что нахожусь в гротескной комнате, отличной от классной. Мои мысли и речь отклонились от моего предмета, и студенты увидели, что что-то серьезно не так. Затем я без сознания рухнул на свой стул в ступоре, из которого никто не мог меня вывести. Мои законные способности также не смогли снова выглянуть на дневной свет нашего обычного мира в течение пяти лет, четырех месяцев и тринадцати дней.


То, что последовало за этим, я узнал, конечно, от других. Я не подавал никаких признаков сознания в течение шестнадцати с половиной часов, хотя меня перевезли в мой дом на Крейн-стрит, 27 и оказали мне наилучшую медицинскую помощь. В 3 часа ночи 15 мая мои глаза открылись, и я начал говорить, но вскоре врачи и моя семья были основательно напуганы тенденцией моего выражения и языка. Было ясно, что я ничего не помню о своей личности или о своем прошлом, хотя по какой-то причине я, казалось, стремился скрыть этот недостаток знаний. Мои глаза странно смотрели на людей вокруг меня, и изгибы моих лицевых мышц были совершенно незнакомыми.


Даже моя речь казалась неуклюжей и незнакомой. Я использовал свои голосовые органы неуклюже и на ощупь, и моя дикция имела странно высокопарное качество, как будто я кропотливо изучал английский язык по книгам. Произношение было варварски чуждым, в то время как идиома, казалось, включала в себя как обрывки любопытного архаизма, так и выражения совершенно непонятного толка. О последнем, в частности, очень убедительно — даже с ужасом — вспоминал самый молодой из врачей двадцать лет спустя. Ибо в тот поздний период такая фраза стала по—настоящему употребляться - сначала в Англии, а затем в Соединенных Штатах — и, несмотря на большую сложность и бесспорную новизну, она во всех мельчайших подробностях воспроизводила загадочные слова странного аркхемского пациента 1908 года.


Физическая сила вернулась сразу, хотя мне потребовалось странное количество перевоспитания в использовании моих рук, ног и телесного аппарата в целом. Из-за этого и других недостатков, присущих мнемоническим ошибкам, я некоторое время находился под строгим медицинским наблюдением. Когда я увидел, что мои попытки скрыть ошибку потерпели неудачу, я открыто признал это и стал жаждать информации всех видов. Действительно, врачам показалось, что я потерял интерес к собственной личности, как только обнаружил, что случай амнезии принят как естественное явление. Они заметили, что мои главные усилия были направлены на то, чтобы овладеть определенными моментами в истории, науке, искусстве, языке и фольклоре — некоторые из них были чрезвычайно запутанными, а некоторые по—детски простыми, - которые, как ни странно, во многих случаях оставались вне моего сознания.


В то же время они заметили, что я необъяснимым образом владею многими почти неизвестными видами знаний — владением, которое я, казалось, хотел скрыть, а не демонстрировать. Я бы непреднамеренно сослался, с небрежной уверенностью, на конкретные события в смутные эпохи за пределами общепринятой истории — воспринимая такие ссылки как шутку, когда я видел, какое удивление они вызвали. И у меня была манера говорить о будущем, которая два или три раза вызывала настоящий испуг. Эти сверхъестественные вспышки вскоре перестали появляться, хотя некоторые наблюдатели объясняли их исчезновение скорее некоторой скрытой осторожностью с моей стороны, чем каким-либо ослаблением стоящего за ними странного знания. Действительно, я, казалось, с необычайной жадностью впитывал речь, обычаи и взгляды окружающей меня эпохи; как если бы я был прилежным путешественником из далекой, незнакомой страны.


Как только мне разрешали, я посещал библиотеку колледжа в любое время; и вскоре начал организовывать эти странные путешествия и специальные курсы в американских и европейских университетах, которые вызвали так много комментариев в течение следующих нескольких лет. Я никогда не страдал от недостатка контактов с учеными, поскольку мой случай имел умеренную известность среди психологов того периода. Мне читали лекции как типичному примеру вторичной личности — даже несмотря на то, что я, казалось, время от времени озадачивал лекторов каким-нибудь странным симптомом или каким-нибудь странным следом тщательно завуалированной насмешки.


Однако настоящего дружелюбия я встречал мало. Что-то в моем облике и речи, казалось, возбуждало смутные страхи и отвращение у всех, кого я встречал, как будто я был существом, бесконечно далеким от всего, что нормально и полезно для здоровья. Эта идея черного, скрытого ужаса, связанного с неисчислимыми пропастями на каком-то расстоянии, была странно широко распространена и устойчива. Моя собственная семья не была исключением. С момента моего странного пробуждения моя жена смотрела на меня с крайним ужасом и отвращением, клянясь, что я был каким-то абсолютным инопланетянином, узурпировавшим тело ее мужа. В 1910 году она получила законный развод и никогда не согласилась бы видеться со мной даже после моего возвращения к нормальной жизни в 1913 году. Эти чувства разделяли мой старший сын и моя маленькая дочь, ни одного из которых я с тех пор никогда не видел.


Только мой второй сын Уингейт, казалось, смог победить ужас и отвращение, которые вызвало мое изменение. Он действительно чувствовал, что я чужой, но, хотя мне было всего восемь лет, твердо верил, что я вернусь таким, какой я есть на самом деле. Когда это вернулось, он разыскал меня, и суд передал мне его опеку. В последующие годы он помогал мне с исследованиями, к которым я стремился, и сегодня, в свои тридцать пять, он профессор психологии в Мискатонике. Но я не удивляюсь ужасу, который я вызвал, — ибо, конечно, разум, голос и выражение лица существа, которое пробудилось 15 мая 1908 года, не были разумом, голосом и мимикой Натаниэля Уингейта Пизли.


Я не буду пытаться подробно рассказать о своей жизни с 1908 по 1913 год, поскольку читатели могут почерпнуть все внешние сведения — что мне в основном и приходилось делать — из подшивок старых газет и научных журналов. Мне было поручено распоряжаться своими средствами, и я тратил их медленно и в целом разумно, путешествуя и занимаясь в различных учебных центрах. Мои путешествия, однако, были в высшей степени необычными; они включали длительные посещения отдаленных и пустынных мест. В 1909 году я провел месяц в Гималаях, а в 1911 году привлек к себе большое внимание поездкой на верблюдах в неизвестные пустыни Аравии. Что происходило во время этих путешествий, я так и не смог узнать. Летом 1912 года я зафрахтовал корабль и плавал в Арктике к северу от Шпицбергена, впоследствии проявляя признаки разочарования. Позже в том же году я провел недели в одиночестве за пределами предыдущих или последующих исследований в обширных системах известняковых пещер западной Вирджинии — черных лабиринтах, настолько сложных, что о повторении моих шагов не могло быть и речи.


Мое пребывание в университетах было отмечено аномально быстрой ассимиляцией, как будто вторичная личность обладала интеллектом, значительно превосходящим мой собственный. Я обнаружил также, что мой темп чтения и самостоятельных занятий был феноменальным. Я мог освоить каждую деталь книги, просто пробегая ее взглядом так быстро, как только мог переворачивать страницы; в то время как мое умение мгновенно интерпретировать сложные фигуры было поистине потрясающим. Временами появлялись почти безобразные сообщения о моей способности влиять на мысли и поступки других, хотя я, казалось, позаботился о том, чтобы свести к минимуму проявления этой способности.


Другие отвратительные сообщения касались моей близости с лидерами оккультных групп и учеными, подозреваемыми в связях с безымянными бандами отвратительных иерофантов старшего мира. Эти слухи, хотя в то время они так и не были доказаны, несомненно, были вызваны известным содержанием некоторых моих книг — поскольку просмотр редких книг в библиотеках не может осуществляться тайно. Есть осязаемое доказательство — в виде заметок на полях — того, что я подробно изучил такие вещи, как Культы гулей графа д'Эрлетта, "De Vermis Mysteriis" Людвига Принна, Unaussprechlichen Kulten фон Юнца, сохранившиеся фрагменты загадочной книги Эйбона и внушающий ужас Некрономикон безумного араба Абдула Альхазреда. Кроме того, нельзя отрицать, что примерно во время моей странной мутации поднялась новая зловещая волна подпольной культовой деятельности.


Летом 1913 года я начал проявлять признаки скуки и угасающего интереса и намекать различным коллегам, что вскоре во мне можно ожидать перемен. Я говорил о возвращении воспоминаний о моей прежней жизни — хотя большинство одиторов сочли меня неискренним, поскольку все воспоминания, которые я приводил, были случайными и такими, какие могли быть почерпнуты из моих старых личных бумаг. Примерно в середине августа я вернулся в Аркхэм и вновь открыл свой давно закрытый дом на Крейн-Стрит. Здесь я установил механизм самого любопытного вида, собранный по частям различными производителями научной аппаратуры в Европе и Америке и тщательно охраняемый от посторонних глаз кем-либо, достаточно умным, чтобы проанализировать его. Те, кто видел это — рабочий, слуга и новая экономка — говорят, что это была странная смесь стержней, колес и зеркал, хотя всего около двух футов высотой, одного фута шириной и одного фута толщиной. Центральное зеркало было круглым и выпуклым. Все это подтверждается теми производителями деталей, которых можно найти.


Вечером в пятницу, 26 сентября, я отпустил экономку и горничную до полудня следующего дня. В доме допоздна горел свет, и худощавый, темноволосый, странно выглядящий иностранцем мужчина вызвал автомобиль. В последний раз огни видели около часа ночи. В 2:15 ночи полицейский наблюдал за местом в темноте, но машина незнакомца все еще стояла у обочины. К четырем часам мотор определенно заглох. Было шесть часов, когда неуверенный иностранный голос по телефону попросил доктора Уилсона позвонить мне домой и вывести меня из странного обморока. Этот звонок — междугородний — позже был прослежен до общественной будки на Северном вокзале в Бостоне, но никаких следов худощавого иностранца обнаружено не было.


Когда доктор добрался до моего дома, он нашел меня без сознания в гостиной — в мягком кресле, перед которым был придвинут стол. На полированной столешнице были царапины, указывающие на то, что там лежал какой-то тяжелый предмет. Странная машина исчезла, и впоследствии о ней ничего не было слышно. Несомненно, это забрал смуглый, худощавый иностранец. На каминной решетке библиотеки было много пепла, очевидно, оставшегося от сжигания всех оставшихся клочков бумаги, на которых я писал с момента появления амнезии. Dr. Уилсон нашел мое дыхание очень странным, но после подкожной инъекции оно стало более регулярным.


В 11.15 утра 27 сентября я энергично зашевелился, и на моем до сих пор похожем на маску лице начали появляться признаки выражения. Доктор Уилсон заметил, что выражение не было выражением моей вторичной личности, но казалось очень похожим на выражение моего нормального "я". Около 11:30 я пробормотал несколько очень любопытных слогов — слогов, которые, казалось, не имели отношения ни к какой человеческой речи. Я тоже появился, чтобы бороться с чем-то. Затем, сразу после полудня — тем временем экономка и горничная вернулись — я начал бормотать по-английски.


“... из ортодоксальных экономистов того периода Джевонс олицетворяет преобладающую тенденцию к научной корреляции. Его попытка связать коммерческий цикл процветания и депрессии с физическим циклом солнечных пятен, возможно, является вершиной ... ”


Натаниэль Уингейт Пизли вернулся — дух, в масштабе времени которого все еще было то утро четверга 1908 года, когда класс экономики смотрел на потрепанную парту на платформе.


II.


Мое возвращение к нормальной жизни было болезненным и трудным процессом. Потеря более чем пяти лет создает больше осложнений, чем можно себе представить, и в моем случае было бесчисленное множество вопросов, которые нужно было уладить. То, что я услышал о своих действиях с 1908 года, удивило и обеспокоило меня, но я попытался взглянуть на это дело настолько философски, насколько мог. Получив наконец право опеки над моим вторым сыном Уингейтом, я поселился с ним в доме на Крейн-стрит и попытался возобновить преподавание — колледж любезно предложил мне мою старую профессорскую должность.


Я начал работу с февральского семестра 1914 года и придерживался его всего год. К тому времени я понял, как сильно меня потряс мой опыт. Хотя я был совершенно вменяем — я надеялся — и без изъянов в моей первоначальной личности, у меня не было нервной энергии прежних дней. Смутные сны и странные идеи постоянно преследовали меня, и когда начало мировой войны обратило мой разум к истории, я обнаружил, что думаю о периодах и событиях самым странным образом. Моя концепция время — моя способность различать последовательность и одновременность - казалось слегка неупорядоченным; так что у меня сформировались химерические представления о жизни в одну эпоху и устремлении своего разума по всей вечности в поисках знаний о прошлых и будущих эпохах.


Война вызвала у меня странное впечатление, что я помню некоторые из ее отдаленных последствий - как будто я знал, чем это закончится, и мог оглянуться на это назад в свете будущей информации. Все подобные квази-воспоминания сопровождались сильной болью и ощущением, что против них был установлен какой-то искусственный психологический барьер. Когда я робко намекал другим о своих впечатлениях, я встречал разные ответы. Некоторые люди смотрели на меня с неловкостью, но люди с математического факультета говорили о новых разработках в тех теориях относительности— которые тогда обсуждались только в ученых кругах, и которые позже стали такими известными. Доктор Альберт Эйнштейн, по их словам, быстро сводил время к статусу простого измерения.


Но сны и беспокойные чувства овладели мной, так что в 1915 году мне пришлось бросить свою обычную работу. Некоторые впечатления принимали раздражающую форму, создавая у меня стойкое представление о том, что моя амнезия сформировала какой—то нечестивый обмен; что вторичная личность действительно была вторгшейся силой из неизвестных областей, и что моя собственная личность подверглась смещению. Таким образом, я был вынужден к смутным и пугающим размышлениям о местонахождении моего истинного "я" в течение тех лет, когда моим телом владел другой. Любопытные знания и странное поведение покойного обитателя моего тела беспокоили меня все больше и больше по мере того, как я узнавал дальнейшие подробности от людей, из газет и журналов. Странности, которые ставили в тупик других, казалось, ужасно гармонировали с каким-то фоном черного знания, которое гноилось в безднах моего подсознания. Я начал лихорадочно искать каждый клочок информации, относящийся к исследованиям и путешествиям того другого в темные годы.


Не все мои проблемы были такими полуабстрактными, как эта. Были сны — и они, казалось, приобретали яркость и конкретность. Зная, как большинство отнеслось бы к ним, я редко упоминал о них кому-либо, кроме моего сына или некоторых доверенных психологов, но в конце концов я начал научное исследование других случаев, чтобы увидеть, насколько типичными или нетипичными могут быть такие видения у жертв амнезии. Мои результаты, подкрепленные психологами, историками, антропологами и специалистами по психологии с большим опытом, а также исследованием, которое включало все записи о раздвоении личности со времен легенд об одержимости демонами до настоящего времени, реалистичного с медицинской точки зрения, сначала больше обеспокоили меня, чем утешили.


Вскоре я обнаружил, что мои сны действительно не имели аналогов в подавляющем большинстве случаев истинной амнезии. Однако оставался крошечный остаток рассказов, которые годами ставили меня в тупик и шокировали своим параллелизмом с моим собственным опытом. Некоторые из них были фрагментами древнего фольклора; другие были историями болезней в анналах медицины; один или два были анекдотами, незаметно похороненными в стандартных историях. Таким образом, оказалось, что, хотя мой особый вид недуга был чрезвычайно редок, случаи его происходили с большими интервалами с начала человеческой истории. Некоторые столетия могли содержать один, два или три случая; другие — ни одного - или, по крайней мере, ни одного, чьи записи не сохранились.


Суть всегда была одна и та же — человек глубокой вдумчивости, захваченный странной второстепенной жизнью и ведущий в течение большего или меньшего периода совершенно чуждое существование, характеризующееся сначала вокальной и телесной неловкостью, а позже массовым приобретением научных, исторических, художественных и антропологических знаний; приобретением, осуществляемым с лихорадочным энтузиазмом и с совершенно ненормальной способностью поглощения. Затем внезапное возвращение законного сознания, с тех пор периодически преследуемое смутными, не поддающимися описанию снами, наводящими на мысль о фрагментах какого-то отвратительного воспоминания, тщательно вычеркнутого. И близкое сходство этих кошмаров с моими собственными — даже в некоторых мельчайших деталях — не оставило у меня сомнений в их чрезвычайно типичной природе. В одном или двух случаях добавился оттенок слабой, кощунственной фамильярности, как будто я слышал о них раньше по какому-то космическому каналу, слишком болезненному и пугающему, чтобы размышлять. В трех случаях было конкретное упоминание о такой неизвестной машине, которая была в моем доме до второго изменения.


Еще одна вещь, которая смутно беспокоила меня во время моего расследования, заключалась в несколько большей частоте случаев, когда краткий, неуловимый проблеск типичных кошмаров был предоставлен лицам, которых не посещали с четко выраженной амнезией. Эти люди в основном обладали посредственным умом или даже меньше — некоторые были настолько примитивны, что их едва ли можно было рассматривать как средства для ненормальной учености и сверхъестественных умственных приобретений. На секунду они были бы обстреляны инопланетной силой — затем провал в прошлое и слабое, быстро исчезающее воспоминание о нечеловеческих ужасах.


За последние полвека было по меньшей мере три таких случая — один всего пятнадцать лет назад. Что-то вслепую пробиралось сквозь время из какой-то неожиданной пропасти в природе? Были ли эти случаи обморока чудовищными, зловещими экспериментами такого рода, авторство которых совершенно выходит за рамки здравого смысла? Таковы были некоторые из бесформенных спекуляций в часы моей слабости — фантазии, подкрепленные мифами, которые раскрыли мои исследования. Ибо я не мог не сомневаться, что некоторые устойчивые легенды незапамятной древности, очевидно неизвестные жертвам и врачам, связанные с недавними случаями амнезии, сформировали поразительную и устрашающую разработку провалов в памяти, подобных моим.


О природе снов и впечатлений, которые становились такими шумными, я до сих пор почти боюсь говорить. Казалось, от них веяло безумием, и временами я верил, что действительно схожу с ума. Существовал ли особый тип заблуждения, поражающий тех, кто страдал провалами в памяти? Возможно, усилия подсознания заполнить сбивающий с толку пробел псевдопамятями могут привести к странным причудам воображения. Это, действительно (хотя альтернативная фольклорная теория в конце концов показалась мне более правдоподобной), было убеждением многих психиатров, которые помогал мне в поиске параллельных случаев и разделял мое недоумение по поводу иногда обнаруживаемого точного сходства. Они не назвали это состояние истинным безумием, но отнесли его скорее к невротическим расстройствам. Мой курс в попытках отследить это и проанализировать, вместо того, чтобы тщетно пытаться отвергнуть или забыть это, они искренне одобрили как правильный в соответствии с лучшими психологическими принципами. Я особенно ценил советы таких врачей, которые изучали меня во время одержимости другой личностью.


Мои первые нарушения были вовсе не визуальными, а касались более абстрактных вопросов, о которых я упоминал. Было также чувство глубокого и необъяснимого ужаса относительно меня самого.У меня развился странный страх видеть собственную форму, как будто мои глаза могли бы найти в ней что-то совершенно чуждое и непостижимо отвратительное. Когда я опускал взгляд и видел знакомую человеческую фигуру в серой или голубой одежде, я всегда испытывал странное облегчение, хотя для того, чтобы обрести это облегчение, мне приходилось преодолевать бесконечный страх. Я избегал зеркал, насколько это было возможно, и всегда брился в парикмахерской.


Прошло много времени, прежде чем я соотнес любое из этих чувств разочарования с мимолетными визуальными впечатлениями, которые начали развиваться. Первая такая корреляция имела отношение к странному ощущению внешнего, искусственного ограничения в моей памяти. Я чувствовал, что пережитые мной обрывки видения имели глубокий и ужасный смысл и пугающую связь с самим собой, но какое-то целенаправленное влияние удерживало меня от осознания этого смысла и этой связи. Затем появилась эта странность в отношении элемента время, а вместе с ним и отчаянные попытки разместить фрагментарные проблески сна в хронологическом и пространственном порядке.


Сами проблески были поначалу просто странными, а не ужасными. Мне казалось, что я нахожусь в огромном сводчатом зале, чьи высокие каменные перекрытия почти терялись в тенях над головой. В какое бы время или в каком бы месте ни происходила сцена, принцип арки был известен так же полно и использовался так же широко, как римлянами. Там были колоссальные круглые окна и высокие арочные двери, а также пьедесталы или столы, каждый высотой с обычную комнату. Вдоль стен тянулись огромные полки из темного дерева, на которых стояло то, что казалось томами огромного размера со странными иероглифами на корешках. Открытая каменная кладка была украшена любопытной резьбой, всегда в виде криволинейных математических рисунков, и на ней были высечены надписи теми же символами, что и на огромных книгах. Каменная кладка из темного гранита была чудовищного мегалитического типа, с рядами блоков с выпуклыми верхушками, соответствующих вогнутым днищам, которые опирались на них. Стульев не было, но верхушки огромных пьедесталов были завалены книгами, бумагами и чем—то похожим на письменные принадлежности - сосудами странной формы из пурпурного металла и стержнями с окрашенными кончиками. Какими бы высокими ни были пьедесталы, временами мне казалось, что я могу рассматривать их сверху. На некоторых из них были большие шары из светящегося хрусталя, служившие лампами, и необъяснимые машины, сделанные из стеклянных трубок и металлических стержней. Окна были застеклены и забраны крепкими на вид прутьями. Хотя я не осмеливался приблизиться и выглянуть из-за них, я мог видеть с того места, где я был, колышущиеся верхушки необычных растений, похожих на папоротники. Пол был выложен массивными восьмиугольными плитами, в то время как ковры и драпировки полностью отсутствовали.


Позже у меня были видения, как я несусь по циклопическим коридорам из камня, вверх и вниз по гигантским наклонным плоскостям той же чудовищной каменной кладки. Нигде не было лестниц, и не было ни одного прохода шириной менее тридцати футов. Некоторые сооружения, сквозь которые я проплывал, должно быть, вздымались в небо на тысячи футов. Внизу было несколько уровней черных подвалов и никогда не открывавшиеся люки, запечатанные металлическими полосами и таящие в себе смутные намеки на какую-то особую опасность. Казалось, я был пленником, и ужас нависал над всем, что я видел. Я чувствовал, что насмешливые криволинейные иероглифы на стенах поразили бы мою душу своим посланием, если бы меня не охраняло милосердное невежество.


Еще позже в моих снах были виды из огромных круглых окон и с титанической плоской крыши с ее причудливыми садами, обширной бесплодной территорией и высоким зубчатым каменным парапетом, к которому вела самая верхняя из наклонных плоскостей. Там было почти бесконечное множество гигантских зданий, каждое в своем саду, и они тянулись вдоль мощеных дорог шириной в добрых двести футов. Они сильно отличались по внешнему виду, но немногие были меньше пятисот квадратных футов или тысячи футов в высоту. Многие из них казались настолько безграничными, что их высота, должно быть, достигала нескольких тысяч футов, в то время как некоторые вздымались до горных высот в серых, затянутых паром небесах. Казалось, что они были в основном из камня или бетона, и большинство из них воплощали странно криволинейный тип кладки, заметный в здании, в котором я находился. Крыши были плоскими, покрытыми садом, и, как правило, имели зубчатые парапеты. Иногда там были террасы и более высокие уровни, а также широкие расчищенные пространства среди садов. Великие дороги содержали намеки на движение, но в более ранних видениях я не мог разложить это впечатление на детали.


В определенных местах я видел огромные темные цилиндрические башни, которые поднимались намного выше любых других сооружений. Они казались совершенно уникальными по своей природе и демонстрировали признаки огромного возраста и ветхости. Они были построены из причудливого типа базальтовой кладки квадратной формы и слегка сужались к своим закругленным вершинам. Нигде, ни в одном из них, не было найдено ни малейших следов окон или других отверстий, кроме огромных дверей. Я заметил также несколько более низких зданий — все разрушающиеся от выветривания в течение эонов, — которые напоминали эти темные цилиндрические башни в базовой архитектуре. Вокруг всех этих беспорядочных нагромождений квадратной каменной кладки витала необъяснимая аура угрозы и концентрированного страха, подобная той, которую порождают запечатанные люки.


Вездесущие сады были почти ужасающими в своей необычности, с причудливыми и незнакомыми формами растительности, склоняющимися над широкими дорожками, вдоль которых стояли причудливо вырезанные монолиты. Преобладали аномально обширные наросты, похожие на папоротники; некоторые были зеленого, а некоторые - жуткого, грибовидно-бледного цвета. Среди них поднимались огромные призрачные существа, напоминающие каламитов, чьи стволы, похожие на бамбук, вздымались на сказочную высоту. Затем появились формы с хохолками, похожие на сказочные саговники, и гротескные темно-зеленые кустарники и деревья хвойного вида. Цветы были маленькими, бесцветными и неузнаваемый, цветущий геометрическими клумбами и в большом количестве среди зелени. В нескольких садах на террасах и крышах были более крупные и яркие цветы почти оскорбительных очертаний, которые, казалось, предполагали искусственное разведение. Грибы невообразимых размеров, очертаний и цветов усеивали сцену узорами, свидетельствующими о какой-то неизвестной, но хорошо зарекомендовавшей себя садоводческой традиции. В больших садах на земле, казалось, была какая-то попытка сохранить неровности природы, но на крышах было больше избирательности и больше свидетельств искусства создания топиариев.


Небо почти всегда было влажным и облачным, и иногда мне казалось, что я становлюсь свидетелем сильных дождей. Время от времени, однако, появлялись проблески солнца — которое выглядело ненормально большим — и луны, чьи очертания немного отличались от нормальных, которые я никогда не мог полностью осознать. Когда — очень редко — ночное небо было хоть сколько-нибудь ясным, я видел созвездия, которые были почти до неузнаваемости. Известные очертания иногда приближались, но редко дублировались; и по расположению нескольких групп, которые я мог распознать, я чувствовал, что, должно быть, нахожусь в южном полушарии земли, недалеко от Тропика Козерога. Далекий горизонт всегда был туманным и расплывчатым, но я мог видеть, что за городом раскинулись огромные джунгли неизвестных древовидных папоротников, каламитов, лепидодендр и сигиллярий, их фантастические листья насмешливо колыхались в клубах испарений. Время от времени в небе появлялись намеки на движение, но эти мои ранние видения так и не разрешились.


К осени 1914 года у меня начались редкие сны о странных парениях над городом и в районах вокруг него. Я видел бесконечные дороги через леса устрашающих растений с пятнистыми, рифлеными и полосатыми стволами и мимо других городов, таких же странных, как тот, который постоянно преследовал меня. Я видел чудовищные сооружения из черного или переливающегося камня на полянах и прогалинах, где царили вечные сумерки, и пересекал длинные дамбы над болотами, такими темными, что я мало что мог различить об их влажной, возвышающейся растительности. Однажды я увидел территорию в бесчисленные мили, покрытую разрушенными веками базальтовыми руинами, архитектура которых была похожа на несколько башен без окон с круглыми верхушками в городе-призраке. И однажды я увидел море — бескрайний, наполненный паром простор за колоссальными каменными причалами огромного города куполов и арок. Огромные бесформенные тени двигались над ним, и тут и там его поверхность была испещрена аномальными фонтанами.


III.


Как я уже говорил, эти дикие видения не сразу стали приобретать свои ужасающие качества. Конечно, многим людям снились по сути своей странные вещи — вещи, составленные из несвязанных обрывков повседневной жизни, картинок и прочитанного, и оформленные в фантастически новые формы по необузданным капризам сна. Какое-то время я принимал видения как естественные, хотя никогда раньше не был экстравагантным мечтателем. Я утверждал, что многие из неясных аномалий, должно быть, произошли из тривиальных источников, слишком многочисленных, чтобы их можно было отследить; в то время как другие, казалось, отражали общие знания из учебников о растения и другие условия первобытного мира, существовавшего сто пятьдесят миллионов лет назад — мира пермского или триасового периода. Однако в течение нескольких месяцев элемент ужаса действительно проявлялся с нарастающей силой. Это было, когда сны начали так неизменно приобретать вид воспоминаний, и когда мой разум начал связывать их с моими растущими абстрактными расстройствами — чувством мнемонической сдержанности, любопытными впечатлениями о время, ощущение отвратительного обмена с моей вторичной личностью 1908-13 годов и, значительно позже, необъяснимое отвращение к моей собственной персоне.


По мере того, как в снах начали появляться определенные детали, их ужас возрастал тысячекратно — пока к октябрю 1915 года я не почувствовал, что должен что-то сделать. Именно тогда я начал интенсивное изучение других случаев амнезии и видений, чувствуя, что таким образом смогу объективизировать свою проблему и освободиться от ее эмоциональной хватки. Однако, как упоминалось ранее, результат поначалу был почти прямо противоположным. Я был чрезвычайно встревожен, обнаружив, что мои сны были так точно продублированы; особенно потому, что некоторые из описаний были слишком ранними, чтобы допускать какие—либо геологические знания - и, следовательно, какое-либо представление о примитивные пейзажи — со стороны сюжетов. Более того, многие из этих рассказов содержали очень ужасные детали и объяснения в связи с видениями огромных зданий и садов в джунглях — и другими вещами. Реальные картины и смутные впечатления были достаточно скверными, но то, на что намекали или утверждали некоторые другие сновидцы, отдавало безумием и богохульством. Хуже всего то, что моя собственная псевдопамять была пробуждена к более диким снам и намекам на грядущие откровения. И все же большинство врачей сочли мой курс, в целом, целесообразным.


Я систематически изучал психологию, и под влиянием преобладающего стимула мой сын Уингейт сделал то же самое — его исследования привели в конечном итоге к его нынешнему профессорскому званию. В 1917 и 1918 годах я посещал специальные курсы в Мискатонике. Тем временем мое изучение медицинских, исторических и антропологических записей стало неутомимым; это включало поездки в отдаленные библиотеки и, наконец, включало даже чтение отвратительных книг о запретных знаниях древних, в которых моя вторичная личность проявляла такой тревожный интерес. Некоторые из последних были настоящими копиями, с которыми я консультировался в своем измененном состоянии, и я был сильно встревожен определенными пометками на полях и мнимыми исправлениями отвратительного текста, сделанными шрифтом и идиомой, которые почему-то казались странно нечеловеческими.


Эти пометки были в основном на соответствующих языках различных книг, все из которых автор, казалось, знал с одинаковой, хотя и явно академической легкостью. Одно примечание, приложенное к Unaussprechlichen Kulten фон Юнцта, однако, было тревожно иным. Оно состояло из определенных криволинейных иероглифов, написанных теми же чернилами, что и немецкие исправления, но не повторявших узнаваемого человеческого рисунка. И эти иероглифы были близко и безошибочно сродни персонажам, с которыми я постоянно встречался в своих снах, — персонажам, значение которых, как мне иногда на мгновение казалось, я знал или был на грани того, чтобы вспомнить. В довершение моего черного замешательства, мои библиотекари заверили меня, что, принимая во внимание предыдущие проверки и записи о ознакомлении с рассматриваемыми томами, все эти записи, должно быть, были сделаны мной самим в моем вторичном состоянии. И это несмотря на то, что я был и остаюсь невеждой в трех из задействованных языков.


Собрав воедино разрозненные записи, древние и современные, антропологические и медицинские, я обнаружил довольно устойчивую смесь мифа и галлюцинации, размах и дикость которой совершенно ошеломили меня. Только одно утешало меня — тот факт, что мифы существовали так рано. Какие утраченные знания могли привнести картины палеозойского или мезозойского ландшафта в эти примитивные басни, я не мог даже предположить, но картины там были. Таким образом, существовала основа для формирования определенного типа заблуждения. Случаи амнезии, без сомнения создал общую мифологическую модель - но впоследствии причудливые наслоения мифов, должно быть, подействовали на страдающих амнезией и окрасили их псевдопамяти. Я сам прочитал и услышал все ранние рассказы во время провала в памяти — мои поиски убедительно доказали это. Не было ли тогда естественным, что мои последующие сны и эмоциональные впечатления окрасились и оформились под влиянием того, что моя память незаметно сохранила из моего вторичного состояния? Некоторые из мифов имели значительные связи с другими туманными легендами дочеловеческого мира, особенно с теми индуистскими сказаниями, в которых фигурируют ошеломляющие пропасти времени и которые составляют часть знаний современных теософов.


Первобытный миф и современное заблуждение объединились в своем предположении, что человечество является лишь одной — возможно, наименьшей — из высокоразвитых и доминирующих рас за долгую и в значительной степени неизвестную историю этой планеты. Они подразумевали, что существа непостижимой формы возносили башни к небу и проникали во все тайны природы до того, как первая амфибия, предшественница человека, выползла из горячего моря триста миллионов лет назад. Некоторые спустились со звезд; некоторым было столько же лет, сколько самому космосу; другие быстро возникли из земных зародышей, отставших от первых зародышей нашего жизненного цикла так же далеко, как эти зародыши от нас самих. О промежутках в тысячи миллионов лет и связях с другими галактиками и вселенными свободно говорилось. Действительно, не существовало такого понятия, как время в его человеческом понимании.


Но большинство рассказов и впечатлений касались относительно поздней расы, странной и запутанной формы, не похожей ни на одну из известных науке форм жизни, которая жила всего за пятьдесят миллионов лет до появления человека. Они указали, что это была величайшая раса из всех; потому что она одна покорила тайну времени. Оно изучило все, что когда-либо было известно или когда-либо будет известно на земле, благодаря способности своих более проницательных умов проецировать себя в прошлое и будущее, даже через пропасти миллионов лет, и изучать знания всех эпох. Из достижений этой расы возникли все легенды о пророках, в том числе и в человеческой мифологии.


В его обширных библиотеках были тома текстов и картинок, содержащие всю летопись Земли — истории и описания каждого вида, который когда-либо существовал или который когда-либо будет существовать, с полными записями их искусств, их достижений, их языков и их психологии. Обладая этим знанием, охватывающим целую вечность, Великая Раса выбирала из каждой эпохи и жизненной формы такие мысли, искусства и процессы, которые могли соответствовать ее собственной природе и ситуации. Знания о прошлом, полученные с помощью своего рода мыслеперевода за пределы признанных чувств, было труднее почерпнуть, чем знания о будущем.


В последнем случае курс был проще и содержательнее. С подходящей механической помощью разум проецировал бы себя вперед во времени, ощущая его смутным, экстрасенсорным образом, пока не приблизился бы к желаемому периоду. Затем, после предварительных испытаний, он захватил бы наилучшего из обнаруженных представителей высшей из жизненных форм того периода; проникнув в мозг организма и установив в нем свои собственные вибрации, в то время как перемещенный разум нанес бы ответный удар в период вытеснителя, оставаясь в теле последнего до тех пор, пока не был запущен обратный процесс. Спроецированный разум в теле организма будущего затем выдавал бы себя за представителя расы, чью внешнюю форму он носил; изучая как можно быстрее все, что можно было узнать о выбранной эпохе и ее массированной информации и методах.


Тем временем перемещенный разум, отброшенный назад к возрасту и телу перемещающего, будет тщательно охраняться. Это было бы предохранено от причинения вреда телу, которое оно занимало, и было бы вытянуто из всех его знаний обученными вопрошающими. Часто его можно было допрашивать на его собственном языке, когда предыдущие квесты в будущее приносили записи на этом языке. Если бы разум произошел от тела, язык которого Великая Раса физически не могла воспроизвести, были бы созданы умные машины, на которых инопланетная речь могла бы воспроизводиться, как на музыкальном инструменте. Представители Великой Расы представляли собой огромные морщинистые конусы высотой в десять футов, с головой и другими органами, прикрепленными к растяжимым конечностям толщиной в фут, расходящимся от вершин. Они говорили при помощи щелчков или царапанья огромных лап или когтей, прикрепленных к концам двух из их четырех конечностей, и ходили за счет расширения и сжатия вязкого слоя, прикрепленного к их огромным десятифутовым основаниям.


Когда изумление и негодование плененного разума прошли, и когда (предполагая, что он произошел из тела, сильно отличающегося от тела Великой Расы) он перестал испытывать ужас перед своей незнакомой временной формой, ему было позволено изучить свое новое окружение и испытать чудо и мудрость, приближающиеся к тем, что были у его вытеснителя. С соответствующими предосторожностями и в обмен на соответствующие услуги, им было разрешено путешествовать по всему обитаемому миру на титановых дирижаблях или на огромных, похожих на лодки, транспортных средствах с атомным двигателем, которые пересекали большие дороги, и свободно копаться в библиотеках, содержащих записи о прошлом и будущем планеты. Это примирило многие порабощенные умы со своей участью; поскольку никто не был иным, как проницательным, и для таких умов раскрытие скрытых тайн земли — закрытых глав непостижимого прошлого и головокружительных вихрей будущего времени, которые включают годы, опережающие их собственный естественный возраст, — всегда формирует, несмотря на часто раскрываемые ужасы, высший жизненный опыт.


Время от времени некоторым пленникам разрешалось встречаться с другими пленными разумами, захваченными из будущего, — обмениваться мыслями с сознаниями, живущими за сто, тысячу или миллион лет до или после их собственной эры. И всем было настоятельно рекомендовано обильно писать на своих родных языках о себе и своих соответствующих периодах; такие документы должны быть подшиты в большой центральный архив.


Можно добавить, что был один печальный особый тип пленников, чьи привилегии были намного выше, чем у большинства. Это были умирающие постоянные изгнанники, чьи тела в будущем были захвачены проницательными представителями Великой Расы, которые, столкнувшись со смертью, стремились избежать умственного угасания. Такие меланхоличные изгнанники были не так распространены, как можно было ожидать, поскольку долголетие Великой Расы уменьшило ее любовь к жизни — особенно среди тех выдающихся умов, способных к проекции. Из случаев постоянной проекции умов старших возникли многие из тех длительных изменений личности, которые были замечены в более поздней истории, включая историю человечества.


Что касается обычных случаев исследования — когда перемещающий разум узнавал, чего он желает в будущем, он строил аппарат, подобный тому, который начал свой полет, и обращал процесс проекции вспять. Он снова был бы в своем собственном теле в свой собственный век, в то время как недавно плененный разум вернулся бы в то тело будущего, которому он по праву принадлежал. Только когда одно или другое из тел умерло во время обмена, это восстановление стало невозможным. В таких случаях, конечно, исследующий разум должен был — как у беглецов от смерти - в будущем прожить жизнь в чужом теле; или же плененный разум — как умирающие постоянные изгнанники - должен был закончить свои дни в форме и прошлом возрасте Великой Расы.


Эта судьба была наименее ужасной, когда плененный разум также принадлежал к Великой Расе — нередкое явление, поскольку во все свои периоды эта раса была сильно озабочена своим собственным будущим. Число умирающих постоянных изгнанников Великой Расы было очень небольшим — в основном из-за огромных наказаний, связанных с вытеснением умов будущей Великой Расы умирающими. Посредством проекции были приняты меры для наложения этих наказаний на умы—нарушители в их новых будущих телах - и иногда осуществлялся принудительный повторный обмен. Сложные случаи вытеснения исследующих или уже захваченных разумов разумами в различных регионах прошлого были известны и тщательно исправлены. В каждую эпоху, начиная с открытия проекции разума, незначительный, но хорошо узнаваемый элемент населения состоял из великих расовых умов прошлых эпох, пребывавших здесь дольше или короче.


Когда в будущем захваченный разум инопланетного происхождения был возвращен в свое собственное тело, он был очищен сложным механическим гипнозом от всего, чему научился в эпоху Великой Расы, — это из-за определенных неприятных последствий, присущих общему распространению знаний в больших количествах. Несколько существующих случаев ясной передачи вызвали и будут вызывать в известное время в будущем большие катастрофы. И это было в значительной степени следствием двух случаев подобного рода (говорится в старых мифах), когда человечество узнало то, что оно имело о Великой Расе. Из всего, что физически и непосредственно сохранилось из того мира, отдаленного на целую вечность, остались только определенные обломки огромных камней в отдаленных местах и под водой, а также части текста ужасных Пнакотических рукописей.


Таким образом, возвращающийся разум достиг своего возраста, имея лишь самые слабые и фрагментарные видения того, что он пережил с момента своего захвата. Все воспоминания, которые можно было стереть, были стерты, так что в большинстве случаев ко времени первого обмена оставалась лишь затененная сновидениями пустота. Некоторые умы вспоминали больше, чем другие, и случайное соединение воспоминаний в редкие моменты приносили намеки на запретное прошлое в будущие эпохи. Вероятно, никогда не было времени, когда группы или культы втайне не лелеяли некоторые из этих намеков. В Некрономикон предполагалось наличие такого культа среди человеческих существ — культа, который иногда помогал разумам, путешествующим сквозь эпохи со времен Великой Расы.


А тем временем сама Великая Раса стала почти всеведущей и обратилась к задаче установления контактов с разумами других планет и изучения их прошлого и будущего. Он также стремился постичь прошедшие годы и происхождение той черной, вечной мертвой сферы в далеком космосе, откуда пришло его собственное ментальное наследие — ибо разум Великой Расы был старше ее телесной формы. Существа умирающего древнего мира, мудрые, владеющие величайшими секретами, смотрели вперед в поисках нового мира и вида, в котором они могли бы прожить долгую жизнь; и отправили свои разумы в массовом порядке в ту будущую расу, которая лучше всего приспособлена для их обитания, — в конусообразные существа, населявшие нашу землю миллиард лет назад. Так возникла Великая Раса, в то время как мириады разумов, отправленных назад, были оставлены умирать в ужасе перед странными формами. Позже раса снова столкнулась бы со смертью, но пережила бы еще одно переселение своих лучших умов в тела других, которым предстоял более длительный физический период.


Таков был фон переплетения легенды и галлюцинации. Когда, примерно в 1920 году, мои исследования обрели согласованную форму, я почувствовал небольшое ослабление напряжения, которое усиливали их ранние этапы. В конце концов, и несмотря на фантазии, вызванные слепыми эмоциями, разве большинство моих феноменов не были легко объяснимы? Любой шанс мог бы обратить мой разум к изучению темных сил во время амнезии — и тогда я прочитал запрещенные легенды и встретился с членами древних и плохо почитаемых культов. Это, очевидно, послужило материалом для снов и беспокойных чувств, которые пришли после возвращения памяти. Что касается заметок на полях "сновидений" - иероглифов и языков, неизвестных мне, но оставленных у моей двери библиотекарями, — я мог бы легко усвоить некоторые языки во время моего вторичного состояния, в то время как иероглифы, несомненно, были придуманы моей фантазией по описаниям в старых легендах и впоследствии вплетены в мои сны. Я пытался проверить некоторые моменты в беседах с известными лидерами культов, но так и не преуспел в установлении правильных связей.


Временами параллельность стольких случаев в стольких отдаленных эпохах продолжала беспокоить меня, как и вначале, но, с другой стороны, я размышлял о том, что волнующий фольклор, несомненно, был более универсальным в прошлом, чем в настоящем. Вероятно, все другие жертвы, чьи случаи были похожи на мой, давно и хорошо знали истории, которые я узнал, только находясь во вторичном состоянии. Когда эти жертвы теряли память, они ассоциировали себя с существами из своих домашних мифов — сказочными захватчиками, которые, как предполагалось, вытесняли человеческие умы, — и таким образом отправлялись на поиски знаний, которые, как они думали, они могли унести в воображаемое, нечеловеческое прошлое. Затем, когда к ним вернулась память, они обратили ассоциативный процесс вспять и думали о себе как о бывших плененных разумах, а не как о вытеснителях. Отсюда сны и псевдопамяти, следующие традиционному образцу мифа.


Несмотря на кажущуюся громоздкость этих объяснений, в конце концов они вытеснили в моем сознании все остальные — в основном из-за большей слабости любой конкурирующей теории. И значительное число выдающихся психологов и антропологов постепенно согласились со мной. Чем больше я размышлял, тем убедительнее казались мои рассуждения; пока, в конце концов, у меня не появился действительно эффективный бастион против видений и впечатлений, которые все еще осаждали меня. Предположим, я действительно видел странные вещи ночью? Это было только то, о чем я слышал и читал. Предположим, у меня действительно были странные отвращения, перспективы и псевдопамяти? Это тоже были лишь отголоски мифов, впитанных в моем вторичном состоянии. Ничто из того, о чем я мог бы мечтать, ничто из того, что я мог бы чувствовать, не могло бы иметь никакого реального значения.


Укрепленный этой философией, я значительно улучшил нервное равновесие, даже несмотря на то, что видения (а не абстрактные впечатления) неуклонно становились более частыми и более тревожно подробными. В 1922 году я почувствовал, что снова могу заниматься обычной работой, и применил свои недавно полученные знания на практике, согласившись преподавать психологию в университете. Моя старая кафедра политической экономии долгое время была достаточно заполнена — кроме того, методы преподавания экономики сильно изменились со времен моего расцвета. Мой сын в то время только поступал в аспирантуру, ведущую к его нынешней профессорской должности, и мы много работали вместе.


IV.


Я продолжал, однако, вести тщательный учет необычных снов, которые переполняли меня так густо и ярко. Я утверждал, что такая запись имела подлинную ценность как психологический документ. Проблески все еще казались чертовски похожими на воспоминания, хотя я с немалой долей успеха боролся с этим впечатлением. При написании я обращался с фантазматами как с видимыми вещами; но во все остальное время я отмахивался от них, как от любой легкой ночной иллюзии. Я никогда не упоминал о таких вещах в обычной беседе; хотя сообщения о них, просачиваясь, как и подобает подобным вещам, вызвали различные слухи о моем психическом здоровье. Забавно размышлять о том, что эти слухи распространялись исключительно среди непрофессионалов, без единого защитника среди врачей или психологов.


Из моих видений после 1914 года я упомяну здесь лишь некоторые, поскольку в распоряжении серьезного исследователя есть более полные отчеты и записи. Очевидно, что со временем любопытные запреты несколько ослабли, поскольку объем моих видений значительно увеличился. Однако они никогда не становились чем-то иным, кроме разрозненных фрагментов, по-видимому, без четкой мотивации. Во снах я, казалось, постепенно обретал все большую и большую свободу странствий. Я проплыл через множество странных каменных зданий, переходя от одного к другому по гигантским подземным переходам который, казалось, формировал общие пути транзита. Иногда я сталкивался с этими гигантскими запечатанными люками на самом нижнем уровне, вокруг которых витала такая аура страха и неприступности. Я видел огромные мозаичные бассейны и комнаты с любопытной и необъяснимой утварью бесчисленных видов. Затем были колоссальные пещеры со сложными механизмами, очертания и назначение которых были мне совершенно незнакомы, и чей звук проявился только после многих лет сновидений. Здесь я могу заметить, что зрение и звук - единственные чувства, которые я когда-либо испытывал в мире видений.


Настоящий ужас начался в мае 1915 года, когда я впервые увидел живых существ. Это было до того, как мои исследования научили меня, чего ожидать, учитывая мифы и истории болезни. Когда ментальные барьеры ослабли, я увидел огромные массы тонкого пара в различных частях здания и на улицах внизу. Они неуклонно становились все более плотными и отчетливыми, пока, наконец, я не смог проследить их чудовищные очертания с неприятной легкостью. Они казались огромными переливающимися конусами, около десяти футов высотой и десяти футов шириной у основания, и состояли из какой-то ребристой, чешуйчатой, полуэластичной материи. Из их вершин выступали четыре гибких цилиндрических элемента, каждый толщиной в фут, из ребристого вещества, подобного веществу самих конусов. Иногда эти члены были сокращены почти до нуля, а иногда растягивались на любое расстояние примерно до десяти футов. На конце двух из них были огромные клешни или кусачки. В конце третьего были четыре красных, похожих на трубы придатка. Четвертый заканчивался неправильной желтоватой сферой диаметром около двух футов с тремя большими темными глазами, расположенными по центральной окружности. Венчали эту голову четыре тонких серых стебля с придатками, похожими на цветы, в то время как с нижней стороны свисали восемь зеленоватых антенн или щупалец. Большое основание центрального конуса было окаймлено похожим на резину серым веществом, которое приводило в движение все тело посредством расширения и сжатия.


Их действия, хотя и безобидные, ужаснули меня даже больше, чем их внешний вид — ибо нездорово наблюдать, как чудовищные объекты делают то, что, как известно, делали только человеческие существа. Эти объекты разумно перемещались по большим комнатам, снимая книги с полок и перенося их на большие столы, или наоборот, и иногда старательно писали своеобразным стержнем, зажатым в зеленоватых головах-щупальцах. Огромные щипцы использовались для переноски книг и в разговоре — речь состояла из своеобразного щелканья и поскребывания. У объектов не было одежды, но они носили сумки или ранцы , подвешенные к верхней части конического сундука. Обычно они несли свою голову и поддерживающий ее элемент на уровне вершины конуса, хотя ее часто поднимали или опускали. Остальные три больших элемента имели тенденцию располагаться вниз по бокам конуса, сужаясь примерно до пяти футов каждый, когда не используются. Судя по их скорости чтения, письма и эксплуатации их машин (те, что на столах, казались каким-то образом связанными с мыслью) Я пришел к выводу, что их интеллект был неизмеримо выше человеческого.


Впоследствии я видел их повсюду; они кишели во всех огромных залах и коридорах, ухаживали за чудовищными машинами в сводчатых склепах и мчались по широким дорогам на гигантских автомобилях в форме лодок. Я перестал их бояться, потому что они, казалось, были в высшей степени естественными частями своего окружения. Индивидуальные различия среди них начали проявляться, и некоторые, казалось, находились под каким-то ограничением. Эти последние, хотя и не проявляли никаких физических изменений, обладали разнообразием жестов и привычек, которые отличали их не только от большинства, но и в значительной степени друг от друга. Они написали многое в том, что казалось моему затуманенному видению огромным разнообразием персонажей — никогда типичных криволинейных иероглифов большинства. Некоторые, как мне показалось, использовали наш собственный, знакомый алфавит. Большинство из них работали гораздо медленнее, чем общая масса сущностей.


Все это время моя собственная роль в снах казалась частью развоплощенного сознания с диапазоном видения, более широким, чем обычно; свободно парящего, но ограниченного обычными путями и скоростями передвижения. Только в августе 1915 года какие-либо предположения о телесном существовании начали беспокоить меня. Я говорю изводить, потому что первая фаза была чисто абстрактной, хотя и бесконечно ужасной ассоциацией моего ранее отмеченного отвращения к телу со сценами моих видений. Некоторое время моей главной заботой во время сновидений было избегать смотреть на себя сверху вниз, и я вспоминаю, как я был благодарен за полное отсутствие больших зеркал в незнакомых комнатах. Меня сильно беспокоил тот факт, что я всегда видел огромные столы, высота которых не могла быть меньше десяти футов, с уровня не ниже уровня их поверхностей.


И тогда болезненное искушение взглянуть на себя сверху вниз становилось все больше и больше, пока однажды ночью я не смог перед ним устоять. Сначала мой взгляд вниз не выявил ровным счетом ничего. Мгновение спустя я понял, что это произошло потому, что моя голова находилась на конце гибкой шеи огромной длины. Втянув эту шейку и очень внимательно посмотрев вниз, я увидел покрытую чешуей, морщинистую, переливающуюся массу огромного конуса десяти футов высотой и десяти футов шириной у основания. Это было, когда я разбудил половину Аркхэма своими криками, когда я безумно выныривал из бездны сна.


Только после нескольких недель отвратительного повторения я наполовину примирился с этими видениями самого себя в чудовищной форме. В снах я теперь перемещался телесно среди других неизвестных существ, читая ужасные книги с бесконечных полок и часами работая за огромными столами стилусом, управляемым зелеными щупальцами, которые свисали с моей головы. Обрывки того, что я читал и писал, задерживались в моей памяти. Существовали ужасные летописи других миров и вселенных и о зарождении бесформенной жизни за пределами всех вселенных. Там были записи о странных группах существ, населявших мир в забытом прошлом, и ужасающие хроники разумных существ с гротескным телом, которые населят его миллионы лет спустя после смерти последнего человеческого существа. И я узнал о главах в истории человечества, о существовании которых ни один современный ученый никогда не подозревал. Большая часть этих сочинений была написана на языке иероглифов; который я изучал странным образом с помощью гудящих машин, и который, очевидно, представлял собой агглютинативную речь с корневыми системами, совершенно не похожими на те, что встречаются в человеческих языках. Другие тома были на других неизвестных языках, выученных таким же странным способом. Очень немногие были на языках, которые я знал. Чрезвычайно умные картинки, как вставленные в пластинки, так и составляющие отдельные коллекции, оказали мне огромную помощь. И все это время мне казалось, что я излагаю историю своей эпохи на английском языке. Проснувшись, я смог вспомнить лишь мельчайшие и бессмысленные обрывки неизвестных языков, которыми овладело мое я во сне, хотя целые фразы из истории остались со мной.


Я узнал — еще до того, как мое бодрствующее "я" изучило параллельные случаи или старые мифы, из которых, несомненно, возникли сны, — что существа вокруг меня принадлежали к величайшей в мире расе, которая победила время и посылала исследовательские умы во все эпохи. Я также знал, что меня вырвали из моего века, в то время как другой использовал мое тело в том веке, и что несколько других странных форм содержали точно такие же захваченные умы. Казалось, я разговариваю на каком-то странном языке щелканья когтей с изгнанными интеллектами со всех уголков Солнечной системы.


Существовал разум с планеты, известной нам как Венера, который проживет неисчислимые грядущие эпохи, и разум с внешнего спутника Юпитера шесть миллионов лет назад. Среди земных разумов было несколько представителей крылатой, звездоголовой, наполовину растительной расы палеогейской Антарктиды; один представитель народа рептилий легендарной Валузии; трое из покрытых шерстью предчеловеческих гиперборейцев, поклонявшихся Цатоггуа; один из совершенно отвратительных Чо-Чо; двое из паукообразных обитателей последней эпохи земли; пятеро из выносливых жесткокрылых, следующих сразу за человечеством, которым Великая Раса должна была когда-нибудь передать свои самые острые умы в массовом порядке перед лицом ужасной опасности; и несколько представителей разных слоев человечества.


Я разговаривал с разумом Янг-Ли, философа из жестокой империи Цан-Чан, которая должна наступить в 5000 году н.э.; с разумом генерала большеголового коричневого народа, который владел Южной Африкой в 50 000 году до н.э.; с разумом флорентийского монаха двенадцатого века по имени Бартоломео Корси; с разумом короля Ломара, который правил этой ужасной полярной страной за 100 000 лет до того, как приземистые желтые инутос пришли с запада, чтобы поглотить ее; с разумом Нуг-Сота, темнокожего человека, который владел Южной Африкой в 50 000 году до н.э. маг темных завоевателей 16 000 года н.э.; вместе с римлянином по имени Тит Семпроний Блезус, который был квестором во времена Суллы; с кем был Хефнес, египтянин 14-й династии, который рассказал мне ужасную тайну Ньярлатхотепа; с кем был жрец среднего царства Атлантиды; с кем был саффолкский джентльмен времен Кромвеля, Джеймс Вудвилл; с кем был придворный астроном Перу доинкской эпохи; с кем был австралийский физик Невил Кингстон-Браун, который умрет в 2518 году н.э.; с кем был архимаг исчезнувшего Йхе в 2518 году н.э.; с кем был архимаг исчезнувшего Йхе в тихий океан; с Теодотидом, греко-бактрийским чиновником до н.э. 200; с именем пожилого француза времен Людовика XIII по имени Пьер-Луи Монманьи; с именем Кром-Я, киммерийского вождя из 15 000 г. до н.э.; и с таким количеством других, что мой мозг не может вместить шокирующие секреты и головокружительные чудеса, которые я узнал от них.


Каждое утро я просыпался в лихорадке, иногда отчаянно пытаясь подтвердить или дискредитировать такую информацию, которая попадала в сферу современных человеческих знаний. Традиционные факты приобрели новые и сомнительные аспекты, и я восхищался фантазией-сновидением, которая могла изобрести такие удивительные дополнения к истории и науке. Я содрогался от тайн, которые может скрывать прошлое, и трепетал от угроз, которые может породить будущее. То, на что намекали в речи постчеловеческих сущностей о судьбе человечества, произвело на меня такой эффект, что я не буду здесь это излагать . После человека была бы могущественная цивилизация жуков, телами представителей которой овладели бы сливки Великой Расы, когда чудовищная гибель постигла бы древний мир. Позже, когда земной круг замкнулся, перенесенные разумы снова мигрировали сквозь время и пространство — к другому месту остановки в телах луковичных растительных существ Меркурия. Но после них были бы расы, жалко цепляющиеся за холодную планету и зарывающиеся в ее наполненное ужасом ядро до полного конца.


Тем временем, в своих мечтах, я бесконечно писал в той истории моей собственной эпохи, которую я готовил — наполовину добровольно, наполовину благодаря обещаниям расширить библиотеку и возможности путешествовать — для центрального архива Великой Расы. Архивы находились в колоссальном подземном сооружении недалеко от центра города, с которым я хорошо познакомился благодаря частым трудам и консультациям. Предназначенное для того, чтобы просуществовать так же долго, как и человечество, и выдержать самые жестокие земные потрясения, это хранилище титанов превосходило все другие здания массивностью, подобной горе, своей конструкции.


Записи, написанные или напечатанные на больших листах удивительно прочной целлюлозной ткани, были переплетены в книги, которые открывались сверху, и хранились в отдельных футлярах из странного, чрезвычайно легкого, не ржавеющего металла сероватого оттенка, украшенных математическими рисунками и имеющих название криволинейными иероглифами Великой Расы. Эти ящики хранились в ярусах прямоугольных хранилищ, похожих на закрытые, запирающиеся на ключ полки, сделанные из того же не ржавеющего металла и скрепленные ручками с замысловатыми поворотами. Моей собственной истории было отведено особое место в хранилищах низшего, или позвоночного, уровня — разделе, посвященном культуре человечества и рас, покрытых шерстью и рептилиями, непосредственно предшествовавших ей в господстве на земле.


Но ни один из снов никогда не давал мне полной картины повседневной жизни. Все это были лишь туманные, разрозненные фрагменты, и несомненно, что эти фрагменты не были развернуты в их правильной последовательности. У меня, например, очень несовершенное представление о моем собственном устройстве жизни в мире грез; хотя, кажется, у меня была своя большая каменная комната. Мои ограничения как заключенного постепенно исчезли, так что некоторые из видений включали яркие путешествия по могучим дорогам джунглей, пребывание в незнакомых городах и исследования некоторых обширных темных руины без окон, от которых Великая Раса отшатнулась в непонятном страхе. Были также длительные морские путешествия на огромных многопалубных лодках невероятной скорости и путешествия по диким регионам на закрытых, похожих на снаряд дирижаблях, поднимаемых и приводимых в движение электрическим отталкиванием. За широким, теплым океаном были другие города Великой Расы, и на одном далеком континенте я видел примитивные деревни крылатых существ с черными мордами, которые эволюционировали как доминирующий вид после того, как Великая Раса отправила свои передовые умы в будущее, чтобы спастись от подкрадывающегося ужаса. Ровность и буйная зеленая жизнь всегда были лейтмотивом сцены. Холмы были низкими и редкими и обычно демонстрировали признаки вулканических сил.


О животных, которых я видел, я мог бы написать тома. Все были дикими; ибо механизированная культура Великой Расы давно покончила с домашними животными, в то время как пища была полностью растительной или синтетической. Неуклюжие рептилии огромного размера барахтались в дымящихся болотах, трепыхались в тяжелом воздухе или извергались в морях и озерах; и среди них, как мне казалось, я мог бы смутно узнать меньшие, архаичные прототипы многих форм — динозавров, птеродактилей, ихтиозавров, лабиринтодонтов, рамфоринков, плезиозавров и им подобных, знакомых по палеонтологии. Из птиц или млекопитающих не было ни одного, которого я мог различить.


Земля и болота постоянно кишели змеями, ящерицами и крокодилами, в то время как насекомые непрерывно жужжали среди буйной растительности. А далеко в море не замеченные и неизвестные монстры выбрасывали в туманное небо огромные столбы пены. Однажды меня унесло под океан на гигантской подводной лодке с прожекторами, и я мельком увидел несколько живых ужасов устрашающей величины. Я видел также руины невероятных затонувших городов и богатство криноидей, брахиопод, кораллов и ихтиоидной жизни, которые изобиловали повсюду.


О физиологии, психологии, народных обычаях и подробной истории Великой Расы в моих видениях сохранилось очень мало информации, и многие из разрозненных моментов, которые я здесь излагаю, были почерпнуты из моего изучения старых легенд и других случаев, а не из моих собственных сновидений. Ибо со временем, конечно, мое чтение и исследования догнали сновидения во многих фазах и обогнали их; так что определенные фрагменты сновидения были объяснены заранее и послужили подтверждением того, что я узнал. Это утешительно укрепило мою веру в то, что подобное чтение и исследование, выполненные моим вторичным "я", послужили источником всей ужасной ткани псевдопамятей.


Период моих снов, по-видимому, был несколько меньше 150 000 000 лет назад, когда палеозойская эра уступала место мезозойской. Тела, занятые Великой Расой, не представляли собой никакой сохранившейся — или даже научно известной — линии земной эволюции, но принадлежали к особому, почти однородному и высокоспециализированному органическому типу, склонному как к растительному, так и к животному состоянию. Активность клеток была уникальной, почти исключающей усталость и полностью устраняющей потребность во сне. Пища, усваиваемая красными трубообразными придатками на одной из огромных гибких конечностей, всегда была полужидкой и во многих аспектах совершенно не походила на пищу существующих животных. Существа обладали всего двумя из известных нам чувств — зрением и слухом, последнее осуществлялось посредством похожих на цветы придатков на серых стеблях над их головами, — но других и непостижимых чувств (которые, однако, не очень хорошо используются инопланетными плененными разумами, населяющими их тела) у них было много. Их три глаза были расположены так, что давали им диапазон зрения шире обычного. Их кровь была чем-то вроде темно-зеленоватого ихора большой густоты. У них не было пола, но они размножались с помощью семян или спор, которые скапливались на их основаниях и могли развиваться только под водой. Большие неглубокие резервуары использовались для выращивания их детенышей, которых, однако, выращивали лишь в небольшом количестве из-за долголетия особей; обычная продолжительность жизни составляла четыре или пять тысяч лет.


От людей с явными дефектами тихо избавлялись, как только их дефекты были замечены. Болезнь и приближение смерти при отсутствии чувства осязания или физической боли распознавались по чисто визуальным симптомам. Мертвых сжигали с достойными церемониями. Время от времени, как упоминалось ранее, острый ум мог избежать смерти путем проекции вперед во времени; но таких случаев было немного. Когда это все-таки произошло, к изгнанному разуму из будущего относились с предельной добротой вплоть до разрушения его незнакомого обиталища.


Великая раса, казалось, образовывала единую слабо сплоченную нацию или лигу с общими основными институтами, хотя существовало четыре определенных подразделения. Политическая и экономическая система каждого подразделения была разновидностью фашистского социализма, с рационально распределенными основными ресурсами и властью, делегированной небольшому руководящему совету, избранному голосами всех, способных пройти определенные образовательные и психологические тесты. Организация семьи не была чрезмерно напряженной, хотя связи между людьми общего происхождения признавались, и молодежь, как правило, воспитывалась родителями.


Сходство с человеческими установками и институтами было, конечно, наиболее заметным в тех областях, где, с одной стороны, речь шла о крайне абстрактных элементах, или где, с другой стороны, доминировали базовые, неспециализированные побуждения, общие для всей органической жизни. Несколько добавленных сходств появились благодаря сознательному принятию, когда Великая Раса исследовала будущее и копировала то, что ей нравилось. Промышленность, будучи высоко механизированной, требовала от каждого гражданина лишь небольшого количества времени; и обильный досуг был заполнен интеллектуальной и эстетической деятельностью различных видов. Науки были доведены до невероятной высоты развития, и искусство было жизненно важной частью жизни, хотя в период моих снов оно прошло свой гребень и меридиан. Технология получила огромное стимулирование благодаря постоянной борьбе за выживание и за поддержание физической структуры больших городов, созданной колоссальными геологическими потрясениями тех первобытных дней.


Преступность была на удивление незначительной, и с ней справлялась высокоэффективная полиция. Наказания варьировались от лишения привилегий и тюремного заключения до смерти или сильных эмоциональных потрясений и никогда не применялись без тщательного изучения мотивов преступника. Война, в основном гражданская на протяжении последних нескольких тысячелетий, хотя иногда велась против захватчиков-рептилий и осьминогов или против крылатых Древних со звездными головами, которые сосредоточились в Антарктике, была нечастой, хотя и бесконечно разрушительной. Огромная армия, использующая оружие, подобное фотоаппарату, которое производило потрясающие электрические эффекты, держалась под рукой для целей, редко упоминаемых, но, очевидно, связанных с непрекращающимся страхом перед темными старыми руинами без окон и огромными запечатанными люками на нижних подземных уровнях.


Этот страх перед базальтовыми руинами и люками был в значительной степени результатом невысказанного внушения — или, в лучшем случае, скрытого квазишепота. Все конкретное, что касалось этой книги, значительно отсутствовало в книгах, стоявших на обычных полках. Это была единственная тема, находящаяся под полным табу среди Великой Расы, и, казалось, была связана одинаково с ужасной прошлой борьбой и с той будущей опасностью, которая однажды заставит расу массово направить свои более проницательные умы вперед во времени. Какими бы несовершенными и фрагментарными ни были другие вещи, представленные снами и легендами, этот вопрос был еще более запутанным. Смутные старые мифы избегали этого — или, возможно, все аллюзии по какой-то причине были удалены. И в снах о себе и других намеков было особенно мало. Представители Великой Расы никогда намеренно не обращались к этому вопросу, и то, что можно было почерпнуть, исходило только от некоторых наиболее проницательных плененных умов.


Согласно этим обрывкам информации, основой страха была ужасная древняя раса полуполипообразных, совершенно чуждых существ, пришедших через космос из неизмеримо далеких вселенных и господствовавших на Земле и трех других планетах Солнечной системы около шестисот миллионов лет назад. Они были материальны лишь частично — как мы понимаем материю — и их тип сознания и средства восприятия полностью отличались от таковых у земных организмов. Например, их чувства не включали в себя зрение; их ментальный мир представлял собой странный, невизуальный набор впечатлений. Однако они были достаточно материальны, чтобы использовать орудия из обычной материи, когда находились в космических областях, содержащих ее; и им требовалось жилье — хотя и особого вида. Хотя их чувства могли проникать сквозь все материальные барьеры, их субстанция не могла; и определенные формы электрической энергии могли полностью уничтожить их. Они обладали способностью к воздушному движению, несмотря на отсутствие крыльев или каких-либо других видимых средств левитации. Их разумы были такого сложения, что Великая Раса не могла произвести с ними никакого обмена.


Когда эти существа пришли на землю, они построили могучие базальтовые города с башнями без окон и ужасно охотились на существ, которых они находили. Так было, когда разумы Великой Расы устремились через пустоту из того неясного трансгалактического мира, известного в тревожных и спорных "Осколках Элтдауна" как Йит. Пришельцам с помощью созданных ими инструментов было легко подчинить хищных существ и загнать их в те пещеры внутренней земли, которые они уже соединили со своими жилищами и начали заселять. Затем они запечатали входы и бросили их на произвол судьбы, впоследствии оккупировав большую часть своих больших городов и сохранив некоторые важные здания по причинам, связанным скорее с суеверием, чем с безразличием, смелостью или научным и историческим рвением.


Но по прошествии эонов появились смутные, зловещие признаки того, что Древние Существа становились сильными и многочисленными во внутреннем мире. В некоторых маленьких и отдаленных городах Великой Расы, а также в некоторых покинутых древних городах, которые Великая Раса не заселяла, происходили спорадические вторжения особенно отвратительного характера — места, где пути к безднам внизу не были должным образом запечатаны или охранялись. После этого были приняты более серьезные меры предосторожности, и многие пути были закрыты навсегда — хотя некоторые из них были оставлены с запечатанными люками для стратегического использования в борьбе со Старыми Существами, если они когда-нибудь вырвутся в неожиданных местах; новые трещины, вызванные тем же геологическим изменением, которое перекрыло некоторые из путей и постепенно уменьшило количество сооружений внешнего мира и руин, уцелевших от покоренных сущностей.


Вторжения Древних Существ, должно быть, были шокирующими, не поддающимися никакому описанию, поскольку они навсегда повлияли на психологию Великой Расы. Настроение ужаса было настолько постоянным, что сам аспект существ остался не упомянутым — я ни разу не смог получить четкого намека на то, как они выглядели. Были завуалированные предположения о чудовищной пластичности и временных потерях видимости, в то время как другие отрывочные слухи относились к их контролю и военному использованию сильных ветров. Единственное числосвистящие звуки и колоссальные следы, состоящие из пяти круглых отпечатков пальцев ног, по-видимому, также были связаны с ними.


Было очевидно, что грядущая гибель, которой так отчаянно боялась Великая Раса, — гибель, которая однажды отправила миллионы проницательных умов через пропасть времени в чужие тела в более безопасном будущем, — имела отношение к окончательному успешному вторжению Старших Существ. Ментальные проекции на протяжении веков ясно предсказывали такой ужас, и Великая Раса решила, что никто, кто мог спастись, не должен столкнуться с ним лицом к лицу. То, что набег будет вопросом мести, а не попыткой вновь захватить внешний мир, они знали из более поздней истории планеты — поскольку их прогнозы показывали приход и уход последующие расы, не тронутые чудовищными сущностями. Возможно, эти существа предпочли внутренние бездны земли изменчивой, опустошаемой штормами поверхности, поскольку свет для них ничего не значил. Возможно, они также медленно ослабевали с течением эонов. Действительно, было известно, что они были бы совершенно мертвы во времена постчеловеческой расы жуков, которую будут населять бегущие умы. Тем временем Великая Раса сохраняла свою осторожную бдительность, постоянно держа наготове мощное оружие, несмотря на ужасающее изгнание предмета из обычной речи и видимых записей. И всегда тень безымянного страха витала над запечатанными дверями-ловушками и темными башнями старейшин без окон.


V.


Это мир, смутные, рассеянные отголоски которого каждую ночь приносили мне мои сны. Я не могу надеяться дать какое—либо верное представление об ужасе, содержащемся в таких отголосках, поскольку эти чувства в основном зависели от совершенно неосязаемого качества - острого ощущения псевдопамяти. Как я уже говорил, мои занятия постепенно дали мне защиту от этих чувств в форме рациональных психологических объяснений; и это спасительное влияние было усилено тонким налетом привыкания, которое приходит с течением времени. И все же, несмотря ни на что, смутный, подкрадывающийся ужас время от времени возвращался на мгновение. Однако это не поглотило меня так, как раньше; и после 1922 года я жил самой обычной жизнью, полной работы и отдыха.


С годами я начал чувствовать, что мой опыт — вместе с родственными случаями и связанным с ними фольклором — определенно должен быть обобщен и опубликован в интересах серьезных студентов; поэтому я подготовил серию статей, кратко охватывающих всю тему и иллюстрированных грубыми набросками некоторых форм, сцен, декоративных мотивов и иероглифов, запомнившихся из снов. Они появлялись в разное время в течение 1928 и 1929 годов в Журнале Американского психологического общества, но не привлекли особого внимания. Тем временем я продолжал записывать свои сны с величайшей тщательностью, даже несмотря на то, что растущая стопка отчетов достигла пугающе огромных размеров.


10 июля 1934 года Психологическое общество переслало мне письмо, которое открыло кульминационную и самую ужасную фазу всего этого безумного испытания. На нем был почтовый штемпель Пилбарры, Западная Австралия, и стояла подпись человека, который, как я выяснил, после расспросов, был горным инженером значительной известности. Прилагалось несколько очень любопытных снимков. Я воспроизведу текст полностью, и ни один читатель не сможет не понять, какой потрясающий эффект он и фотографии оказали на меня.


Какое-то время я был почти ошеломлен и не верил; ибо, хотя я часто думал, что в основе определенных этапов легенд, которые окрашивали мои сны, должны лежать какие-то факты, я, тем не менее, был не готов ни к чему подобному реальному выживанию из затерянного мира, удаленного за пределы всякого воображения. Самыми потрясающими из всех были фотографии — ибо здесь, с холодным, неопровержимым реализмом, на фоне песка выделялись некие истертые, покрытые водяными гребнями, выветренные штормами каменные блоки, чьи слегка выпуклые вершины и слегка вогнутые основания рассказывали свою собственную историю. И когда я изучал их с помощью увеличительного стекла, я мог слишком ясно видеть среди ударов и крошек следы тех обширных криволинейных рисунков и случайных иероглифов, значение которых стало для меня таким отвратительным. Но вот письмо, которое говорит само за себя:


Ул. Дампир, 49,

Пилбарра, у. Австралия,

18 мая 1934 года.


Профессор Н. У. Пизли,

c /o Am. Психологическое общество,

41-я ул.,

30, E., Нью-Йорк Сити, США.


Мой дорогой сэр:—


Недавний разговор с доктором Э. М. Бойлом из Перта и несколько бумаг с вашими статьями, которые он мне только что прислал, побуждают меня рассказать вам о некоторых вещах, которые я видел в Огромной песчаной пустыне к востоку от нашего золотоносного месторождения здесь. Казалось бы, в свете своеобразных легенд о старых городах с огромной каменной кладкой и странными рисунками и иероглифами, которые вы описываете, я наткнулся на что-то очень важное.


Черные парни всегда были полны разговоров о “больших камнях с отметинами на них” и, кажется, испытывают ужасный страх перед подобными вещами. Они каким-то образом связывают их с их общими расовыми легендами о Буддае, гигантском старике, который веками спит под землей, положив голову на руку, и который однажды проснется и съест весь мир. Есть несколько очень старых и полузабытых историй об огромных подземных хижинах из огромных камней, где проходы ведут все ниже и где происходили ужасные вещи. Черные парни утверждают, что однажды несколько воинов, спасаясь в битве, спустились в одно из них и никогда не вернулись, но вскоре после того, как они спустились, с того места начали дуть ужасные ветры. Однако в том, что говорят эти туземцы, обычно не так уж много.


Но то, что я должен рассказать, - нечто большее, чем это. Два года назад, когда я проводил разведку примерно в 500 милях к востоку в пустыне, я наткнулся на множество странных кусков обработанного камня размером, возможно, 3 × 2 × 2 фута, выветрившихся и изъеденных до предела. Сначала я не мог найти ни одной из отметин, о которых рассказывали черные парни, но когда я присмотрелся достаточно близко, я смог различить несколько глубоко вырезанных линий, несмотря на выветривание. Это были своеобразные изгибы, точно такие же, какие пытались описать чернокожие. Я полагаю, что там, должно быть, было 30 или 40 блоков, некоторые почти зарыты в песок, и все в пределах круга диаметром, возможно, в четверть мили.


Когда я увидел кое-что, я внимательно огляделся в поисках большего и тщательно вычислил местность с помощью своих инструментов. Я также сфотографировал 10 или 12 наиболее типичных блоков и прилагаю отпечатки, чтобы вы могли их увидеть. Я передал свою информацию и фотографии правительству в Перте, но они ничего с ними не сделали. Затем я встретил доктора Бойла, который читал ваши статьи в Журнале Американского психологического общества, и вовремя случайно упомянул камни. Он был чрезвычайно заинтересован и пришел в восторг, когда я показал ему свои снимки, сказав, что камни и разметка были точно такими же, как на каменной кладке, о которой вы мечтали и которую видели описанной в легендах. Он хотел написать тебе, но задержался. Тем временем он прислал мне большую часть журналов с вашими статьями, и я сразу увидел по вашим рисункам и описаниям, что мои камни, безусловно, того типа, который вы имеете в виду. Вы можете оценить это по прилагаемым отпечаткам. Позже вы услышите непосредственно от доктора Бойла.


Теперь я могу понять, насколько все это будет важно для вас. Без сомнения, мы столкнулись с остатками неизвестной цивилизации, более древней, чем кто-либо мог мечтать раньше, и формирующей основу для ваших легенд. Как горный инженер, я немного разбираюсь в геологии и могу сказать вам, что эти блоки настолько древние, что они пугают меня. Они в основном из песчаника и гранита, хотя один почти наверняка сделан из странного вида цемента или бетона. Они несут на себе следы воздействия воды, как будто эта часть мира была погружена и снова поднялась после долгих веков — с тех пор, как были изготовлены и использованы эти блоки. Это вопрос сотен тысяч лет — или бог знает, сколько еще. Мне не нравится думать об этом.


Принимая во внимание вашу предыдущую усердную работу по поиску легенд и всего, что с ними связано, я не могу не сомневаться, что вы захотите возглавить экспедицию в пустыню и произвести некоторые археологические раскопки. И доктор Бойл, и я готовы сотрудничать в такой работе, если вы — или известные вам организации — сможете предоставить средства. Я могу собрать дюжину шахтеров для тяжелых раскопок — от чернокожих не было бы никакой пользы, поскольку я обнаружил, что они испытывают почти маниакальный страх перед этим конкретным местом. Бойл и я ничего не говорим другим, ибо совершенно очевидно, что вы должны иметь преимущество в любых открытиях или заслугах.


До места можно добраться из Пилбарры примерно за 4 дня на тракторе— который нам понадобится для нашего устройства. Это несколько западнее и южнее тропы Уорбертона 1873 года и в 100 милях к юго-востоку от Джоанны Спринг. Мы могли бы сплавить вещи вверх по реке Де Грей вместо того, чтобы начинать с Пилбарры - но все это можно обсудить позже. Грубо говоря, камни лежат в точке около 22 ° 3' 14" южной широты, 125° 0' 39" восточной долготы. Климат тропический, а условия пустыни очень тяжелые. Любую экспедицию лучше предпринимать зимой — в июне, июле или августе. Я буду приветствовать дальнейшую переписку по этому вопросу и горячо желаю помочь в любом плане, который вы можете разработать. После изучения ваших статей я глубоко впечатлен глубоким значением всего этого вопроса. Доктор Бойл напишет позже. Когда требуется быстрая связь, кабель в Перт может быть передан по беспроводной связи.


Искренне надеясь на скорейшее послание,


Поверьте мне,

искренне ваш,

Роберт Б. Ф. Маккензи.


О непосредственных последствиях этого письма многое можно узнать из прессы. Мне очень повезло заручиться поддержкой Мискатоникского университета, и оба, мистер Маккензи и доктор Бойл, оказались неоценимыми в организации дел в Австралии. Мы не были слишком конкретны с публикой в отношении наших объектов, поскольку весь этот вопрос неприятно поддался бы сенсационному и шутливому освещению в дешевых газетах. В результате печатные отчеты были скудными; но появилось достаточно, чтобы рассказать о наших поисках руин Австралии, о которых сообщалось, и о наших различных подготовительных шагах.


Профессора Уильям Дайер с геологического факультета колледжа (руководитель Мискатоникской антарктической экспедиции 1930-31 годов), Фердинанд К. Эшли с факультета древней истории и Тайлер М. Фриборн с факультета антропологии — вместе с моим сыном Уингейтом — сопровождали меня. Мой корреспондент Маккензи приехал в Аркхэм в начале 1935 года и помогал в наших последних приготовлениях. Он оказался чрезвычайно компетентным и приветливым мужчиной лет пятидесяти, замечательно начитанным и глубоко знакомым со всеми условиями австралийского путешествия. В Пилбарре его ждали тракторы, и мы зафрахтовали трамп-пароход с достаточно малой осадкой, чтобы добраться вверх по реке до этого места. Мы были готовы вести раскопки самым тщательным и научным образом, просеивая каждую песчинку и не потревожив ничего, что могло бы показаться находящимся в исходном положении или вблизи него.


Отплывая из Бостона на борту хриплого "Лексингтона" 28 марта 1935 года, мы совершили неторопливое путешествие через Атлантику и Средиземное море, через Суэцкий канал, вниз по Красному морю и через Индийский океан к нашей цели. Мне не нужно рассказывать, как вид низкого песчаного побережья Западной Австралии угнетал меня, и как я ненавидел грубый шахтерский городок и унылые золотые прииски, где тракторам отдавали последние грузы. Доктор Бойл, который встретился с нами, оказался пожилым, приятным и умным человеком - и его знание психологии привело его ко многим долгим беседам со мной и моим сыном.


Дискомфорт и ожидание странным образом смешивались в большинстве из нас, когда, наконец, наша группа из восемнадцати человек с грохотом двинулась вперед по безводным лигам песка и скал. В пятницу, 31 мая, мы перешли вброд ответвление реки Де Грей и вошли в царство полного запустения. Определенный позитивный ужас рос во мне по мере того, как мы продвигались к этому реальному месту древнего мира за легендами — ужас, конечно, подстрекаемый тем фактом, что мои тревожные сны и псевдопамяти все еще преследуют меня с неослабевающей силой.


В понедельник, 3 июня, мы увидели первый из наполовину погребенных блоков. Я не могу описать эмоции, с которыми я на самом деле прикоснулся — в объективной реальности — к фрагменту циклопической каменной кладки, во всех отношениях похожей на блоки в стенах зданий моей мечты. Там был отчетливый след резьбы — и мои руки задрожали, когда я узнал часть криволинейной декоративной схемы, ставшей для меня адской за годы мучительных кошмаров и сбивающих с толку исследований.


Месяц раскопок принес в общей сложности около 1250 блоков на разных стадиях износа и разрушения. Большинство из них были высеченными мегалитами с изогнутыми верхушками и днищами. Меньшая часть была меньше, плоская, с простой поверхностью и квадратной или восьмиугольной огранкой - как у полов и тротуаров в моих снах, — в то время как некоторые были необычайно массивными и изогнутыми или наклонными таким образом, что наводили на мысль об использовании в сводчатых перекрытиях или в качестве частей арок или круглых оконных переплетов. Чем глубже — и чем дальше на север и восток — мы копали, тем больше блоков находили; хотя нам все еще не удавалось обнаружить никаких следов расположения между ними. Профессор Дайер был потрясен неизмеримым возрастом фрагментов, и Фриборн обнаружил следы символов, которые мрачно вписывались в некоторые папуасские и полинезийские легенды бесконечной древности. Состояние и разброс блоков безмолвно говорили о головокружительных циклах времени и геологических потрясениях космической дикости.


С нами был аэроплан, и мой сын Уингейт часто поднимался на разную высоту и осматривал песчано-каменную пустошь в поисках признаков неясных крупномасштабных очертаний - либо перепадов уровня, либо следов разбросанных блоков. Его результаты были фактически отрицательными; ибо всякий раз, когда однажды ему казалось, что он уловил какую-то значительную тенденцию, он в своей следующей поездке обнаруживал, что это впечатление заменяется другим, столь же несущественным — результатом перемещения песка, переносимого ветром. Однако одно или два из этих эфемерных предположений странно и неприятно подействовали на меня. Они, казалось, в некотором роде ужасно перекликались с чем-то, что мне снилось или о чем я читал, но чего я больше не мог вспомнить. В них была ужасная псевдо-фамильярность, которая каким-то образом заставила меня украдкой и с опаской оглядывать отвратительную, стерильную местность на север и северо-восток.


Примерно в первую неделю июля у меня возник необъяснимый набор смешанных эмоций по поводу этого общего северо-восточного региона. Был ужас, и было любопытство — но более того, была стойкая и сбивающая с толку иллюзия памяти. Я перепробовал всевозможные психологические приемы, чтобы выбросить эти представления из головы, но безуспешно. Бессонница также овладела мной, но я почти приветствовал это из-за сокращения периодов моих сновидений. Я приобрел привычку совершать долгие одинокие прогулки по пустыне поздно ночью — обычно на север или северо-восток, куда, казалось, неуловимо тянула меня сумма моих странных новых импульсов.


Иногда во время этих прогулок я спотыкался о почти погребенные фрагменты древней каменной кладки. Хотя здесь было меньше видимых блоков, чем там, откуда мы начали, я был уверен, что под поверхностью должно быть огромное изобилие. Земля была менее ровной, чем в нашем лагере, и преобладающие сильные ветры время от времени насыпали песок в фантастические временные холмики, обнажая некоторые следы старых камней, в то время как он скрывал другие следы. Я испытывал странное беспокойство по поводу того, чтобы раскопки распространились на эту территорию, но в то же время боялся того, что могло быть обнаружено. Очевидно, я был в довольно плохом состоянии — тем хуже, что я не мог этого объяснить.


Свидетельство моего слабого нервного здоровья можно извлечь из моей реакции на странное открытие, которое я сделал во время одной из своих ночных прогулок. Это было вечером 11 июля, когда огромная луна залила таинственные холмы странной бледностью. Выйдя несколько за свои обычные пределы, я наткнулся на большой камень, который, казалось, заметно отличался от любого, с которым мы до сих пор сталкивались. Он был почти полностью засыпан, но я наклонился и расчистил песок руками, позже внимательно изучая объект и дополняя лунный свет своим электрическим фонариком. В отличие от других очень больших камней, этот был идеально прямоугольной формы, без выпуклой или вогнутой поверхности. Казалось, что это также было темное базальтовое вещество, совершенно непохожее на гранит и песчаник, а иногда и на бетон из ныне знакомых фрагментов.


Внезапно я поднялся, повернулся и побежал к лагерю на максимальной скорости. Это было совершенно бессознательное и иррациональное бегство, и только когда я был рядом со своей палаткой, я полностью осознал, почему я бежал. Потом до меня дошло. Странный темный камень был чем-то, о чем я мечтал и читал, и что было связано с величайшими ужасами легенды, существовавшей целую вечность. Это был один из блоков той базальтовой древней кладки, которую легендарная Великая Раса держала в таком страхе — высокие руины без окон, оставленные теми мрачными, полуматериальными, инопланетными Существами, которые гноились в нижних безднах земли и против чьих ветроподобных, невидимых сил были запечатаны люки и выставлены бессонные часовые.


Я не спал всю ту ночь, но к рассвету понял, каким глупцом я был, позволив тени мифа расстроить меня. Вместо того, чтобы бояться, я должен был испытывать энтузиазм первооткрывателя. На следующее утро я рассказал остальным о своей находке, и Дайер, Фриборн, Бойл, мой сын и я отправились осмотреть аномальный блок. Неудача, однако, подстерегла нас. У меня не было четкого представления о местонахождении камня, а поздний ветер полностью изменил холмики зыбучих песков.


VI.


Теперь я подхожу к решающей и самой трудной части моего повествования — тем более трудной, что я не могу быть вполне уверен в ее реальности. Временами я испытываю неприятную уверенность в том, что я не грезил и не заблуждался; и именно это чувство — ввиду колоссальных последствий, которые вызвала бы объективная истина моего опыта, — побуждает меня сделать эту запись. Мой сын — опытный психолог, обладающий самыми полными и сочувственными знаниями обо всем моем случае - будет главным судьей того, что я должен рассказать.


Сначала позвольте мне обрисовать внешние аспекты вопроса, поскольку они известны тем, кто находится в лагере. В ночь с 17 на 18 июля, после ветреного дня, я рано лег спать, но не мог уснуть. Поднявшись незадолго до одиннадцати и, как обычно, охваченный этим странным чувством, связанным с северо-восточной местностью, я отправился на одну из своих типичных ночных прогулок; увидев и поприветствовав только одного человека — австралийского шахтера по имени Таппер — когда я покидал нашу территорию. Луна, чуть перевалившая за полнолуние, сияла с ясного неба и заливала древние пески белым, прокаженным сиянием, которое казалось мне каким-то бесконечно злым. Ветра больше не было, и никто не возвращался в течение почти пяти часов, о чем убедительно свидетельствуют Таппер и другие, кто не спал всю ночь. Австралиец в последний раз видел меня быстро идущим по бледным, охраняющим тайну холмам на северо-восток.


Около 3:30 утра поднялся сильный ветер, разбудивший всех в лагере и поваливший три палатки. Небо было безоблачным, и пустыня все еще сияла тем прокаженным лунным светом. Когда группа занималась палатками, мое отсутствие было замечено, но с учетом моих предыдущих прогулок это обстоятельство никого не встревожило. И все же целых три человека — все австралийцы — казалось, почувствовали что-то зловещее в воздухе. Маккензи объяснил Проф. Вольнорожденный, что это был страх, почерпнутый из фольклора черных товарищей — туземцы соткали любопытную ткань злобного мифа о сильных ветрах, которые с большими интервалами проносятся над песками при ясном небе. Говорят, что такие ветры дуют из огромных каменных хижин под землей, где происходили ужасные вещи, и никогда не ощущаются, кроме как вблизи мест, где разбросаны большие помеченные камни. Около четырех шторм утих так же внезапно, как и начался, придав песчаным холмам новые, незнакомые очертания.


Было чуть больше пяти, раздутая, похожая на грибок луна опускалась на западе, когда я, пошатываясь, добрался до лагеря — без шляпы, в лохмотьях, с исцарапанным и обескровленным лицом и без моего электрического фонарика. Большинство мужчин вернулись в постель, но Проф. Дайер курил трубку перед своей палаткой. Видя мое запыхавшееся и почти безумное состояние, он позвал доктора Бойла, и они вдвоем уложили меня на койку и устроили поудобнее. Мой сын, разбуженный переполохом, вскоре присоединился к ним, и все они пытались заставить меня лежать спокойно и попытаться заснуть.


Но мне не удалось уснуть. Мое психологическое состояние было очень необычным — отличным от всего, что я испытывал ранее. Через некоторое время я настоял на разговоре — нервно и подробно объяснил свое состояние. Я сказал им, что устал и прилег на песок вздремнуть. Я сказал, что были сны еще более страшные, чем обычно, — и когда я проснулся от внезапного сильного ветра, мои перенапряженные нервы не выдержали. Я бежал в панике, часто спотыкаясь о наполовину засыпанные камни и таким образом приобретая свой изодранный и замызганный вид. Должно быть, я долго спал — отсюда и часы моего отсутствия.


Ни о чем странном, увиденном или пережитом, я абсолютно ни на что не намекал, проявляя величайший самоконтроль в этом отношении. Но я говорил об изменении мнения относительно всей работы экспедиции и искренне настаивал на прекращении всех раскопок на северо-востоке. Мои рассуждения были явно слабыми — поскольку я упомянул нехватку блоков, желание не обижать суеверных шахтеров, возможную нехватку средств у колледжа и другие вещи, которые либо не соответствуют действительности, либо не имеют отношения к делу. Естественно, никто не обратил ни малейшего внимания на мои новые пожелания — даже мой сын, чья забота о моем здоровье была совершенно очевидна.


На следующий день я был на ногах и обходил лагерь, но не принимал участия в раскопках. Видя, что я не могу прекратить работу, я решил вернуться домой как можно скорее, чтобы поберечь свои нервы, и взял с сына обещание доставить меня самолетом в Перт - в тысяче миль к юго-западу, — как только он осмотрит регион, который я пожелал оставить в покое. Если бы, размышлял я, то, что я видел, все еще было видно, я мог бы решить попытаться сделать конкретное предупреждение даже ценой насмешек. Было просто возможно, что шахтеры, которые знали местный фольклор, могли бы поддержать меня . Потакая мне, мой сын провел обследование в тот же день; пролетел над всей местностью, которую могла покрыть моя прогулка. И все же ничего из того, что я нашел, не осталось в поле зрения. Это повторилось с аномальным базальтовым блоком — движущийся песок стер все следы. На мгновение я почти пожалел о том, что в своем сильном испуге потерял некий удивительный предмет — но теперь я знаю, что потеря была милосердной. Я все еще могу считать весь мой опыт иллюзией — особенно если, как я искренне надеюсь, эта адская бездна никогда не будет найдена.


Уингейт отвез меня в Перт 20 июля, хотя и отказался отказаться от экспедиции и вернуться домой. Он оставался со мной до 25-го, когда отплыл пароход в Ливерпуль. Сейчас, в каюте Императрицы, я долго и лихорадочно размышляю над всем этим вопросом и решил, что мой сын, по крайней мере, должен быть проинформирован. Ему решать, распространять ли этот вопрос шире. Чтобы встретить любой поворот событий, я подготовил это краткое изложение моей биографии — как уже известно в отрывках другим — и теперь расскажу как можно короче о том, что, казалось, произошло во время моего отсутствия в лагере той ужасной ночью.


Нервы на пределе, и подстрекаемый к какому-то извращенному рвению этим необъяснимым, смешанным со страхом псевдо-мнемоническим порывом на северо-восток, я тащился дальше под злой, пылающей луной. Тут и там я видел, наполовину засыпанные песком, те первобытные циклопические блоки, оставшиеся от безымянных и забытых эпох. Неисчислимый возраст и затаенный ужас перед этой чудовищной пустошью начали угнетать меня, как никогда прежде, и я не мог удержаться от мыслей о своих сводящих с ума снах, о страшных легендах, которые стояли за ними, и о нынешних страхах туземцев и шахтеров относительно пустыни и ее резных камней.


И все же я брел вперед, словно на некое сверхъестественное свидание — все больше и больше преследуемый сбивающими с толку фантазиями, навязчивыми идеями и псевдопамятями. Я подумал о некоторых возможных очертаниях линий камней, увиденных моим сыном с воздуха, и задался вопросом, почему они кажутся одновременно такими зловещими и такими знакомыми. Что-то возилось и гремело у засова моего воспоминания, в то время как другая неизвестная сила пыталась удержать портал на засове.


Ночь была безветренной, и бледный песок изгибался вверх и вниз, как застывшие морские волны. У меня не было цели, но я каким-то образом продвигался вперед, как будто с уверенностью, связанной судьбой. Мои сны перенеслись в мир наяву, так что каждый занесенный песком мегалит казался частью бесконечных комнат и коридоров дочеловеческой каменной кладки, покрытых резьбой и иероглифами с символами, которые я слишком хорошо знал по многолетним обычаям плененного разума Великой Расы. Временами мне казалось, что я вижу этих всеведущих конических ужасов, движущихся по своим обычным делам, и я боялся посмотреть вниз, чтобы не оказаться единым целым с ними по внешнему виду. И все же все это время я видел покрытые песком блоки, а также комнаты и коридоры; злую, горящую луну, а также лампы из светящегося хрусталя; бесконечную пустыню, а также колышущиеся папоротники и саговники за окнами. Я бодрствовал и видел сон одновременно.


Я не знаю, как долго или как далеко — или, на самом деле, в каком направлении — я шел, когда впервые заметил груду блоков, обнаженных дневным ветром. Это была самая большая группа в одном месте, которую я до сих пор видел, и это произвело на меня такое сильное впечатление, что видения сказочных эпох внезапно исчезли. И снова были только пустыня, зловещая луна и осколки неизвестного прошлого. Я подошел ближе, остановился и осветил своим электрическим фонариком беспорядочную кучу. Холмик сдуло ветром, оставив низкую, неровно округлую массу мегалитов и более мелких фрагментов около сорока футов в поперечнике и от двух до восьми футов высотой.


С самого начала я понял, что в этих камнях есть какое-то совершенно беспрецедентное качество. Не только само их количество не имело аналогов, но что-то в затертых песком следах рисунка привлекло мое внимание, когда я рассматривал их при смешанных лучах луны и моего фонарика. Не то чтобы какой-то из них существенно отличался от более ранних образцов, которые мы нашли. Это было нечто более тонкое, чем это. Впечатление возникало не тогда, когда я смотрел только на один блок, а только тогда, когда я пробегал глазами по нескольким почти одновременно. Тогда, наконец, меня осенила истина . Криволинейные узоры на многих из этих блоков были тесно связаны — части одной обширной декоративной концепции. Впервые в этой потрясенной эпохой пустыне я наткнулся на массу каменной кладки на ее старом месте — разрушенную и фрагментарную, это правда, но, тем не менее, существующую в очень определенном смысле.


Взобравшись на невысокое место, я с трудом перебрался через кучу, то тут, то там счищая песок пальцами и постоянно пытаясь интерпретировать разнообразие размеров, форм и стилей, а также взаимосвязи дизайна. Через некоторое время я смог смутно догадываться о природе ушедшей структуры и о рисунках, которые когда-то простирались по обширным поверхностям первичной каменной кладки. Совершенная идентичность целого с некоторыми проблесками моего сна потрясла и расстроила меня. Когда-то это был циклопический коридор тридцати футов высотой, вымощенный восьмиугольными блоками и с прочными сводами над головой. Справа должны были быть комнаты, а в дальнем конце одна из этих странных наклонных плоскостей спускалась бы на еще меньшую глубину.


Я сильно вздрогнул, когда эти концепции пришли мне в голову, потому что в них было больше, чем содержали сами блоки. Откуда я знал, что этот уровень должен был находиться глубоко под землей? Откуда я знал, что плоскость, ведущая вверх, должна была быть позади меня? Откуда я знал, что длинный подземный проход к Площади Колонн должен находиться слева на один уровень выше меня? Откуда я знал, что комната машин и ведущий вправо туннель к центральным архивам должны находиться двумя уровнями ниже? Откуда я знал, что в самом низу, четырьмя уровнями ниже, будет один из тех ужасных, окованных металлом люков-ловушек? Сбитый с толку этим вторжением из мира грез, я обнаружил, что дрожу и обливаюсь холодным потом.


Затем, в качестве последнего, невыносимого прикосновения, я почувствовал слабый, коварный поток холодного воздуха, поднимающийся вверх из углубления около центра огромной кучи. Мгновенно, как и однажды прежде, мои видения померкли, и я снова увидел только зловещий лунный свет, мрачную пустыню и разрастающийся курган палеогейской каменной кладки. Теперь передо мной предстало нечто реальное и осязаемое, но в то же время таящее в себе бесконечные намеки на ночную тайну. В пользу этого потока воздуха можно было бы привести только одно доказательство — скрытую пропасть огромных размеров под беспорядочными блоками на поверхности.


Моя первая мысль была о зловещих легендах блэкфеллоу об огромных подземных хижинах среди мегалитов, где происходят ужасы и рождаются сильные ветры. Затем вернулись мысли о моих собственных снах, и я почувствовал, как смутные псевдопамяти терзают мой разум. Что за место лежало подо мной? Какой первичный, непостижимый источник вековых мифологических циклов и преследующих кошмаров я, возможно, на грани раскрытия? Я колебался лишь мгновение, ибо нечто большее, чем любопытство и научное рвение, двигало мной вперед и работало против моего растущего страха.


Казалось, я двигался почти автоматически, как будто в тисках какой-то непреодолимой судьбы. Сунув фонарик в карман и борясь с силой, которой, как я думал, у меня нет, я отодвинул в сторону сначала один гигантский обломок камня, затем другой, пока не поднялся сильный сквозняк, сырость которого странно контрастировала с сухим воздухом пустыни. Черная трещина начала зиять, и наконец — когда я отодвинул каждый осколок, достаточно маленький, чтобы сдвинуться с места, — прокаженный лунный свет озарил отверстие достаточной ширины, чтобы впустить меня.


Я достал свой фонарик и направил яркий луч в отверстие. Подо мной был хаос обвалившейся каменной кладки, грубо наклоненной к северу под углом около сорока пяти градусов и, очевидно, являющейся результатом какого-то давнего обвала сверху. Между его поверхностью и уровнем земли была пропасть непроницаемой черноты, по верхнему краю которой виднелись следы гигантских, натруженных сводов. В этот момент, как оказалось, пески пустыни лежали прямо на дне какого—то гигантского сооружения времен юности Земли - каким образом сохранившегося в течение эонов геологических потрясений, я не мог тогда и не могу сейчас даже пытаться угадать.


Оглядываясь назад, малейшая мысль о внезапном спуске в одиночку в такую сомнительную пропасть - и в то время, когда ни одна живая душа не знала, где ты находишься, — кажется крайней вершиной безумия. Возможно, так оно и было - и все же в ту ночь я без колебаний пустился в такой спуск. Снова проявился тот соблазн и движущая сила фатальности, которые, казалось, все это время направляли мой курс. Периодически мигая фонариком, чтобы сберечь батарею, я начал безумное карабканье вниз по зловещему циклопическому склону под отверстием — иногда лицом вперед, когда я находил надежную опору для рук и ног, а иногда поворачиваясь лицом к груде мегалитов, когда я цеплялся и нащупывал более ненадежные. В двух направлениях от меня далекие стены из резной, осыпающейся каменной кладки смутно вырисовывались под прямыми лучами моего фонарика. Впереди, однако, была только сплошная чернота.


Я не следил за временем во время моего спуска вниз. Мой разум был настолько переполнен непонятными намеками и образами, что все объективные вопросы, казалось, отодвинулись на неисчислимые расстояния. Физические ощущения умерли, и даже страх остался в виде призрачной, бездействующей горгульи, бессильно пялящейся на меня. В конце концов я добрался до ровного пола, усеянного упавшими блоками, бесформенными фрагментами камня, песком и всевозможным мусором. По обе стороны — примерно в тридцати футах друг от друга — возвышались массивные стены, заканчивающиеся огромными промежностями. То, что они были вырезаны, я мог только различить, но природа резьбы была за пределами моего восприятия. Больше всего меня захватили своды над головой. Луч моего фонарика не мог достичь крыши, но нижние части чудовищных арок выделялись отчетливо. И настолько совершенной была их идентичность с тем, что я видел в бесчисленных снах о древнем мире, что я впервые по-настоящему затрепетал.


Позади и высоко вверху слабое светящееся пятно говорило о далеком залитом лунным светом внешнем мире. Какое-то смутное предостережение предупредило меня, что я не должен выпускать это из виду, иначе у меня не будет проводника для моего возвращения. Теперь я подошел к стене слева от меня, где следы резьбы были наиболее заметны. По замусоренному полу было почти так же трудно идти, как и по падающей куче, но мне удалось выбрать свой трудный путь. В одном месте я отодвинул в сторону несколько блоков и пинками отбросил обломки, чтобы посмотреть, на что похожа мостовая, и содрогнулся от абсолютной, роковой фамильярности огромных восьмиугольных камней, чья изогнутая поверхность все еще грубо скреплялась.


Отойдя на удобное расстояние от стены, я медленно и осторожно осветил светом факела стертые остатки резьбы. Какой-то прошедший приток воды, казалось, воздействовал на поверхность песчаника, в то время как там были любопытные наросты, которые я не мог объяснить. Местами каменная кладка была очень рыхлой и деформированной, и я задавался вопросом, сколько еще эонов это первобытное, скрытое здание могло сохранять свои оставшиеся следы формы среди земных волнений.


Но больше всего меня взволновали сами рисунки. Несмотря на их разрушенное временем состояние, их было относительно легко проследить с близкого расстояния; и полная, интимная знакомость каждой детали почти поразила мое воображение. То, что основные атрибуты этого древнего масонства должны быть знакомы, не выходило за рамки обычного правдоподобия. Производя сильное впечатление на создателей определенных мифов, они воплотились в потоке загадочных знаний, которые, каким-то образом попав ко мне в поле зрения в период амнезии, вызвали яркие образы в моем подсознании. Но как я мог бы объяснить, каким точным и мельчайшим образом каждая линия и спираль этих странных рисунков соответствовала тому, о чем я мечтал более двадцати лет? Какая неясная, забытая иконография могла бы воспроизвести каждый едва уловимый оттенок и нюанс, которые так настойчиво, точно и неизменно осаждали мое видение во сне ночь за ночью?


Ибо это не было случайным или отдаленным сходством. Определенно и безоговорочно, тысячелетне древний, сокрытый от века коридор, в котором я стоял, был оригиналом чего-то, что я знал во сне так же близко, как я знал свой собственный дом на Крейн-стрит, Аркхэм. Верно, мои сны показывали это место в его неувядающем расцвете сил; но личность от этого была не менее реальной. Я был полностью и ужасно ориентирован. Конкретная структура, в которой я находился, была мне известна. Известно также было его место в том ужасном древнем городе грез. То, что я мог безошибочно посетить любую точку в этом здании или в том городе, которые избежали изменений и опустошений бесчисленных веков, я осознал с отвратительной и инстинктивной уверенностью. Что, во имя всего Святого, все это могло означать? Как я пришел к тому, что я знал? И какая ужасная реальность могла скрываться за этими древними рассказами о существах, которые обитали в этом лабиринте из первобытного камня?


Слова могут лишь частично передать сумбур страха и замешательства, которые разъедали мой дух. Я знал это место. Я знал, что лежит передо мной, и что было наверху до того, как мириады возвышающихся историй превратились в пыль, обломки и пустыню. Теперь нет необходимости, подумал я с содроганием, удерживать в поле зрения это слабое пятно лунного света. Я разрывался между страстным желанием сбежать и лихорадочной смесью жгучего любопытства и непреодолимой обреченности. Что случилось с этим чудовищным полевым мегаполисом за миллионы лет, прошедших со времен моих снов? Сколько из подземных лабиринтов, которые лежали под городом и соединяли все его гигантские башни, все еще пережили изгибы земной коры?


Неужели я наткнулся на целый погребенный мир нечестивого архаизма? Смогу ли я все еще найти дом мастера письма и башню, где С'гга'ха, разум, захваченный звездообразными растительными хищниками Антарктиды, вырезал определенные рисунки на пустых пространствах стен? Будет ли проход на втором уровне вниз, в зал инопланетных разумов, по-прежнему не заблокирован и доступен для прохождения? В том зале плененный разум невероятного существа — наполовину пластикового обитателя полых недр неизвестной транс-плутонианской планеты через восемнадцать миллионов лет в будущем - хранил некую вещь, которую он вылепил из глины.


Я закрываю глаза и прикладываю руку к голове в тщетной, жалкой попытке изгнать эти безумные фрагменты сна из моего сознания. Тогда, впервые, я остро ощутил прохладу, движение и сырость окружающего воздуха. Содрогнувшись, я осознал, что где-то за мной и подо мной, должно быть, действительно зияет обширная цепь вечных черных бездн. Я думал об ужасных комнатах, коридорах и склонах, когда вспоминал их из своих снов. Будет ли путь к центральным архивам все еще открыт? И снова эта смертельная опасность настойчиво пронзила мой мозг, когда я вспомнил потрясающие пластинки, которые когда-то лежали в этих прямоугольных хранилищах из не ржавеющего металла.


В "снах и легендах" говорилось, что там покоилась вся история, прошлая и будущая, космического пространственно-временного континуума, написанная плененными разумами из всех сфер и всех эпох Солнечной системы. Безумие, конечно - но разве я сейчас не наткнулся на ночной мир, такой же безумный, как и я? Я подумал о запертых металлических полках и о любопытных поворотах ручки, необходимых для открытия каждой из них. Мой собственный отчетливо всплыл в моем сознании. Как часто я проходил через эту сложную процедуру разнообразных поворотов и надавливаний в секции наземных позвоночных на самом нижнем уровне! Каждая деталь была свежей и знакомой. Если бы существовало такое хранилище, о котором я мечтал, я мог бы открыть его в одно мгновение. Именно тогда безумие полностью овладело мной. Мгновение спустя я уже прыгал и спотыкался о каменистые обломки к хорошо знакомому склону, ведущему в глубины внизу.


VII.


С этого момента на мои впечатления вряд ли стоит полагаться — на самом деле, у меня все еще есть последняя, отчаянная надежда, что все они являются частями какого-то демонического сна - или иллюзии, порожденной бредом. Лихорадка бушевала в моем мозгу, и все доходило до меня сквозь какой—то туман - иногда лишь с перерывами. Лучи моего фонарика слабо пробивались во всепоглощающую черноту, вызывая призрачные вспышки отвратительно знакомых стен и резьбы, все они были испорчены упадком веков. В одном месте обрушилась огромная масса перекрытий, так что Мне пришлось карабкаться по могучей насыпи камней, доходящей почти до неровной, гротескно украшенной сталактитами крыши. Все это было высшей точкой кошмара, усугубленного богохульным натиском псевдопамяти. Только одна вещь была мне незнакома, и это были мои собственные размеры по сравнению с чудовищной каменной кладкой. Меня угнетало чувство непривычной малости, как будто вид этих высоких стен из простого человеческого тела был чем-то совершенно новым и ненормальным. Снова и снова я нервно оглядывал себя, смутно обеспокоенный человеческой формой, которой обладал.


Вперед сквозь черноту бездны я прыгал, нырял и шатался — часто падал и ушибался, а однажды чуть не разбил свой фонарик. Каждый камень и уголок этой демонической пропасти были мне знакомы, и во многих местах я останавливался, чтобы направить лучи света через забитые и осыпающиеся, но все же знакомые арки. Некоторые комнаты были полностью разрушены; другие были пусты или завалены мусором. В нескольких я увидел груды металла — некоторые довольно неповрежденные, некоторые сломанные, а некоторые раздавленные — в которых я узнал колоссальные пьедесталы или столы из моих снов. Какими они могли бы быть на самом деле, я не осмеливался гадать.


Я нашел уклон вниз и начал спуск, хотя через некоторое время остановился перед зияющей неровной пропастью, самое узкое место которой было не намного меньше четырех футов в поперечнике. Здесь каменная кладка провалилась, обнажив неисчислимые чернильные глубины под ней. Я знал, что в этом гигантском здании есть еще два подвальных этажа, и задрожал от новой паники, вспомнив окованный металлом люк на самом нижнем. Теперь не могло быть никакой охраны — ибо то, что скрывалось внизу, уже давно сделало свою отвратительную работу и погрузилось в свой длительный упадок. Ко времени постчеловеческой расы жуков это было бы совершенно мертво. И все же, когда я подумал о местных легендах, я снова затрепетал.


Мне стоило ужасных усилий перепрыгнуть эту зияющую пропасть, поскольку замусоренный пол мешал разбежаться — но безумие гнало меня вперед. Я выбрал место поближе к левой стене — там, где разлом был наименее широким, а место приземления относительно свободным от опасных обломков, — и после одного безумного момента благополучно добрался до другой стороны. Наконец добравшись до нижнего уровня, я, спотыкаясь, прошел мимо арки машинного зала, внутри которого находились фантастические металлические руины, наполовину погребенные под обрушившимися сводами. Все было там, где я знал, что это будет, и я уверенно перелезал через кучи, которые загораживали вход в обширный поперечный коридор. Я понял, что это приведет меня под город в центральный архив.


Казалось, бесконечные века развернулись, пока я спотыкался, прыгал и полз по этому заваленному мусором коридору. Время от времени я мог различить резьбу на покрытых пятнами от времени стенах — некоторые знакомые, другие, по-видимому, добавленные со времен моих снов. Поскольку это было подземное шоссе, соединяющее дома, здесь не было арочных проходов, за исключением тех случаев, когда маршрут проходил через нижние уровни различных зданий. На некоторых из этих перекрестков я сворачивал в сторону достаточно надолго, чтобы заглянуть в хорошо знакомые коридоры и в хорошо знакомые комнаты. Только дважды я обнаружил какие-либо радикальные изменения по сравнению с тем, о чем я мечтал, — и в одном из этих случаев я смог проследить запечатанные очертания арки, которую я помнил.


Меня сильно трясло, и я почувствовал странный прилив тормозящей слабости, когда я торопливо и неохотно прокладывал курс через склеп одной из тех огромных разрушенных башен без окон, чья инопланетная базальтовая кладка свидетельствовала о шепчущем и ужасном происхождении. Это первобытное хранилище было круглым и полных двести футов в поперечнике, на каменной кладке темного цвета не было никакой резьбы. На полу здесь не было ничего, кроме пыли и песка, и я мог видеть отверстия, ведущие вверх и вниз. Там не было ни лестниц, ни спусков — действительно, в моих снах эти древние башни представлялись совершенно нетронутыми сказочной Великой Расой. Тем, кто их строил, не нужны были лестницы или наклоны. В снах отверстие, ведущее вниз, было плотно закрыто и тщательно охранялось. Теперь она была открыта — черная и зияющая, и выпускала поток холодного, влажного воздуха. О том, какие безграничные пещеры вечной ночи могут таиться внизу, я бы не позволил себе думать.


Позже, пробираясь по сильно заваленному участку коридора, я добрался до места, где крыша полностью обвалилась. Обломки возвышались подобно горе, и я взобрался на них, проходя через обширное пустое пространство, где свет моего факела не мог высветить ни стен, ни сводов. Я подумал, что это, должно быть, подвал дома поставщиков металла, выходящий фасадом на третью площадь недалеко от архивов. Что с ним случилось, я не мог предположить.


Я снова нашел коридор за горой обломков и камней, но, пройдя небольшое расстояние, наткнулся на совершенно заваленное место, где упавшие своды почти касались опасно провисшего потолка. Как мне удалось вырвать и оторвать в сторону достаточное количество блоков, чтобы обеспечить проход, и как я осмелился потревожить плотно уложенные фрагменты, когда малейшее изменение равновесия могло обрушить все тонны сверхнапряженной каменной кладки, чтобы превратить меня в ничто, я не знаю. Это было чистое безумие, которое побуждало и направляло меня — если, действительно, все мое подземное приключение не было, как я надеюсь, адским наваждением или фазой сновидения. Но я сделал — или мне приснилось, что я сделал — отрывок, который я мог бы пролистать. Пока я пробирался через груду обломков — мой фонарик, постоянно включенный, был глубоко засунут мне в рот, — я чувствовал, что меня разрывают фантастические сталактиты неровного пола надо мной.


Теперь я был близок к большому подземному архивному сооружению, которое, казалось, и составляло мою цель. Скользя и карабкаясь вниз по дальней стороне барьера и прокладывая себе путь по оставшемуся отрезку коридора с помощью ручного, периодически вспыхивающего фонарика, я, наконец, пришел к низкому круглому склепу с арками — все еще в изумительном состоянии сохранности — открывающимися со всех сторон. Стены, или те их части, которые находились в пределах досягаемости света моего факела, были густо исписаны иероглифами и высечены типичными криволинейными символами — некоторые были добавлены со времен моих снов.


Я понял, что это было моим предназначением, и я сразу же повернул через знакомую арку слева от меня. В том, что я смогу найти свободный проход вверх и вниз по склону ко всем сохранившимся уровням, я, как ни странно, почти не сомневался. Это огромное, защищенное землей сооружение, вмещающее летописи всей Солнечной системы, было построено с высочайшим мастерством и силой, чтобы прослужить так же долго, как и сама эта система. Блоки колоссальных размеров, уравновешенные математическим гением и скрепленные цементами невероятной прочности, объединились, образовав массу, столь же прочную, как каменистое ядро планеты. Здесь, после веков, более грандиозных, чем я мог здраво представить, его погребенная громада сохранила все свои существенные очертания; обширные, покрытые пылью полы, едва присыпанные мусором, который в других местах так доминировал.


Относительно легкая прогулка с этого момента странным образом ударила мне в голову. Все неистовое рвение, которое до сих пор сдерживалось препятствиями, теперь проявилось с какой-то лихорадочной скоростью, и я буквально мчался по низким, чудовищно хорошо запоминающимся проходам за аркой. Я уже перестал удивляться знакомости того, что я увидел. Со всех сторон чудовищно вырисовывались огромные металлические дверцы-стеллажи с иероглифами; некоторые все еще были на месте, другие распахнулись, а третьи погнулись под воздействием прошлых геологических нагрузок, недостаточно сильных, чтобы разрушить гигантскую каменную кладку. Тут и там покрытая пылью куча под зияющей пустой полкой, казалось, указывала на то, где ящики были сброшены в результате подземных толчков. На случайных столбах были большие символы или буквы, объявляющие классы и подклассы томов.


Однажды я остановился перед открытым хранилищем, где увидел несколько привычных металлических ящиков, все еще стоящих на своих местах среди вездесущей песчаной пыли. Протянув руку, я с некоторым трудом отодвинул один из более тонких образцов и положил его на пол для осмотра. Название было написано преобладающими криволинейными иероглифами, хотя что-то в расположении символов казалось неуловимо необычным. Странный механизм крючковатой застежки был мне прекрасно известен, и я поднял все еще не заржавевшую и работоспособную крышку и вытащил книгу, лежавшую внутри. Последнее, как и ожидалось, был размером примерно двадцать на пятнадцать дюймов и толщиной в два дюйма; тонкие металлические крышки открывались сверху. Его страницы из плотной целлюлозы, казалось, не пострадали от мириад временных циклов, через которые они прошли, и я изучал странно окрашенные, нарисованные кистью буквы текста — символы, совершенно непохожие ни на обычные изогнутые иероглифы, ни на любой другой алфавит, известный человеческой науке, — с навязчивым, наполовину пробужденным воспоминанием. До меня дошло, что это был язык, используемый плененным разумом, который я немного знал в своих снах, — разумом с большого астероида, на котором сохранилась большая часть архаичной жизни и знаний первичной планеты, фрагмент которой он сформировал. В то же время я вспомнил, что этот уровень архива был посвящен томам, касающимся внеземных планет.


Когда я перестал вчитываться в этот невероятный документ, я увидел, что свет моего фонарика начинает гаснуть, поэтому быстро вставил дополнительную батарейку, которая всегда была у меня с собой. Затем, вооруженный более сильным сиянием, я возобновил свою лихорадочную гонку по бесконечным переплетениям проходов и коридоров — время от времени узнавая какую-нибудь знакомую полку, и меня слегка раздражали акустические условия, из-за которых мои шаги отдавались неуместным эхом в этих катакомбах вечной смерти и тишины. Сами отпечатки моих ботинок позади меня в тысячелетней нехоженой пыли заставили меня содрогнуться. Никогда прежде, если в моих безумных снах было хоть что-то от правды, человеческие ноги не ступали по этим незапамятным мостовым. О конкретной цели моей безумной гонки мой сознательный разум не содержал ни малейшего намека. Однако какая-то злая сила воздействовала на мою ошеломленную волю и похороненные воспоминания, так что я смутно чувствовал, что бегу не наугад.


Я подошел к нисходящему склону и последовал за ним на более глубокие глубины. Этажи мелькали мимо меня, когда я мчался, но я не останавливался, чтобы исследовать их. В моем бурлящем мозгу начал отбиваться определенный ритм, который заставил мою правую руку дергаться в унисон. Я хотел что-то раскрыть и чувствовал, что знаю все сложные повороты и давления, необходимые для этого. Это было бы похоже на современный сейф с кодовым замком. Сон или нет, я когда-то знал и все еще знаю. Как любой сон — или обрывок бессознательно усвоенной легенды — мог бы научить меня детали, настолько минутный, такой запутанный и запутанный, я не пытался объяснить самому себе. Я был за пределами всякой связной мысли. Ибо не был ли весь этот опыт — это шокирующее знакомство с набором неизвестных руин и эта чудовищно точная идентификация всего, что было передо мной, с тем, что могли предложить только сны и обрывки мифов, — ужасом за пределами всякого разума? Вероятно, это было моим основным убеждением тогда — как и сейчас, в моменты моего здравомыслия, — что я вообще не бодрствовал и что весь погребенный город был фрагментом лихорадочной галлюцинации.


В конце концов я добрался до самого нижнего уровня и свернул вправо от склона. По какой-то неясной причине я попытался смягчить свои шаги, хотя из-за этого сбросил скорость. На этом последнем, глубоко погребенном этаже было пространство, которое я боялся пересечь, и когда я приблизился к нему, я вспомнил, чего я боялся в этом пространстве. Это был всего лишь один из окованных металлическими прутьями и тщательно охраняемых люков. Теперь здесь не было бы охраны, и по этой причине я дрожал и ходил на цыпочках, как когда-то, проходя через тот черный базальтовый склеп, где зиял подобный люк. Я почувствовал поток прохладного, влажного воздуха, как тогда, и пожелал, чтобы мой курс вел в другом направлении. Почему я должен был пройти именно тот курс, который я проходил, я не знал.


Когда я подошел к пространству, я увидел, что люк широко распахнут. Впереди снова начались полки, и я мельком заметил на полу перед одной из них кучу, очень тонко покрытую пылью, там, где недавно упало несколько ящиков. В тот же момент меня охватила новая волна паники, хотя некоторое время я не мог понять почему. Кучи упавших ящиков не были редкостью, поскольку на протяжении эонов этот лишенный света лабиринт сотрясался от толчков земли и время от времени отзывался эхом от оглушительного грохота падающих предметов. Только когда я почти пересек пространство, я понял, почему меня так сильно трясло.


Не куча, но что-то в пыли на ровном полу беспокоило меня. В свете моего фонарика казалось, что эта пыль была не такой ровной, какой должна быть — были места, где она выглядела тоньше, как будто ее потревожили не так много месяцев назад. Я не мог быть уверен, потому что даже кажущиеся более тонкими места были достаточно пыльными; и все же определенное подозрение о закономерности в воображаемой неровности вызывало сильное беспокойство. Когда я поднес факел поближе к одному из странных мест, мне не понравилось то, что я увидел, потому что иллюзия закономерности стала очень сильной. Это было так, как если бы существовали регулярные ряды составных отпечатков — отпечатков, которые шли по три, каждый чуть больше квадратного фута, и состояли из пяти почти круглых трехдюймовых отпечатков, один впереди остальных четырех.


Эти возможные линии отпечатков размером в квадратный фут, казалось, вели в двух направлениях, как будто что-то куда-то ушло и вернулось. Они, конечно, были очень слабыми и, возможно, были иллюзиями или случайностями; но в том, как, как мне показалось, они бежали, был элемент смутного, неуклюжего ужаса. Ибо на одном конце их была груда ящиков, которые, должно быть, с грохотом упали вниз незадолго до этого, в то время как на другом конце была зловещая дверь-люк с прохладным, сырым ветром, зияющая без охраны до самых невообразимых бездн.


VIII.


То, что мое странное чувство принуждения было глубоким и всепоглощающим, подтверждается тем, что оно победило мой страх. Никакой рациональный мотив не мог бы привлечь меня после того отвратительного подозрения в отпечатках и ползучих воспоминаний о снах, которые они возбуждали. И все же моя правая рука, даже когда она дрожала от страха, все еще ритмично подергивалась в своем стремлении повернуть замок, который она надеялась найти. Прежде чем я осознал это, я миновал груду недавно упавших ящиков и побежал на цыпочках по проходам из совершенно нетронутой пыли к месту, которое, казалось, я знал болезненно, ужасно хорошо. Мой разум задавал себе вопросы, о происхождении и значимости которых я только начинал догадываться. Смог бы человек добраться до полки? Могла бы моя человеческая рука справиться со всеми запоминающимися из века в век движениями замка? Был бы замок неповрежденным и работоспособным? И что бы я сделал — что осмелился бы я сделать — с чем (как я теперь начал осознавать) Я одновременно надеялся и боялся найти? Докажет ли это потрясающую, сотрясающую мозг истину о чем-то, выходящем за рамки обычного представления, или покажет только, что я видел сон?


Следующее, что я осознал, это то, что я перестал бегать на цыпочках и стоял неподвижно, уставившись на ряд безумно знакомых полок с иероглифами. Они находились в состоянии почти идеальной сохранности, и только три двери в этом районе распахнулись. Мои чувства к этим полкам невозможно описать — настолько сильным и настойчивым было ощущение старого знакомства. Я смотрел высоко вверх, на ряд почти на самом верху и совершенно вне пределов моей досягаемости, и задавался вопросом, как я мог бы подняться с наибольшей выгодой. Открытая дверь в четырех рядах снизу помогла бы, а замки на закрытые двери образовывали возможные опоры для рук и ног. Я сжимал факел зубами, как делал в других местах, где требовались обе руки. Прежде всего, я не должен шуметь. Как снять то, что я хотел снять, было бы сложно, но я, вероятно, мог бы зацепить подвижную застежку за воротник моего пальто и носить это как рюкзак. И снова я задался вопросом, будет ли замок неповрежденным. В том, что я смогу повторить каждое знакомое движение, у меня не было ни малейшего сомнения. Но я надеялся, что эта штука не будет царапаться или скрипеть — и что моя рука сможет работать с ней должным образом.


Даже когда я думал об этих вещах, я взял факел в рот и начал подниматься. Выступающие замки были плохой опорой; но, как я и ожидал, открытая полка очень помогла. При подъеме я использовал как трудно поворачивающуюся дверь, так и край самого проема, и мне удалось избежать какого-либо громкого скрипа. Балансируя на верхнем краю двери и сильно наклонившись вправо, я как раз мог дотянуться до замка, который искал. Мои пальцы, наполовину онемевшие от лазания, поначалу были очень неуклюжими; но вскоре я увидел, что они анатомически адекватны. И ритм памяти был в них силен. Из неведомых бездн времени сложные тайные движения каким-то образом правильно дошли до моего мозга во всех деталях — ибо менее чем через пять минут попыток раздался щелчок, знакомство с которым было тем более поразительным, что я сознательно его не ожидал. В следующее мгновение металлическая дверь медленно открылась с едва слышным скрежещущим звуком.


Я ошеломленно посмотрел на ряд выставленных таким образом напоказ сероватых обложек и почувствовал огромный прилив каких-то совершенно необъяснимых эмоций. Прямо в пределах досягаемости моей правой руки был футляр, изогнутые иероглифы которого заставили меня содрогнуться от боли, бесконечно более сложной, чем просто от испуга. Все еще дрожа, мне удалось вытащить его из-под ливня песчаных хлопьев и подтянуть к себе без какого-либо сильного шума. Как и в другом случае, которым я занимался, он был размером чуть больше двадцати на пятнадцать дюймов, с изогнутыми математическими рисунками в низком рельефе. По толщине оно чуть превышало три дюйма. Грубо втиснув его между собой и поверхностью, по которой я взбирался, я повозился с застежкой и, наконец, освободил крючок. Подняв крышку, я перекинул тяжелый предмет на спину и позволил крючку зацепиться за мой воротник. Теперь руки свободны, я неуклюже спустился на пыльный пол и приготовился осмотреть свой приз.


Стоя на коленях в песчаной пыли, я развернул футляр и положил его перед собой. Мои руки дрожали, и я боялся вытащить книгу, которая была внутри, почти так же сильно, как я жаждал — и чувствовал себя вынужденным — сделать это. Мне очень постепенно стало ясно, что я должен найти, и это осознание почти парализовало мои способности. Если бы эта штука была там — и если бы я не спал — последствия были бы совершенно неподвластны человеческому духу. Что мучило меня больше всего, так это моя кратковременная неспособность почувствовать, что все, что меня окружало, было сном. Ощущение реальности было отвратительным — и снова становится таким, когда я вспоминаю эту сцену.


Наконец я с трепетом вытащил книгу из упаковки и зачарованно уставился на хорошо знакомые иероглифы на обложке. Казалось, что книга в отличном состоянии, и криволинейные буквы названия держали меня в почти таком же загипнотизированном состоянии, как если бы я мог их прочитать. Действительно, я не могу поклясться, что я на самом деле не читал их в каком-то временном и ужасном приступе аномальной памяти. Я не знаю, сколько прошло времени, прежде чем я осмелился поднять эту тонкую металлическую крышку. Я тянул время и придумывал себе оправдания. Я вынул фонарик изо рта и выключил его, чтобы сэкономить батарейку. Затем, в темноте, я собрался с духом — наконец поднял крышку, не включая свет. Наконец, я действительно посветил фонариком на открытую страницу, заранее приготовившись подавлять любой звук, что бы я ни обнаружил.


Я смотрел мгновение, затем чуть не упал в обморок. Однако, стиснув зубы, я хранил молчание. Я полностью опустился на пол и приложил руку ко лбу посреди всепоглощающей черноты. То, чего я боялся и чего ожидал, было там. Либо я спал, либо время и пространство стали насмешкой. Должно быть, я сплю - но я бы испытал весь ужас, вернувшись с этой вещью и показав ее своему сыну, если бы это действительно было реальностью. У меня ужасно закружилась голова, хотя в непроглядном мраке не было никаких видимых предметов, которые могли бы кружиться вокруг меня. Идеи и образы сильнейшего ужаса, возбужденные открывшимися передо мной перспективами, начали тесниться во мне и затуманивать мои чувства.


Я подумал об этих возможных отпечатках в пыли и задрожал от звука собственного дыхания, когда сделал это. Я снова включил свет и посмотрел на страницу так, как жертва змеи может смотреть на глаза и клыки своего разрушителя. Затем, неловкими пальцами в темноте, я закрыл книгу, положил ее в контейнер и защелкнул крышку и любопытную крючковатую застежку. Это было то, что я должен был унести обратно во внешний мир, если бы он действительно существовал — если бы вся бездна действительно существовала — если бы я и сам мир действительно существовали.


Я не могу быть уверен, когда именно я, пошатываясь, поднялся на ноги и начал свое возвращение. Мне приходит в голову странное — как показатель моего чувства отделенности от нормального мира — что я даже ни разу не взглянул на часы в те ужасные часы под землей. С факелом в руке и со зловещим футляром под мышкой я в конце концов обнаружил, что крадусь на цыпочках в какой-то тихой панике мимо пропасти, от которой тянет сквозняком, и тех притаившихся намеков на отпечатки. Я уменьшил свои предосторожности, когда взбирался по бесконечным склонам, но не мог избавиться от тени опасения, которого не испытывал во время путешествия вниз.


Я боялся необходимости вновь проходить через этот черный базальтовый склеп, который был старше самого города, где холодные сквозняки вырывались из неохраняемых глубин. Я думал о том, чего боялась Великая Раса, и о том, что, возможно, все еще скрывается — будь оно таким слабым и умирающим — там, внизу. Я подумал об этих возможных отпечатках с пятью кругами и о том, что мои сны говорили мне о таких отпечатках - и о странных ветрах и свистящих звуках, связанных с ними. И я подумал о рассказах современных чернокожих, в которых рассказывалось об ужасе перед сильными ветрами и безымянными подземными руинами.


По вырезанному на стене символу я узнал нужный этаж для входа и, наконец, — после прохождения другой книги, которую я изучал, — добрался до большого круглого помещения с разветвляющимися арками. Справа от меня, сразу узнаваемая, была арка, через которую я пришел. К этому я сейчас приступил, сознавая, что остальная часть моего курса будет сложнее из-за разрушенной кладки снаружи здания архива. Моя новая ноша в металлической оболочке давила на меня, и мне становилось все труднее и труднее сохранять спокойствие, когда я спотыкался среди всевозможных обломков.


Затем я подошел к груде обломков высотой до потолка, через которую я пробил скудный проход. Мой страх перед повторным пролистыванием был безграничен; потому что мой первый отрывок вызвал некоторый шум, и теперь — после того, как я увидел эти возможные отпечатки — я больше всего на свете боялся звука. Этот случай также удвоил проблему преодоления узкой расщелины. Но я вскарабкался по барьеру, как мог, и протолкнул ящик через отверстие перед собой. Затем, с факелом во рту, я пробрался сквозь себя — моя спина, как и прежде, была разорвана сталактитами. Когда я попытался снова схватить футляр, он упал на некотором расстоянии передо мной вниз по склону среди обломков, издав тревожный грохот и вызвав эхо, от которого меня бросило в холодный пот. Я сразу же бросился к нему и вернул его без дальнейшего шума — но мгновение спустя скольжение блоков под моими ногами вызвало внезапный и беспрецедентный грохот.


Шум был моей погибелью. Ибо, ложно или нет, мне показалось, что я услышал ужасный ответ на это из мест, находящихся далеко позади меня. Мне показалось, что я услышал пронзительный, свистящий звук, не похожий ни на что другое на земле и не поддающийся никакому адекватному словесному описанию. Возможно, это было только мое воображение. Если так, то в том, что последовало за этим, есть мрачная ирония — поскольку, если бы не паника, вызванная этим событием, второе могло бы никогда не произойти.


Как бы то ни было, мое безумие было абсолютным и безудержным. Взяв в руку фонарик и слабо вцепившись в футляр, я вскочил и бешено поскакал вперед, не имея в голове никакой идеи, кроме безумного желания выбежать из этих кошмарных руин в бодрствующий мир пустыни и лунного света, который лежал так далеко вверху. Я едва осознавал это, когда добрался до горы обломков, которая возвышалась в бескрайней черноте за обвалившейся крышей, и неоднократно ушибался и порезался, карабкаясь по ее крутому склону из зазубренных блоков и фрагментов. Затем произошла великая катастрофа. Как раз в тот момент, когда я вслепую пересекал вершину, неподготовленный к внезапному падению впереди, мои ноги совершенно соскользнули, и я оказался вовлеченным в лавину скользящей каменной кладки, чей оглушительный грохот расколол черный воздух пещеры оглушительной серией сотрясающих землю отзвуков.


Я не помню, как выбрался из этого хаоса, но мгновенный фрагмент сознания показывает, что я ныряю, спотыкаюсь и карабкаюсь по коридору среди грохота — футляр и факел все еще со мной. Затем, как только я приблизился к тому первобытному базальтовому склепу, которого я так боялся, пришло полное безумие. Ибо, когда эхо лавины стихло, стало слышно повторение того ужасающего, чужеродного свиста, который, как мне показалось, я слышал раньше. На этот раз в этом не было никаких сомнений — и что еще хуже, это исходило из точки не позади, а впереди меня.


Наверное, тогда я громко закричал. Я смутно представляю себя летящим сквозь адский базальтовый свод Древних Созданий и слышащим этот проклятый инопланетный звук, доносящийся из открытой, неохраняемой двери в безграничную тьму преисподней. Там тоже был ветер — не просто прохладный, влажный сквозняк, но яростный, целенаправленный порыв, свирепо и холодно вырывающийся из той отвратительной пропасти, откуда доносился непристойный свист.


Есть воспоминания о прыжках и крене через препятствия любого рода, с этим потоком ветра и пронзительным звуком, нарастающим с каждым мгновением и, кажется, целенаправленно закручивающимся вокруг меня, когда он злобно вырывается из пространства позади и подо мной. Хотя у меня в тылу этот ветер имел странный эффект, препятствуя вместо того, чтобы помогать моему продвижению; как будто он действовал как петля или лассо, наброшенное на меня. Не обращая внимания на производимый мной шум, я с грохотом преодолел огромный барьер из блоков и снова оказался в сооружении, которое вело на поверхность. Я помню, как мельком увидел арку, ведущую в комнату машин, и чуть не вскрикнул, когда увидел склон, ведущий вниз, где двумя уровнями ниже, должно быть, зияет один из этих богохульных люков-ловушек. Но вместо того, чтобы кричать, я снова и снова бормотал себе под нос, что все это был сон, от которого я скоро должен пробудиться. Возможно, я был в лагере — возможно, я был дома, в Аркхеме. По мере того, как эти надежды укрепляли мое здравомыслие, я начал подниматься по склону к более высокому уровню.


Я, конечно, знал, что мне предстояло пересечь четырехфутовую расщелину, но был слишком измучен другими страхами, чтобы осознать весь ужас, пока я почти не наткнулся на нее. Во время моего спуска прыжок через реку был легким — но мог ли я так же легко преодолеть пропасть, поднимаясь в гору, чему препятствовали испуг, изнеможение, вес металлического ящика и аномальный обратный рывок демонического ветра? Я подумал об этих вещах в последний момент, а также подумал о безымянных сущностях, которые, возможно, скрываются в черных безднах под пропастью.


Мой колеблющийся факел становился все слабее, но я мог сказать по какому-то неясному воспоминанию, когда я приблизился к расщелине. Леденящие порывы ветра и тошнотворные свистящие вопли позади меня были на мгновение подобны милосердному опиату, притупляющему мое воображение к ужасу зияющей впереди пропасти. И затем я осознал дополнительные взрывы и свист передо мной — волны мерзости, поднимающиеся через саму расщелину из глубин, невообразимых и непостижимых.


Теперь, действительно, сущность чистого кошмара была на мне. Здравомыслие покинуло меня — и, игнорируя все, кроме животного порыва к бегству, я просто боролся и устремлялся вверх над обломками склона, как будто никакой пропасти не существовало. Затем я увидел край пропасти, яростно прыгнул изо всех сил, которыми обладал, и был мгновенно поглощен пандемониальным вихрем отвратительного звука и абсолютной, материально осязаемой черноты.


Это конец моего опыта, насколько я могу вспомнить. Любые дальнейшие впечатления целиком принадлежат области фантасмагорического бреда. Сон, безумие и воспоминание дико слились воедино в серии фантастических, фрагментарных заблуждений, которые не могут иметь никакого отношения к чему-либо реальному. Было отвратительное падение сквозь неисчислимые лиги вязкой, одухотворенной тьмы и вавилон шумов, совершенно чуждых всему, что мы знаем о земле и ее органической жизни. Дремлющие, рудиментарные чувства, казалось, пробудились во мне, рассказывая о ямах и пустот, населенных плавающими ужасами и ведущих к лишенным солнца скалам и океанам и кишащим городами базальтовым башням без окон, над которыми никогда не сиял свет.


Тайны первичной планеты и ее незапамятных эпох промелькнули в моем мозгу без помощи зрения или звука, и мне были известны вещи, которые не предполагались даже в самых безумных из моих прежних снов. И все это время холодные пальцы влажного пара сжимали и ковыряли меня, и этот жуткий, проклятый свист дьявольски визжал, перекрывая все чередования вавилонского столпотворения и тишины в водоворотах тьмы вокруг.


После были видения Циклопического города из моих снов — не в руинах, но именно таким, каким я его видел во сне. Я снова был в своем коническом нечеловеческом теле и смешался с толпами представителей Великой Расы и плененных разумов, которые носили книги вверх и вниз по высоким коридорам и обширным склонам. Затем, наложенные на эти картины, были ужасающие мгновенные вспышки невизуального сознания, включающие отчаянную борьбу, извивание, высвобождающееся из цепких щупалец свистящего ветра, безумный полет, подобный полету летучей мыши в полутвердом воздухе, лихорадочное продирание сквозь взбитую циклоном темноту, и дикое спотыкание и карабканье по упавшей каменной кладке.


Однажды была странная, навязчивая вспышка полувидения — слабое, рассеянное подозрение на голубоватое сияние далеко над головой. Затем мне приснился сон о том, как я карабкался и полз, преследуемый ветром, - о том, как я, извиваясь, пробирался в ярком сардоническом лунном свете сквозь груду обломков, которые скользили и рушились вслед за мной среди ужасного урагана. Это было злое, монотонное биение того сводящего с ума лунного света, которое, наконец, сказало мне о возвращении того, что я когда-то знал как объективный, бодрствующий мир.


Я пробирался ничком по пескам австралийской пустыни, а вокруг меня завывал такой ураганный ветер, какого я никогда прежде не встречал на поверхности нашей планеты. Моя одежда была в лохмотьях, а все мое тело представляло собой массу синяков и царапин. Полное сознание возвращалось очень медленно, и я никогда не мог точно сказать, где заканчивалась истинная память и начинался бредовый сон. Казалось, что там была насыпь из титановых блоков, бездна под ней, чудовищное откровение из прошлого и кошмарный ужас в конце — но многое ли из этого было реальным? Мой фонарик исчез, а также любой металлический футляр, который я мог обнаружить. Был ли такой случай — или какая-нибудь пропасть - или какой-нибудь холм? Подняв голову, я оглянулся назад и увидел только стерильные, волнистые пески пустоши.


Демонический ветер стих, и раздутая, похожая на грибок луна опустилась, покраснев на западе. Я с трудом поднялся на ноги и, пошатываясь, побрел на юго-запад, к лагерю. Что на самом деле произошло со мной? Неужели я просто потерял сознание в пустыне и тащил измученное сновидениями тело по милям песка и засыпанных глыб? Если нет, то как бы я мог жить дальше? Ибо в этом новом сомнении вся моя вера в порожденную мифами нереальность моих видений снова растворилась в адском старом сомнении. Если эта бездна была реальной, тогда Великая Раса была реальной — и ее богохульные достижения и захваты в космическом вихре времени были не мифами или кошмарами, а ужасной, сокрушающей душу реальностью.


Был ли я, в полном отвратительном факте, втянут обратно в дочеловеческий мир, существовавший сто пятьдесят миллионов лет назад, в те темные, сбивающие с толку дни амнезии? Было ли мое нынешнее тело средством передвижения ужасного инопланетного сознания из палеогеанских бездн времени? Действительно ли я, как плененный разум этих неуклюжих ужасов, знал этот проклятый каменный город в его первозданный расцвет и пробирался по тем знакомым коридорам в отвратительном обличье моего похитителя? Были ли те мучительные сны, длившиеся более двадцати лет, порождением резких, чудовищных воспоминаний? Разговаривал ли я когда-то по-настоящему с разумами из недоступных уголков времени и пространства, узнавал ли прошлые и грядущие секреты Вселенной и писал ли анналы моего собственного мира для металлических ящиков этих архивов titan? И были ли те другие — эти шокирующие Древние Существа из "безумных ветров— и "демонических труб" - на самом деле затаившейся угрозой, выжидающей и медленно слабеющей в черных безднах, в то время как разнообразные формы жизни тянут свой многомиллионный путь по изуродованной временем поверхности планеты?


Я не знаю. Если бы эта бездна и то, что в ней таилось, были реальными, надежды не было бы. Тогда, совершенно верно, на этот мир людей ложится насмешливая и невероятная тень вне времени. Но, к счастью, нет никаких доказательств того, что все это - не что иное, как свежие фазы моих порожденных мифами снов. Я не принес обратно металлический футляр, который мог бы послужить доказательством, и до сих пор эти подземные коридоры не были найдены. Если законы Вселенной добры, они никогда не будут найдены. Но я должен рассказать своему сыну о том, что я видел или думал, что видел, и позволить ему использовать свое суждение психолога для оценки реальности моего опыта и передачи этого рассказа другим.


Я сказал, что ужасная правда, стоящая за годами моих мучительных сновидений, полностью зависит от реальности того, что, как мне казалось, я видел в тех циклопических погребенных руинах. Мне было трудно буквально изложить решающее откровение, хотя ни один читатель не мог не догадаться об этом. Конечно, она лежала в той книге в металлическом футляре — футляре, который я извлек из его забытого логова среди нетронутой пыли миллионов веков. Ни один глаз не видел, ни одна рука не прикасалась к этой книге с момента появления человека на этой планете. И все же, когда я осветил это своим фонариком в той ужасающей мегалитической бездне, я увидел, что причудливо окрашенные буквы на хрупких, потемневших от времени целлюлозных страницах на самом деле не были безымянными иероглифами юности земли. Вместо этого это были буквы нашего знакомого алфавита, из которых моим собственным почерком были написаны слова английского языка.


Вернуться к оглавлению


Призрак тьмы


(1935)


(Посвящается Роберту Блоху)


Я видел, как зияет темная вселенная,

Где бесцельно вращаются черные планеты —

Где они катятся в своем ужасе, никем не замеченные,

Без знания, блеска или названия.


—Немезида.


Осторожные исследователи не решатся оспорить распространенное мнение о том, что Роберт Блейк был убит молнией или каким-то глубоким нервным потрясением, вызванным электрическим разрядом. Это правда, что окно, перед которым он стоял, не было разбито, но Природа показала, что способна на многие причудливые действия. Выражение его лица, возможно, легко возникло из какого-то неясного мускульного источника, не связанного с тем, что он видел, в то время как записи в его дневнике явно являются результатом фантастического воображения, вызванного определенными местными суевериями и некоторыми старыми делами, которые он обнаружил. Что касается аномальных условий в заброшенной церкви на Федерал Хилл - проницательный аналитик не замедлит приписать их какому-то шарлатанству, сознательному или неосознанному, по крайней мере, с некоторыми из которых Блейк был тайно связан.


Ибо, в конце концов, жертва была писателем и художником, всецело преданным области мифов, снов, ужаса и суеверий, и страстным в своем стремлении к сценам и эффектам причудливого, призрачного рода. Его предыдущее пребывание в городе — визит к странному старику, столь же глубоко преданному оккультным и запретным знаниям, как и он сам, — закончилось среди смерти и пламени, и, должно быть, какой-то болезненный инстинкт заставил его вернуться из своего дома в Милуоки. Возможно, он знал о старых историях, несмотря на свои заявления об обратном в дневнике, и его смерть, возможно, пресекла в зародыше какую-то грандиозную мистификацию, которой суждено было найти литературное отражение.


Однако среди тех, кто исследовал и сопоставил все эти свидетельства, остается несколько человек, которые цепляются за менее рациональные и банальные теории. Они склонны принимать многое из дневника Блейка за чистую монету и многозначительно указывают на определенные факты, такие как несомненная подлинность старых церковных записей, подтвержденное существование нелюбимой и неортодоксальной секты Звездной Мудрости до 1877 года, зарегистрированное исчезновение любознательного репортера по имени Эдвин М. Лиллибридж в 1893 году и — прежде всего — выражение чудовищного, преображающего страха на лице молодого писателя, когда он умер. Это был один из таких верующих, который, доведенный до фанатичных крайностей, выбросил в залив камень с причудливыми углами и его странно украшенную металлическую коробку, найденную в старой церковной колокольне — черной колокольне без окон, а не в башне, где, как говорится в дневнике Блейка, эти вещи изначально находились. Несмотря на широкое порицание как официально, так и неофициально, этот человек — уважаемый врач со вкусом к необычному фольклору — утверждал, что он избавил землю от чего-то слишком опасного, чтобы оставаться на ней.


Что касается этих двух школ взглядов, читатель должен судить сам. В газетах приводились осязаемые детали под скептическим углом зрения, оставляя для других рисование картины таким, каким ее видел Роберт Блейк — или думал, что он это видел, — или притворялся, что видит это. Теперь, изучая дневник внимательно, беспристрастно и на досуге, давайте подведем итог мрачной цепи событий с выраженной точки зрения их главного действующего лица.


Молодой Блейк вернулся в Провиденс зимой 1934-1945 годов, заняв верхний этаж почтенного дома в заросшем травой дворе рядом с Колледж-стрит - на гребне большого восточного холма недалеко от кампуса Университета Брауна и позади мраморной библиотеки Джона Хэя. Это было уютное и завораживающее место, в маленьком садовом оазисе, напоминающем древнюю деревню, где огромные дружелюбные кошки грелись на солнышке на крыше удобного сарая. У квадратного дома в георгианском стиле была крыша в виде монитора, классический дверной проем с резьбой в виде веера, окна с небольшими стеклами и все другие признаки мастерства начала девятнадцатого века. Внутри были двери с шестью панелями, широкие доски пола, изогнутая лестница в колониальном стиле, белые каминные полки периода Адама и ряд задних комнат на три ступени ниже общего уровня.


Кабинет Блейка, большая комната на юго-западе, с одной стороны выходил в сад перед домом, в то время как его западные окна — перед одним из которых стоял его письменный стол — выходили на вершину холма, откуда открывался великолепный вид на раскинувшиеся крыши нижнего города и мистические закаты, которые пылали за ними. На далеком горизонте виднелись пурпурные склоны открытой сельской местности. На их фоне, примерно в двух милях от нас, возвышался призрачный горб Федерал Хилл, ощетинившийся нагроможденными крышами и шпилями, чьи отдаленные очертания таинственно колебались, принимая фантастические формы, когда городской дым клубился и окутывал их. У Блейка было странное чувство, что он смотрит на какой-то неизвестный, эфирный мир, который может исчезнуть во сне, а может и не исчезнуть, если он когда-нибудь попытается отыскать его и войти в него лично.


Послав домой за большинством своих книг, Блейк купил антикварную мебель, подходящую к его квартире, и поселился писать и рисовать — живя один и занимаясь простой домашней работой самостоятельно. Его студия находилась в северной мансардной комнате, где панели на крыше монитора обеспечивали замечательное освещение. В ту первую зиму он написал пять своих самых известных рассказов - “Подземный житель”, “Лестница в склеп”, “Шаггай”, “В долине Пнатх” и “Пир со звезд” — и написал семь полотен; этюды о безымянных, нечеловеческих монстрах и глубоко чуждых, неземных пейзажах.


На закате он часто сидел за своим столом и мечтательно смотрел на раскинувшийся запад — темные башни Мемориал-холла чуть ниже, колокольню здания суда в георгианском стиле, высокие шпили деловой части города и тот мерцающий, увенчанный шпилем холм вдалеке, чьи неизвестные улицы и лабиринтообразные фронтоны так сильно будоражили его воображение. От своих немногих местных знакомых он узнал, что дальний склон был обширным итальянским кварталом, хотя большинство домов были остатками старых времен янки и ирландцев. Время от времени он наводил свой полевой бинокль на этот призрачный, недостижимый мир за клубами дыма; выделяя отдельные крыши, дымоходы и шпили и размышляя о причудливых и любопытных тайнах, которые они могли скрывать. Даже с оптической помощью Федерал Хилл казался каким-то чуждым, наполовину сказочным и связанным с нереальными, неосязаемыми чудесами собственных рассказов и картин Блейка. Это ощущение сохранялось еще долго после того, как холм погрузился в фиолетовые, освещенные лампами сумерки, а прожекторы здания суда и красный маяк Промышленного треста вспыхнули, придав ночи гротескный вид.


Из всех отдаленных объектов на Федерал Хилл некая огромная темная церковь больше всего очаровала Блейка. В определенные часы дня он выделялся с особой отчетливостью, а на закате огромная башня и сужающийся шпиль мрачно вырисовывались на фоне пылающего неба. Казалось, что он покоился на особенно высоком месте; ибо мрачный фасад и наклонно видимая северная сторона с покатой крышей и верхушками огромных стрельчатых окон смело возвышались над переплетением окружающих коньков и дымоходов. Особенно мрачный и аскетичный, он казался построенным из камня, покрытого пятнами и выветрившимся от дыма и штормов столетия и более. Стиль, насколько могло судить стекло, был той самой ранней экспериментальной формой готического возрождения, которая предшествовала величественному периоду Апджона и сохранила некоторые очертания и пропорции георгианской эпохи. Возможно, это было выращено около 1810 или 1815 года.


Проходили месяцы, Блейк наблюдал за далеким, неприступным сооружением со странно возрастающим интересом. Поскольку огромные окна никогда не были освещены, он знал, что там должно быть пусто. Чем дольше он наблюдал, тем сильнее работало его воображение, пока, наконец, ему не начали мерещиться любопытные вещи. Он верил, что над этим местом витала смутная, необычная аура запустения, так что даже голуби и ласточки избегали его закопченных карнизов. Вокруг других башен и колоколен в его подзорную трубу можно было увидеть огромные стаи птиц, но здесь они никогда не отдыхали. По крайней мере, так он думал и записал в своем дневнике. Он показал это место нескольким друзьям, но никто из них даже не бывал на Федерал Хилл и не имел ни малейшего представления о том, что это за церковь такая или была когда-то.


Весной глубокое беспокойство охватило Блейка. Он начал свой давно задуманный роман, основанный на предполагаемом существовании культа ведьм в штате Мэн, но, как ни странно, не смог продвинуться в нем. Все чаще и чаще он сидел у окна, выходящего на запад, и смотрел на далекий холм и черный, нахмуренный шпиль, которого избегают птицы. Когда на садовых ветках распустились нежные листья, мир наполнился новой красотой, но беспокойство Блейка только усилилось. Именно тогда он впервые подумал о том, чтобы пересечь город и подняться по этому сказочному склону в окутанный дымом мир мечты.


В конце апреля, как раз перед Вальпургиевым временем, затененным веками, Блейк совершил свое первое путешествие в неизвестное. Бредя по бесконечным улицам центра города и унылым, обветшалым площадям за его пределами, он, наконец, вышел на восходящую аллею со стертыми за века ступенями, покосившимися дорическими крыльцами и тусклыми стеклами куполов, которые, как он чувствовал, должны были вести в давно известный, недостижимый мир за туманами. Там были тусклые сине-белые уличные указатели, которые ему ничего не говорили, и вскоре он заметил странные, темные лица дрейфующих толп и иностранные вывески над странными магазинами в коричневых, выветрившихся за десятилетия зданиях. Нигде он не мог найти ни одного из объектов, которые он видел издалека; так что еще раз ему наполовину почудилось, что Федеральный холм с того далекого вида был миром мечты, по которому никогда не ступала нога живого человека.


Время от времени в поле зрения попадался обветшалый фасад церкви или осыпающийся шпиль, но никогда почерневшая груда, которую он искал. Когда он спросил лавочника о большой каменной церкви, мужчина улыбнулся и покачал головой, хотя свободно говорил по-английски. По мере того, как Блейк поднимался все выше, местность казалась все более и более странной, с запутанными лабиринтами задумчивых коричневых переулков, вечно уводящих на юг. Он пересек две или три широкие улицы, и однажды ему показалось, что он увидел знакомую башню. Он снова спросил торговца о массивной каменной церкви, и на этот раз он мог поклясться, что ссылка на незнание была притворной. На лице смуглого человека был страх, который он пытался скрыть, и Блейк увидел, как он сделал странный знак правой рукой.


Затем внезапно на фоне облачного неба слева от него, над рядами коричневых крыш, обрамляющих запутанные южные переулки, выделился черный шпиль. Блейк сразу понял, что это такое, и бросился к нему по убогим немощеным переулкам, которые поднимались от авеню. Дважды он сбивался с пути, но почему-то не осмеливался спросить кого-либо из патриархов или домохозяек, которые сидели на порогах своих домов, или кого-либо из детей, которые кричали и играли в грязи тенистых переулков.


Наконец он увидел башню прямо на юго-западе, и огромную каменную громаду, темнеющую в конце переулка. Вскоре он стоял на продуваемой всеми ветрами открытой площади, причудливо вымощенной булыжником, с высокой стеной на противоположной стороне. Это был конец его поисков; ибо на широком, обнесенном железными перилами, заросшем сорняками плато, которое поддерживала стена — отдельный, меньший мир, возвышавшийся на целых шесть футов над окружающими улицами, — стояла мрачная громада титана, личность которого, несмотря на новый взгляд Блейка, не подлежала сомнению.


Пустующая церковь была в состоянии глубокой ветхости. Некоторые из высоких каменных контрфорсов упали, и несколько изящных шпилек лежали, наполовину затерявшись среди бурых, запущенных сорняков и трав. Закопченные готические окна в основном не были разбиты, хотя многие каменные стойки отсутствовали. Блейк удивлялся, как могли так хорошо сохраниться плохо закрашенные стекла, принимая во внимание известные привычки маленьких мальчиков по всему миру. Массивные двери были целы и плотно закрыты. По верху стены банка, полностью ограждавшей территорию, тянулся ржавый железный забор, ворота которого — в начале лестничного пролета, ведущего с площади, — были явно заперты на висячий замок. Дорожка от ворот к зданию была полностью заросшей. Запустение и разложение, как покров, висели над этим местом, и в лишенных птиц карнизах и черных, лишенных плюща стенах Блейк почувствовал прикосновение смутно зловещего, которое он не в силах был определить.


На площади было очень мало людей, но Блейк увидел полицейского в северном конце и подошел к нему с вопросами о церкви. Он был великим здоровым ирландцем, и казалось странным, что он делал немногим больше, чем осенял себя крестным знамением и бормотал, что люди никогда не говорили об этом здании. Когда Блейк надавил на него, он очень поспешно сказал, что итальянские священники предостерегали всех от этого, клянясь, что чудовищное зло когда-то обитало там и оставило свой след. Он сам слышал мрачные перешептывания об этом от своего отца, который вспоминал определенные звуки и слухи из своего детства.


В старые времена там была плохая секта — секта вне закона, которая вызывала ужасные вещи из какой-то неведомой бездны ночи. Потребовался хороший священник, чтобы изгнать то, что пришло, хотя были те, кто говорил, что это может сделать только свет. Если бы отец О'Мэлли был жив, он мог бы многое рассказать. Но теперь ничего не оставалось, как оставить это в покое. Теперь это никому не причиняло вреда, а те, кому это принадлежало, были мертвы или далеко отсюда. Они разбежались, как крысы, после угрожающих разговоров в 77-м, когда люди начали обращать внимание на то, как время от времени по соседству пропадали люди. Однажды вмешался бы город и забрал собственность из-за отсутствия наследников, но мало что хорошего вышло бы из того, что кто-то к ней прикоснулся. Лучше оставить это в покое на годы, чтобы оно рушилось, чтобы не расшевелилось то, что должно вечно покоиться в своей черной бездне.


После того, как полицейский ушел, Блейк стоял, уставившись на угрюмую возвышающуюся кучу. Его взволновало то, что структура казалась другим такой же зловещей, как и ему, и он задался вопросом, какое зерно правды могло скрываться за старыми историями, которые повторил синий мундир. Возможно, это были просто легенды, навеянные зловещим видом этого места, но даже в этом случае они были похожи на странное оживление одной из его собственных историй.


Послеполуденное солнце выглянуло из-за рассеивающихся облаков, но, казалось, не смогло осветить запятнанные, закопченные стены старого храма, который возвышался на высоком плато. Было странно, что весенняя зелень не коснулась коричневой, увядшей растительности во дворе, огороженном железной оградой. Блейк обнаружил, что приближается к возвышенности и осматривает береговую стену и ржавый забор в поисках возможных путей проникновения. В "Почерневшем храме" была ужасная приманка, перед которой нельзя было устоять. В заборе не было отверстия возле ступеней, но с северной стороны было несколько отсутствующих прутьев. Он мог подняться по ступенькам и ходить по узкому выступу за забором, пока не доберется до проема. Если бы люди так дико боялись этого места, он бы не столкнулся с каким-либо вмешательством.


Он был на набережной и почти внутри ограды, прежде чем кто-либо заметил его. Затем, посмотрев вниз, он увидел, как несколько человек на площади расступаются и делают правой рукой тот же знак, что и владелец магазина на проспекте. Несколько окон были выбиты, и толстая женщина выбежала на улицу и затащила нескольких маленьких детей в покосившийся, некрашеный дом. Пролезть через брешь в заборе было очень легко, и вскоре Блейк обнаружил, что бредет среди гниющих, спутанных зарослей пустынного двора. Кое-где истертый обрубок надгробия подсказал ему, что когда-то на этом поле были захоронения; но это, как он увидел, должно было быть очень давно. Сама громада церкви угнетала теперь, когда он был рядом с ней, но он справился со своим настроением и подошел, чтобы попробовать три большие двери на фасаде. Все были надежно заперты, поэтому он начал обходить Циклопическое здание в поисках какого-нибудь небольшого и более проходимого отверстия. Даже тогда он не мог быть уверен, что хочет войти в это убежище покинутости и тени, и все же притяжение его странности автоматически тянуло его дальше.


Зияющее и незащищенное окно подвала в задней части служило необходимым отверстием. Заглянув внутрь, Блейк увидел подземную пропасть из паутины и пыли, слабо освещенную отфильтрованными лучами западного солнца. Его взору предстали обломки, старые бочки, разрушенные ящики и мебель множества видов, хотя на всем лежал слой пыли, который смягчал все резкие очертания. Ржавые остатки печи с горячим воздухом свидетельствовали о том, что здание использовалось и поддерживалось в форме еще в середине викторианской эпохи.


Действуя почти без сознательной инициативы, Блейк вылез через окно и опустился на покрытый пылью и засыпанный мусором бетонный пол. Сводчатый подвал был огромным, без перегородок; и в дальнем правом углу, среди густых теней, он увидел черный сводчатый проход, очевидно, ведущий наверх. Он испытывал странное чувство подавленности от того, что действительно находился внутри огромного здания спектра, но держал его под контролем, когда осторожно осматривался — нашел среди пыли все еще неповрежденный бочонок и подкатил его к открытому окну, чтобы обеспечить себе выход. Затем, собравшись с духом, он пересек широкое, украшенное паутиной пространство по направлению к арке. Наполовину задыхаясь от вездесущей пыли и покрытый призрачными тончайшими волокнами, он достиг и начал подниматься по истертым каменным ступеням, которые вели в темноту. У него не было света, но он осторожно шарил руками. После резкого поворота он почувствовал впереди закрытую дверь и, немного пошарив, открыл ее древнюю защелку. Она открылась внутрь, и за ней он увидел тускло освещенный коридор, облицованный изъеденными червями панелями.


Оказавшись на первом этаже, Блейк начал быстрое исследование. Все внутренние двери были не заперты, так что он свободно переходил из комнаты в комнату. Колоссальный неф был почти сверхъестественным местом с его сугробами и горами пыли над скамьями-ложами, алтарем, кафедрой в виде песочных часов и декой, и его титаническими нитями паутины, протянувшимися между стрельчатыми арками галереи и обвивающими скопление готических колонн. Над всем этим безмолвным запустением играл отвратительный свинцовый свет, когда заходящее послеполуденное солнце посылало свои лучи сквозь странные, наполовину почерневшие стекла огромных апсидальных окон.


Картины на тех окнах были настолько затемнены сажей, что Блейк едва мог разобрать, что они изображали, но из того немногого, что он смог разобрать, они ему не понравились. Рисунки были в основном традиционными, и его знание неясной символики многое сказало ему о некоторых древних узорах. Несколько изображенных святых имели выражения, явно открытые для критики, в то время как одно из окон, казалось, показывало просто темное пространство с разбросанными по нему спиралями любопытного свечения. Отвернувшись от окон, Блейк заметил, что затянутый паутиной крест над алтарем был необычного вида, но напоминал изначальный анкх или крукс ансата темного Египта.


В задней комнате ризницы рядом с апсидой Блейк обнаружил сгнивший письменный стол и высокие, до потолка, полки с заплесневелыми, разлагающимися книгами. Здесь он впервые испытал положительный шок объективного ужаса, поскольку названия этих книг сказали ему многое. Это были черные, запретные вещи, о которых большинство здравомыслящих людей никогда даже не слышали или слышали только украдкой, робким шепотом; запрещенные и внушающие страх хранилища двусмысленных секретов и незапамятных формул, которые просачивались по течению времени со времен человеческой юности и смутных, сказочных дней до того, как появился человек. он сам читал многие из них — латинскую версию "отвратительного" "Некрономикон", зловещая "Свобода Ивониса", печально известный Культ гулей графа д'Эрлетта, Непрестижный культ фон Юнца и адская мистерия Вермиса старого Людвига Принна. Но были и другие, которых он знал просто по репутации или вообще не знал — пнакотические рукописи, Книга Дзиан, и рассыпающийся том, написанный совершенно неидентифицируемыми буквами, но с определенными символами и диаграммами, с содроганием узнаваемыми изучающим оккультизм. Очевидно, что затянувшиеся местные слухи не лгали. Это место когда-то было пристанищем зла старше человечества и шире, чем известная вселенная.


В разрушенном столе была маленькая записная книжка в кожаном переплете, заполненная записями на каком-то странном криптографическом носителе. Рукописный текст состоял из обычных традиционных символов, используемых сегодня в астрономии и в древности в алхимии, астрологии и других сомнительных искусствах — устройства солнца, луны, планет, аспектов и знаков зодиака — здесь собраны на больших страницах текста, с разделениями и параграфами, предполагающими, что каждый символ соответствует какой-либо букве алфавита.


В надежде позже разгадать криптограмму, Блейк носил этот том в кармане пальто. Многие из огромных томов на полках несказанно очаровали его, и он почувствовал искушение позаимствовать их как-нибудь позже. Он удивлялся, как они могли оставаться нетронутыми так долго. Был ли он первым, кто победил цепкий, всепроникающий страх, который почти шестьдесят лет защищал это пустынное место от посетителей?


Теперь, тщательно исследовав первый этаж, Блейк снова пробрался сквозь пыль призрачного нефа к переднему вестибюлю, где он увидел дверь и лестницу, предположительно ведущие к почерневшей башне и шпилю — объектам, так давно знакомым ему на расстоянии. Подъем был удушающим, потому что пыль лежала толстым слоем, в то время как пауки сделали все, что могли, в этом стесненном месте. Лестница была винтовой с высокими, узкими деревянными ступенями, и время от времени Блейк проходил мимо затуманенного окна, откуда открывался головокружительный вид на город. Хотя он не видел веревок внизу, он ожидал найти колокол или несколько колоколен в башне, чьи узкие стрельчатые окна с жалюзи он так часто изучал в полевой бинокль. Здесь он был обречен на разочарование; ибо, когда он добрался до верха лестницы, он обнаружил, что в башенном зале нет курантов и он явно предназначен для совершенно других целей.


Комната, площадью около пятнадцати квадратных футов, была слабо освещена четырьмя стрельчатыми окнами, по одному с каждой стороны, которые были застеклены за перегородкой из сгнивших жалюзи. Они были дополнительно оснащены плотными непрозрачными экранами, но последние теперь в значительной степени сгнили. В центре покрытого пылью пола возвышалась каменная колонна причудливой формы, около четырех футов в высоту и двух в среднем диаметре, покрытая с каждой стороны причудливыми, грубо вырезанными и совершенно неузнаваемыми иероглифами. На этом столбе покоился металлический ящик необычно асимметричной формы; откинутая на петлях крышка, и внутри нее находится то, что под слоем десятилетней пыли выглядело как яйцевидный или неправильно сферический предмет диаметром около четырех дюймов. Вокруг колонны неровным кругом стояли семь готических стульев с высокими спинками, в основном все еще нетронутых, в то время как за ними, вдоль стен, обшитых темными панелями, стояли семь колоссальных изображений из осыпающейся штукатурки, окрашенной в черный цвет, больше всего напоминающих загадочные резные мегалиты таинственного острова Пасхи. В одном углу затянутой паутиной комнаты в стену была встроена лестница, ведущая к закрытому люку на колокольне без окон наверху.


Когда Блейк привык к слабому освещению, он заметил странные барельефы на странной открытой коробке из желтоватого металла. Приблизившись, он попытался смахнуть пыль руками и носовым платком и увидел, что фигурки были чудовищного и совершенно чуждого вида; изображали существа, которые, хотя и казались живыми, не походили ни на одну известную форму жизни, когда-либо развившуюся на этой планете. Кажущаяся четырехдюймовой сфера оказалась почти черным многогранником с красными полосами и множеством неправильных плоских поверхностей; либо какой-то очень замечательный кристалл, либо искусственный объект из вырезанного и тщательно отполированного минерального вещества. Он не касался дна коробки, но был подвешен с помощью металлической ленты вокруг ее центра, с семью опорами причудливой конструкции, проходящими горизонтально по углам внутренней стенки коробки около верха. Этот камень, однажды выставленный на всеобщее обозрение, оказал на Блейка почти пугающее очарование. Он едва мог оторвать от него взгляд, и когда он смотрел на его блестящие поверхности, ему почти казалось, что он прозрачный, с наполовину сформировавшимися чудесными мирами внутри. В его сознании всплыли картины инопланетных сфер с огромными каменными башнями, и других сфер с титаническими горами без признаков жизни, и еще более отдаленных пространств, где только шевеление в смутной черноте говорило о присутствии сознания и воли.


Когда он все-таки отвел взгляд, то заметил несколько необычную кучку пыли в дальнем углу возле лестницы, ведущей на колокольню. Он не мог сказать, почему именно это привлекло его внимание, но что-то в его контурах несло послание его подсознанию. Пробираясь к нему и по пути смахивая свисающую паутину, он начал различать в нем что-то мрачное. Рука и носовой платок вскоре раскрыли правду, и Блейк задохнулся от непостижимой смеси эмоций. Это был человеческий скелет, и он, должно быть, находился там очень долгое время. Одежда была в клочьях, но несколько пуговиц и обрывков ткани выдавали мужской серый костюм. Были и другие улики — обувь, металлические застежки, огромные пуговицы для круглых манжет, булавка с устаревшим рисунком, значок репортера с названием старой "Провиденс Телеграм" и потрепанная кожаная записная книжка. Блейк внимательно изучил последний, обнаружив в нем несколько счетов устаревшего выпуска, целлулоидный рекламный календарь на 1893 год, несколько карточек с именем “Эдвин М. Лиллибридж” и бумагу, испещренную карандашными заметками.


В этой статье было много загадочного, и Блейк внимательно прочитал ее у тусклого окна, выходящего на запад. Его бессвязный текст включал такие фразы, как следующие:


“Профессор. Енох Боуэн возвращается из Египта в мае 1844 года — покупает старую церковь Свободной воли в июле — его археологические работы и исследования в области оккультизма хорошо известны.”


“Доктор Дроун из 4-й баптистской церкви предостерегает против Звездной Мудрости в проповеди 29 декабря 1844 года”.


“Конгрегация 97 к концу 45-го”.


“Исчезновения 1846-3 - первое упоминание о сияющем Трапецоэдре”.


“7 исчезновений 1848 года — начинаются истории о кровавых жертвоприношениях”.


“Расследование 1853 года ни к чему не приводит — истории звуков”.


“Отец О'Мэлли рассказывает о поклонении дьяволу с помощью шкатулки, найденной в великих египетских руинах, — говорит, что они вызывают нечто, чего не может существовать в свете. Избегает небольшого света и изгоняется сильным светом. Затем должен быть вызван снова. Вероятно, почерпнул это из предсмертной исповеди Фрэнсиса Х. Фини, который присоединился к Starry Wisdom в 49-м. Эти люди говорят, что Сияющий Трапецоэдр показывает им небеса и другие миры, и что Призрак Тьмы каким-то образом раскрывает им секреты.”


“История Оррина Б. Эдди 1857 года. Они вызывают это, глядя на кристалл, и у них есть свой собственный тайный язык ”.


“200 или более человек в 1863 году, не считая людей на фронте”.


“Ирландская банда мальчиков в церкви в 1869 году после исчезновения Патрика Ригана”.


“Скрытая статья в J. 14 марта 72 года, но люди не говорят об этом”.


“6 исчезновений 1876 года — секретный комитет вызывает мэра Дойла”.


“Действие обещано в феврале 1877 года — церковь закрывается в апреле”.


“Банда —парни из Федерал Хилл — угрожают доктору ... и вестримэн в мае”.


“181 человек покинул город до конца 77—го - не называйте имен”.


“Истории о привидениях начинаются примерно в 1880 году — попытайтесь установить правдивость сообщений о том, что ни одно человеческое существо не входило в церковь с 1877 года”.


“Попросите у Лэнигана фотографию места, сделанную в 1851 году” . . . .


Вернув бумагу в бумажник и положив последний в карман своего пальто, Блейк повернулся, чтобы посмотреть на скелет в пыли. Смысл заметок был ясен, и не могло быть никаких сомнений в том, что этот человек пришел в заброшенное здание сорок два года назад в поисках газетной сенсации, на которую никто другой не был достаточно смел, чтобы попытаться. Возможно, никто другой не знал о его плане — кто мог сказать? Но он так и не вернулся к своей статье. Поднялся ли какой-то мужественно подавляемый страх, чтобы одолеть его и вызвать внезапную остановку сердца? Блейк наклонился над блестящими костями и отметил их необычное состояние. Некоторые из них были сильно разбросаны, а некоторые казались странно растворенными на концах. Другие были странно пожелтевшими, со смутными намеками на обугливание. Это обугливание распространилось на некоторые фрагменты одежды. Череп был в очень необычном состоянии — окрашен в желтый цвет и с обугленным отверстием в верхней части, как будто какая-то мощная кислота проела твердую кость. Что случилось со скелетом за четыре десятилетия его безмолвного погребения здесь, Блейк не мог себе представить.


Прежде чем он осознал это, он снова смотрел на камень и позволил его любопытному влиянию вызвать в его сознании смутное зрелище. Он видел процессии фигур в мантиях с капюшонами, чьи очертания не были человеческими, и смотрел на бесконечные лиги пустыни, окаймленные резными, достигающими неба монолитами. Он видел башни и стены в ночных глубинах моря и вихри пространства, где клочья черного тумана плавали перед тонкими переливами холодной пурпурной дымки. И помимо всего прочего, он мельком увидел бесконечную пропасть тьмы, где твердые и полутвердые формы были известны только по их ветреному шевелению, а облачные паттерны силы, казалось, накладывали порядок на хаос и открывали ключ ко всем парадоксам и тайнам известных нам миров.


Затем внезапно чары были разрушены приступом гложущего, неопределенного панического страха. Блейк поперхнулся и отвернулся от камня, ощущая рядом с собой некое бесформенное инопланетное присутствие, наблюдающее за ним с ужасающей пристальностью. Он чувствовал себя связанным с чем—то - с чем-то, чего не было в камне, но что смотрело на него сквозь него — с чем-то, что непрестанно преследовало его познанием, которое не было физическим зрением. Очевидно, это место действовало ему на нервы — как и могло бы, учитывая его ужасную находку. Свет тоже убывал, и поскольку у него не было с собой осветительного прибора, он знал, что скоро ему придется уходить.


Именно тогда, в сгущающихся сумерках, ему показалось, что он увидел слабый след свечения в камне с причудливыми углами наклона. Он попытался отвести от этого взгляд, но какое-то неясное побуждение заставило его отвести глаза назад. Была ли в этой штуке едва заметная фосфоресцирующая радиоактивность? Что там говорилось в записях мертвеца о Сияющем трапецоэдре? Что, в любом случае, было этим заброшенным логовом космического зла? Что здесь было сделано, и что, возможно, все еще скрывается в тени, которой избегают птицы? Теперь казалось, что где-то рядом возникло неуловимое зловоние, хотя его источник не был очевиден. Блейк схватил крышку давно открытой коробки и защелкнул ее. Она легко повернулась на своих инопланетных петлях и полностью закрылась над безошибочно светящимся камнем.


При резком щелчке этого закрытия мягкий шевелящийся звук, казалось, донесся из вечной черноты шпиля над головой, за люком. Крысы, без сомнения, — единственные живые существа, обнаружившие свое присутствие в этой проклятой куче с тех пор, как он вошел в нее. И все же это шевеление на колокольне ужасно напугало его, так что он почти сломя голову бросился вниз по винтовой лестнице, через омерзительный неф, в сводчатый подвал, вышел среди сгущающихся сумерек на пустынную площадь и вниз по кишащим, наводненным страхом переулкам и авеню Федерал Хилл к нормальным центральным улицам и уютным кирпичным тротуарам района колледжей.


В течение последующих дней Блейк никому не рассказывал о своей экспедиции. Вместо этого он много читал в определенных книгах, за долгие годы изучил подшивки газет в центре города и лихорадочно работал над криптограммой в том кожаном томе из затянутой паутиной ризницы. Шифр, как он вскоре увидел, был непростым; и после долгого периода попыток он почувствовал уверенность, что его язык не мог быть английским, латинским, греческим, французским, испанским, итальянским или немецким. Очевидно, ему пришлось бы черпать из самых глубоких источников своей странной эрудиции.


Каждый вечер возвращался прежний порыв смотреть на запад, и он, как и в былые времена, видел черный шпиль среди ощетинившихся крыш далекого и наполовину сказочного мира. Но теперь в нем звучала новая нотка ужаса для него. Он знал наследие знаний о зле, которое оно маскировало, и с этим знанием его видение взбунтовалось странными новыми способами. Весенние птицы возвращались, и, наблюдая за их полетами на закате, он воображал, что они избегают мрачного одинокого шпиля, как никогда раньше. Он думал, что когда их стая приблизится к нему, они развернутся и разбегутся в паническом замешательстве — и он мог догадаться по дикому щебету, который не долетал до него через прошедшие мили.


Это было в июне, когда в дневнике Блейка говорилось о его победе над криптограммой. Текст, как он обнаружил, был написан на языке темных акло, используемом некоторыми культами злой древности, и был известен ему с запинками благодаря предыдущим исследованиям. В дневнике странно умалчивается о том, что расшифровал Блейк, но он был явно восхищен и смущен своими результатами. Есть упоминания о Призраке Тьмы, пробужденном пристальным взглядом в Сияющий Трапецоэдр, и безумные предположения о черных безднах хаоса, из которых он был вызван. О существе говорят как о обладающем всеми знаниями и требующем чудовищных жертв. Некоторые записи Блейка демонстрируют страх перед тем, как существо, которое он, казалось, считал призванным, выйдет за пределы; хотя он добавляет, что уличные фонари образуют бастион, который нельзя пересечь.


О Сияющем Трапецоэдре он говорит часто, называя его окном во все времена и пространства и прослеживая его историю с тех дней, когда он был создан на темном Югготе, еще до того, как Древние принесли его на землю. Криноидные существа Антарктиды бережно хранили его и поместили в его любопытную шкатулку, люди-змеи Валузии извлекли его из руин, а первые человеческие существа увидели его эоны спустя в Лемурии. Она пересекла незнакомые земли и незнакомые моря и затонула вместе с Атлантидой, прежде чем минойский рыбак поймал ее в свою сеть и продал смуглым торговцам из ночного Кхема. Фараон Нефрен-Ка построил вокруг него храм со склепом без окон и сделал то, из-за чего его имя было вычеркнуто из всех памятников и записей. Затем оно уснуло в руинах того злого храма, который уничтожили жрецы и новый фараон, пока лопата копателя еще раз не вызвала его наружу, чтобы проклясть человечество.


В начале июля газеты странным образом дополняют записи Блейка, хотя и настолько краткими и небрежными, что только дневник привлек всеобщее внимание к их вкладу. Похоже, что новый страх нарастал на Федерал Хилл с тех пор, как незнакомец вошел в внушающую ужас церковь. Итальянцы шептались о непривычном шевелении, ударах и поскрипывании в темной колокольне без окон и призывали своих священников изгнать существо, которое преследовало их во снах. Что-то, по их словам, постоянно наблюдало за дверью, чтобы посмотреть, достаточно ли темно, чтобы рискнуть выйти. В статьях прессы упоминались давние местные суеверия, но не удалось пролить много света на более раннюю подоплеку этого ужаса. Было очевидно, что современные молодые репортеры - не любители антиквариата. Описывая все это в своем дневнике, Блейк выражает любопытный вид раскаяния и говорит о долге похоронить Сияющий Трапецоэдр и изгнать то, что он вызвал, впустив дневной свет в отвратительный выступающий шпиль. Однако в то же время он демонстрирует опасную степень своего очарования и признается в болезненном стремлении — пронизывающем даже его сны — посетить проклятую башню и снова заглянуть в космические тайны светящегося камня.


Затем что-то в "Дневнике" утром 17 июля повергло автора дневника в настоящую лихорадку ужаса. Это был всего лишь вариант других полушутливых статей о беспокойстве в Федерал Хилл, но для Блейка это было каким-то образом действительно очень ужасно. Ночью из-за грозы система городского освещения вышла из строя на целый час, и в этот темный промежуток итальянцы чуть не сошли с ума от страха. Те, кто жил рядом с ужасной церковью, клялись, что существо на колокольне воспользовалось отсутствием уличных фонарей и спустилось в тело церкви, шлепаясь и подпрыгивая вокруг вязким, совершенно ужасным образом. Ближе к концу он натолкнулся на башню, откуда доносились звуки бьющегося стекла. Оно могло попасть туда, куда достигала тьма, но свет всегда прогонял его прочь.


Когда ток вспыхнул снова, в башне поднялась ужасающая суматоха, ибо даже слабого света, просачивающегося сквозь почерневшие от грязи окна с жалюзи, было слишком много для этой штуки. Оно натолкнулось и скользнуло на свой мрачный шпиль как раз вовремя — большая доза света отправила бы его обратно в бездну, откуда его вызвал сумасшедший незнакомец. В темный час молящиеся толпы собрались вокруг церкви под дождем с зажженными свечами и лампами, кое-как прикрытыми сложенной бумагой и зонтиками — страж света, чтобы спасти город от кошмара, который крадется во тьме. Однажды, как заявили те, кто был ближе всего к церкви, наружная дверь ужасно задребезжала.


Но даже это было не самое худшее. В тот вечер в Бюллетене Блейк прочитал о том, что обнаружили репортеры. Осознав наконец причудливую новостную ценность паники, двое из них бросили вызов обезумевшей толпе итальянцев и вползли в церковь через окно подвала, после того как безуспешно пытались открыть двери. Они обнаружили, что пыль в вестибюле и в призрачном нефе странным образом взрыхлена, повсюду разбросаны кусочки сгнивших подушек и атласной обивки скамей. Повсюду стоял неприятный запах, и тут и там виднелись кусочки желтого пятна и пятна чего-то похожего на обугливание. Открыв дверь в башню и остановившись на мгновение из-за подозрительного скребущего звука наверху, они обнаружили, что узкая винтовая лестница грубо вытерта.


В самой башне существовало такое же наполовину зачищенное состояние. Они говорили о семиугольной каменной колонне, перевернутых готических стульях и причудливых гипсовых изображениях; хотя, как ни странно, металлический ящик и старый изуродованный скелет не упоминались. Что больше всего встревожило Блейка — за исключением намеков на пятна, обугливание и неприятные запахи — была последняя деталь, которая объясняла разбитое стекло. Все стрельчатые окна башни были разбиты, а два из них были затемнены грубым и поспешным способом путем набивания атласных обивок для скамей и конского волоса в промежутки между наклонными наружными жалюзи. Еще больше кусочков атласа и пучков конского волоса было разбросано по недавно подметенному полу, как будто кто-то был прерван в процессе восстановления башни в абсолютной темноте ее плотно занавешенных дней.


На лестнице, ведущей к шпилю без окон, были обнаружены желтоватые пятна и обугленные заплаты, но когда репортер взобрался наверх, открыл горизонтально скользящую дверцу люка и направил слабый луч фонарика в черное и странно зловонное пространство, он не увидел ничего, кроме темноты и разнородного нагромождения бесформенных фрагментов возле отверстия. Вердиктом, конечно, было шарлатанство. Кто-то сыграл шутку с суеверными жителями холмов, или же какой-то фанатик попытался усилить их страхи для их же предполагаемого блага. Или, возможно, кто-то из более молодых и искушенных обитателей устроил сложную мистификацию во внешнем мире. После этого произошел забавный случай, когда полиция послала офицера проверить сообщения. Трое мужчин подряд нашли способы уклониться от задания, а четвертый пошел очень неохотно и очень скоро вернулся, ничего не добавив к рассказу репортеров.


Начиная с этого момента, дневник Блейка демонстрирует нарастающую волну коварного ужаса и нервных предчувствий. Он упрекает себя за то, что ничего не делает, и лихорадочно размышляет о последствиях очередного электрического пробоя. Было подтверждено, что в трех случаях — во время грозы — он в бешенстве звонил в компанию электрического освещения и просил принять отчаянные меры предосторожности против отключения электроэнергии. Время от времени в его записях сквозит озабоченность по поводу того, что репортерам не удалось найти металлический ящик и камень, а также странно изуродованный старый скелет, когда они исследовали комната в темной башне. Он предположил, что эти вещи были вывезены — куда, и кем или чем, он мог только догадываться. Но его худшие опасения касались его самого и того нечестивого взаимопонимания, которое, как он чувствовал, существовало между его разумом и тем затаившимся ужасом в далекой колокольне — тем чудовищным порождением ночи, которое его опрометчивость вызвала из абсолютных черных пространств. Казалось, он чувствовал постоянное напряжение своей воли, и посетители того периода помнят, как он рассеянно сидел за своим столом и смотрел в западное окно на далекую, ощетинившуюся шпилями гору за клубящимся городским дымом. Его записи монотонно повествуют о некоторых ужасных снах и об усилении нечестивого взаимопонимания во сне. Есть упоминание о ночи, когда он проснулся и обнаружил, что полностью одет, на улице, и автоматически направился вниз по Колледж-Хилл на запад. Снова и снова он останавливается на том факте, что существо на колокольне знает, где его найти.


Неделя, следующая за 30 июля, вспоминается как время частичного срыва Блейка. Он не одевался и заказывал всю свою еду по телефону. Посетители обратили внимание на веревки, которые он держал возле своей кровати, и он сказал, что хождение во сне заставило его каждую ночь связывать лодыжки узлами, которые, вероятно, удержали бы его, или же разбудили бы, если бы пришлось их развязывать.


В своем дневнике он рассказал об ужасном опыте, который привел к краху. Отойдя ко сну ночью 30-го, он внезапно обнаружил, что бродит ощупью в почти черном пространстве. Все, что он мог видеть, были короткие, слабые, горизонтальные полосы голубоватого света, но он чувствовал сильный запах зловония и слышал любопытную мешанину мягких, вороватых звуков над собой. Всякий раз, когда он двигался, он обо что-то спотыкался, и на каждый шум сверху доносился своего рода ответный звук — неясное шевеление, смешанное с осторожным скольжением дерева по дереву.


Однажды его ощупывающие руки наткнулись на каменный столб с пустой вершиной, в то время как позже он обнаружил, что хватается за перекладины лестницы, встроенной в стену, и неуверенно пробирается вверх, к какой-то области с более интенсивным зловонием, где на него обрушился горячий, обжигающий ветер. Перед его глазами пронесся калейдоскопический ряд фантастических образов, все они время от времени растворялись в картине обширной, необъятной бездны ночи, где кружились солнца и миры с еще более глубокой чернотой. Он подумал о древних легендах о Предельном Хаосе, в центре которого раскинулся слепой бог-идиот Азатот, Повелитель Всего Сущего, окруженный своей колышущейся ордой безмозглых и бесформенных танцоров и убаюкиваемый тонким монотонным писком демонической флейты, которую держит в безымянных лапах.


Затем резкое сообщение из внешнего мира прорвалось сквозь его оцепенение и пробудило его к невыразимому ужасу его положения. Что это было, он так и не узнал — возможно, это был какой-то запоздалый раскат фейерверка, который все лето раздавался на Федерал Хилл, когда жители приветствовали своих различных святых покровителей или святых своих родных деревень в Италии. В любом случае он громко вскрикнул, в отчаянии спрыгнул с лестницы и, спотыкаясь, вслепую побрел по загроможденному полу почти лишенной света камеры, которая окружала его.


Он мгновенно понял, где находится, и опрометью бросился вниз по узкой винтовой лестнице, спотыкаясь и ушибаясь на каждом шагу. Был кошмарный полет через огромный, затянутый паутиной неф, чьи призрачные своды достигали царства злобных теней, невидящее пробирание через захламленный подвал, восхождение в области воздуха и уличных фонарей снаружи и безумная гонка вниз по призрачному холму с невнятно лепечущими фронтонами, через мрачный, безмолвный город высоких черных башен и вверх по крутому обрыву на восток к его собственной древней двери.


Придя утром в сознание, он обнаружил, что лежит на полу своего кабинета полностью одетым. Его покрывали грязь и паутина, и каждый дюйм его тела казался воспаленным и покрытым синяками. Когда он повернулся к зеркалу, он увидел, что его волосы сильно обгорели, в то время как след странного, зловонного запаха, казалось, остался на его верхней одежде. Именно тогда его нервы не выдержали. После этого, утомленно слоняясь в халате, он мало что делал, кроме как смотрел из своего западного окна, вздрагивал от угрозы раскатов грома и делал сумасбродные записи в своем дневнике.


Великая буря разразилась незадолго до полуночи 8 августа. Молния неоднократно била во всех частях города, и сообщалось о двух замечательных огненных шарах. Дождь был проливным, в то время как постоянные раскаты грома вызвали бессонницу у тысяч людей. Блейк был совершенно неистовствующим в своем страхе за систему освещения и пытался позвонить в компанию около часа ночи, хотя к тому времени обслуживание было временно прекращено в интересах безопасности. Он записывал все в свой дневник — крупные, нервные и часто неразборчивые иероглифы , рассказывающие свою собственную историю растущего безумия и отчаяния, и записи, нацарапанные вслепую в темноте.


Ему приходилось сохранять темноту в доме, чтобы видеть в окно, и, похоже, большую часть времени он проводил за своим столом, с тревогой вглядываясь сквозь пелену дождя поверх сверкающих крыш центра города в созвездие далеких огней, отмечающих Федерал Хилл. Время от времени он неумело делал записи в своем дневнике, так что отдельные фразы, такие как “Свет не должен гаснуть”; “Оно знает, где я”; “Я должен уничтожить это”; и “Оно зовет меня, но, возможно, на этот раз это не причинит вреда”; разбросаны по двум страницам.


Затем огни погасли по всему городу. Это произошло в 2:12 ночи, согласно записям электростанции, но в дневнике Блейка нет указаний на время. Вступление звучит просто: “Выключите свет — Боже, помоги мне”. На Федерал Хилл были наблюдатели, такие же встревоженные, как и он, и промокшие под дождем группы людей шествовали по площади и переулкам вокруг церкви зла со свечами под зонтиками, электрическими фонариками, масляными фонарями, распятиями и непонятными амулетами многих видов, характерных для южной Италии. Они благословляли каждую вспышку молнии и делали загадочные знаки страха своими правыми руками, когда поворот в шторме заставлял вспышки уменьшаться и, наконец, совсем прекращаться. Поднявшийся ветер задул большую часть свечей, так что сцена стала угрожающе темной. Кто-то разбудил отца Мерлуццо из церкви Спирито Санто, и он поспешил на мрачную площадь, чтобы произнести все полезные слоги, какие только мог. В беспокойных и любопытных звуках в почерневшей башне не могло быть никаких сомнений.


О том, что произошло в 2:35, у нас есть свидетельство священника, молодого, умного и хорошо образованного человека; патрульного Уильяма Дж. Монахана с Центрального участка, офицера высочайшей надежности, который остановился на этом участке своего участка, чтобы осмотреть толпу; и большинства из семидесяти восьми человек, собравшихся вокруг высокой стены церкви — особенно тех, кто находился на площади, откуда был виден восточный фасад. Конечно, не было ничего, что можно было бы доказать как находящееся вне порядка природы. Возможных причин такого события множество. Никто не может с уверенностью говорить о непонятных химических процессах, происходящих в огромном, древнем, плохо проветриваемом и давно заброшенном здании с разнородным содержимым. Пары мефита—самовозгорание— давление газов, возникающих в результате длительного распада — любое из бесчисленных явлений может быть причиной. И тогда, конечно, фактор сознательного шарлатанства никоим образом нельзя исключать. Сама по себе вещь была действительно довольно простой и занимала менее трех минут реального времени. Отец Мерлуццо, всегда точный человек, несколько раз посмотрел на свои часы.


Это началось с определенного усиления глухих неуклюжих звуков внутри черной башни. В течение некоторого времени из церкви исходило смутное дуновение странных, порочных запахов, и теперь это стало явным и оскорбительным. Затем, наконец, раздался звук раскалывающегося дерева, и большой, тяжелый предмет рухнул во дворе под хмурым фасадом в восточном направлении. Башня была невидима теперь, когда свечи не горели, но когда объект приблизился к земле, люди поняли, что это были закопченные жалюзи восточного окна этой башни.


Сразу после этого совершенно невыносимый запах хлынул с невидимых высот, вызывая удушье и тошноту у дрожащих зрителей и почти повергая ниц тех, кто был на площади. В то же время воздух задрожал от вибрации, как от хлопанья крыльев, и внезапный подувший с востока ветер, более сильный, чем любой предыдущий порыв, сорвал шляпы и вырвал мокрые зонтики из рук толпы. Ночью без свечей нельзя было разглядеть ничего определенного, хотя некоторым смотрящим вверх зрителям показалось, что они заметили огромное расплывчатое пятно более плотной черноты на фоне чернильно-черного неба — что-то вроде бесформенного облака дыма, которое со скоростью метеора устремилось на восток.


Это было все. Наблюдатели были наполовину ошеломлены страхом, благоговением и дискомфортом и едва ли знали, что делать, и делать ли что-нибудь вообще. Не зная, что произошло, они не ослабляли своего бдения; и мгновением позже они вознесли молитву, когда резкая вспышка запоздалой молнии, сопровождаемая оглушительным грохотом, разорвала затопленные небеса. Полчаса спустя дождь прекратился, а еще через пятнадцать минут уличные фонари снова зажглись, отправляя усталых, перепачканных зрителей с облегчением обратно по домам.


В газетах следующего дня эти вопросы упоминались незначительно в связи с общими сообщениями о шторме. Похоже, что сильная вспышка молнии и оглушительный взрыв, последовавшие за происшествием на Федерал Хилл, были еще более ужасающими дальше на восток, где также была замечена вспышка единичного зародыша. Феномен был наиболее заметен над Колледж-Хилл, где авария разбудила всех спящих жителей и привела к череде сбивчивых предположений. Из тех, кто уже проснулся, лишь немногие видели аномальную вспышку света около вершины холма, или заметил необъяснимый восходящий порыв воздуха, который почти срывал листья с деревьев и уничтожал растения в садах. Было решено, что одинокая, внезапная молния, должно быть, ударила где-то в этом районе, хотя никаких следов ее удара впоследствии обнаружить не удалось. Юноше в доме братства Тау Омега показалось, что он видел гротескную и отвратительную массу дыма в воздухе как раз в тот момент, когда произошла предварительная вспышка, но его наблюдение не было подтверждено. Все немногочисленные наблюдатели, однако, сходятся во мнении относительно сильного порыва ветра с запада и потока невыносимого зловония, которые предшествовали запоздалому инсульту; в то время как свидетельства, касающиеся кратковременного запаха гари после инсульта, столь же общие.


Эти моменты обсуждались очень тщательно из-за их вероятной связи со смертью Роберта Блейка. Студенты в доме Пси Дельта, окна верхнего этажа которого выходили в кабинет Блейка, утром 9-го заметили расплывчатое белое лицо в окне, выходящем на запад, и задались вопросом, что не так с его выражением. Когда они увидели то же самое лицо в той же позе в тот вечер, они почувствовали беспокойство и стали ждать, когда в его квартире зажжется свет. Позже они позвонили в затемненную квартиру, и, наконец, полицейский взломал дверь.


Неподвижное тело сидело, резко выпрямившись, за столом у окна, и когда злоумышленники увидели стеклянные, выпученные глаза и следы резкого, конвульсивного испуга на искаженных чертах лица, они отвернулись в тошнотворном смятении. Вскоре после этого врач коронера произвел осмотр и, несмотря на целость окна, сообщил о поражении электрическим током или нервном напряжении, вызванном электрическим разрядом, как о причине смерти. Отвратительное выражение он полностью проигнорировал, посчитав его не таким уж невероятным результатом глубокого потрясения, испытанного человеком с таким ненормальным воображением и неуравновешенными эмоциями. Он вывел эти последние качества из книг, картин и рукописей, найденных в квартире, и из небрежно нацарапанных записей в дневнике на письменном столе. Блейк продолжал свои лихорадочные записи до последнего, и был найден сломанный карандаш, зажатый в его судорожно сжатой правой руке.


Записи после отключения света были сильно разрозненными и разборчивыми лишь частично. Исходя из них, некоторые исследователи сделали выводы, сильно отличающиеся от материалистического официального вердикта, но у таких спекуляций мало шансов на веру среди консерваторов. Делу этих теоретиков с богатым воображением не помогло действие суеверного доктора Декстера, который бросил любопытную коробку и камень с угловатым рисунком — предмет, несомненно, самосветящийся, как видно на черной колокольне без окон, где он был найден, — в самый глубокий канал залива Наррагансетт. Чрезмерное воображение и невротическая неуравновешенность со стороны Блейка, усугубленные знанием о злом ушедшем культе, поразительные следы которого он обнаружил, формируют доминирующую интерпретацию, данную в этих последних безумных записях. Это записи — или все, что из них можно сделать.


“Свет все еще не горит — должно быть, уже пять минут. Все зависит от молнии. Яддит Грант, это будет продолжаться! . . . Кажется, сквозь это пробивается какое-то влияние. . . . Дождь, гром и ветер оглушают . . . . Это овладевает моим разумом . . . .


“Проблемы с памятью. Я вижу то, чего никогда раньше не знал. Другие миры и другие галактики. . . Темно. . . Молния кажется темной, а тьма - светом. . . .


“Это не может быть реальным холмом и церковью, которые я вижу в кромешной тьме. Должно быть, это отпечаток на сетчатке, оставленный вспышками. Дай бог, чтобы итальянцы вышли со своими свечами, если молния прекратится!


“Чего я боюсь? Разве это не аватара Ньярлатхотепа, который в древнем и темном Кхеме даже принимал форму человека? Я помню Юггот, и более далекий Шаггай, и абсолютную пустоту черных планет. . . .


“Долгий, стремительный полет сквозь пустоту. . . не может пересечь вселенную света. . . воссозданную мыслями, пойманными в Сияющий Трапецоэдр. . . отправьте его через ужасные бездны сияния. . . .


“Меня зовут Блейк — Роберт Харрисон Блейк, проживающий на Ист-Нэпп-стрит, 620, Милуоки, штат Висконсин. . . . Я на этой планете. . . .


“Азатот, смилуйся!—молния больше не сверкает—ужасно—Я могу видеть все чудовищным чувством, которое не является зрением — свет - это тьма, а тьма - это свет . . . те люди на холме. . . охраняют. . . свечи и амулеты. . . их священники. . . .


“Чувство дистанции исчезло — далекое стало близким, а близкое стало далеким. Нет света —нет стекла —вижу этот шпиль—это окно в башне —слышу-Родерик Ашер —я безумен или схожу с ума — что-то шевелится и копошится в башне — я это, и это я — я хочу выбраться . . . должен выбраться и объединить силы . . . . Оно знает, где я . . . .


“Я Роберт Блейк, но я вижу башню в темноте. Чудовищный запах. . . Преображенные чувства . . . Бьющееся в башне окно трескается и уступает дорогу. . . . Ия . . . нгай . . . игг. . . .


“Я вижу это — идущее сюда —адский ветер—пятно титана-черные крылья—Йог-Сотот, спаси меня — трехлопастный горящий глаз. . . .”


Вернуться к оглавлению


Фин